Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Принцесса льда

   Считается, что фигурное катание – один из самых зрелищных видов спорта. Но только самим спортсменам ведомо, чего стоят эффектные прыжки, вращения и прочие радующие глаз зрителя элементы. Маша начала кататься по велению сердца, за недолгое время превратившись из маленькой девочки, не умеющей толком стоять на коньках, в лучшую ученицу знаменитого тренера и олимпийскую надежду России. Выходя на каток, девушка совершала немыслимые по сложности элементы, отработанные на многочасовых тренировках. Она не обращала внимания на боль в натруженных мышцах, выговоры от учителей за неуспеваемость, ссоры с мамой. Ведь Маша готова была на все, чтобы стать настоящей принцессой фигурного катания…


Евгения Ярцева Принцесса льда

   …Она сидела в раздевалке на низкой скамеечке. Слезы бежали по щекам не переставая. Просто невероятно, сколько слез может скопиться в одном-единственном человеке… В зеркале отражалось ее мокрое лицо, чьи-то куртки, висевшие на крючках, чья-то обувь, выстроенная в ряд вдоль стены. Перед глазами все расплывалось, как в искривленной линзе, и Маша отчетливо различала только собственные ноги в коньках, стоявшие носками внутрь – пятками наружу, будто бы возвратился тот самый день, когда она впервые пришла на каток районной спортивной школы…

Глава 1
Все началось с Гоши

   Точнее, со смешного случая в первом классе, после зимних каникул. С Гошей они жили на соседних улицах, дружили с детского сада, потом пошли в одну школу и сели за одну парту. Однажды в утренней толкотне у вешалок, когда Гоша, как обычно, вытряхнул из мешка сменку, вместо сменки на пол грохнулись коньки. Девчонки захихикали, мальчишки загоготали. Мишка посоветовал Гоше вместо уроков дуть на каток, Вадик торопливо разувался, чтобы прокатиться на коньках по скользкому полу вестибюля. Гоша на всю эту кутерьму внимания не обращал и сосредоточенно переводил взгляд с коньков на свои грязные, потемневшие от влаги ботинки, размышляя, в чем лучше заявиться в класс. Прикинул, что в коньках на перемене не побегаешь, а кататься по вестибюлю наверняка не позволят, и решил идти на уроки в ботинках. Оправдываясь перед учительницей, Гоша объяснил, что недавно начал «ходить на коньки» и случайно перепутал мешки.
   «Ходить на коньки» звучало так заманчиво, что Маше тут же захотелось на каток. А когда она отвечала наизусть стихотворение Пушкина и слова «коньками звучно режет лед» перекатывались на языке, как разноцветные леденцы, захотелось еще сильней. Она не могла дождаться, пока закончатся уроки, чтобы упросить маму записать ее в Гошину спортивную школу.
   – Еще чего, – отмахнулась мама, – дел у меня других нет, по спортивным школам с тобой мотаться. Да и к чему это? Пустая трата времени. И денег, между прочим!
   – Не скажи, Риточка, – возразила Гошина мама, тетя Таня. – Знаешь, как для здоровья полезно! Говорят, фигурное катание прекрасно влияет на вестибулярный аппарат. Координация развивается, мышцы, легкие. Даже эстетический вкус! Каток у них только по средам и субботам, а в понедельник хореография под музыку и обычная гимнастика в зале. И подвигаться есть возможность, и на воздухе лишний раз побыть… Одни плюсы, уж поверь!
   Мама как-то странно взглянула на тетю Таню, а та продолжала рекламировать спортивную школу:
   – И ни к чему не обязывает, вот что мне нравится. Тренировками не перегружают; пропускаешь занятия – твое дело. Да и стоит вполне по-божески – тысячу пятьсот в месяц.
   – Мам, ну пожалуйста! – умоляла Маша, ободренная поддержкой тети Тани.
   – Если у тебя так туго со временем, – продолжала тетя Таня, – я могу ее вместе с Гошкой после уроков забирать. Завтра нам как раз на каток, пусть Маша с нами сходит, посмотрит, что там и как, а я заодно спрошу тренера, можно ли присоединиться к группе в середине года.
   – Ладно, – нехотя сдалась мама. – Спасибо, Тань. В самом деле, хоть на воздухе побудет…
   Тренер оказалась энергичной шумной женщиной в вязаной шапочке и свитере с красными оленями. Она неустанно сновала по льду: показывала одному, как держать свободную ногу, командовала другому «выше руки», кричала «По очереди! Не толкаться!» – тем, кто учился прыгать через снежный валик, устремлялась к противоположному бортику и мимоходом хлопала по спинам всех подряд, напоминая о правильной осанке. Казалось, она умудрялась находиться одновременно в нескольких местах, а уж звонкие команды и вовсе заполняли весь каток и наверняка разносились далеко за его пределами. Громогласно разговаривала она даже с теми, кто стоял у нее перед самым носом, как будто ее голос раз и навсегда включили на полную громкость.
   – Ну, зайка, что ты можешь? – обратилась она к Маше. – Разгонись-ка и покажи, как ты тормозишь.
   Маша проехала неполный круг и сильно затормозила, сдвинув коньки носками внутрь – пятками наружу. Едва не потеряла равновесие, отчаянно замахала руками и устояла.
   – Как мишка косолапый, – заключила тренер. – Но на льду держишься, ничего. А подсечке тебя кто научил? «Змейку» делать умеешь? «Фонарики»?
   Маша недоумевающе похлопала глазами, помотала головой. Она не знала, что такое подсечка, «змейка» и «фонарики». Просто когда-то бабушка по вечерам водила ее на каток за домом. В городе таких дворовых катков уже не осталось, а этот каждый год, как только наступали морозы, кто-то прилежно заливал из гигантского шланга, надетого на кран в собственной квартире. Кроме Маши и нескольких малышей, кое-как ковылявших по льду, на катке иногда появлялся взрослый дяденька, который катался красиво, по-настоящему. Глядя, как он стремительно и вместе с тем плавно скользит по периметру катка, Маша пыталась подражать его движениям.
   Потом бабушки не стало, вечерние вылазки на каток прекратились. Но раздвижные коньки, которые бабушка купила с расчетом на несколько зим, все еще были впору.
   На эти самые коньки и уставилась тренер, покусывая нижнюю губу и что-то обдумывая.
   – Ну хорошо, пусть присоединяется, – кивнула она. – Правда, детки занимаются с начала года, так что даже не знаю, сумеет ли она догнать группу…
   Но Маша догнала группу за две недели, а еще через две недели тренер позвонила маме.
   – Маргарита Львовна? Добрый день. Тамара Витальевна беспокоит, тренер по фигурному катанию. Я по поводу Маши. Вы не думали о том, чтобы со следующего года отвести ее в спортивную спецшколу? У девочки очень неплохие данные.
   – Машу я перевожу в английскую спецшколу, – ответила мама с упором на слове «английскую», – с сильной математикой. Это лучшая школа Москвы, – добавила она многозначительно. – И со следующего года Маша на каток ходить не будет.
   – Жа-аль, – обескураженно протянула Тамара Витальевна. – Такие данные… Может быть, все-таки подумаете?
   – Нет, – отрывисто сказала мама. – Спасибо.
   Маша, однако, была не в курсе, что переходит в «лучшую школу Москвы», и беззаботно «ходила на коньки», жалея только, что нельзя заниматься на катке каждый день.
   На первом занятии ей было велено стоять у бортика и «смотреть, что умеют ребятки». Она внимательно следила, как все делают «елочку» – отталкиваются и скользят то на одной, то на другой ноге, чуть согнутой в колене, и на льду остается рисунок в виде веточек. Когда Тамара Витальевна объявила конкурс, кто проедет «елочкой» от бортика до бортика и сделает меньше всего шагов, Маша вызвалась ехать вместе со всеми. С первого же толчка укатилась вперед с неожиданной для самой себя скоростью (лед был гладким, послушным, совсем не таким, как на щербатом дворовом катке), за несколько шагов доехала до противоположного бортика, а веточки получились длинными и ровными.
   – Да-а, ребятки, – удивленно прокричала Тамара Витальевна… – посмотрите, что умеет новая девочка!
   За полтора часа занятий Маша ни разу не упала, будто бы внутри у нее была спрятана волшебная точка равновесия. С первого раза почувствовала, насколько нужно наклониться, чтобы не кувыркнуться на спину, когда делаешь «саночки»: едешь в полном приседе, вытянув вперед руки. Дольше всех продержалась на льду «цапелькой»: одна нога поджата, руки в стороны. А когда Тамара Витальевна показала, как разогнаться «змейкой» и на полном ходу развернуться в обратную сторону, Маша после разворота несколько раз прокрутилась вокруг своей оси и не сразу поняла, что у нее получилось вращение, похожее на то, которое делают фигуристы по телевизору.
   Больше всего ей нравились «фонарики». Коньки упруго разъезжались и съезжались, на льду оставался узор, похожий на новогоднюю гирлянду. Может быть, потому-то она и выбрала этого злополучного гнома с фонариком, когда отправилась в магазин покупать Гоше подарок на день рождения, хотя мама уверяла, что такая чепуховина годится только для трехлетки. Гном носил красный колпак и кудрявую бороду; глаза у него были мечтательными, а улыбка, честно говоря, немножко придурковатой. Склонив набок голову, он застенчиво протягивал вперед руку с фонариком, смахивавшим на мороженое-рожок, который загорался золотым светом, если сдвинуть рычажок выключателя.
   На последней перемене Маша вытащила подарок из коробки под партой, протянула Гоше и неуверенно чмокнула его в щеку.
   – Жених и невеста! – выкрикнул Вадик у нее над ухом.
   Маша схватила учебник, чтобы треснуть Вадика по голове, тот отскочил и радостно заблеял:
   – Жених и невеста, тили-тили-тесто!
   Двое-трое мальчишек, которые торчали в классе, подхватили:
   – Жених и невеста!
   А Вадик вырвал у Гоши гнома и заверещал:
   – Кому свадебный подарок! – и швырнул его мальчикам.
   Гнома начали перекидывать по классу, как мяч, Гоша безуспешно пытался его перехватить, Маша надрывалась:
   – Отдайте сейчас же!
   Тут гном со звоном ударился об пол. Гоша кинулся к нему, поднял… Рука гнома была пуста, разбитый фонарик валялся под чьей-то партой. Маша закричала:
   – Что вы наделали! – отвернулась к стенке и заплакала, а Гоша с кулаками набросился на Вадика…
   Все чтение Маша просидела насупившись. Когда урок закончился, она первая сорвалась с места, живо оделась и, не дожидаясь Гоши, побежала домой.
   На следующий день в школе Гоша виновато говорил:
   – Ничего, Маш, он и так хороший, без фонарика…
   – Нет, он дурацкий! Выброси его.
   – Но…
   – Обещай, что выбросишь! – Маша топнула ногой.
   – Ладно, – буркнул Гоша. – Обещаю.
   Но вспоминать про испорченный подарок и особенно про «жениха и невесту» все равно было неприятно. И дружба пошла на убыль. Маша попросила пересадить ее на первую парту, якобы поближе к доске, на занятия фигурным катанием ходила без прежнего удовольствия; а когда узнала, что с сентября пойдет в другую школу, даже обрадовалась.

   К переменам Маша всегда привыкала легко. Сама не заметила, как привыкла каждое утро ездить с мамой на метро в час-пик и возвращаться домой самостоятельно. Уроков задавали раза в два больше, чем в прежней школе, появились новые подружки, Гоша был забыт, да и прошлогодние занятия фигурным катанием почти не вспоминались. К тому же зима не задалась: снег чавкал под ногами бурой кашей, разливался по тротуарам бесформенными лужами. Но в день, когда лужи затвердели и превратились в продолговатые дорожки, по которым с разбега прокатывались все, кому не лень, а с неба полетели частые снежинки, Маша, шагая от метро, заскучала по катку. И ноги сами собой понесли ее к спортивной школе.
   Она попала на перерыв в середине занятия. Почти вся группа сидела на лавочке, кто-то перешнуровывал ботинки, кто-то потягивал минералку. Маша поискала глазами Гошу – его не было. Несколько девочек разминались на льду; одна отрабатывала вращение «пистолетиком». В прошлом году Маша только-только начала его осваивать, да и то по частям: отдельно подход, отдельно въезд. Но сейчас мысленно дублировала вслед за девочкой каждое движение, будто бы сама делала поворот-тройку и махом свободной ноги закручивала себя в волчок. Приоткрыв рот от усердия, она непроизвольно пригнула голову и прижала локти к корпусу для правильной группировки. И вздрогнула, когда сзади раздалось:
   – Ну как, есть от чего рот открыть?
   Тамара Витальевна со смехом потрепала ее по плечу. Она ничуть не изменилась: все тот же голос повышенной громкости, вязаная шапочка, свитер с оленями; и Маше показалось, что полугодового перерыва в занятиях вовсе не было. Тамара Витальевна спросила про новую школу, Маша разболталась. Выложила, что на математике решает задачи повышенной сложности, что к завтрашнему дню нужно написать сочинение по английскому на две, а лучше на три страницы и что до школы ехать больше часа. Тамара Витальевна кивала в такт Машиным словам, лицо ее выражало боязливое сочувствие: в ее представление о мире не укладывалось, что на дорогу в школу можно тратить столько времени.
   – Это во сколько ж ты возвращаешься? – спросила она и, узнав, что Маша еще не заходила домой, констатировала: – Да уж, в дневную группу ты бы никак не успевала…
   «А есть другая группа?» – хотела спросить Маша, но Тамара Витальевна ее опередила:
   – …а в вечерней уже разрядники занимаются, там требования выше, тренировки дольше, но им-то ничего, они и живут по соседству, и вообще…
   Она неопределенно повела рукой, очевидно имея в виду, что разрядники из вечерней группы – обычные земные люди, которым не приходится писать трехстраничные сочинения по английскому и решать задачи повышенной сложности. На Машин вопрос, можно ли ей ходить в вечернюю группу, недоверчиво подняла брови, но сказала:
   – Конечно, можно.

