Назад

Купить и читать книгу за 175 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

История Сибири. Хрестоматия

   Хрестоматия «История Сибири» составлена в соответствии с программой учебного курса. Содержит материалы по основным темам практических занятий. Для студентов неисторических факультетов.


История Сибири Хрестоматия

Тема 1
Присоединение Сибири к России

Слово о сибирском ханстве

   Сибирское татарское ханство (Сибирский юрт) появилось в результате распада Золотой Орды.
   В 1563 г. власть в нем захватил Кучум, сын узбекского правителя Муртазы. Кучум свергнул прежних правителей из местной династии, братьев Едигера и Бейбулата, обоих умертвил.
   Кучумское царство занимало довольно обширную территорию: от тундры на севере до ишимских и барабинских лесостепей на юге, от Уральского хребта на западе, до Заобья на востоке. Столицей ханства остался город Кашлык,[1] поставленный одним из татарских владык, предшественников Кучума, на развалинах угорской крепости Сибер. По нынешним представлениям Кашлык – небольшое, жалко выглядевшее селение: на холме – мечеть и несколько невысоких деревянных жилищ для знати и воинов, вокруг – беспорядочно разбросанные деревянные лачуги, землянки и юрты бедноты.
   Сибирское татарское ханство делилось на улусы, во главе которых стояли беки и ханы.
   С покоренных народов: хантов, манси, селькупов, казахов, башкир, также с татар, пытавшихся не подчиниться новому владыке, – взимался тяжелый ясак.[2]
   Ставши главой Сибирского ханства, Кучум заявил «белому» (русскому) царю Ивану Четвертому, что признает себя зависимым от него и будет ему ясак, как это делал Едигер.
   К 1570 г. Кучум уже уверенно восседал на ханском троне и начал подумывать о перемене своих отношений с русским царем. Но прежде он решил заручиться поддержкой другого владыки, и с этой целью в угоду бухарскому Абдула-хану ввел среди сибирских татар мусульманскую веру. В том же 1570 г. Кучум отправил Ивану Грозному письмо. Содержание его было вроде миролюбивым, и в то же время будило у русского царя тревогу. Чувство это вызывали следующие слова письма: «Люди наши в упокое были и меж них лихо не было, и люди черные в упокое и добре жили. Ныне, при нашем и при твоем времени, эти черные не в упокое. Ныне похочешь мира – и мы помиримся, а хочешь воевать – и мы повоюемся».
   В 1571 г. Кучум послал в Москву ясак в последний раз. На восточных границах Руси стало очень неспокойно. Особенно в пределах, где хозяйничали промышленники Строгановы. Ханты и манси, подстрекаемые Кучумом, нападали на русские селения: грабили и убивали людей, жгли постройки. К концу семидесятых годов шестнадцатого века вражеские разбойные набеги участились, сделались крайне жестокими. В них участвовали и сами татары, давать же должный отпор налетчикам не хватало сил: страна уже более двадцати лет вела на западе Ливонскую войну (1558–1583), чтобы прорубить выход к Балтике.
   В то тяжелое для Руси время Максим Строганов призвал к себе на службу дружину Ермака. Она в основном своем составе тоже участвовала в Ливонской войне, но весной 1582 г., когда бои начали стихать, снялась с фронта на отдых.
   Она, выйдя в сибирский поход 1 сентября 1582 г., начала разгром кучумова царства, присоединение Сибири к России.
   В первые три года войны кучумовцы, несмотря на ряд тяжелых поражений, сопротивлялись упорно, наносили русским ощутимые потери. Особенно чувствительный удар они нанесли в августе 1585 г. на островке, в устье р. Вагай. Тогда в ночной схватке полегло немало русских воинов, с ними сам Ермак. Но это был последний большой успех кучумовцев.
   Однако еще более десятка лет разрозненные подразделения татарского войска бродили по Прииртышью и Приобью. С одним из таких подразделений метался Кучум. Не смирившиеся с поражением татары совершали разбойные набеги на мелкие подразделения русского войска, на русские селения, начавшие вырастать тут и там. И только со смертью Кучума (предположительно в 1598 г.) в присоединенной к России Сибири наступил относительный мир.
* * *
   В середине XVI в. территория Сибирского ханства простиралась от Урала на западе до Барабинской степи на востоке и от р. Тавды на севере до Ишимской степи на юге. В 1563 г. власть в нем захватил, убив местных татарских князей и физически истребив их родственников, шейбанид Кучум, казах или ногаец по происхождению. Сибирское ханство состояло из мелких улусов во главе с беками и мурзами. С соседних народов – хантов и манси – собирался ясак. Централизация власти в ханстве была слабая. Тем не менее развитие феодальных отношений, рост хозяйственных и культурных связей, родственность языков и другие факторы приводили к возникновению новых надплеменных этнических общностей. Как мне представляется, основные этнические группы сибирских татар складывались в XIV–XVI вв., до XIV в. навряд ли можно вести речь о сибирских татарах.
   Известно, что Кучум прервал завязавшиеся было дружеские связи Сибирского ханства с Русским государством, проводил по отношению к нему резко враждебную политику, устраивал регулярные нападения на уральские поселения русских. В свою очередь и русские власти распространяли постепенно свое влияние на западные группы сибирских татар еще до прихода Ермака, и часть тюменско-туринских татар расселились в 1570-х гг. в Приуралье.
   В тот период значительная часть сибирских татар испытывала жестокое иго со стороны феодальной верхушки, рассматривала Кучума как чужеземца, завоевателя и убийцу местных князей. По этому буквально с первых месяцев похода Ермака, начавшегося в 1581 г., часть татар примкнула к его отряду. А после первого разгрома Кучума татары не только приняли подданство Российского государства, но многие из них стали на военную службу – образовалась сословная группа служилых сибирских татар. Отряд конных татар принимал участие в военных действиях русских против Кучума, в том числе и в последнем его разгроме в 1598 г.
   (Томилов Н. Сибирские татары // Прииртышье мое. Омск, 1990. Ч. II. С. 87–88)

Щедрая награда
(легенда соратников Ермака)

   Ермак, верховодивший ватагой разбойников, стал осознавать, что живет неладно. После тяжких раздумий он решил жить так, чтобы искупить свои грехи.
   Как раз в то время русское войско во главе с Иваном Грозным подступило к стенам города-крепости Казани, столицы татарского поволжского царства. Не раз русские штурмовали крепость, окруженную высокой толстой стеной, но взять не могли.
   Весть эта долетела до Ермака. Оно вместе с несколькими товарищами по ватаге поспешил к Казани.
   Представ перед Иваном Грозным Ермак сказал:
   – Царь-государь, я со своими ватажаниками сделал много зла, за что нас должно казнить лютой казнью. Но я покорно прошу тебя позволить нам служить Руси, драться в твоем войске до поры, когда будет взята Казань.[3] После того ты, царь-государь, поступай с нами, как похочешь.
   Долго молчал, насупившись, Иван Грозный, наконец хмурым голосом ответил:
   – Позволю вам, лиходеи разгульные, показать себя в битве с нехристями, тем искупить толику ваших прегрешений! После сего легче вам будет ложить свои головы на плаху.
   Дождались Ермак и его товарищи темной ночи, пробрались во вражескую крепость. Каждый пронес туда взрывное зелье.
   Утром, когда русское войско снова бросилось штурмовать крепость, прогремел оглушительный взрыв и в стене ее образовалась широкая брешь. В крепость хлынули русские войны.
   Скоро на милость победителей сдался последний из защитников татарской столицы. Иван Грозный повелел ермаковцам выстроиться перед ханским дворцом. Строг, но торжественно он объявил, что совершившим подвиг прощает прошлое их воровство, награждает каждого кольчугой и шлемом, также горстью золотых монет. Ермака царь тем же наградил в последнюю очередь. Сделав это, сказал:
   – Узнал я, что отца твоего называли Тимофеем. Так вот, повелеваю: отныне каждый на Руси должен называть тебя по имени и отчеству Ермаком Тимофеевичем!
   Еще бы Тимофеевич! Ведь в те времена с «вичем», то есть по имени-отчеству, позволялось называть лишь царя, бояр да думных людей, кроме дьяков.[4]
   Ермак Тимофеевич звонким голосом ответствовал:
   – Пребольшое спасибо тебе, царь-государь Иван Васильевич! Вот увидишь: я и мои боевые товарищи будем служить тебе во славу. Руси-матушке на пользу!
   (Гвоздев Б. С. Ключи от прошлого. Сибирские легенды и предания. Омск, 2002. С. 18–19)