   Когда в замке повернулся ключ, Маша вприпрыжку выскочила в прихожую.
   – Мама, я снова буду ходить на коньки! – выпалила она с воодушевлением.
   Мама на миг остолбенела, словно вместо родной дочери увидела привидение.
   – Никаких коньков, – проговорила она железобетонным голосом.
   – Ну, мам! Там вечерняя группа есть!
   – У тебя и так по английскому четверка в четверти, – тем же голосом отозвалась мама, отряхивая от снега пальто и вешая его на плечики. – Притом что преподаватель у вас – кандидат наук.
   – А если в следующей четверти будет пятерка? Если у меня все-все пятерки будут? – Маша пообещала бы и сама стать кандидатом наук со следующей четверти, лишь бы выторговать себе право ходить на каток.
   – Речи быть не может. Ты уроки уже начала делать?
   Маша яростно засопела. Не глядя на нее, мама скинула сапоги и направилась в ванную комнату мыть руки. Маша ринулась наперерез, как камикадзе в лобовую атаку.
   – Знаешь что, мама! Если ты не разрешишь мне ходить на коньки, я вообще никогда не буду делать уроки! И стану учиться на одни двойки!
   – Ты меня не шантажируй! – прикрикнула мама. – Мала еще, чтобы другими командовать!
   С непроницаемым, как танковая броня, лицом, которое ясней всяких слов показывало, что вопрос исчерпан, она прошла на кухню. И совсем другим тоном заговорила:
   – Я тебе шоколадное молоко купила, твое любимое. Пельмени будешь со сметаной или как?
   – Никак! – Маша отвернулась. – Не нужно мне шоколадного молока!
   – Да пожалуйста, – фыркнула мама. – Хочешь голодать – твое дело.
   Изо всех сил топая ногами и тем выражая крайнюю степень протеста, Маша ушла в свою комнату. Захлопнула дверь и уселась на кровати.
   Воздух за окном посинел. Во дворе зажглись фонари. Мама гремела посудой на кухне, клацала компьютерными клавишами в своей комнате, долго разговаривала по телефону. Наконец заглянула к Маше.
   – Почему в потемках сидишь?
   Ответом послужила гробовая тишина.
   – Ты что, и уроки не сделала?!
   Молчание.
   – Даже не обедала, хотя бы йогурт съешь!
   Молчание.
   Мама щелкнула выключателем, посмотрела на Машино отчаянное лицо. И устало опустилась на стул возле двери.
   – Сумасшедшая. Сил моих больше нет. Ходи на свой каток. С условием: если начнешь хуже учиться, коньки сразу отменяются. Договорились?..
   Два дня спустя Маша целеустремленно семенила по утопавшей в сугробах тропинке к крытому катку спортивной школы, а в рюкзачке за спиной подпрыгивали новые раздвижные коньки, которых должно было хватить минимум на три года.

Глава 2
Дело и забава

   Маргарита, героиня романа Булгакова, как известно, оказалась прапраправнучкой французской королевы, жившей в шестнадцатом веке. А ее тезка, Машина мама, вполне могла бы сойти за близкую родственницу знаменитого мыслителя Иммануила Канта. Правда, Кант был малорослым, хилым и всю жизнь философствовал, а Маргарита Львовна отличалась прекрасным здоровьем, крепким телосложением, да и к философии не питала ни малейшей склонности. Но Кант прославился не только своими философскими сочинениями: его страсть к распорядку вошла в поговорку у современников. Свою жизнь он уподобил безупречному хронометру – все в ней было расписано по минутам. Когда он выходил на ежедневную послеобеденную прогулку, жители Кенигсберга проверяли по нему часы. Силой мысли он останавливал у себя насморк и простуду, полагал, что холостяки дольше живут и лучше сохраняются, что человек должен спать семь часов в сутки и всегда быть при деле. Точно так же Маргарита Львовна не выносила праздности, не считала возможным болеть и предпочитала холостяцкую жизнь с тех пор, как развелась с Машиным отцом, а в том, что касается сна, давала Канту приличную фору: чтобы выспаться, ей хватало и шести часов. Если Кант стремился сделать из себя безотказную машину для думанья, то Маргарита Львовна с не меньшим фанатизмом силилась превратиться в автомат для так называемого «продвижения по карьерной лестнице». План этого продвижения был расписан надолго вперед; и хотя карьерный рост, понятное дело, не застрахован от случайностей, Маргарита Львовна двигалась строго по расписанию, будто для перехода на следующую ступеньку использовала силу мысли – точь-в-точь как Кант. Она никогда не меняла стиля одежды (ее пальто смахивали на шинели, головные уборы – на военно-морские фуражки, а походка – на строевой шаг) и все на свете старалась делать по системе.
   Ровно в шесть утра, в будни, в выходные и в любое время года, звонил будильник. Маргарита Львовна вскакивала с кровати мгновенно, как бывалый пожарный по сигналу тревоги, и сразу приступала к гимнастике собственного изобретения: гремучей смеси из шейпинга, аэробики, калланетики с элементами йоги, стрейчинга и даже атлетизма. Все это удовольствие занимало час пятнадцать минут. Еще пятнадцать минут, ни секундой больше или меньше, отводилось на контрастный душ и одевание. Следующим номером программы шел завтрак, оригинальный на вид и почти несъедобный на вкус – Маргарита Львовна питалась по правилам вегетарианского сыроедения. Ровно без пятнадцати восемь она уходила на работу. Ровно в полдень делала пятнадцатиминутный перерыв на гимнастику для глаз. Ровно в два извлекала из кейса пластиковый контейнер с обедом, таким же оригинально-несъедобным, как и завтрак.
   Не менее безупречно и рационально распределялось время после работы. Час отводился на домашние дела, телефонные разговоры и ответы на электронные письма; час – на аутотренинг, еще час – на ванну и всякие косметические процедуры. Ровно в десять вечера Маргарита Львовна удалялась в свою комнату. Оставшиеся до полуночи два часа предназначались для чтения. Ни дамских романов, ни детективов-однодневок Маргарита Львовна не признавала и читала исключительно ради поддержания эрудиции: на полке выстроились книги последних нобелевских лауреатов, труды по психологии и элитарные журналы о новинках авторского кино, науки и техники.
   В этой идеальной системе не было места только одному: воспитанию дочери. Единственное, что Маргарита Львовна пыталась привить ей, так это собственный рационализм. Но к Маше он почему-то не прививался, хоть тресни. Маргарита Львовна с раздражением замечала, как Маша в десятый, двадцатый, сотый раз перечитывает любимую книжку («Почитала бы что-нибудь нужное!»), часами, высунув от усердия кончик языка, лепит из пластилина мелких зверушек, деревца с крошечными листиками и микроскопическими ягодкам («Какое ерундовое занятие!») или перевешивает со стенки на стенку внушительную коллекцию маленьких рисуночков, прикрепляя их к обоям булавками («Бессмысленная трата времени! И обои портятся!»). Хотя Маргариту Львовну так и подмывало положить конец Машиному неразумному времяпрепровождению, она ограничивалась замечаниями. От военных действий ее удерживало чувство вины – за то, что слишком занята собой и своей карьерой; что общение с дочерью сводится к вопросу: «Уроки сделала?», а готовка – к тому, чтобы бросить в кипящую воду сосиски или пельмени; что ей недосуг, да и неохота, проверять эти самые уроки и уж тем более выслушивать Машины рассказы про одноклассников и учителей. Перед собой Маргарита Львовна оправдывалась, что пристроила дочь в элитную школу, где об ее образовании и воспитании авось да позаботятся, и выговорила себе право уходить с работы не позже шести, а по пятницам возвращалась домой даже раньше Маши.
   Как раз в пятницу, три года спустя после того, как Маша впервые отправилась на каток в вечернюю группу, Маргарита Львовна размеренно шагала к дому с кейсом в одной руке и пакетиком из мини-маркета в другой. Она намеревалась порадовать Машу жареной картошкой. Вообще-то, она терпеть не могла мыть и чистить неровные клубни и отваживалась на такой подвиг не чаще одного раза в квартал.
   В лифт вместе с ней вошла женщина в расстегнутой куртке и свитере под горло, лишенном всякого фасона, с нелепым рисунком – явная самовязка. Маргарита Львовна успела подумать, что одеваться так, будто на дворе середина прошлого века, смешно и что среди ее знакомых таких людей нет, и в тот же миг осознала, что эту женщину она как раз знает.
   – Ой, здравствуйте! Вы ведь Машина мама? Я как раз к вам.
   – Здравствуйте, э-э-э… – Маргарита Львовна напряженно вспоминала, как зовут громкоголосую тренершу из спортивной школы.
   – Тамара Витальевна, – напомнила та, – можно просто Тамара.
   – Вы к Маше, наверное? Но ее еще…
   – Нет, я именно к вам, – веско произнесла Тамара Витальевна. – Очень хочу с вами побеседовать. Не слишком отвлеку?
   Маргарита Львовна едва заметно помрачнела, будто по лицу ее пробежала тень от облака. Однако ответила вполне любезно «да-да, заходите», извинилась, что ей надо «быстренько приготовить обед», и попросила тренера подождать в комнате, чтобы сражаться с картошкой без свидетелей. Неуклюже ворочая ножом – из-за отсутствия сноровки и из-за маникюра, который старалась беречь, – она мысленно костерила глазки, которые не желали выковыриваться, и эту тренершу, по чьей милости вынуждена была торопиться. Но из-за спешки картофелины сделались еще более непослушными, и воевала она с ними дольше обычного – за это время можно было бы действительно соорудить что-нибудь соответствующее гордому наименованию «обед». Наконец, кружки неравномерной толщины были свалены на сковороду, Маргарита Львовна включила конфорку и направилась в комнату, где терпеливо сидела незваная гостья.
   – Быстро вы с готовкой справились, – учтиво сказала Тамара Витальевна.
   Маргарита Львовна независимо повела бровью (дескать, справляться быстро с чем угодно – для нее обыденное дело) и опустилась на вертящийся стул у компьютерного столика.
   – Итак? Я вас слушаю.
   Тамара Витальевна смущенно кашлянула в кулак. Перед этой ухоженной дамой с безупречными ногтями и строгой, как у политика, прической ей стало неловко за свои красноватые шершавые руки и видавшие виды тренировочные штаны, усеянные катушками. Тем не менее начала она уверенно:
   – Помните, я когда-то вам про Машу говорила, что ей бы надо профессионально кататься? В специализированную школу идти? – По лицу Маргариты Львовны непонятно было, помнит она об этом или нет; тренер продолжала: – Так вот. Я-то с самого начала заметила, какая она способная. И теперь я вам с полным правом могу сказать: она талант. Настоящий талант! Золото, а не девочка! Как будто родилась в коньках, ей-богу. Тренируется любительски, а может чуть не с первого раза освоить такое, на что у других уходят недели, месяцы!
   Тамара Витальевна ожидала какой-то реакции на свои слова, но Машина мама сидела как замороженная.
   – Вы ведь в курсе, что она уже второй спортивный имеет? Разряд, в смысле? И на первый вот-вот сдаст?
   Маргарита Львовна разомкнула губы с усилием, точно расщелкнула замочек:
   – М-м-м, не в курсе. Я не вникаю в эти детали, – Она закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди.
   – А, ну я вам расскажу. В школе, где я преподаю, всего шесть человек до первого взрослого разряда дошли, Маша вот седьмая будет. Набор элементов у ней уже такой, с какого можно начинать чемпионский, так сказать, разбег. Самый трудный прыжок, аксель, без труда дается, бедуинский во вращение – чудный, не прыгает, а летает, и волчки, и винт – это вращение стоя – с такой скоростью крутит, что ахаешь, красота! А заклоны какие! Умопомрачительные! – Она поняла, что чересчур увлеклась эпитетами. – Ну и так дальше, как говорится, по алфа́виту… Вот-вот уже дойдет до трудных тройных, лутца и флипа. В каскадах – это когда прыжки один за другим – тулуп и сальхов тройные прыгает без сучка без задоринки, вспархивает, как невесомая, ей-богу! И главное, аксель! Прыжок коварный, а она два оборота крутит стабильно, – Тамара Витальевна жестикулировала, как актер пантомимы, чтобы донести до Машиной мамы красоту и коварство элементов и меру Машиных успехов, – хотя он на самом-то деле выполняется с хода вперед, поэтому двойной – это не два, а два с половиной обо…
   – Я в этих оборотах ничего не смыслю, – прервала ее Маргарита Львовна и потрогала себя на мочку уха, будто поправляя сережку, которой не было.
   – Да-да, извиняюсь, вы же далеки от специфики… Короче, у ней задатки мастера. Не от выучки, а от природы, вы понимаете?
   Не похоже было, что Машина мама намерена что-либо понимать. Она сидела безучастная, словно облаченная в невидимый панцирь, о который билась тренер.
   – В общем, Маше надо как можно скорее переходить в специальное, так сказать, заведение, лучше всего в школу олимпийского резерва, – Тамара Витальевна уже не надеялась дождаться отклика, потерла ладонями подлокотники, показывая, что заканчивает разговор. – Я за Машу похлопочу, – и встала с кресла.
   – Одну минуточку, – проговорила Маргарита Львовна, не меняя позы. – А я против, чтобы вы за нее хлопотали.
   – Что́ так? – отозвалась тренер почти с вызовом.
   Маргарита Львовна смерила ее взглядом и решила-таки объясниться с этой особой в растянутых трениках, которая говорит «алфа́вит», «так дальше» вместо «так далее» и «у ней» вместо «у нее».
   – Понимаете, есть забава, – она жестом пригласила Тамару Витальевну вернуться в кресло, – и есть дело. Об этом говорил кто-то из великих, не помню, кто именно. Фигурное катание – забава, не более того. Которая отвлекает от дела, то есть от учебы. Подменять дело забавой – значит бросать на ветер время, в которое закладываются основы образования, культуры, эрудиции, – словом, всего, без чего в жизни…
   – Забава? – с недоумением перебила Тамара Витальевна. – Да что вы! Фигурное катание – самый техничный вид спорта! Чтобы элементы освоить, их через мозги надо пропустить, а это ой как непросто! Тут не только ногами-руками махать, тут и головой вовсю работать приходится! А у Маши голова варит, как…
   – Вот и отлично, – подхватила Маргарита Львовна, – что голова варит. Пусть варит по делу, а не ради того, чтобы выписывать на льду кренделя.
   Оскорбленная «кренделями», Тамара Витальевна снова встала с кресла.
   – Нелишне бы и ее мнения спросить, – сказала она холодно. – Девочка вправе сама решать, кататься ей или не кататься.
   Маргарита Львовна нахмурилась.
   – Это как сказать, – произнесла она каким-то свистящим голосом и в свою очередь резко поднялась со стула. – Значит, надо спрашивать мнения ребенка, желает ли он ходить в школу или точить лясы? Или, может быть, ребенок вправе решать, питаться ли ему одними шоколадками?
   – При чем тут шоколадки, господи боже ты мой, – испугалась Тамара Витальевна. – И потом, Маша не младенец…
   – Но и не взрослая! И понятия не имеет, что такое специализированные школы! Что там ставят условие: либо учеба, либо спорт! Вынуждают отказываться от всего ради тренировок! Отбирают у детей не только детство, но и здоровье, и силы, душевные и физические!
   «Надо же, какая осведомленная», – подумала тренер. Маргарита Львовна словно прочитала ее мысли и оговорилась:
   – Я об этом не раз слышала, уж не помню когда и где… Общеизвестно, что школы олимпийского резерва помешаны на производстве чемпионов!
   – А если это ее судьба – стать чемпионкой? Не зря же Бог дал ей талант! Вот и в Библии говорится, что грех зарывать талант в землю…
   – Бог, судьба… Бросьте вы эту мистику, – фыркнула Маргарита Львовна. – Где гарантии, что она выбьется в звезды? Без связей, без влиятельных родственников? Это лотерея с мизерными шансами! Про травмы я уж и не говорю, они неизбежны. Но даже если ей удастся пробиться на пьедестал – если ей, как вы выразились, это суждено, – что с того? Ну, выиграет она какой-нибудь чемпионат, пусть десяток чемпионатов, а потом? Спортивный век короток! А время, когда можно получить образование, поступить в престижный вуз и приобрести достойную специальность, будет упущено! Добавьте сюда отсутствие социальной адаптации! – она так и сыпала аргументами, увесистыми, как пушечные ядра. – Они варятся в своем соку и оказываются неприспособленными к миру, где люди ходят по земле, а не катаются по льду! Вот сманите вы ее чемпионской славой, а берете ли на себя ответственность за то, что с ней станется, когда она вынырнет из этого омута?
   Тамара Витальевна ощущала себя, как пехотинец, который полез с винтовкой против танка. И уже готова была согласиться, что тянет Машу в омут, а Бог и судьба не выдерживают конкуренции с престижным вузом и достойной специальностью. Маргарита Львовна почувствовала, что противник отступает.
   – Тамара Витальевна… нет, просто Тамара, – она доверительно тронула тренера за локоть. – Я несу ответственность за дочь и прошу вас быть моей союзницей. Да, у Маши талант к фигурному катанию, но стоит ли ее об этом оповещать? Напротив, необходимо убедить ее, что никаких перспектив у нее нет! – Тренер хотела что-то сказать, но Маргарита Львовна не слушала: – Что ничего ей не светит! Ради ее блага! Вы умный и зрелый человек, вы все понимаете. Вы же видите, у Маши нет амбиций, ни о каких высотах она не мечтает… – Тренер снова попыталась открыть рот, – …так не будите спящего зверя! Не толкайте ее на путь, который может исковеркать ей жизнь! У нее есть способности к математике, к языкам! По английскому в школе требования просто аховые, зубрить не перезубрить! А одно неосторожное слово может…
   – У вас что-то горит, – наконец вставила Тамара Витальевна.
   Маргарита Львовна метнулась на кухню. На сковородке потрескивали черные угольки, под потолком плавали дымные волокна, похожие на перистые облака. «Пропади ты пропадом», – обругала горе-хозяйка картошку, которая и так пропала, спихнула сковороду на соседнюю конфорку, захлопнула кухонную дверь, а окно, наоборот, распахнула и принялась махать полотенцем. Дым выветривался неохотно, и когда она, запыхавшаяся, вышла в коридор, Тамара Витальевна стояла у входной двери, уже в куртке.
   – Надеюсь, мы договорились, – Маргарита Львовна сдвинула собачку замка и выпустила тренера на лестничную площадку. – Я вижу, вы меня поняли. Пускай Маша учит английские глаголы, а не зубцовые прыжки. И вы ей в этом поможете – просто-напросто тем, что промолчите. О’кей?
   «Манипуляторша, – думала Тамара Витальевна в лифте. – Перевербовала как миленькую, теперь и не пикнешь. «Не смыслю, не вникаю», а сама очень даже в теме. Небось специально про спортивные школы начиталась, чтобы знать врага в лицо… Что-то она такое странное сказала?.. А, о прыжках».
   Хотя Тамара Витальевна и упомянула про лутц и флип, которые действительно прыгаются с зубца, она не могла припомнить, чтобы в разговоре называла их зубцовыми.

Глава 3
Стать олимпийской чемпионкой

   Отчетное выступление учеников районных школ в этом году совпало с Машиным днем рождения. Да еще, как по заказу, проводилось на ее родном катке, а не в «Школе высшего спортивного мастерства» на другом конце города, как в прошлые годы. На таких выступлениях катаются и шестилетки, только-только сдавшие зачет на «юного фигуриста», и подростки, которым нужно обкатать программу для второго или первого спортивного разряда. Ни судей, ни оценок нет; зрители – мамы-папы, бабушки-дедушки, друзья-знакомые – приходят посмотреть на своего фигуриста, похлопать и покричать ему «браво».
   Только у Маши не было «своей» публики. Школьные друзья жили в других районах; мама принципиально игнорировала все, связанное с коньками. Вдобавок музыка у Маши была как у белой вороны – «Море» французского композитора Дебюсси. «Уж откопала так откопала, – ворчала Тамара Витальевна. – Ни мелодии, ни ритма, какая-то окрошка!» Но Маша уперлась. Под эту музыку простые элементы делались волшебными. На перетяжках – когда катишься то на одном, то на другом ребре конька, рисуя на льду волнистую линию, – Маша превращалась в парус, и соленый ветер выгибал и мягко клонил ее вправо-влево. На дугах, скользя на одной ноге с раскинутыми в стороны руками, она становилась гордой птицей и торжественно парила над морем. На беговых шагах мчалась по гребню волны за пенным барашком. А то представляла себя повелительницей стихий, что взглядом останавливает океанские валы, насылает ветра и сдвигает горы.
   …Она выехала на лед одной из последних. Публика подустала, на трибунах было довольно шумно. Но стоило Маше начать выступление, как зрители прекратили шушукаться и ерзать. Неотрывно следили за каждым ее движением, вместе с ней переводили дыхание. Во время вращений аплодировали так громко, что она не слышала музыку. А потом устроили настоящую овацию и продолжали хлопать, когда Маша уже зашла за бортик. Она еще раз выехала на поклон, удивляясь и радуясь, что незнакомые люди кричат ей «браво», и в тот же миг заметила на трибуне знакомое лицо. Это был Гоша.
   Он уже сто лет не ходил на каток; столько же времени они не общались. Когда случайно встречались на улице – в последний раз прошлой зимой, – на ходу бросали друг другу «привет-привет» и шли каждый своей дорогой. Но Маша спиной ощущала, что он оборачивается и смотрит ей вслед.
   Выступления закончились. Зрители вперемешку с участниками потянулись с катка. Маша дожидалась в сторонке, пока схлынет народ, и невольно высматривала в толпе Гошу. Пропустив всех, она вышла самой последней – и увидела, что Гоша стоит снаружи, возле крылечка. Он шагнул навстречу:
   – Привет, Маш.
   На уроке рукоделия, классе в третьем, делали оптическую игрушку – тауматроп. Вырезали из плотного картона кружок, прокалывали по бокам, в отверстия вдевали веревочки. На одной стороне рисовали птичку, на другой – клетку, или вазу – цветы, аквариум – рыбку. Веревочки крутили между пальцами, кружок вращался, и птичка оказывалась в клетке, а рыбка в аквариуме. Маша изобразила на сторонах картонки два одинаковых мальчишеских лица, одному пририсовала усы, бороду и шляпу. Раскручивала свой тауматроп и видела одновременно мальчика и взрослого.
   Вот и теперь в глазах у нее точно так же двоилось. Вроде бы Гоша ничуть не изменился: те же серо-зеленые глаза, русые с рыжиной волосы, ямочка на подбородке. Но он стал на голову выше Маши и держался просто и спокойно, отчего казался года на два взрослее мальчишек из ее класса: от такого не жди подколов и дурацких шуточек.
   – Ты виртуоз, – сказал он. – Это было гениально. Катаешься прям как знаменитости по телеку!
   – Да ты что, какой я виртуоз, – Маша даже отпрянула. – Я так, для себя занимаюсь. Я совсем не то, что они…
   – Угу, не то. Ты лучше! Они просто разъезжают от бортика к бортику, прыгают и крутятся. А ты… Ты настоящую магию творишь, честно! Надо у тебя уже сейчас автографы брать, – он улыбался, и Маша заулыбалась в ответ, – а то поздно будет. Прославишься на весь мир, к тебе и не подступишься!
   – Ага, – со смехом подхватила Маша, – возьми сто автографов, а когда я прославлюсь на весь мир, ты их продашь и разбогатеешь!
   – Не-а, лучше себе оставлю, – он полез рукой во внутренний карман куртки, как будто и вправду за листком и ручкой для автографа, но вместо этого извлек небольшую стеклянную фигурку танцовщицы. Она стояла на прозрачном основании, как на льду, с раскинутыми руками и отведенной в сторону свободной ногой, и смахивала на фигуристку, которая выезжает из фигуры «тройка назад-наружу».
   – У тебя ведь сегодня день рождения?
   – А ты помнишь?!
   – Ну, я увидел ее – и вспомнил, просто она на тебя похожа… – Впервые за весь разговор Гоша смутился, сунул Маше танцовщицу и торопливо закончил: – В общем, поздравляю. И желаю, э-э-э… стать олимпийской чемпионкой.

   …Маша лежала в кровати с книжкой. Дочитывала главу из четвертого тома «Войны и мира», в которой Николай Ростов приезжает с визитом к княжне Марье. Было далеко за полночь, но спать не хотелось. Она отложила книгу. Стеклянная танцовщица стояла на подоконнике, Маша то и дело смотрела на нее и вспоминала сегодняшнее выступление.
   «Стать олимпийской чемпионкой»… Это же невозможно. Это все равно что сдвинуть гору – не воображаемую, настоящую… Чемпионами становятся, наверное, какие-то особенные люди. А она кто такая? Обычная школьница с заурядной внешностью и средними способностями. Но в ушах снова и снова звучало Гошино «желаю стать олимпийской чемпионкой». И сердце все настойчивей колотилось от мысли: а вдруг? Может быть, они тем и особенные, что не боятся ставить себе великую цель? Верят в себя и в награду за свою веру получают способность сдвигать горы?
   Что, если и она осмелится поверить в невозможное? Пусть на это уйдут годы, пусть придется отдавать все силы, тренироваться на полную катушку… Ради настоящей цели она бы вкалывала как сумасшедшая! Ради этого стоит жить!
   Она вскочила с кровати, стремительно прошлась по комнате. Хотелось сию секунду бежать на каток, всю ночь отрабатывать прыжки, спирали, дорожки шагов… Она вытянулась в «ласточку», сделала бедуинский во вращение, прыгнула полуаксель, представляя, будто бы он тройной и она исполняет его на мировом чемпионате. Коленом задела раскрытую «Войну и мир», та соскользнула на пол. Маша подняла книгу, и в глаза бросилась последняя фраза главы: «…далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным».
   Это было как ответ на ее вопрос. Как сигнал из будущего, которое говорило: «Я есть, я неизбежно, я тебя жду».
   – Чем ты там громыхаешь? – послышался из-за двери недовольный мамин голос. – Почему не спишь до сих пор?
   – Ложусь, – откликнулась Маша. Убрала книгу на полку, щелкнула выключателем. И в темноте нырнула под одеяло.
   А танцовщица на подоконнике по-прежнему была хорошо видна и даже засветилась – на нее падал отсвет уличного фонаря. Ворот ее платья был позолочен, и казалось, что на груди у нее поблескивает золотая медаль.