Поход Ермака

   Среднее Приуралье, граничившее с Сибирским ханством, занимала Пермская земля, или Великая Пермь. В той земле самыми могущественными были купцы и солепромышленники Строгановы. Они владели семью миллионами десятин земли. Построили городки, остроги, основали солеварни, населили большие и малые деревни. Правительство царя Ивана IV возложило на них защиту русских владений на Урале.
   В прежние времена Строгановы обходились тем, что создавали и содержали, с разрешения царя, свои воинские ополчения из местных жителей и казаков, вооружали их пушками и пищалями, снабжали провиантом, строили крепости. Теперь потребовалось больше ратных людей, причем таких, которые имели опыт военных действий против татарских набегов.
   Такой опыт имели донские и волжские казаки, отряды которых издавна, защищая рубежи родины, отражали набеги крымских и ногайских татар на юге. Одним из наиболее известных казачьих атаманов был тогда Ермак Тимофеевич. Он и возглавлял по решению казачьего круга отряд казаков, который по приглашению купцов Строгановых, а по другой гипотезе историков – по направлению Московского правительства, прибыл в Пермскую землю осенью 1581 г. для охраны рубежей от набегов с востока. Выбор пал на Ермака, потому, что он был сильной личностью, имел многолетний опыт боевых действий, высокий авторитет как военный руководитель и казачий атаман.
   Творческий гений Ермака как полководца и мудрого человека проявился в том, что, изучив обстановку и собрав нужные сведения, он понял, что гарнизонной службой цели не достичь, безопасность поселений не обеспечить, что надо делать упредительные походы. И он принял смелое решение идти походом на Кучума в Сибирь. Принял сам, на свой страх и риск. Купцы Строгановы за свой счет снарядили войско Ермака продовольствием, провиантом и многим другим. Было построено и снаряжено 80 стругов (судов). Отряд Ермака насчитывал 1650 человек (по другим сведениям – 600). Помощниками Ермака были два бывалых атамана – Иван Кольцо и Иван Гроза, отличавшиеся отвагой и находчивостью. 1 сентября 1581 г. караван судов вышел из Нижнечусовского городка. Казаки плыли на стругах вверх по реке Чусовой, потом по ее притоку Серебрянке до впадения в нее речки Кокуй, где начинался волок на реку Тагил, приток Туры. На том волоке остановились и зазимовали. Весной 1582 г., когда вскрылись реки, оставив струги, дружина перетащила груз на речку Жаравли. По ней на плотах спустились до Тагила, там построила новые струги и двинулась вниз по течению по рекам Тагилу, Туре, Тоболу до Иртыша, где на крутом берегу, напротив устья Тобола, стоял город Искер, столица хана Кучума.
   Летописи сообщают об отдельных стычках и больших сражениях отряда Ермака с местными князьями и мурзами Кучума. Кучум, узнав о движении отряда Ермака, разослал гонцов по улусам и поселениям зависимых вогулов и остяков и стал собирать большое войско. Военночальник Кучума Маметкул выступил навстречу Ермаку с большим отрядом. Произошли крупные сражения у Бабасайских и Карачинских юрт.
   Заняв в конце сентября 1582 г. Карачинский улус, находившийся не в далеке от впадения Тобола в Иртьш, Ермак остановил свой отряд на отдых и стал готовиться к завершающему этапу похода.
   (Бровко М. А., Истомин В. Г. Ишим – город исторический. Ишим, 2000. С. 10–12)