Глава 4
Случайный шанс

   Землетрясения, ураганы и цунами меняют очертания гор, русла рек и людские судьбы. Но и ничтожные случайности с тем же успехом способны пустить жизнь по новому пути. К примеру, такой пустяк, как чехлы от коньков, забытые в раздевалке.
   До остановки Маша не дошла, а прямо-таки долетела. Радость переполняла ее, как газ, которым надувают воздушные шарики. С самого утра ее сопровождала удача, словно невидимый эскорт. На сдаче нормативов достался номер пять, ее любимое число, программу откатала без единой помарки, с лучшими баллами, торжественно получила первый спортивный разряд и памятную грамоту в придачу; даже троллейбуса ждать не пришлось – подоспел сразу же, как по заказу, да еще нашлось свободное местечко у окна. Снаружи колыхалось море машин, троллейбус медлительно плыл по широкому проспекту, как кит в косяке больших и малых рыб, а у Маши внутри, где-то под солнечным сплетением, играла музыка. Светофоры перемигивались разноцветными глазами, троллейбус жизнерадостно позванивал на выбоинах в асфальте, пешеходы шагали по тротуарам или перебегали дорогу в неположенных местах, не подозревая, что живут и движутся под эту тайную музыку. А на горизонте расцветали радужные перспективы.
   Вот она с блеском сдает на кандидата в мастера спорта. Отбирается на всероссийские соревнования. Некто самый главный в стране по фигурному катанию обращает на нее внимание. Ее приглашают в сборную. Она едет за границу. Выигрывает подряд все юниорские турниры, и…
   Дальше Маша загадывать не смела. Зато верила, что это не просто мечты. Нет, она точно знала, что так и будет! Что невидимый покровитель – наверное, кто-то вроде ангела-хранителя, который отвечает за ее судьбу, – наблюдает за ней в этот самый момент. И непременно все устроит. Подбросит случайный шанс, между делом подтолкнет на тропинку, что рано или поздно выведет на путь, где исполняются мечты. Только когда это произойдет? Через год, два? А может, и через пять лет, кто знает? Маша не отрываясь смотрела поверх высотных крыш на позолоченное заходящим солнцем небо и заклинала неведомые силы: «Пожалуйста, сделайте так, чтобы все сбылось поскорей!»
   И вдруг в голову ударило – чехлы! Укладывала ли она их в сумку после проката? Маша ощупала внешний карман сумки, заглянула внутрь… Так и есть! Оставила в раздевалке, вот беда! Радуга развалилась, серыми тучами поползли тревожные мысли. Своих денег нет, новые чехлы не купишь. Просить деньги у мамы – стресс. На такие просьбы она реагирует нервно, а если деньги нужны на снаряжение для фигурного катания – гневно. А фигурист без чехлов – как птица без ног. По льду порхай сколько вздумается, но за бортиком шагу не ступишь. Без чехлов там ходить не положено. И лезвия тупятся.
   Троллейбус как раз затормозил у остановки, с лязганьем распахнул двери. Маша выскочила на тротуар, нырнула в подземный переход, впопыхах перебежала на противоположную сторону. Придется возвращаться, ничего не попишешь. Она беспокойно высматривала во встречном потоке троллейбус, который привезет ее назад к злосчастным чехлам. Приподнималась на цыпочки, кусала нижнюю губу, молила: «Ну давай же, езжай!» Но ехали только маршрутки и автобусы, а троллейбусные провода безучастно раскачивались на ветру, как бутафорские. Маша уже всерьез опасалась, что маршрут отменили – прямо сейчас, только что, – и никакого троллейбуса она не дождется. Спустя вечность он все же подъехал, под завязку набитый – вот-вот затрещит по швам. Зажатая между чьими-то спинами, локтями и собственной сумкой, Маша пыталась краем глаза следить за дорогой. Хорошо хоть водитель объявлял остановки. «Экспериментальная спортивная школа», – услышала Маша, высвободилась из толпы, как из тисков, и рысью припустила к монументальному зданию с неоновыми буквами.
   Через стеклянные двери виден был пустой холл и голые вешалки гардероба. Маша подергала ручку – заперто. Обошла вокруг здания. Со стороны двора обнаружилось крылечко в три ступеньки и дверка «Служебный вход». Ура, открыто! Она очутилась в полутемном предбаннике. Пошла куда глаза глядят в поисках раздевалки, наугад поворачивая в боковые коридорчики. Плутала-плутала – никакой раздевалки не нашла. И спросить не у кого, ни единой живой души! Маша стучалась в двери, попадавшиеся на пути, нажимала на все ручки – ни одна дверь не подавалась. С горя толкнулась даже в дверь с плакатиком «Не влезай, убьет», которая, к счастью, тоже оказалась заперта. Но вот в конце очередного коридора, как свет в конце тоннеля, замаячила занавеска, отделяющая каток от внутренних помещений. Раздевалка для фигуристов была именно в этом коридоре!
   Озираясь, как вор, Маша осторожно нажала дверную ручку. Увы, и эту дверь уже закрыли. Узнать бы – чехлы еще там? Или их выбросили, как бесхозные?
   Не опускаясь на корточки, чтобы не мести пол новым, в первый раз надетым пальто, Маша наклонилась к замочной скважине. Перетаптываясь, приседая так и эдак, припадала к ней то одним, то другим глазом. Ничего толком не разглядела, зато услышала чьи-то шаги. Повернула голову – по коридору шла одна из сегодняшних судей. На носу тонкие очки, в руках синяя папка. Спина необыкновенно прямая, будто судья не сгибала ее с самого рождения. А глаза светлые и пристальные, как у грозной птицы, орла или беркута. И в глазах этих читался суровый вопрос: с какой радости кто-то топчется здесь в неурочное время?
   Узнав, в чем дело, судья обернулась в сторону катка и звучно отчеканила: «Откройте, будьте любезны, раздевалку». Из-за занавески появился пожилой охранник. Пока он звенел громоздкой связкой, отыскивая нужный ключ, «несгибаемая» судья открыла свою папку, глянула в нее, опустила очки ниже переносицы и воззрилась на Машу поверх узких стеклышек немигающим взглядом, точно хотела пронзить ее насквозь.
   – Вы у нас Климова? Мария?
   – Д-да… – Маша слегка опешила, что к ней обращаются на «вы».
   – Так-так, Мария. Вас рекомендовали на детское первенство Москвы. Почему же ваша тренер вас не заявила? Что, нет желания соревноваться? Тренируетесь недостаточно?
   Маша только глазами хлопала: Тамара Витальевна не упоминала ни о каких первенствах.
   – М-м-м… э-э-э… ну, я, это самое, – замямлила Маша, – тренируюсь, когда получается, и…
   – Жаль, – отрезала судья. – Возможно, вам захотелось бы тренироваться не «когда получается», – она саркастически шевельнула бровью, – а как полагается, если бы вы потрудились посетить первенство и ознакомиться с уровнем фигуристов вашего возраста. Но вы, судя по всему, нисколько этим не интересуетесь и пробовать свои силы не намерены. – Она захлопнула папку, словно зачитала приговор, не подлежащий обжалованию.
   – Нет! – испугалась Маша. – В смысле да! Ой, то есть… Я хочу на первенство! И тренироваться тоже!
   – Хм. Другой разговор. – Судья вернула очки на место. – С вашей школой мы свяжемся. Документы подаются за месяц, так что поторопитесь. – Она милостиво кивнула и прошествовала своей дорогой.
   – Спасибо, до свиданья, – пробормотала Маша ей в спину. Охранник выжидающе брякнул ключами. Маша заскочила в раздевалку: чехлы, целые и невредимые, лежали на лавочке. Засунув их в сумку, Маша было припустила по коридору – туда, откуда пришла.
   – Куда, куда! – сипло пробасил охранник и прокашлялся. – Поскакала! Там закрыто все.
   – Но я там заходила.
   – Говорю же, закрыто, – не слушал охранник. – Идем, через центральный выпущу.
   Маша не стала спорить. Безропотно потрусила за охранником и вскоре оказалась в главном вестибюле. Снова скороговоркой произнесла «спасибо, до свиданья». Вышла на воздух, подняла глаза к прозрачному, уже темнеющему небу. И раздельно выдохнула:
   – Спа-си-бо…

Глава 5
Право на ошибку

   – Не расстраивайся, ничего страшного. В конце-то концов, свет клином не сошелся… Это же не смертельно… Они силачи, с самого раннего детства одним фигурным катанием занимались… Оно и понятно… Вот потому-то я и не хотела тебя заявлять на первенство, а ты на меня обижалась… – растерянно говорила Тамара Витальевна. И с беспокойством поглядывала на Машу. Лицо ее было неподвижным и, как казалось Тамаре Витальевне, отчаянным – с таким лицом принимают бесповоротные решения, разочаровываются в жизни и ставят на себе крест. – Да уж, не зря говорится: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе, – пробормотала она с тяжким вздохом, обращаясь больше к себе самой.
   Но Машино застывшее лицо не означало ничего смертельного. Она всего лишь составляла мысленный «реестр» элементов, которые как дважды два исполняли фигуристки, что оккупировали верхнюю часть турнирного табло. Она предъявит этот «реестр» Тамаре Витальевне и завтра же начнет учить каскады из трех прыжков, комбинации вращений в трех позициях и замысловатые дорожки шагов… Хотя то, что девчонки на два года младше имеют в активе элементы высшей сложности, о которых ей самой известно лишь вприглядку и понаслышке, Машу все-таки ошарашило.
   …Когда объявили результаты, ей тоже пришла на ум поговорка «лучше быть первым в деревне». Увидев свою фамилию на пятнадцатой строке табло, она почувствовала себя самозванкой, которая непонятно зачем вылезла на лед, хотя показать ей нечего. Как если бы обыкновенная домашняя кошка вздумала потягаться в ловкости, силе и скорости с пантерами и гепардами. Может, было бы лучше никогда не узнать, что в городе она даже не вторая, а чуть ли не последняя? И преспокойно блистать в своей деревне? Вспомнилась басня Крылова про муравья, который был «силы непомерной», мог поднимать «больших ячменных два зерна», вошел в своем муравейнике в великую славу и решил покрасоваться в городе, где бедолагу, само собой, никто не заметил… Ни высоких баллов, ни поздравлений, ни аплодисментов: хлопали еле-еле, для проформы. Ей, которая на своем родном катке привыкла срывать бурные и продолжительные!
   Правда, были и те, кто получил еще более низкие оценки. Из обрывков коридорных разговоров Маша уяснила, что одна из девочек с рождения страдала чем-то вроде ДЦП или полиомиелита и родители, вместо того чтобы водить по врачам и пичкать таблетками, отдали ее в «фигурку». И теперь признаки болезни почти не проявлялись: исправилась координация, распрямились конечности… Еще в первенстве участвовали две девочки с нарушениями слуха и зрения, из спортивно-адаптивной школы. Они и не претендовали на высокие баллы – сам по себе выход на лед уже был для них победой.
   И все же, несмотря на свое почти последнее место, Маша откуда-то знала, что и сама из породы силачей. Вовсе не из-за самоуверенности, которой ей, наоборот, не хватало – Маша смиренно считала себя самой обыкновенной, ничем не примечательной и ни на что не претендующей ученицей средней школы. Но сейчас это необъяснимое знание вдруг заявило о себе громко и беспрекословно. Оно было в крови, в подкорке, в самом ее существе. Да, настойчиво повторяла ей каждая клеточка, стать первой в городе тебе по плечу, и не в заоблачной дали, а в осязаемом, на расстоянии вытянутой руки, будущем.
   Уже без коньков, в сапогах, она спустилась в центральный вестибюль. Вызволила из переполненного жужжащего гардероба свое пальто, протолкнулась с ним к широкой скамье, заваленной верхней одеждой, кое-как пристроила его на свободный краешек, потянула из рукава шапку с шарфом. У нее над ухом щебетали две молоденькие мамаши. Одна пихнула другую локтем: «Смотри, смотри, Волков! Тот самый!» – «Где?» – «Вон, на лестнице, в коричневом пиджаке, говорит с кем-то…» Маша обернулась. Да, это был прославленный тренер Сергей Волков. Точно такой, каким она видела его по телевизору: неулыбающийся, невысокий, лысоватый. И вместе с тем неуловимо обаятельный. «Кажется, это называется харизма», – подумала Маша.
   А говорил он… с Тамарой Витальевной! И оба смотрели в ее, Машину, сторону! Маша быстро опустила голову, дрожащими руками начала копаться в сумке, бесцельно перебирая ее содержимое и притворяясь, будто не замечает, как Волков показывает на нее Тамаре Витальевне. Сердце колотилось как подстреленное. Что, если он хочет пригласить ее в свою группу? Безумная, идиотская надежда… Но о чем они тогда разговаривают?
   Когда она украдкой бросила взгляд на лестницу, Волкова уже не было, а Тамара Витальевна пробивалась к ней сквозь толпу.
   Они вдвоем неторопливо шли к метро. Маша ждала, что Тамара Витальевна расскажет, с какой стати с ней заговорил знаменитый тренер. Но та как воды в рот набрала.
   – Тамара Витальевна, а вы с кем сейчас на лестнице стояли? – осторожно спросила Маша. – Это Волков, да?
   – Да, – коротко ответила Тамара Витальевна.
   У Маши язык так и чесался расспросить, о чем шла речь. Казалось, Тамара Витальевна и сама хочет с ней поделиться. Она было набрала воздуху… однако ограничилась глубоким вздохом. Молча они дошли до метро. И тут Тамара Витальевна наконец заговорила:
   – Вот какое дело… У мужа заканчивается контракт. Так что мы в начале лета уезжаем. Домой возвращаемся.
   – А вы разве не из Москвы?
   – Нет, мы из Самары. Мне очень не хочется со школой расставаться, а с тобой особенно, – она жалобно взглянула на Машу. – Но что ж поделаешь.
   – Насовсем уезжаете? – дошло до Маши. – А как же я? – она остановилась как вкопанная. – К кому мне переходить?
   – Хм, гм! Кха-кха! – зачем-то прокашлялась Тамара Витальевна и сделала глотательное движение, словно с трудом протолкнула в горло то, что вертелось на языке. – Понимаешь, твоя мама… То есть, я хочу сказать, вы с твоей мамой решите, продолжать ли тебе заниматься. У тебя ведь такая серьезная школа, сложная математика, эти английские сочинения, то да се… Конечно, вместо меня группу возьмет новый тренер, но я пока не знаю, кто это будет. В любом случае кататься для себя ты всегда сможешь – муниципальных катков в районе достаточно. Верно я говорю?

   Мама по случаю субботы была дома. Когда Маша подсела к кухонному столу с чашкой горячего шоколада, мама встала в дверном проеме, заложив руки на спину, как охранник на посту, и спросила:
   – Ну, какое место ты заняла на соревнованиях?
   Это было так неожиданно, что Маша уставилась на нее, как на инопланетянина. Прежде мама никогда не интересовалась ее выступлениями.
   – Так какое у тебя место? – переспросила мама, а сама обличительно заглядывала Маше в глаза.
   – Пятнадцатое, – оторопело пробормотала Маша.
   – Вот! – сказала мама с мрачным торжеством. – Надеюсь, ты сделала выводы.
   – Какие выводы?
   – Что перспектив у тебя нет. Что с фигурным катанием пора завязывать.
   – Ну и что же, что пятнадцатое место! Просто я недостаточно тренируюсь…
   – Недостаточно?! – возмутилась мама. – Эти коньки столько времени съедают, а она – «недостаточно». Это балласт! У тебя ГИА скоро!
   – Ничего не скоро! – в свою очередь, возмутилась Маша. – Через три года!
   – Ничего подобного – через два с половиной, даже меньше! И готовиться надо уже сейчас, – гнула свое мама. – Уходить из спортивной школы, и дело с концом.
   – Никуда я не уйду. Почему мне нельзя заниматься, как раньше?
   Мама усмехнулась:
   – Заниматься, как раньше, точно не получится, поскольку твоя тренерша уезжает. Я, между прочим, в курсе.
   – Ну и что, я к другому тренеру перейду!
   – Не перейдешь ты ни к какому другому тренеру. Тебе нужен репетитор по английскому. Вот на что стоит тратить время и деньги.
   – Ты же мне сама разрешила ходить на коньки!
   – А с каким условием?
   Маша уже не помнила. Зато помнила мама:
   – Уговор был: если начнешь хуже учиться, коньки отменяются. Какие у тебя отметки во второй четверти? Может быть, ты и этого не помнишь? Две тройки! При твоих вполне приличных способностях! Я же не о себе забочусь – о тебе. Придет время, и ты мне скажешь «спасибо». А иначе сама же меня потом попрекнешь: «Что ж ты меня не отговорила!»
   – Не скажу! Не попрекну!
   – Я не могу позволить тебе совершить ошибку, – отрезала мама. – Как бы то ни было, за каток я больше платить не намерена.
   Маша хотела сказать, что берет на себя ответственность за эту ошибку, если это в самом деле ошибка. Что это ее жизнь, а не чья-нибудь другая. Жизнь, в которой она имеет право принимать решения, выбирать и ошибаться… Но вместо слов разом полились слезы.
   – Послушай меня, – мама присела рядом и накрыла ее ладонь своей. – Даже если забыть об этом пятнадцатом месте, даже если предположить, что ты действительно можешь стать чемпионкой, звездой фигурного катания и так далее… Ты не знаешь о подводных рифах, о которые разбиваются судьбы. А я скажу тебе, что будет. Как только ты начнешь делать успехи, тебя сразу же заставят уйти из школы. Бросить учебу. Совсем. Ты представляешь себе, что это такое – перестать учиться в школе! Не учиться вообще нигде?! Это означает лишиться неполного среднего образования! Не иметь аттестата даже за девять классов! Но это еще полбеды. Тебя вынудят оставить не только школу, но и дом родной. У меня отнимут тебя! А у тебя отнимут нормальную человеческую жизнь. До поры до времени тебя удочерит тренер, на пару со спортивной школой. Жить ты будешь на катке, в гостиницах, самолетах и поездах. Ты начнешь выигрывать соревнования и показывать все более достойные результаты. Может быть, даже выдающиеся, сообразно принесенным жертвам. Все вокруг только и будут говорить, что о твоих достижениях. И звать тебя к новым. Но скромно умолчат о том, что спортивная карьера кончается и что закончиться она может намного раньше, чем ты предполагаешь. И о том, что с тобой будет, когда она закончится. Что ты с трудом найдешь себе место в жизни, если вообще найдешь. Что у тебя неизбежно будет «синдром аквариума»: после того как год за годом жила в замкнутой среде тренировок, спортивных сборов и соревнований, ты будешь выброшена из нее, как из воды на сушу. Без образования, без друзей, без цели в жизни. Да, они помалкивают о том, что жизни многих звезд закончились в лучшем случае забвением, а в худшем – трагедией!
   – Откуда ты все это знаешь? – спросила Маша удивленно.
   – От одной моей знакомой, – ответила мама, отводя глаза.
   – У тебя разве есть знакомая, которая занималась фигурным катанием?
   – Да, есть… Была когда-то, – проговорила мама с запинкой. – Моя, м-м-м… одноклассница. Ей прочили большое будущее, продвигали на соревнования, обещали успех. Она поверила, бросила учиться, нырнула в этот омут… Оглянуться не успела, как перезанималась, переутомилась, заработала серьезную травму. И в один момент все закончилось. Продвигать начали других, а она оказалась отброшена на обочину. Только благодаря сильному характеру ей удалось вернуться в школу, наверстать упущенное, поступить в университет… Но заново встроиться в нормальную колею стоило ей большой крови.
   – А где она сейчас? Что с ней?
   – Не знаю, – быстро сказала мама. – Но я уверена, если бы у нее была дочь, она бы сделала все, чтобы уберечь ее от…
   Зазвонил телефон, мама метнулась в свою комнату. А Маша осталась сидеть за столом, неподвижно глядя на чашку, в которой покрывался белесой пленкой остывающий шоколад.

Глава 6
Сверхсекретный план в действии

   – Маш! Подожди!
   Светка, Машина подружка и одноклассница, нагнала Машу у поста охранника на выходе и ухватила ее за ремень школьной сумки.
   – Что? – обернулась Маша.
   – Мы с девчонками в «Макдак» идем. Давай с нами, а? Никита и Андрюха тоже идут. И главное, Макс из восьмого!
   Макс был школьным светилом и объектом поклонения чуть ли не половины старшеклассниц.
   – Мы с Максом теперь друзья в «Контакте», кстати! Он тоже в фан-группу по «Шерлоку» вступил, – увлеченно болтала Светка. – А ты почему в нее не вошла? Я ж тебе приглашение посылала. И, кстати, ты посмотрела последнюю серию? Я тебе ссылку кинула.
   – Нет еще, не успела…
   – Вечно ты «не успела». Посмотри обязательно! Знаешь, Ватсон, в смысле Мартин Фримен, который его играл, будет в фильме «Хоббит», это приквел «Властелина колец». В следующий четверг «Хоббит» выходит на экраны, обязательно надо посмотреть. Давай вместе сходим! Ну что, сейчас идешь с нами? Мы через десять минут у калитки договорились.
   – Извини, Свет, мне домой пора.
   – Да почему тебе все время домой? Ты ж на фигурку свою больше не ходишь. Тебе что, домой по свистку надо приходить?
   – Ну, в общем, в каком-то смысле да… Мне, это самое… собаку выгуливать.
   – Разве у тебя есть собака? – удивилась Светка.
   – Н-нет, это у соседки по площадке, это ее собака. Она поздно возвращается с работы…
   – Кто, собака? – хихикнула Светка.
   – Соседка. И просит, чтобы я днем погуляла с собакой.
   – Подождет твоя соседка, фу ты, собака! Это же всего на часик-полтора.
   – Но у меня нет с собой денег на «Макдак».
   – Да подумаешь! У меня есть, поделюсь!
   – Свет, спасибо тебе, но я сегодня никак не могу! Прости…
   – Зануда ты какая-то стала. Ну, не хочешь, как хочешь.
   И Светка ускакала. Маша виновато посмотрела ей вслед.
   Она не обязана была приходить домой по свистку. У нее не было соседки с собакой. Было другое: колоссальный сверхсекретный план. Маша задумала самостоятельно поступить в школу олимпийского резерва.
   Когда закончился прошлый учебный год, а с ним и занятия с Тамарой Витальевной, план уже созрел и хранился глубоко за пазухой. Летом, запершись в своей комнате, Маша тренировала все, что можно делать на полу: растяжки, позы вращений и пируэтов, захода и выезда из прыжков. Не абы как, а под музыку. Та самая соседка, которой Маша приписывала позднее возращение с работы, на самом деле была пенсионеркой и почти не выходила из дому. Никаких собак у нее не водилось, зато было радио, которое соседка держала включенным с утра до позднего вечера. Поэтому из-за стены все время доносилась классическая музыка (наверное, это было «Радио Классик»), будто бы нарочно для Маши – в подспорье.
   На роликах (они пока были впору, хотя и впритык) Маша кое-как повторяла дорожки шагов, которым успела научиться, и с нетерпением дожидалась зимы. Морозы установились в ноябре, но дворовый каток стал муниципальным и, стало быть, платным. По счастью, завтраки в школе тоже были платными; деньги, которые мама выдавала на школьную еду, Маша без зазрения совести спускала на катке. Заниматься здесь оказалось не так-то просто. По сравнению с теми, кто катается на муниципальных катках, Маша выглядела неприлично профессионально. Посетители шушукались и показывали на нее пальцами, мамы и няни с малышами в колясках останавливались и глазели на нее, как на чудо-юдо. Маше стоило немалых усилий не обращать на них внимания и делать свое дело…
   Одноклассники в Интернете чатились, обсуждали фандомы в фан-группах, строчили фанфики и смотрели нескончаемые сериалы, а в закладках Машиной домашней Интернет-страницы висели только сайты, с которых можно было скачивать видеоуроки и мастер-классы по фигурному катанию. Она без устали прочесывала Интернет в поисках бесплатной школы. Увы, бесплатными в городе были только считаные «катки для массового катания». Но накануне того самого дня, когда Светка пыталась затащить ее в «Макдоналдс», на каком-то форуме Маша выловила заветные полфразы: упоминалась спецшкола олимпийского резерва, где «одаренные занимаются бесплатно». На радостях Маша даже не взглянула, кто в этой школе преподает, только переписала адрес и перерисовала схему проезда. Решила, что отправится туда не откладывая – завтра. Пересмотрела несколько мастер-классов, чтобы предстать пред светлы очи тамошних тренеров как можно более одаренной. Репетировала пламенную речь. О том, что фигурное катание – это ее призвание, что лед для нее – как Родина. Что она готова работать, сколько понадобится. Что умоляет дать ей шанс… Само собой, вместо шанса ей могут дать от ворот поворот. Но лучше попробовать и узнать результат, чем потом мучаться вопросом: а вдруг это было возможно?
   …Она впопыхах заскочила домой за коньками. Нужно было поторапливаться, чтобы успеть туда и обратно, прежде чем мама придет с работы. Уже подбегая к подземному переходу, Маша сообразила, что школьную сумку стоило оставить дома. Но решила не возвращаться.
   Она проехала несколько остановок на метро, дальше нужно было пересаживаться на маршрутку. И здесь, в маршрутке, началось. В животе образовалась ледяная пустота. Голова, наоборот, наполнилась чем-то горячим и, казалось, разбухала с каждой минутой. Горло сделалось сухим, как наждак, а ноги мягкими, точно у набитой синтепоном куклы. Во всем теле что-то мелко затряслось – наверное, пресловутые поджилки.
   Низкое, вытянутое, расцвеченное неоном здание школы олимпийского резерва стояло в ста метрах от остановки.
   «Чего бояться? Абсолютно нечего, – уговаривала себе Маша. – Не умрешь же ты оттого, что задашь вопрос. Нет в этом ничего страшного!» Но ватные ноги уговорам не верили и предательски укорачивали шаг, словно их одолевал паралич.
   На входе сидел охранник. К счастью, ничего у нее не спросил и вообще не обратил на нее внимания. Дверь напротив входа была раскрыта настежь, оттуда доносились удары лезвий о лед и мужской голос – видимо, тренера. Принужденно, как спутанная лошадь, Маша прошла по коридору и остановилась за занавеской, собираясь с силами. Собственно, собираться было не с чем – никаких сил не осталось.
   «Балда трусливая. Перед смертью не надышишься», – она пыталась разозлиться, чтобы заставить себя сделать последний шаг.
   Дрожащей рукой взялась за занавеску, отчаянно шагнула вперед… и столкнулась с кем-то, кто в этот самый момент собирался выйти в коридор. Маша подняла глаза…
   Перед ней стоял Сергей Волков.