Покорение Сибирского ханства

   Сибирское ханство было частью татаро-монгольской Орды. К середине XVI в., то есть к тому времени, когда Сибирское ханство вступило в непосредственные отношения с Россией, уже освободившейся от ордынского ига (1480) и расширявшейся на восток, территория ханства простиралась на всю Западную Сибирь от восточных склонов Уральского хребта на западе до рек Надыма и Пима на востоке. Это обширное государство граничило на северо-западном Урале с Пермскими землями, населенными коми, пермяками и вогулами (манси), которым уже в конце XIV в. принес свет русского Православия свт. Стефан, апостол зырян. На западном Урале это была граница с Казанским ханством, занимавшим бассейн Камы (покорено Русью в 1552 г.). На юго-западном Урале Сибирское ханство граничило с Ногайской Ордой, в состав ханства в XV–XVI вв. входили и земли башкир, живущих на восточных склонах Урала. На юге граница ханства шла по верховьям Иртыша и по р. Омь, а на юго-востоке включала всю Барабинскую степь.
   Все Сибирское ханство, несмотря на свои огромные размеры, было малозаселенным. Считалось, что в середине XVI в. здесь было 30,5 тысячи жителей: это были преимущественно татары (особенно в западных и южных землях), а также манси, пермяки – на западе, ханты (остяки) – в центральных и восточных районах. Многие племена вели кочевой образ жизни. В Сибирском ханстве не было городов. В районах Верхнеобья, по притокам Оби – Сосьве и Пелыму, – в местах, заселенных угро-финскими племенами, создавались по рекам небольшие укрепленные населенные пункты (городки). По такому же типу создавались позднее и татарские городки по берегам р. Туры. Таковы Кызыл-Тура (Усть-Ишим), Касим-Тура, Явлу-Тура, Тон-Тур. На Туре, при впадении в нее реки Тюмень, была создана и столица Сибирского ханства при династии Тайбугидов – Чимга-Тура (XIII в.), ныне Тюмень. Другой столицей на р. Иртыш, на его правом крутом берегу в 16 километрах от нынешнею Тобольска, был основанный в XIII в. город Искер. Он же позднее Сибер, Сибир, Сибирь, по которому и было названо все ханство. Эта столица в начале XV в. именовалась также Кашлык. В XV в. Сибирь (Искер-Кашлык) стала основной столицей Сибирского ханства, хотя в 1420 г. резиденция вновь была перенесена в Чимгу-Туру и в Тобольск.
   Московское покорение Казанского и Астраханского ханств не было воспринято в Сибири как общая война русских против всех татарских осколков Орды. Считалось, что у Москвы с казанскими татарами просто старые счеты из-за их набегов на Русь и что это касается только их.
   Это подтверждается тем, что в 1555 г. в Москву приезжали послы Сибирского хана Едигера поздравить Царя Иоанна IV с приобретением Казанского и Астраханского ханств и просить взять всю Сибирскую землю под свою руку. Иван Грозный согласился и установил дань: давать по одному соболю и по одной белке от каждого человека. «А людей у нас, – сказали сибирские послы, – 30 700 человек».
   Но сборщики дани в 1556 г. привезли только 700 соболей, после чего царь послал в Сибирь московских татар с грамотой – собрать всю дань непременно. В сентябре 1557 г. посланные вернулись, привезя 1000 соболей и 104 соболя взамен 1000 белок, а также письменное обязательство хана Едигера платить дань ежегодно с объяснением, что ввиду его непрерывных войн с узбеками и казахами собрать всю дань было невозможно.
   В 1563 г. Едигер был убит новым ханом – Кучумом. Тот решил, что в силу дальности расстояния от Москвы и невозможности контроля он может позволить себе прекратить собирать дань, и даже убил московского посла, приехавшего за данью. Более того, Кучум стал преследовать манси и хантов (вогулов и остяков), плативших дань Москве в Пермском крае. А после набега на Москву крым скогохана Девлет-Гиреяв 1571–1572 гг. осмелевший Кучум окончательно разорвал отношения вассальности с Москвой.
   В 1573 г. хан стал беспокоить владения промышленников Строгановых в Пермской земле. Строгановы для охраны стали нанимать казаков. В июле 1579 г. к ним пришли 540 волжских казаков во главе с атаманом Ермаком Тимофеевичем и его соратниками – Иваном Кольцо, Яковом Михайловым, Никитой Паном, Матвеем Мещеряком. Они прослужили два года у Строгановых. В июле 1581 г. кучумовский отряд в 700 человек совершил набег на Строгановские городки. Нападавшие были разбиты казаками Ермака. В связи с этим возникла необходимость отбить у наглеющих татар охоту новых набегов, преследовать их за Уралом, послать туда отряд «воевать Сибирского салтана».
   1 сентября 1581 г. Ермак и его товарищи, имея 840 человек (300 своих ратников дали Строгановы), вооруженных пищалями и пушками, с необходимыми запасами зимней обуви, одежды, продовольствия, снабженные местными проводниками по рекам Сибири и переводчиками с местных языков (татарского, мансийского, хантыйского, пермяцкого), отправились на завоевание Сибирского ханства.
   Поход отряда Ермака Тимофеевича в Сибирское ханство длился с 1 сентября 1581 г. по 15 августа 1584.
   После первых легких успехов, которые обеспечило преимущество огнестрельного оружия, 26 октября 1582 г. отряды Ермака вошли в опустевшую столицу ханства Искер (Сибирь), где и зазимовали. В 1583 г. Ермак покорил татарские поселения вдоль Иртыша и Оби. Он взял также столицу хантов Назым. Возвратившись в Искер, Ермак дал знать о своих успехах Строгановым и в Москву, послав царю атамана Ивана Кольцо с подарками (мехами). В своем послании Ермак сообщал, что он победил хана Кучума, пленил его сына и главнокомандующего – царевича Маметкула, захватил столицу ханства город Сибирь, подчинил всех его жителей в населенных пунктах по главным рекам.
   Однако небольшие силы Ермака, вынужденного непрерывно воевать в течение двух лет, истощались. Неся неизбежные потери людей, испытывая нехватку боеприпасов, обуви и одежды, отряды Ермака со временем стали терять боеспособность. Кучум же, откочевавший в недоступные для стругов Ермака верховья рек – Иртыша, Тобола и Ишима, все время следил за всеми его действиями и старался неожиданными нападениями на небольшие русские отряды наносить им урон. В ночь с 5 на 6 августа 1584 г. погиб и сам Ермак, вышедший с небольшим отрядом в 50 человек по Иртышу и попавший в татарскую засаду. Все его люди были перебиты. Казаков оставалось так мало, что воевода Глухов и единственный из оставшихся в живых атаманов Матвей Мещеряк бежали в Россию. Таким образом, через два года после «победоносного завоевания» Сибирь была потеряна. Там было восстановлено ханство Кучума. К этому времени умер Иван Грозный, а новый царь Феодор Иоаннович еще не знал о гибели Ермака и бегстве своих воевод из Сибири. Не получая никаких известий из Сибири, Борис Годунов, управлявший при Феодоре Иоанновиче государственными делами, принял решение послать в Сибирь нового воеводу Ивана Мансурова и новый военный отряд. Так началось вторичное завоевание Сибирского ханства (1585–1598).
   Мансуров отправился в Сибирь летом 1585 г. с отрядом стрельцов и казаков. Он основал на правом берегу Оби Большой Обский городок (до XVIII в. именовался по-хантыйски Руш-Ваш – Русский город). Вслед за Мансуровым из Москвы были посланы в Сибирь стрелецкие головы – Василий Сукин, Иван Мясной, Даниил Чулков – с тремя сотнями ратников и с запасом огнестрельного оружия, артиллерией. Эти отряды не пошли к столице Кучума на Иртыше, а дошли вверх по Туре до бывшей татарской столицы Чимги-Тура и в устье р. Тюменка основали крепость Тюмень (1586 г.), а в устье р. Тобол – крепость Тобольск (1587 г.). Эти крепости стали опорными пунктами всего дальнейшего продвижения русских в Сибири. Занимая стратегически господствующие высоты и ключевые пункты на реках, они становились прочной военно-оборонной основой для дальнейшего освоения края и для контроля за местным населением.
   Таким образом, казачья тактика скоропалительных военных походов была изменена на стратегию последовательного закрепления на реках путем строительства на них крепостей и оставления в этих крепостях постоянных гарнизонов – в первую очередь, по рекам Туре, Пышме, Тоболу, Тавде, а затем Лозьве, Пелыму, Сосьве, Таре, Кети и, конечно, Оби. В 1590-х гг. создается следующая сеть русских крепостей: Лозьвинский городок на р. Лозьва (1590); Пелым на р. Тавда (1592–1593); Сургут на р. Обь (1593); Березов на р. Сосьва (1593); Тара на р. Тара (1594); Обдорск на Нижней Оби (1594); Кетский городок на р. Обь (1596); Нарымский городок на р. Кеть (1596–1597); Верхотурье (1598).
   Этот способ покорения Сибири практически исключал кровопролитные сражения и русские потери, заставляя противника занимать пассивно-оборонительные позиции. Все это вынудило Кучума откочевать на юг и сократить свои набеги на освоенные русскими земли. Попытки Кучума взять крупную русскую крепость неизменно оканчивались поражением. В 1591 г. Кучум был разбит воеводой Владимиром Масальским-Кольцовым. В 1595 г. войска Кучума были обращены в бегство воеводой Доможировым. В 1597 г. отряды Кучума безрезультатно пытались захватить крепость Тару, и, наконец, в августе 1598 г. в устье р. Ирмень войско Кучума было разбито наголову отрядами воеводы Андрея Матвеевича Воейкова, часть ханского семейства была захвачена в плен. Сам хан с тремя сыновьями бежал и позднее был убит в Ногайских степях.
   Эта последняя битва русских войск с отрядами хана Кучума, которой завершилось ведшееся в течение двух десятилетий завоевание Сибирского ханства, позднее расписанное красочно в различных художественных романах, исторических сочинениях, отраженное в народных песнях и даже в картинах В. И. Сурикова, в действительности не носила грандиозного характера. Если в завоевании Казани принимало участие русское войско в 150 тысяч человек, то в последней решающей битве с Кучумом за Сибирское ханство с русской стороны участвовало всего 404 человека. Со стороны Кучума войско тоже было не более 500 человек, не имевших огнестрельного оружия. Таким образом, в решающей битве за завоевание огромных земель Сибири с обеих сторон участвовало менее одной тысячи человек!
   Кучуму в качестве Сибирского хана номинально наследовал его сын Али (1598–1604), который вынужден был кочевать по незаселенным, пустынным территориям Западной Сибири, не имея пристанища. С его смертью история Сибирского татарского государства, крупнейшего осколка былой могущественной Орды, не так давно разгромившей Русь, и формально, и фактически прекратилась.
   (Похлебкин В. В. Татары и Русь. 360 лет отношений в 1238–1598 гг. М., 2000)