Глава 7
Экзамен на выносливость

   – Здравствуйте, – пискнула Маша.
   – Здрасте, – откликнулся Волков.
   Маша попыталась припомнить проникновенные слова, которые придумала накануне. Но паралич с ног перекинулся на язык. А с языка на мозг. Она-то собиралась говорить с обычным человеком и никак не рассчитывала наскочить на мировое светило! И понесла нечто совершенно невразумительное:
   – Я хотела… Понимаете, я сейчас нигде как бы, только сама, в общем, я хотела спросить, можно ли, то есть хотела узнать, как принимают в…
   – Вот здесь, на лавочке, пока что посиди, – не дослушал Волков. – У меня занятие еще пятнадцать минут.
   Маша сидела за занавеской на низкой скамеечке. Предавала себя анафеме за мегакосноязычие, дырявую память, из которой напрочь выдуло отрепетированную речь, и куриные мозги, что она безуспешно напрягала, силясь придумать новую.
   – Это ведь ты на детском первенстве Москвы той зимой каталась? – Волков возник внезапно и бесшумно, окинул ее зорким взглядом. – Что ж ты сидела впустую? Почему на лед выйти не готова? Костюм для тренировки с собой? Раздевалка там.
   Маша сконфуженно юркнула в раздевалку. Кто же знал, что под «сиди на лавочке» подразумевалось «готовься к выходу на лед». Из-за спешки и волнения ладони стали мокрыми, пальцы непослушными, волосы лезли в глаза, молнии застревали, как заколдованные, а шнурки не попадали в дырочки.
   Когда она вышла из раздевалки в чехлах, Волков стоял у бортика с какой-то женщиной. Статной, эффектной, как кинозвезда.
   – Тебя как зовут? – обратился он к Маше. – Мария, кажется?
   – Да, Мария… Маша.
   – Меня Сергей Васильевич. Это Ирина Владимировна, наш хореограф. Разминайся пока.
   Маша покатилась по периметру катка. Скользила то простой подсечкой, то по дугам. Переходила на перетяжки или змейку, потом снова на подсечку. Волков тем временем шарил по карманам, разговаривал по телефону, если и следил за ней, то вполглаза. А скорей всего просто перестал ее замечать. Маша была в растерянности: катается себе и катается, и сколько ей так разъезжать вхолостую? Может быть, он ждет, что она сама покажет парочку элементов?.. Но проявить инициативу не решалась и методично нарезала круг за кругом. Волков договорил по телефону и повернулся в ее сторону:
   – Размялась? Вот что я тебе скажу: скольжение у тебя никуда не годится. У тебя манера переходить с одного ребра на два. – Он поманил ее пальцем.
   Маша подкатила к проему в бортике, Сергей Васильевич выставил на лед круглую трехногую табуретку, жестом показал: садись. Маша опустилась на сиденье, а он поднял ее ногу за лезвие, словно коня за копыто, перед тем как подковать.
   – Видишь, вот ребро – и вот ребро. Скользить нужно либо на этом, либо на этом.
   – Я знаю, – робко сказала Маша.
   – «Знаю», а сама на двух ребрах разъезжаешь. Коньки эти тоже никуда не годятся, нужны новые… Ладно, пока дальше поехали. «Саночки» помнишь?
   Маша разогналась и покатилась в полном приседе, как будто сегодня был ее первый день на катке. Волков шел за ней по пятам – точнее, по линиям, которые оставляли ее коньки.
   – Каким должен быть след? – спросил он, когда Маша остановилась. И сам же ответил: – Тонким. И почти без стружки. А это что? – Он отбросил ботинком снежную пыль со следов от Машиных коньков. – Это строганина. Скоблишь лед, как напильником. И скользить ты должна бесшумно. Я хочу услышать лишь легкий хруст льда, а не скрежет, как в металлообрабатывающей мастерской. Еще раз!
   Маша делала «саночки» снова и снова, сперва по прямой, потом по дугам, и всякий раз звучал приговор:
   – Слышу!
   После «саночек» Волков вцепился в перетяжки. Снова-здорово ходил за Машей, как заправский следопыт, и уличал ее в «неправильном следе».
   – Как ты ребро меняешь? Э-э-эвона какой длиннющий двуреберный отпечаток остается. А на перетяжке двуреберность должна равняться длине твоего конька! Теперь дуги покажи.
   Маша проехала по дуге на правой ноге, сменила ее на левую.
   – Это, по-твоему, дуги? Это палки. Крутизны не хватает. Все тот же корень зла: двуреберное скольжение. И за руками совсем не следишь. Руки должны быть расслаблены!
   Но гонять по дугам не стал и велел показать тройной прыжок. Любой.
   Маша сделала идеально, по ее понятиям, заученный, а главное, самый несложный из прыжков, сальхов. Уверенно выехала и ждала одобрения. Вместо этого услышала:
   – Вот как ты разбегаешься?
   – Ну, как… стараюсь гладко, ровно скользить, чтобы…
   – Так улитка скользит, – перебил Сергей Васильевич, – когда никуда не торопится. Нужно увеличивать скорость разбега перед прыжком. Тогда прыжки получаются выше и стабильней. А скорости у тебя почему нет? Потому что переходишь на два ребра. Корень зла! Спирали все делаешь? «Кораблик» покажи.
   «Спирали» – когда подолгу скользишь в неизменной позе с высоко поднятой свободной ногой – Маша освоила давным-давно. Но как раз «кораблик» – «спираль» на двух ногах – давался ей тяжелее остальных. Тамара Витальевна относилась к нему спустя рукава: дескать, элемент скорее мужской, не больно-то он тебе нужен. В «кораблике» ноги должны были стоять на одной линии пятками друг к другу – носками наружу; вывернуть их так, чтобы они составляли ровную линию, у Маши получалось с великим трудом. После «кораблика» пришлось демонстрировать моухок – элемент, в котором меняется направление движения, и в этот самый момент ноги опять-таки надо расположить пятками друг к другу, в одну линию. После моухока Волков задал ей бауэр – тот же «кораблик», только усложненный: ноги ставятся не в одну линию, а на воображаемых параллельных… Во время бауэра Маша потеряла равновесие и чуть не упала.
   – Все слышны, особенно бауэр, – заключил Волков. – А бесшумность скольжения – критерий мастерства. Тебе выворотности сильно не хватает. Перерыв.
   Маша разочарованно зашла за бортик. Покаталась каких-то жалких двадцать пять – тридцать минут. И почти половина времени ушла на разминку. Куда же ей деваться на перерыв? И сколько он будет длиться?
   Однако оказалось, что перерыв – понятие условное.
   К ней подошла хореограф:
   – Ты голодная?
   – Нет пока, я в школе обедала.
   – Тогда идем. Носки для зала с собой?
   – Нет, я не знала, что…
   – Плохо. Пол холодный. Ладно, что-нибудь придумаем.
   Они прошли в зал. Хореограф вынесла из подсобки небольшой ковер, свернутый в трубку, одним движением раскатила его на полу перед зеркалом. Первым делом взялась за деми-плие – плавный полуприсед.
   – Ноги чуть шире плеч и бедер. Ступни сильно не выворачивай, это ни к чему. Пресс напряжен. Пятки на расстоянии плеч. Медленно опускаешься, спину удерживаешь идеально ровной. Ай-ай-ай, вперед клонишься. А сейчас зачем спину выгибаешь? Контролируй себя в зеркале!.. Вот, уже лучше. Теперь полный присед, гранд-плие. Ноги вперед не толкать! – Она положила на пол перед Машей длиннющую, не меньше метра, линейку. – Вот тебе пограничная линия. Следи, чтобы колени ее не пересекали и смотрели точно в стороны.
   Не тут-то было – колени смотреть куда надо отказывались и все время нарушали границу.
   – Представляй, что перед тобой раскаленная стенка. Коснулась ее коленом – обожглась! Ай, теперь вперед валишься – лоб обожжешь! Мысленно командуй себе «отклониться назад», тогда спина останется совершенно ровной. Бедра держать напряженными! Встала – мышцы не отпускай!.. Хорошо. Теперь представь мне все балетные позиции. Начни с тандю.
   Маша закусила губу, глаза забегали. В своей спортивной школе она беспардонно динамила хореографию; половину балетных фигур помнила смутно, другую половину не помнила вовсе. Попалась!.. И зачем она сюда сунулась! Чтобы в первый же день опозориться? Чтобы ее выставили с треском, как законченную невежу?
   Но Ирина Владимировна, если и заметила Машину панику, виду не подала и безмятежно предложила:
   – Может, будем повторять движения вместе? Вдвоем веселее.
   И встала у станка напротив Маши.
   – Тандю, – говорила она нараспев. – Ногу вперед, в сторону, назад. Движение скользящее. Следим за выворотностью. Жете. Невысокий взмах свободной ногой в сторону, возврат к опорной ноге. Фондю. Во время сгибания ноги приседаем неглубоко, мышцы ног не отпускаем! Ронд-де-жамб-англер – обводим по полу круг правой… теперь левой… Фраппе. Носок в пол, ногу разгибаем быстро, энергично, высоко не задирать! Пти батман – ногу отводим – приводим, спина ровная, голову прямо! Гран батман… Адажио…
   В качестве «повторения» она продемонстрировала основные позиции «низа», якобы не догадываясь, что Маша не ахти какой специалист в батманах и тандю.
   – Так, дальше повторяем «середину». Вспомним основные позиции рук. Подготовительная – руки опущены, округлены в локтях и кистях. Первая – поднимаем руки на уровень диафрагмы. Вторая – разводим в стороны на уровне плеч. Третья – поднимаем над головой…
   Маша героически старалась угадывать следующую позицию и принимать нужное положение синхронно с хореографом. От напряжения голова взмокла, волосы прилипли к вискам.
   – Устала? – спросила хореограф.
   – Нет, – быстро сказала Маша.
   – Нет так нет, – Ирина Владимировна плутовато прищурилась. – Но мышцы мы все-таки растянем и расслабим.
   Она показала Маше несколько упражнений на растяжку. Из подсобки вынесла холодный чай с лимоном и нечто вроде бутерброда: на ржаной хлеб были штабелем наложены ломтики помидора и яблока, стебли сельдерея и горьковатые салатные листья. Маша безропотно сжевала странную конструкцию, а хореограф усадила ее на стул и промассировала шею и плечи. Жестко, даже больно. Маша кривилась и ойкала. Зато ощутила приток сил – то ли от варварского массажа, то ли от эксцентричного бутерброда. И была отправлена обратно на лед.
   – Покажи подход и въезд во вращение, – распорядился Сергей Васильевич.
   Через тройку вперед-наружу Маша сделала подход, въехала в винт – вращение стоя, – и тут же раздался хлопок:
   – Стоп-стоп-стоп! Кто же выпрямляет опорную ногу до того, как возникло устойчивое вращение? Ну-ка, еще раз… Нет, рано! Еще раз… Вот сейчас! Нет, поздно. Еще раз!
   Еще много-много раз Маше пришлось заходить на вращение, прежде чем она уловила, в какой момент нужно выпрямлять опорную ногу.
   – Теперь сносно, – сказал Сергей Васильевич. – Но само вращение никуда не годится. Вращаться надо на передней трети конька, а не как бог на душу положит.
   И снова началось: «Еще раз. На всем полозе вращаешься! Еще раз. Зачем на зубцы поднялась? Еще раз…»
   Едва Маша почувствовала «переднюю треть конька», как Сергей Васильевич переключился на разгруппировку:
   – Она должна заканчиваться легким сгибанием опорной ноги. Еще раз. Сгибание недостаточное. Еще раз. Теперь чрезмерное. Еще раз…
   Маше мерещилось, что она снимается в фильме под названием «Самая бестолковая фигуристка в мире». Дубль 37, дубль 168, дубль 999…
   От либелы – вращения в «ласточке» – Сергей Васильевич и вовсе не оставил камня на камне.
   – Это не либела. Это коромысло. Здесь вращаться нужно на плоскости конька, не касаясь льда зубцами. У тебя зубцы скрежещут об лед, как жернова. Свободная нога мотается безобразно. Надо оттягивать ее назад, чтоб прямая была, как стрела! Особенно в самом начале вращения. И где должно находиться колено? Выше уровня бедра. А у тебя оно, спрашивается, где? Перерыв.
   Хореограф принялась штудировать с ней позы спиралей, заклонов и вращений. Начали с бильмана – свободную ногу поднимаешь за спиной и двумя руками удерживаешь за лезвие конька над головой.
   – Должен получиться нераскрытый тюльпан, – говорила Ирина Владимировна. – Голова – его сердцевина, руки и нога – три лепестка. У тебя один лепесток с дефектом – нога в колене норовит согнуться. Вон, видишь? – Она то и дело апеллировала к зеркалу, которое беспощадно отражало все дефекты.
   После бильмана перешли к «колечку»: сильно прогнуться, откинув назад голову, и захватить лезвие. Потом к заклону без захвата конька, где спина должна быть параллельна полу. Потом к спирали Керриган, когда вытянутую назад и вверх ногу удерживаешь рукой за колено. В каждой позе Маше приходилось стоять по минуте и следить за собой в зеркале, чтобы ни чуточку не качнуться и ни на йоту не изменить положение.
   – Клонишься, как Пизанская башня! – то и дело покрикивала Ирина Владимировна.
   Дальше она принялась лепить из Маши «ласточку». Свободную Машину ногу тянула назад и немного вверх, железными пальцами поднимала голову за подбородок и расправляла плечи, точь-в-точь как скульптор, что придает глине нужную форму. И велела Маше качаться взад-вперед.
   – Добивайся неизменной амплитуды. Представляй себе, что ты качалка. На детской площадке есть такие качалки с двумя сиденьями друг напротив друга. И тот, и другой конец качалки не может опуститься ниже земли, верно? Потому что он в нее упирается. В качающейся либеле должна быть такая же невидимая «земля», в которую ты упираешься то подбородком, то зубцом!
   И для подстраховки в качестве «невидимой земли» использовала собственные руки, подставляя их под Машину ногу и подбородок.
   Маша ждала, что «ласточку» и остальное нужно будет перенести на лед. Ждала с нетерпением: после мучительного стояния в этих позах исполнение их во вращениях и спиралях представлялось раем.
   Вместо этого прозвучало:
   – Бедуинский в «ласточку».
   Иначе бедуинский называют «бабочкой». Тот, кто придумал для него столь воздушное название, явно погорячился. Ноги совершают в воздухе атлетический круговой мах, как будто рисуют солнышко, а туловище «лежит» на плоскости, параллельной льду.
   Маша решила, что настал ее звездный час: за бедуинский Тамара Витальевна пела ей цветистые дифирамбы. Теперь же вместо дифирамбов услышала:
   – Это не прыжок, а переступание с ноги на ногу. Что придает бедуинскому красоту? Высота! Мощный полет вперед и вверх. А за счет чего достигается высота? За счет правильного отталкивания. Еще раз!
   Не меньше получаса Маша угрохала на то, чтобы правильно оттолкнуться. И еще столько же – чтобы правильно приземлиться в «ласточку».
   – Совершенно не обращаешь внимания на жесткость тела в полете! Итог – при приземлении свободная нога и туловище опускаются. Зрелищности ноль. Опять нога вниз ухнула. Так ты рискуешь потерять равновесие. Мечтаешь на льду растянуться?
   Маша мечтала об одном: услышать слово «перерыв» и вернуться в зал. Теперь раем представлялось стояние в позах спиралей и заклонов.
   – Прыжок в волчок сальховом на толчковую ногу. Э, нет, так не годится. В полете ты должна принять почти то самое положение, в котором будешь вращаться. Давай заново. Не то! Слишком плотно сгруппировалась, так трудней приземляться, а вращаться начинаешь чересчур быстро, это чревато падениями. Сальховом на маховую ногу. Ничего похожего! Когда нужно принять положение «пистолетик»? В верхней точке траектории, не раньше и не позже. Все заново. Ну и что это за приземление? Приземляться надо на зубцы! И только потом плавно переходить на переднюю треть полоза.
   После прыжков во вращения Маше пришлось выполнять диковинное задание: вращаться в «ласточке», подскакивая на опорной ноге.
   – Ну что ж, на сегодня хватит, – сказал наконец Волков и ушел за занавеску.
   Маша подъехала к проему в бортике, без чехлов доковыляла до скамейки и упала на нее. Ей казалось, что от нее валит пар.
   Волков показался в конце коридора, уже в дубленке.
   Ирина Владимировна, тоже одетая для улицы, собиралась уходить. Издали махнула Маше на прощание. Тихо сказала Волкову:
   – Вот это работоспособность.
   Тот кивнул:
   – Берем.
   И направился к Маше:
   – Завтра в пятнадцать тридцать будь здесь. Без опозданий. Документы принесешь: свидетельство о рождении, страховой полис, два фото, зачетную книжку и так далее, вот полный список, – он протянул ей сложенный вдвое листок. – На обороте я написал, какие коньки купить. Это название фирмы. Размер подбирай, чтобы плотно обхватывали голеностоп. Теперь заминку делай.
   Маша зачарованно взяла у него листок. Даже не спросила, что такое заминка.
   – До свидания, Сергей Васильевич, – сказала она.
   – До завтра, – бросил Волков через плечо. И ушел.
   Как в замедленном кино, Маша переоделась, уложила в спортивную сумку коньки, тренировочные брюки и куртку. Неужели сам Сергей Волков, тренер с мировым именем, взял ее в свою группу? Осознать масштаб этого события было ей не под силу. Нет, это произошло не с ней – с кем-то другим.
   На улице было темно. Под фонарем тихо кружились снежинки. И Маше чудилось, что весь мир тихо кружится вокруг нее…
   Стоп. Темно?! Сколько же времени?
   Она выхватила из кармана мобильник. На экране высветились цифры «21:05». Одно за другим выплыли оповещения: «У вас два непринятых вызова» и «У вас одно новое сообщение».

Глава 8
В экстренном режиме

   Маша помертвела. Ясно, звонила мама. И сообщение наверняка от нее. Что-нибудь гневное, типа «где тебя носит?». А она еще явится домой с коньками! Спрятать их в подъезде под лестницей? Не выйдет, проем замуровали, когда делали ремонт. Оставить на лестничной площадке и молиться, чтобы никто не украл, а потом потихоньку занести домой… И наврать, что ушла перед самым маминым приходом, чтобы прогуляться с подружками. Опять не выйдет – выдаст школьная сумка!
   Цепенея от страха, Маша нажала на просмотр.
   Сообщение действительно было от мамы. И гласило:
   «Вернусь после 21.30. Вареники в морозильнике».
   Уффф… Бегом! Вихрем!! Во что бы то ни стало успеть домой раньше мамы!
   Маршрутка отъезжала от остановки. С невесть откуда взявшимся нахальством Маша бросилась наперерез, размахивая руками и выкрикивая: «Стойте! Стойте! Подождите!» Водитель круто затормозил, сделал ей большие глаза и покрутил у виска пальцем. Таксист-частник, дежуривший у остановки, высунулся из окна своей машины и крикнул: «Ты чего, девица, чокнулась?!» Водитель маршрутки сердито распахнул дверь, Маша вскочила в салон, а пассажиры, как по команде, уставились на «чокнутую девицу».
   Задевая то школьной, то спортивной сумкой ни в чем не повинных пешеходов, Маша неслась к метро. Пулей слетела по эскалатору, ворвалась в закрывающиеся двери последнего вагона. Коньки защемило, машинист раздраженно объявил: «Не держите двери!» На остановках она перебегала из вагона в вагон, чтобы оказаться в первом. Потом мчалась по эскалатору вверх через две ступеньки. Бешено задыхалась, но темпа не сбавляла и бежала, бежала, бежала. Вот дом, вот подъезд, лифт, дверь квартиры…
   Маша бесшумно вставила ключ в замочную скважину. Осторожно нажала дверную ручку. В прихожей, слава богу, было темно.
   Срочно замести следы! Все обставить так, будто она давным-давно дома.
   Голова работала в экстренном режиме. Сапоги обтереть досуха, чтобы под ними не натекла лужа! Холодное пальто завесить всем, что болтается на вешалке! Сумку с коньками зафутболить поглубже под кровать! Вместо школьной одежды напялить домашние джинсы и мятую футболку! Как быть с варениками? Мама, понятное дело, обнаружит, что она их не съела. Маша зубами рванула пленочную упаковку, вывалила содержимое в унитаз, нажала на спуск. Вместо того чтобы тихо-мирно утонуть, несчастные вареники закружились на поверхности воды. Под конец их все-таки утянуло в сливное отверстие, и Маша бросилась назад, на кухню. Сунула в раковину кастрюлю, открыла кран. Кастрюля якобы замочена – в ней ведь готовились вареники. Маша собиралась еще разок спустить воду, чтобы с гарантией утопить их в канализации. Не успела: в двери уже поворачивался ключ.
   Мама рассеянно кивнула Маше, скинула пальто и сапоги и направилась в туалет. Маша кусала ногти и обмирала от мысли, что сейчас ее обман выплывет – в виде вареника, который вероломно вынырнет из недр унитаза.
   Но мама как ни в чем не бывало вошла на кухню, опустилась на табуретку у стола. И тут Маша увидела, что ее школьная сумка стоит в коридоре на видном месте. И на ней поблескивают крупные капли от растаявших снежинок. А мама сидела как раз лицом к коридору. И в упор смотрела на эту самую сумку.
   – У меня к тебе важный вопрос, – проговорила мама, не сводя с сумки глаз. – Я звонила домой, но ты не брала трубку. И на сотовый звонила. Я все знаю, – мама отвела взгляд от сумки и значительно посмотрела на Машу. У той перехватило дыхание. – Да, прекрасно знаю, что такая жизнь тебя не слишком устраивает. Не думай, что я этого не понимаю. Звонила я, чтобы узнать твое мнение о возможных, м-м-м… переменах.
   – Каких переменах? – настороженно спросила Маша, медленно передвигаясь к дверному проему, чтобы загородить собой сумку.
   – Мне предлагают новую должность. Очень ответственную. Практически зам генерального по продажам. Из-за этого я и задержалась. Согласия пока не дала. Дело в том, что уходить с работы придется не раньше полдевятого, а то и девяти. Получается, тебе придется каждый день готовить обед самостоятельно, как сегодня… Справишься?
   – Конечно, справлюсь! – воскликнула Маша с невероятным облегчением.
   – Но меня тревожит, что ты будешь предоставлена самой себе, – мама озабоченно вздохнула. – Может, лучше отказаться?
   На самом деле она пребывала в легкой эйфории от очередного карьерного шага, но считала своим долгом скрывать это от Маши.
   – Да ты что! Зачем из-за меня отказываться от такой замечательной должности! – испугалась Маша. – Конечно, соглашайся!
   – Что ж, раз ты не против… Но получается, что мы почти не будем видеться. Тебе, наверное, будет тоскливо сидеть в пустой квартире в одиночестве до самого вечера…
   – Ну да, – Маша притворилась, что сокрушается. – Но не волнуйся, я справлюсь. Ничего страшного!
   – Хорошо, – сказала мама печально, втайне ликуя, что Маша так легко восприняла перемены.
   – Ладно, – откликнулась Маша, в свою очередь стараясь придать голосу печаль. Тщетно: в нем слышалась самая настоящая радость. Какой подарок судьбы! Теперь она сможет беспрепятственно ездить на занятия к Волкову!
   Но мама не заметила неумело скрываемой радости – ей и самой стоило немалых усилий сохранять строгую и печальную мину.