Сибирское воеводство

   Приведя в русское подданство князей ближайших татарских и мансийских племен, Ермак в декабре 1582 г. отправил в Москву посольство во главе с атаманом Иваном Кольцо. Его сопровождал атаман Черкес Александров с охраной в 25 казаков. Оленьи упряжки, предоставленные верным мурзой Ишбердеем, везли богатый ясак от сибирских народов – меха соболей, чернобурых лисиц и бобров.
   В конце января Ермаково посольство достигло Москвы. Царь Иван IV принял послов милостиво, выслушал послание войсковой канцелярии Ермака о покорении Сибирского царства и просьбу направить в Сибирь воевод со стрельцами, вручил Ивану Кольцо царскую грамоту для Ермака. Царь простил все вины атаману и его сподвижникам. Послал подарки Ермаку (дорогую шубу, два панциря), одарил послов и назначил всем казакам «государево высокое жалование». Государь поручил Ермаку до прихода воевод вершить от его царского имени все сибирские дела. Тем самым власть Ермака в Сибири обретала законный характер, он становился фактически воеводой Сибири.
   Первого марта 1583 г. Иван Кольцо возвратился в Искер.
   Весной и летом 1583–84 гг. Ермак предпринял два больших похода на север, в низовья Иртыша и Оби. Там привел в подчинение татарские, мансийские и хантыйские волости, принимал присягу русскому царю, собирал ясак. Летом и осенью 1584 г. был совершен такой же поход на реку Тавду. В итоге боевой кампании за два года к северу и западу от Искера, по Иртышу и Оби, Тоболу и Тавде, лежали подвластные Ермаку волости.
   В ноябре 1584 г. в Сибирь прибыл назначенный царем воевода князь Семен Болоховский с отрядом в 300 стрельцов.
   Тем временем на южных окраинах сибирских владений России ее старый враг Кучум следил за действиями Ермака и его казаков и при удобном случае коварно наносил удары, истребляя казаков. Зимой 1584–85 г. союзник Кучума Карача сколотил союз татарской знати и отрезал казакам пути из Искера в улусы и даже к угодьям, устроив жестокую блокаду города. Прекратился подвоз продовольствия. Начался голод. Умирали воины. Умер воевода князь Болоховский. В марте Карача начал осаду Искера.
   И только в мае ловким маневром Ермак с помощью атамана Матвея Мещеряка напал на стан Карачи, разгромил его ставку, а затем и войско. Весть о поражении Карачи разнеслась по улусам, и в Искер снова пошли князьки и мурзы с ясаком, возобновился подвоз продовольствия. Голод прекратился. Но в живых осталось не более 300 казаков и стрельцов.
   Летом 1585 г. Ермак отправился в поход на юго-восток, вверх по Иртышу, с отрядом 150 человек. Шел с боями. Один из боев произошел при устье реки Ишим. Дойдя до устья реки Шиш, Ермак повернул обратно. 5 августа во время отдыха дождливой ночью на реке Вагай (по другим сведениям – на берегу Иртыша) отряд Ермака подвергся внезапному нападению вооруженных людей хана Кучума и бы почти весь истреблен. Ермак, застигнутый в расплох, пробился к берегу, бросился в струг, но оступился и утонул под тяжестью стального панциря.
   Весть о гибели Ермака потрясла казаков и стрельцов в Искере. Их оставалось не более 150 человек. Кончалось продовольствие. По совету казачьего круга атаман Матвей Мерещак и командир стрельцов Иван Глухов решили покинуть Сибирь и возвращаться в Россию.
   15 августа 1585 г. Искер опустел. Почти три года он был столицей Сибирского воеводства России. Вскоре его заняли отряды царевича Алея, сына хана Кучума, пытавшегося восстановить власть узбекской династии. Но вскоре он был изгнан потомком Тайбугинов Сеид-Ахматом.
   Царь Федор, узнав о гибели Ермака, приказал послать в Сибирь новое войско, чтобы возвратить то, что было добыто славными казакам атамана Ермака. Под руководством воевод Василия Сукина и Ивана Мясного летом следующего, 1586 г. русские отряды пришли на Туру и заложили город Тюмень. А на следующий, 1587 г. недалеко от Чувашского мыса – город Тобольск. Среди его строителей были казаки Ермака и его атаманы.
   В 1588 г. была пресечена последняя попытка князя Сеид-Ахмата напасть на Тобольск, а сам он был пленен и отправлен в Москву. Хан Кучум после ряда неудачных набегов под Тобольск и на татарские волости по верхнему Иртышу бежал к калмыкам и там был убит.
   (Бровко М. А., Истомин В. Г. Ишим – город исторический. Ишим, 2000. С. 13–14)

Вольнонародная и правительственная колонизация

   В историографии принято классифицировать колонизацию Сибири по официально-правовому статусу на вольнонародную и правительственную; по социальному составу участвовавших в ней – на казачью, посадскую, торгово-промышленную, крестьянскую и «разночинскую» («гулящие» люди, нищие и т. д.).
   Под правительственной колонизацией понимается переселение людей в Сибирь под контролем и с разрешения властей. При этом правительство предоставляло переселенцам денежную и натуральную помощь, временно освобождало их от налогов. Такая помощь оказывалась в основном крестьянам и посадским; служилые люди просто зачислялись на хлебное и денежное довольствие. И этим колонизация Сибири существенно отличается от колонизации Северной Америки, где правительство по сути дела устранилось от такой помощи, передало все финансовые проблемы колонистов в руки частных торговых компаний.
   По форме правительственная колонизация подразделяется на вольную, служебно-переводную и штрафную. Вольная – это когда крестьяне сами изъявляли желание с согласия общин переселяться в Сибирь, но такие случаи сравнительно редки. Гораздо чаще само государство принимало решение о переводе крестьян в Сибирь. В обоих случаях оно преследовало одну цель – не потерять налогоплательщиков.
   Под служебно-переводной колонизацией следует понимать перевод служилых людей и военнопленных солдат иноземного происхождения из европейских районов России в гарнизоны сибирских городов как обычное перемещение военного контингента в целях обороны своих границ. Аналогично тому, как стрельцы, предположим, из Вологды переводились на крымскую или польскую границу. При этом служилые люди получали подъемные (хлебные и денежные довольствия).
   Штрафная колонизация – перевод провинившихся в Европейской России служилых людей, а также высылка в Сибирь различных заключенных и определение их в служилые люди, крестьяне или в посад. Эта категория высылалась в сибирские города уже без «подмоги», но с «кормовым» содержанием в пути. В Сибири они зачислялись на хлебное и денежное довольствие, как и все служилые люди. Сюда можно отнести и ссылку в Сибирь военнопленных иноземного происхождения, если они сразу же отправлялись в Сибирь на службу. Причем причисленные к служилым людям заключенные и ссыльные пользовались всеми теми же правами, что и просто переведенные по службе в Сибирь, и получали такое же жалованье. Случаи содержания арестантов в тюрьмах крайне редки, особенно в первой половине XVII в.
   Под вольнонародной колонизацией обычно подразумевается переселение без ведома властей, прежде всего, бегство крестьян и посадских в Сибирь, движения «гулящих» людей. Однако установить более-менее точные масштабы такой колонизации в XVII в. не представляется возможным, поскольку никаких статистических данных просто не существует. В какой-то мере об этом можно судить лишь по количеству сысканных властями беглых крепостных крестьян и холопов. Так, по данным 1725 г., «всего в Сибири… мужеска полу душ беглых крестьян 1186, женска – 1021 человек». Когда власти попытались силой отправить их обратно, более 41 % опять сбежали с пути в Сибирь. Причем не редко местные сибирские власти вовсе не горели желанием вернуть крестьян из числа беглых их европейским владельцам, ибо это наносило ущерб местной сибирской пашне, за которую они были в ответе перед Москвой. Поэтому беглый крепостной человек, скрывшись в Сибири, мог иной раз, перейдя в сословие служилых людей, даже дослужиться до чина сына боярского. Однако, когда бывший беглый крестьянин поступал на государеву службу в Сибирь, то он уже переставал быть в числе вольной колонизацией и превращался в орудие правительственной политики.
   Довольно значительным было движение «гулящих» людей. Например, только за 1635–1638 гг. в верхотурских таможенных книгах их зарегистрировано 1171 чел. Но считать это движение проявлением сугубо вольнонародной колонизации вряд ли возможно, ибо оно также происходило под определенным контролем властей.
   Если рассматривать колонизацию Сибири с точки зрения социального состава участвовавших в ней, то самой первой по времени была торгово-промышленная. Она началась еще за долго до прихода Ермака в Сибирь. Известно, что уже новгородцы, а затем московские промышленники ходили «за Камень» за пушниной и даже основывали свои торгово-промышленные городки еще до появления там царских воевод. Именно с этих городков начинается история таких первых сибирских городов, как Березов, Мангазея, Пелым. Здесь торговцы и промышленники вели меновую торговлю с аборигенами, получая за нехитрый, «русский» товар драгоценную пушнину.
   С утверждением русской власти в Сибири торгово-промышленная колонизация еще больше расширилась. На пушные промыслы стекалось немало людей и капиталов из Европейской России. Начинают разрабатываться соляные, рыбные, кедровые, хмельные, плотницкие и другие промыслы. Значительных размеров достигает, например, рыбный промысел. Так, в 1654 г. один енисейский крестьянин вместе с еще 13 промышленными людьми привез в Енисейск с Самарской заставы 380 пудов просольной нельмы на 152 руб. При этом рыба начинает активно вывозиться из Сибири в европейские города. Только, например, из Верхотурья в 1673–1674 гг. было отпущено в Соликамск 315 чел., которые везли рыбу на продажу.
   Важным моментом развития крестьянских промыслов было то, что с освоением технических сельскохозяйственных культур (лен, конопля) возникает домашнее производство холста, пеньки, веревки. Только в 1685 г. крестьяне пяти пашенных уездов Тобольского разряда сдали в казну 20 764 аршина холста и 675 пудов пеньки. Получает развитие и кожевенный промысел.
   В итоге к концу XVII в. резко сократился ассортимент промышленных изделий, завозимых в Сибирь. Причем важно отметить, что в торгово-промышленной деятельности сибиряк все активнее вытеснял торговцев из европейской части России. В этом проявилось возрастание роли и значения сибирских посадских людей, численность которых в конце России XVII в. уже достигла уровня служилых людей, а в таких старых торговых центрах Западной Сибири, как Тюмень, Тара и Томск даже превзошла его. Сибирские города становятся торгово-промышленными центрами, а некоторые из них мало в чем уступают таким старым русским городам, как Белоозеро, Сольвычегодск, Соликамск, Тверь.
   Следующей по времени была служилая колонизация, преследовавшая, прежде всего, политико-административные цели: присоединение к России все новых и новых сибирских «землиц» и управление аборигенным населением. И с этой задачей она успешно справилась: всего за 63 года с момента основания первого русского города Тюмени и выхода к Тихому океану с постройкой Охотского острога, русские прошли территорию, равную Северной Америке! При этом служилая колонизация имела большое народнохозяйственное значение: земледелие у служилых людей почти до середины XVII в. мало в чем уступало собственно крестьянскому, значительна также была их роль в развитии торговли и промыслов в Сибири.
   (Резун Д. Я. Вольнонародная и правительственная колонизация. URL: http://www. sibheritage. nsc.ru)

Пушнина и «приискание новых землиц»

   Пушнина была одним из главных стимуляторов быстрого продвижения русских на восток к берегам Тихого океана. Своих золотых и серебряных месторождений в Московском государстве XVI–XVII вв. не было, а развивающиеся рыночные отношения и монетное дело требовали драгоценного металла для устойчивой валюты. Все золото и серебро Россия получала из Западной Европы, обменивая его на пушнину, добываемую главным образом в Сибири. Спрос на пушнину также подстегивался европейской модой правящей элиты на меха как украшения и одежду. По сути дела, сибирская пушнина добывалась для четырех рынков – сибирского, русского, западноевропейского и даже азиатского. Все это и определило быстрые темпы развития пушного промысла.
   В первые два десятилетия проблем с добычей пушнины не было, но со временем число пушного зверя в районах заселения русских стало сокращаться. Так, например, в 1629 г. только в Мангазейском и Енисейском уездах промышленниками было добыто 85 177 соболей, а в 1675 г. в тех же уездах, а также в Якутии и в Илимском уезде – всего 20 172 соболя. Встал вопрос о поиске новых «землиц», более благоприятных для добычи пушнины. Вначале базой для продвижения на восток становится Томск, затем Енисейск, а потом уже Якутск и Иркутск. Первое русское поселение на берегах р. Уды связано с именем красноярского казака И. Ю. Москвитина из отряда томского атамана Д. Копылова. В 1639 г. Москвитин по рекам Аладану и Мае в августе вышел на р. Уду и спустился до Удской губы, где и перезимовал в построенном им зимовье. Затем, оставив несколько человек в зимовье, москвитинцы совершили короткое плавание до р. Охоты, а в 1640 г. морем ходили уже до устья Амура. Однако вскоре зимовье было заброшено и сожжено. Окончательно русское поселение в этом районе основано в 1679 г. якутскими казаками в нижнем течении р. Уды, в 6 верстах от ее устья. В середине XIX в. острог был перенесен уже на 90 верст от устья реки на ее левый берег. Второй раз русские люди вышли к Тихому океану, когда в мае 1647 г. отряд якутского казачьего десятника С. Шелковникова пришел на устье р. Охоты и после сражения с тунгусами в 3 верстах от устья реки поставил зимовье, которое вскоре было обнесено острожной «косой» стеной. В 1731 г. Охотск стал морским портом. Он несколько раз с момента своего основания переносился на новые места, пока в 1815 г. не был построен там, где находится сейчас.
   Пушнина влияла также и на политику русского правительства в отношении аборигенного населения Сибири. Россия того времени была «служилым» государством, где классы-сословия по-разному служили государству и соответственно облагались различными видами податей и налогов. Коренное сибирское население платило натуральный налог – ясак, т. е. с него собирался налог пушниной, поэтому правительство было заинтересовано в увеличении численности аборигенного населения.
   Проникновение землепроходцев на восток могло быть остановлено только лишь какой-то естественной непреодолимой преградой, но таковой в их движении к Тихому океану не существовало. Густая речная сеть позволяла им «волоком» перебираться с одной реки на другую, пока они не вышли к Тихоокеанскому побережью. Кроме того, они очень рано успели освоить морской путь из Якутска далее на северо-восток. Местное население нередко откочевывало от них также далее на северо-восток, и казаки в погоне за новыми ясачными людьми должны были волей-неволей идти дальше, открывая все новые и новые земли.
   Важное научное и практическое значение имели экспедиции П. А. Кропоткина в Восточные Саяны (1865), Олекминско-Витимская (1866), И. С. Полякова в Туруханский край (1866), И. А. Лопатина на Тунгуску и Енисей (1875–1877). В работе СО ИРГО принимали участие и политические ссыльные. Серьезным вкладом в науку стали результаты исследований, проводившихся участниками польского освободительного движения И. Д. Черским в Прибайкалье, А. Л. Чекановским на Нижней Тунгуске, Оленске и Лене, Б. Дыбовским и В. Годлевским на Байкале и Амуре. В 1877 г. Западно-Сибирским отделом ИРГО были организованы экспедиции И. С. Полякова по Иртышу и Н. М. Ядринцева в Горный Алтай.
   Большое значение для исследования севера Сибири имели результаты полярных плаваний А. Э. Норденшельда (1875–1878) и Чукотской экспедиции Г. Л. Майделя (1868–1870), которую организовала местная администрация в сотрудничестве с Географическим обществом и Академией наук.
   С 1830–1840-х гг. в Сибири активизировались геологические изыскания, которые привели к открытию золота, графита, каменного угля. В конце 1830-х гг. в разных районах Восточной Сибири насчитывалось до нескольких сотен мелких поисковых партий, вело поисковую работу и горное ведомство, а позже и более крупные золотопромышленные компании. Были открыты и обследованы золотоносные районы Кузнецкого Алатау, Енисейской и Бирюсинской тайги, Прибайкалья. В 1840 и 1860-е гг. удалось открыть богатейшие Ленско-Витимский и Бодайбинский золотоносные районы.
   В середине столетия особое значение получили исследования вновь осваиваемых территорий на Дальнем Востоке, административно входивших в Восточно-Сибирское генерал-губернаторство. Амурская экспедиция под командованием Г. И. Невельского, организованная Морским министерством при участии других ведомств и местной администрации, продолжалась с 1851 до 1854 г. Экспедиция исследовала бассейн нижнего Амура, произвела там топографическую съемку, составила первую карту всего Амура, провела большую исследовательскую работу на о-ве Сахалине. Деятельность Амурской и Сибирской экспедиций сделала возможными колонизацию Приамурья и заключение Айгунского (1858) и Пекинского (1860) русско-китайских договоров.
   В 1853–1857 гг. в Амурском крае работала экспедиция Академии наук под руководством Л. И. Шренка. Она получила богатые этнографические данные, которые были опубликованы через много лет в работе «Об инородцах Амурского края» (1883–1899). В 1860–1870-х гг. интенсивно велись географические исследования в южных районах Дальнего Востока – в Приморье, Приамурье и на Сахалине. Благодаря путешественникам М. И. Венюкову, П. А. Кропоткину, Р. К. Мааку, Н. П. Аносову, К. Ф. Будогосскому, А. Ф. Усольцеву, Н. М. Пржевальскому и др. появились географические описания и карты, статистические сведения, ботанические и зоологические коллекции, были открыты каменноугольные залежи и золотоносные россыпи. Полученные результаты и отчеты публиковались в трудах ИРГО и отдельными изданиями («Обозрение реки Уссури и земель к востоку от нее до моря» и «Путешествия по окраинам русской Азии и записки о них» М. И. Венюкова; «Путешествие на Амур, совершенное по распоряжению Сибирского отдела ИРГО в 1855 г. Р. Мааком»; «Путешествие в Уссурийском крае, 1867–1869» Н. М. Пржевальского и др.).
   Во второй половине XIX в., как и прежде, знания о Сибири умножались благодаря энтузиазму путешественников, купцов, учителей, врачей, священников, чиновников, политических ссыльных. Особенно большой вклад в исследование края внесли местные жители – золотопромышленники М. К. Сидоров и А. М. Сибиряков, священники А. Аргентов, В. И. Вербицкий, А. И. Сулоцкий и Д. В. Хитров (впоследствии епископ Дионисий), чиновники Н. А. Костров и С. И. Гуляев, учителя Н. А. Абрамов и М. В. Загоскин.
   В 1860-е гг. активизировалась работа по сбору этнографических и фольклорных материалов. Все большее значение приобретало изучение истории, языков, культуры и быта народов Сибири. Для организации и координации этнографических исследований были важны разработка и рассылка различного рода программ. Большое место в этих программах отводилось сбору сведений об обычном праве, религиозных представлениях и т. п. К концу столетия этнографические изыскания, которыми руководило Географическое общество, поднялись на высокий профессиональный уровень.
   Огромный вклад в изучение Сибири внесли сибирские областники, особенно Г. Н. Потанин, Н. М. Ядринцев, С. С. Шашков. Их деятельность послужила стимулом для активизации работ по изучению края.
   В последние десятилетия XIX в. все больший вклад в изучение Сибири стали вносить открытый в 1888 г. Томский университет, общества врачей, агрономов, научные общества по изучению отдельных областей края, сибирские музеи.
   К концу XIX в. были открыты, описаны и положены на карту основные элементы рельефа и речной сети, определены основные закономерности климата и растительности Сибири. Началось изучение сибирских почв, отмечены успехами и иные геологические изыскания. Были собраны значительные материалы для изучения этнографии и языков народов Сибири.
   (Резун Д. Я. Пушнина и «приискание новых землиц». URL: http: //www.sibheritage.nsc.ru)

Что такое «ясак» и «сорок соболей»?

   Возможно, некоторые читатели впервые слышат слово «ясак». Поясним, что же это такое. Сибирские татары и их ветвь – тарские татары, как полагают ученые, пришли в Прииртышье примерно за пятьсот лет до прихода русских. Татары сменили угорские племена. Основным занятием татар были рыбалка и лесной промысел. Рыба являлась основным продуктом питания. В урманах добывался зверь, в том числе пушной, который высоко ценился у всех народов мира и служил меновым товаром. Все население Сибири платило дань (ясак) в виде сдачи ханам шкурок пушных зверей. Плательщики ясака назывались ясачными татарами. С древних времен за ними были закреплены зверовые угодья.
   После того, как хан Кучум был разбит казачьей командой Ермака, татары стали вновь платить ясак русскому царю. В царском указе Тарскому воеводе князю Елецкому говорилось, что вверх по Иртышу находится волость Аялы. В ней людей 600 человек. Ниже по течению Иртыша – волость Каурдак, в которой проживало 350 человек. Для охраны татар от кочевников и остатков кучумовских войск и был направлен отряд казаков, которые сначала построили Тару, а затем стали возводить форпосты между Тобольском и Тарой.
   Большинство зверовых и рыбацких угодий остались за местными жителями. Лишь небольшая часть Аялынской волости была передана русским переселенцам. Здесь вскоре появился город Тара. Основные угодья татар занимали берега Иртыша около устья реки Тара и севернее устья реки Уй. Реки Оша и Аев входили в угодья Каурдакской волости. Эти владения закреплялись грамотами, которые ясачные татары берегли как зеницу ока.
   Каурдакская волость в Тарском воеводстве, как и в целом по Сибири, являлась крупнейшим поставщиком ясака, то есть мехов ценных пушных зверьков. Поэтому земельные вопросы царское правительство старалось решать мирным путем, не допуская озлобления коренного населения. В 1594 г. при основании Тары упоминаются 82 плательщика ясака, которые доставили русскому воеводе 18 сороков соболей (в старину счет соболей велся связками шкурок по сортам мехов, в каждой было по 40 штук). В 1620 г. с татар Каурдакской волости уже стали требовать «22 сорока соболей да лисицу черную». Самое большое количество пушнины Тарский уезд дал в 1638 г. – 2303. Вот почему не все приошевские земли, а лишь небольшая их часть была передана русским. Основные рыбные угодья по-прежнему находились у татар – поставщиков «мягкого золота».
   (Прими поклон, село Ложниково. Сказ о Сибири без прикрас / гл. ред. Н. Маслов. Омск, 2006. С. 23)

Архиепископ Киприан (1620–1624 годы)

   Архиепископ Киприан (Старорусенин) – считается, что фамилия образовалась по месту его рождения в Старой Руссе под Новгородом – долгое время являлся архимандритом Новгородского Спасо-Хутынско-го монастыря. По свидетельству современников, он отличался выдающимися способностями, твердостью характера и благочестием, за что пользовался заслуженным уважением среди новгородцев. Образование получил домашнее, как и все люди духовного сословия того времени.
   8 сентября 1620 г. преосвященный Киприан хиротонисан в архиепископы Сибирские. При этом патриарх Филарет самолично вручил ему архиерейский жезл, обложенный бархатом с серебряным золоченым верхом, на котором были выбиты следующие слова: «Патриарх Филарет». Вручен был и золоченый крест с надписью: «Повелением Государя царя Великаго Князя всея Руси Самодержца Михаила Федоровича и отца его Великаго Государя Святейшего Патриарха Московского Филарета Никитича, сделан сей крест в царствующий град Сибири Преосвященному Киприану 7129 года».
   На словах патриарх завещал первому Сибирскому архиепископу «достойно пасти словесное стадо, заботиться о чистоте нравов русских поселенцев и обращать ко Христу идолопоклонников и магометан». С собой ему предписывалось взять «соборян и старцев и дворовых людей и что им государева денежнаго и хлебнаго жалованья и что архиепископу на его обиход в год всяких запасов».
   10 января 1621 г. преосвященный выехал из Москвы. Путь его в Сибирь лежал через города: Переяславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Вологду, Тотьму, Устюг-Великий, Сольвычегодск, Кай-Город, Соликамск, а затем уже водным путем от Верхотурья до самого Тобольска. Во всех городах, через которые проезжал поезд Сибирского архиепископа, его должны были встречать с крестами и хоругвями и колокольным звоном, а в сибирских городах предписывалось воеводам и духовенству встречать архиепископа «за городом и с великою честию…» Подобные торжества должны были благотворно повлиять на коренное население Сибири, которые бы с первых шагов архипастыря отнеслись к нему с доверием и благоговением.
   Но все заранее расписанные торжества омрачились многочисленными фактами исчезновения служителей и духовенства, записанных в штат архиепископа по специальному указу Государя и патриарха, которые по собственной воле оставались в тех или иных городах, и преосвященному приходилось подолгу задерживаться, чтобы собрать их все вместе.
   По причине ожидания и сбора приданных ему в штат людей владыка прибыл в Верхотурье лишь 12 марта, где был встречен самым торжественным образом. Здесь ему пришлось прожить более двух с половиной месяцев, ожидая, пока будет собран весь его штат служителей. Но когда они собрались все вместе, то открыто решились выразить свое нежелание о поездке в Сибирь. Вот что сообщает в своей грамоте к царю преосвященный Киприан:
   «Как съехались они в Верхотурье, то подняли шум и слезы, и вопль с женами и детьми и говорили: „Бог судит их разлучника, кто разлучил их с домами, с родом и племенем, да и едучи с Верхотурья по всем сибирским городам и в Тобольске тех своих речей не переменили…“ – говорили непригожия слова про патриарха, а мне бесчестие многое учинили…»
   Не обошлось без столкновений и с местными воеводами. Когда, например, в Туринске архиепископ назначил в местный Покровский монастырь священника Макария и двух чернецов с ним, то воевода Д. Милославский священнослужителей не велел пускать в монастырь, да еще обругал и самого архиепископа.
   Вместе с пресвященным Киприаном прибыл немалый штат: протопоп, протодиакон, ключарь, 3 священника, диакон, 2 пономаря, 2 звонаря, 8 старцев, просфорница, «станица» певчих дьяков из 5 человек, «станица» подьяков из 6 человек, приказной человек, дьяк, 2 подьячих, 2 человека боярских детей (для исполнения обязанностей десятильников), 2 иконописца, деревщик, книжный писец, 2 плотника, кузнец, истопник, переплетчик, 2 конюха, водовоз, повар, хлебник, 4 сторожа. Всего по царскому указу было взято 59 человек, причем главная часть, 22–26 человек, – из Москвы, а остальные – из Новгорода, Ростова, Вологды, Казани, которым также требовались соответствующие строения для проживания и работы, поэтому владыке Киприану пришлось потратить немало сил и стараний на первоначальное обустройство.
   В одной из своих грамот к царю от 10 сентября 1621 г. преосвященный делился впечатлениями от увиденного им в сибирских городах:
   «Во всех городах и острогах, мимо которых ехал, дворишки ставлены худые и тесные, хоромишки все крыты соломою, сбиты хоромины на хоромину, улицы тесныя, сажени на полторы, а площадей нигде нет и пожарных запасов, парусов, багров и труб нет ни в которых городах; люди живут самовольно, у приказных людей в непослушании, а приказные люди дают им приманку для своего прибытка, а правым обычаем ничего не делается, как на Руси в иных городах; у приказных людей ведется наряд, а у посадских людей послушание с ними, но толк с обоих сторон тот, чтобы теснить татар, вогулов и остяков во всяких промыслах и рыбных ловлях; продаст ли кто что, или купит – пошлину берут великую, не как на Руси. Да и черным людям, и пашенным крестьянам – великое притеснение во всех городах – бьют челом и плачутся а защитить от сильных людей некому.
   Воевода Челищев, будучи в Кетском остроге, разогнал вогулов и тамошних жильцов, и казаков. Да в Сибири боярские дети, казаки и воеводские люди из всех городов ездят и подводы берут у татар, остяков и вогулов без наказов самовольством и запасы у них грабят, в проводники берут у них жен и девок, бесчестят и позорят их». Далее он сетует: «…а в Сибири попы – воры и бражники, да и быть им нельзя, только быть им по великой нужде, потому что переменить некем».
   В ноябре 1621 г. он сообщает патриарху о следующих деталях быта сибиряков, в окружении которых он вынужден находиться: «Во всех сибирских городах всякие люди – служилые, казаки и казачьи жены и всяких чинов люда стригутся в болезнях в чернцы и черницы, и, постригшись, живут в своих домах по-прежнему со своими мужьями и женами, а иные многие и монашеское платье снимают и живут с мирскими людьми вместе и по-прежнему всякое дурно делают… Да сибирские казаки, будучи на Москве и по городам, как назад поедут, подговаривают женок и девок, знаменуются образами, что они женятся на них, но привезши в Тобольск, продают их воеводам, немцам, татарам и пашенным крестьянам в работу…». Там же он пишет, что многие русские люди ходят без крестов, едят «всякую скверну» вместе с инородцами. Живут «не по закону» с калмыцкими, татарскими и вогульскими женами, кровосмесничают, женятся на сестрах двоюродных и родных, на дочерях своих, «блудом посягают» на своих матерей и дочерей, закладывают своих жен на сроки, а те люди, у которых они были в закладе, живут с ними и «блуд творят беззазорно» до тех пор, пока мужья не выкупят их обратно.
   В своем послании патриарх указывает на то, что во многих сибирских городах служилые люди живут не по-христиански, не по преданиям святых апостолов и святых отцов, а по своей воле, по своим скверным похотям: не носят крестов, не соблюдают постные дни, развратничают и пр. Отдельно патриарх останавливается на фактах совращения вдов и чужих жен: «…бедных и убогих девиц беспомощных берут к себе для воровства насильно и у мужей работных людей отнимают жен и держат у себя для воровства и крепости на них воровские берут заочно; а те люди, у которых жен поотнимают, отдаются в холопи, в неволю всяким людям и женятся на иных женах, а отнятых жен выдают за других мужей, или продают или отдают в заклад и в холопи всяким людям.
   А попы сибирских городов, черные и белые, не только такие беззакония не запрещают, но и говорят молитвы, а иных венчают без знамен, не по христианскому закону».
   Говоря о хозяйственной деятельности преосвященного, следует поставить ему в заслугу заботу не только о строительстве церквей и храмов, но и за ведение крестьянских подворий, приписанных к Софийскому дому.
   Вместе со строительством жилья и хозяйственных служб для вверенного ему штата владыка приступил к возведению соборного храма на территории старого города, где он сам и поселился. Хотя по распоряжению патриарха предписывалось ставить собор во имя Вознесения Господня, но владыка вынужден был поступить иначе, поскольку в старом городе стояла уже наполовину выстроенная церковь во имя Софии Премудрости Божией, на которую истратили 432 рубля. Владыка Киприан покупает ее у священника Троицкой церкви Ивана и осенью того же года пятиглавый собор был освящен 21 октября на день памяти преподобного отца Илариона. С тех пор архиерейский дом стал зваться Домом Софии Премудрости Божией.
   Преосвященным были перенесены в новый соборный храм образа Пречистой Богородицы Одигидрии и образ Живоначальныя Троицы, которые были присланы в Тобольск еще царем Федором Иоанновичем. По заказу преосвященного протодьякон Матфей подновил старые иконы и написал два запрестольных образа Пречистыя Богородицы.
   По обычаю того времени святая вода после освоения соборного храма отправлялась в Москву патриарху и царю. В ответных дарах царь Михаил Федорович передал для Софийского храма: серебряную панагию с мощами святого Пантелеймона, святых бессребренников Козьмы и Дамиана, святого Иоанна Милостливого и Иоанна Златоуста, а также драгоценный омофор с шелковыми кистями, низанными жемчугом, серебряное вызлощенное кадило, несколько медных кадил, разные церковные книги, 10 укропников, 20 варников, а для строительных нужд 8 тысяч разных гвоздей и на иконное письмо несколько фунтов немецких красок.
   Преосвященный как человек дальновидный и прозорливый хорошо понимал, что епархиальное хозяйство необходимо налаживать именно в начальный период становления епархии в Сибири, и всячески тому способствовал. Для этой же цели он направляет в Москву старца Герасима с очередной челобитной, в которой просит у царя пожаловать ему «сельцо Абалаково с деревнями». Но и на этот раз государь отказывает, предлагая взамен еще два поля на все той же речке Нице по 200 десятин. Таким образом, под Тюменью к 1625 г. выросло село из 22 крестьянских дворов, где была открыта и церковь, а всего земель, приписанных к Софийскому дому, числилось 617 десятин.
   В тот же период была основана и Тавдинская слобода. А в 1622 г. преосвященный просит о пожаловании ему земель между реками Тоболом и Тавдой, называемых «островом займищем царя Кучума». Государь удовлетворяет и эту его просьбу. На 1625 г. в Тавдинской слободе было уже 16 крестьянских дворов.
   Таким образом, твердой рукой, думая не только о нуждах сегодняшнего дня, но в большей мере о своих преемниках, преосвященный Киприан заложил хозяйственные основы развития Сибирской епархии, которая, благодаря его стараниям, обрела полную материальную самостоятельность.
   Патриарх и царь полностью доверяли первому сибирскому архипастырю и в своих посланиях предписывали ему лично контролировать действия гражданских властей: напоминать воеводам, чтобы они следили за безопасностью города, чтобы «ночью всякие люди с огнем не сидели, да не было бы съездов ночных с огнем и питием, а днем жили бы смирно и не бражничали, а в городе бы и в воротах держали бережение великое; следить за служилыми, торговыми людьми и пашенными крестьянами: кто сколько пашни пашет на себя и на нас, какими угодьями владеют и какими торгами торговые люди промышляют и что с торгов и пашен каких податей платят»; проведение переписи также предписывалось сделать владыке: «тайно и всяческими мерами разведать и расспросить служилых людей русских и инородцев, ясачных татар, остяков, вогулов и пашенных крестьян». При этом владыка должен был «поучать боярина, воеводу и мирских людей с умилением, а не станут слушать – говорить им с запрещением, если же и после поучения и смирения не уймутся, то писать к царю и отцу его Патриарху».
   Выдающаяся заслуга преосвященного состоит в том, что он положил начало сибирскому летописанию. На другой год после своего прибытия в Тобольск он собрал всех ветеранов похода дружины Ермака и велел записать, кто и где был убит, и иные сведения о походе. На основе этого составлен «Синодник ермаковым казакам», находившийся долгое время в Софийском храме, а имена их велено было поминать ежегодно в неделю православия «велигласно и возглашать им вечную память».
   При архиепископе Киприане в Тюмени открывается Ильинский девичий монастырь, а в Преображенский, в том же городе, направляется игумен Сергий. В Томске – Успенский мужской; в Енисейске – Рождественский девичий; в Таре – мужской Спасский и женский мученицы Параскевы монастыри.
   За время управления преосвященным епархией в ней уже насчитывалось: 12 монастырей, 30 церквей с 300 монашествующими и 50 человек белого духовенства. Сама Сибирская епархия занимала территорию от границ Урала до Енисея и от южных российских степных границ до Обдорска и Мангазеи.
   Многие тяготы и заботы, которым преосвященный отдавался полностью, понуждают архиепископа летом 1623 г. в послании к Патриарху просить разрешения прибыть в Москву, чтобы «видеть очи государя». В ответной грамоте Михаил Федорович пишет:
   «Писал к отцу нашему Филарету Никитичу, что ты нам служишь и о наших делах радеешь и самовольников унимаешь, а о том скорбишь, что ты долго наших очей не видел и мы советовав с отцом нашим Филаретом Никитичем тебя пожаловали – тебе быть к Москве видеть государские Наши очи и ты б, богомолец наш, как к тебе сия Наша грамота придет, ехал к нам к Москве увидеть государские очи по зимнему пути, или как твое время будет, а с собою взял бы людей сколько тебе надобно, да ризницу, да дьяков певчих и подьяков, а о подводах, на чем тебе из Тобольска ехать к Москве, послана к тебе от нас подорожная, велено тебе дать 30 подвод и к боярину нашему Ю. Я. Сулешову с товарищами от нас писано и велено тебя из Тобольска отпустить к Москве по твоей волей подводы дать по подорожной…»
   Преосвященный Киприан пробыл в Тобольске до февраля и выехал лишь 5-го числа, видимо, заканчивая свои дела. Обратно в Тобольск преосвященный уже не вернулся, а был переведен на митрополичью кафедру на Крутицкое подворье, где и пробыл до октября 1626 г. Затем его переводят на Новгородскую митрополию, где он остается до конца жизни.
   Скончался преосвященный Киприан 17 декабря 1634 г. (по другим данным в 1636 г.) и погребен в Корсунской паперти Новгородского Софийского собора. Сохранились написанные преосвященным стихири и канон на праздник принесения на Русь Ризы Господней, свидетелем исцеления от этой святыни он был лично.
   (Светочи земли Сибирской. Екатеринбург, 1998. С. 10–27)

Взаимоотношения с аборигенами в XVIII – первой четверти XIX века

   К началу XVIII в. с выходом на Тихоокеанское побережье и Камчатку процесс присоединения Сибири к России был в основном завершен, но окончательное покорение некоторых аборигенных народов было еще далеко от завершения. Даже на севере Западной Сибири русские власти были вынуждены примиряться с фактической независимостью значительной части ненцев (юраков), которые не только отказывались платить ясак, но и совершали грабительские набеги на ясачных, нередко убивали промышленных и служилых людей. Учитывая недостаток военных сил в этом регионе, а также крайне неблагоприятные для действий казачьих отрядов (но не для ненцев-оленеводов) природные условия тундры, русская администрация сделала ставку на постепенное и поэтапное вовлечение юраков в сферу русского влияния с последующим включением в состав российских подданных, длительное время соглашаясь на внесение ими ясака на добровольной основе и в нефиксированном объеме.
   Гораздо сложнее и драматичнее складывались отношения с народами Северо-Востока – камчадалами (ительменами), коряками и чукчами. Хотя подчинение ительменов и было осуществлено в относительно короткий срок и без широкомасштабных военных действий, они на протяжении XVIII в. (вплоть до 1750-х гг.) неоднократно восставали, убивали служилых и даже захватывали русские остроги. Причиной этих восстаний было крайне жестокое обращение камчатских приказчиков и казаков с аборигенами, которых они немилосердно грабили, истязали и сотнями обращали в холопов. Подавление восстаний ительменов нередко сопровождалось безудержной резней. В результате, по самым скромным оценкам, к середине XVIII в. численность ительменов уменьшилась вдвое.
   Крайним ожесточением с обеих сторон характеризуются взаимоотношения русских с коряками. К началу XVIII в. русское подданство с уплатой ясака признавала лишь часть коряков, преимущественно оленных, да и они время от времени выходили из подчинения русским властям. Остальные коряки, в особенности прибрежные зверобои, не только отказывались от уплаты ясака, но и активно противодействовали проникновению русских через свои земли на Камчатку, нападая на отряды служилых, у которых на вооружении были даже пушки. Вооруженное противоборство между русскими и коряками продолжалось до начала 1760-х гг., когда сопротивление коряков было окончательно сломлено. К этому времени в результате карательных акций и многочисленных военных столкновений с чукчами численность коряков резко уменьшилась, а их военный и экономический потенциал значительно ослаб.
   На Чукотке русских встретили умелые, жестокие и бескомпромиссные воины, которые, защищая свою землю, не задумываясь, жертвовали собственной жизнью и жизнью своих близких. Жестокими в этом противоборстве были обе стороны; об этом свидетельствует правительственный указ 1742 г., который предписывал чукчей «искоренить… вовсе». Однако попытки властей покорить чукчей силой оружия так и не увенчались успехом. Только тактика мирных переговоров принесла некоторые плоды: в 1778 г. с чукчами был подписан мирный договор, по которому они формально признали русское подданство, однако без подчинения русской администрации. Ясак чукчи платили только на добровольной основе взамен подарков с русской стороны.
   В XVIII – первой четверти XIX в. основными факторами, влиявшими на взаимоотношения между русскими и аборигенами, состоявшими в российском подданстве, были дальнейшее расселение русских по территории Сибири, увеличение их численности и степени влияния на все стороны жизни аборигенов.
   Как и ранее, русские власти не стремились форсировать процессы ассимиляции коренных народов Сибири, однако в XVIII – первой четверти XIX в. они все же заметно усилились, особенно в тех земледельческих районах, где русские численно преобладали и где аборигены нередко сами переходили к хлебопашеству (татары, южные ханты, манси и селькупы, чулымские татары, красноярские тюрки, прибайкальские буряты и др.). Хотя расселение русских крестьян на новых территориях иногда приводило к конфликтам с коренными жителями, отстаивавшими свои права на родовые угодья, в целом отношения между ними носили мирный характер.
   В документах зафиксированы даже случаи, когда аборигены сами просили власти организовать поселение на их землях русских крестьян, чтобы получить от них навыки в хлебопашестве и промыслах. Внедрение в аборигенную среду русских методов хозяйствования сопровождалось изменениями в быту, различных сферах материальной и в меньше степени духовной культуры.
   Имело место и обратное влияние, в особенности в неземледельческих районах Севера и Северо-Востока. Здесь вследствие природных условий и особенностей хозяйственной жизни (оленеводство, охота, рыболовство, зверобойный промысел) коренные народы в меньшей степени подверглись русскому влиянию, многие же русские по образу жизни почти не отличались от аборигенов и иногда даже утрачивали родной язык. Сближению способствовали и межэтнические браки, довольно многочисленные в тех районах тайги и тундры, где ощущался недостаток русских женщин. Ассимиляционные процессы уже к концу XVIII в. привели к исчезновению целого ряда малочисленных этнических групп (аринцы, ассаны, пумпокольцы и др.). При этом далеко не всегда ассимиляция подразумевала русификацию: ряд этнических групп был поглощен якутами, красноярскими тюрками и другими народами.