Глава 9
Перекрестный бильман

   На другой день, ровно в пятнадцать тридцать, Маша заходила на каток школы олимпийского резерва.
   Волкова за бортиком не было. На льду тренировались три девушки. Судя по всему, просто разминались. Одна постарше Маши, лет шестнадцати-семнадцати. Необыкновенно красивая, гибкая и грациозная. Невозможно было смотреть на нее без восхищения. Две другие, наверное, Машины ровесницы. Как же они катались, все трое! Как скользили, прыгали, вращались! Сказочно, безупречно, волшебно. «Полубоги», – подумала Маша. Казалось, она наблюдает разминку сильнейшей группы на чемпионате Европы или мира, где каждая участница претендует на первое место. Машу то и дело обдавало ветром, когда кто-нибудь из них проезжал мимо бортика.
   Вторая девочка, невысокая блондиночка со встрепанными кудряшками, широколицая и коренастая, как гриб-боровик, непрестанно отрабатывала диагональную дорожку шагов и время от времени, словно для развлечения, прыгала тройной риттбергер. Третья, с собранными в хвост темными волосами, принялась делать по кругу прыжки в шпагат, высокие, как в мужском катании. Делалось это непринужденно, явно не в полную силу, с какой-то мастерской небрежностью, говорившей, что акробатический элемент служит ей всего лишь для разогрева.
   – Коньки новые? – услышала Маша.
   За спиной стоял Волков.
   – Здравствуйте… Нет пока… Не успела купить.
   Не могла же она вот так, с места в карьер, бухнуть, что мама отказалась давать деньги на занятия, что просить новые коньки у нее даже не бесполезно, а попросту невозможно, ведь она знать не знает, что Маша продолжает кататься!.. Никак нельзя было в первый же день выложить знаменитому тренеру, который непонятно почему согласился взять ее в группу, всю свою подноготную; Маша не осмеливалась даже заикнуться, что занимается тайно, контрабандой… Он же посмотрит на нее, как на сумасшедшую! Дескать, нет коньков – тогда что ты здесь, спрашивается, делаешь?
   Как быть с этой проблемой – новыми коньками, – Маша пока не придумала и малодушно закрывала на нее глаза.
   Сергей Васильевич осуждающе прищелкнул языком:
   – Давай сюда старые, хотя бы переточу. Документы принесла? – Маша протянула ему файл.
   В списке документов, помимо прочего, было «заявление от родителей с просьбой о зачислении в Специализированную детско-юношескую школу олимпийского резерва», и Маша измененным почерком накропала заявление от имени мамы, а в конце соорудила замысловатую подпись. И теперь ее терзали страхи, что почерк получился недостаточно взрослым, что ее заподозрят в подлоге и отправят в полицию на графологическую экспертизу.
   – Девушки! – Сергей Васильевич хлопнул в ладоши. – У нас пополнение. Алена, Полина, Вероника, – показал он на каждую по очереди. – А это Мария. Занимается теперь с нами. Знакомьтесь.
   И ушел куда-то с Машиным файлом и коньками.
   Алена – та, что постарше, красавица, – доброжелательно обратилась к Маше:
   – Приветик. Ты где тренировалась? От кого перешла?
   Маша лихорадочно сглотнула. Что отвечать?..
   – Я, это самое, в районной школе занималась. А потом моя тренер уехала, и…
   – И передала тебя Васильичу? Ого! Повезло тебе! Он из районных школ обычно никого не берет.
   – А фамилия ее? – спросила Вероника, та самая, которая разминалась на прыжках в шпагат. – Тренера твоего?
   – Колесниченко.
   – Никогда не слышала, – сказала Вероника. Она в упор смотрела на Машу продолговатыми, как фары японских машин, глубоко посаженными глазами. От этого пристального взгляда Маше сделалось не по себе. Ее будто сканировали. Или просвечивали рентгеном.
   Третья девочка, Полина, ничего не сказала и снова взялась за свою диагональную дорожку.
   Сергей Васильевич вернулся с Машиными коньками:
   – Готово. Обувайся, начинай разминку… Полина, стоп! Вы что с Ириной Владимировной учили? Руками во время дорожки машешь, как алебардами, ать-два! Ты не на плацу маршируешь! Где плавность?
   Кроме Сергея Васильевича, на катке появилась его помощница – младший тренер, которую все называли просто Ларисой, без отчества.
   Маша переоделась и вышла на лед.
   Что такое?.. Коньки не ехали, точно были натерты противоскользящим веществом. Маша прилагала нечеловеческие усилия, чтобы просто катиться вперед. Как же он их заточил? Наоборот, затупил! Может быть, что-нибудь перепутал?
   Она вернулась к бортику. Сергей Васильевич, энергично жестикулируя, что-то втолковывал Полине. Маша остановилась поодаль, не решаясь вмешиваться в разговор.
   Наконец Полина отъехала. Он мельком взглянул на Машу.
   – Разминайся, разминайся.
   – Сергей Васильевич, извините… У меня коньки почему-то не едут. Как будто ползут.
   – И правильно, – кивнул он. – Канавка между лезвиями была слишком глубокой. Вот ты и приноровилась на двух ребрах разъезжать. После моей переточки скользить с нормальной скоростью ты сможешь только на одном ребре, то есть с правильным наклоном. Все понятно? Работай!
   На переточенных коньках Маша чувствовала себя неуклюже, как будто училась ходить.
   – Дуги отрабатывай. Разогналась – лови скорость. Поймала – держись на ребре как можно дольше!
   Маша ловила скорость и мигом ее теряла. Сергей Васильевич не смотрел в ее сторону, но каким-то чудом все замечал:
   – Опять на два ребра плюхнулась!
   Маша каталась поближе к бортику, жалась по углам катка. И невыносимо страдала оттого, что в этой блестящей компании выглядела как гадкий утенок, раньше времени затесавшийся в стаю лебедей. Заниматься рядом с ними, которые, конечно, с недоумением должны взирать на такую неумеху, было куда трудней, чем держаться на ребре. Ездить по дугам, учиться правильному наклону – смех, да и только! А «полубоги» тем временем прыгают тройные лутцы и флипы, отрабатывают головокружительные комбинации вращений, заклоны и дорожки шагов. Правда, Алена и Полина на нее особо не смотрели. Но глаза Вероники нет-нет да обращались в ее сторону, и Маша невольно съеживалась, чувствуя на себе тяжелый пристальный взгляд.
   – Полина и Мария отдыхают. Вероника, Алена! Работаем над вращениями в трех позициях.
   Обе исполняли одну и ту же комбинацию вращений со сменой ноги: волчок на одной, потом на другой ноге, переход в либелу, а из нее в заклон. Сергей Васильевич хлопал в ладоши и считал:
   – И-раз, и-два, и-три, переход! Вероника перекрутила, лишний оборот сделала! Алена скорость потеряла при смене ноги! И-раз, и-два, и-три…
   Машу поразило, что они делали комбинацию одинаково легко и влево, и вправо.
   – Теперь Полина на лед, – скомандовал Волков. – А ты, – сказал он Маше, – смотри внимательно. Вливайся. Полина, на бильман заходи! Мария, если можешь, повторяй.
   Маша постаралась влиться сразу же и сделала вращение синхронно с Полиной. Украдкой покосилась на Алену с Вероникой. Алена выглядела сумрачно, Вероника смотрела на Машу с какой-то брезгливостью. Ясней ясного было, что фейсконтроль в их глазах она не прошла. Что ее бильман не лезет ни в какие ворота и стандартам полубогов не соответствует. Она и прежде делала его неуверенно. Теперь же, на переточенных коньках, получился не бильман, а сплошное напряжение и неловкость.
   Тут Волков задал Полине перекрестный бильман. Что это такое, Маша забыла, а может, и не знала вовсе. Мельком глянув на Полину, она попыталась изобразить то же самое: отвела ногу назад и рукой схватилась за лезвие.
   Алена недоуменно заморгала, а Вероника закатила глаза к потолку и перекосила лицо. Мол, такую ерунду мы видим впервые в жизни!
   – Кто тебя учил так ногу захватывать? Рука с ногой должны быть разноименные, – поправил Машу Сергей Васильевич. Строго, но само собой разумеющимся тоном, словно ничего рокового не произошло.
   – Да она вообще не знала, что такое перекрестный бильман, – процедила сквозь зубы Вероника. Сказано это было негромко, себе под нос, но слух у Сергея Васильевича по остроте не уступал зрению. Он живо обернулся в ее сторону:
   – У нас в группе есть правило: уважительно относиться к коллегам. Странно, что ты, Вероника, иногда об этом забываешь. Все свободны, до завтра. Да, Мария! Ты, кроме первенства Москвы той зимой, в каких-нибудь соревнованиях участвовала?
   – Участвовала, – проговорила Маша, проклиная себя за идиотское свойство неудержимо краснеть – в стеклянном ограждении отражалось ее лицо, цветом напоминавшее астраханский помидор. – Когда были отчетные выступления учеников районных школ, я всегда в них участвовала. И в показательных тоже…
   Вероника снова, незаметно от Сергея Васильевича, закатила глаза и перекосила лицо. Полина сдавленно хихикнула.
   – Ясно, соревновательный опыт стремится к нулю, – сказал Сергей Васильевич по-прежнему обыденным тоном. – На днях начинаем готовить программу для соревнований. В конце апреля поедешь на «Хрустальный конек».

Глава 10
Лицом к лицу, глаза в глаза

   Однажды Маша услышала, как Алена говорит про Волкова: «Васильич хоть корову прыгать научит, он по этой части ас непревзойденный. У него пунктик: чтобы его ученики на голову превосходили соперников во всех прыжках. Только с акселем осторожничает». И Маша ждала, что вот-вот они приступят к тройным лутцу и флипу, а может – как знать! – и к акселю в три с половиной оборота, который она вот-вот начнет прыгать, как не снилось и олимпийским чемпионам…
   Но это были всего лишь мечты.
   – Два «фонарика», «цапелька», «саночки». Никуда не годится. У тебя не выработана привычка следить за качеством скольжения. Без этого навыка дальше идти нельзя. Еще раз! Слышно каждое движение. Скоблишь лед. Еще раз!
   Упражнение «фонарики-цапелька-саночки», предназначенное для тех, кто только-только встал на лед, Маша делала в первый год занятий с Тамарой Витальевной. Тогда оно доставляло одно удовольствие. Теперь же Маша постоянно озиралась в страхе, что на катке появится кто-нибудь из группы Волкова и увидит, над чем бьется его новая ученица. Вот смеху-то будет!..
   Каталась она теперь на «временных» коньках. Раз-другой Сергей Васильевич напоминал, что пора купить новые, а старые отправить в мусорный контейнер. Но тратить время на выяснения, почему она медлит с покупкой, не стал. Откомандировал ее с Ларисой в кладовку, где хранился резервный запас. Лариса подобрала самые удобные, по ее словам, коньки, в которых Маша не ощущала и тени удобства. Лариса уверяла, что новые коньки всегда кажутся неудобными – дескать, нужно время, чтобы «вкатать ботинки», – но Маша подозревала, что говорится это просто в утешение. И на всякий пожарный припрятала свои старые коньки дома, в самом низу шкафа. Ботинки не «вкатывались», хоть тресни, ноги были как чужие. И этим чужим ногами приходилось «выписывать на льду кренделя», как выразилась бы Машина мама.
   – Работай, работай, добивайся бесшумности, все у тебя получится, – подбадривал ее Сергей Васильевич. – Иначе качества шагов не видать. Дорожки шагов нам нужны максимальной сложности, на четвертый уровень. Без них на международные, да и ни на какие старты не сунешься… А из чего складываются дорожки? Дуга, перетяжка, тройка, скобка, петля, крюк, выкрюк! Это наша школа, наши семь китов! На них ты демонстрируешь качество скольжения, за них получаешь оценки за компоненты, то есть за артистизм. К твоему сведению, артистизм – это не глаза выпучивать и руками взмахивать! Это взаимоотношения конька со льдом. Твои коньки со льдом пока что не в ладах. Скажи-ка мне, какое движение в фигурном катании основное?
   – Дуги, – вздыхала Маша тоскливо. Она помнила, что ее дуги похожи на палки.
   – Показатель мастерства фигуриста – крутизна дуг. Как ее достичь? Уверенным скольжением на ребре. Давай!
   Маша, как заведенная, скользила по дугам. Вроде элементарная вещь: едешь себе и едешь на одной ноге. Кто бы знал, что такую ерунду придется переучивать… День за днем, тренировка за тренировкой!
   Но куда больше времени ухнуло на другую ерундовую фигуру, «тройку назад-наружу»: катишься спиной на одном ребре, меняешь его и быстро поворачиваешься на сто восемьдесят градусов, лицом по ходу движения. А на льду остается след, похожий на цифру 3.
   Когда они только-только приступили к «тройке» и Маша, оттолкнувшись, поехала назад, Сергей Васильевич молниеносно хлопнул в ладоши и скомандовал: «Стоп!» Подошел к ней вплотную с очень серьезным лицом и, как показалось Маше, каким-то особенным голосом проговорил:
   – Фигурист не имеет права на вредные привычки. С ними надо бороться.
   – Я не курю, – быстро сказала Маша.
   – Здорово, что не куришь, – не меняя выражения, откликнулся Волков. – А вот что зубцом толкаешься, совсем нездорово!
   Присев на корточки, он стал вертеть ее ногой, объясняя, как развернуть конек и оттолкнуться средней частью полоза. Попутно уличил Машу еще в одной «вредной привычке»:
   – После стартового толчка клонишься вперед. Сутулишься, как старушенция. Спина сразу после толчка назад должна быть идеально прямой!
   Маша изо всех сил старалась не походить на старушенцию. Тщетно.
   – Это разве осанка? У тебя что, за спиной рюкзак с кирпичами? Почему руки напряженные? – Сергей Васильевич хватал Машу за средний палец и мотал ее рукой из стороны в сторону. – Отпусти мышцы! С такой осанкой не добьешься четкости поворотов! Плюс энергию впустую тратишь. Сама себя блокируешь. А нам нужно что? Непрерывность скольжения, покрытие следа!
   Пресловутое «покрытие следа» было непосильной задачей. Попробуй повтори фигуру так, чтобы коньком, как карандашом, обвести свою предыдущую цифру 3!..
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать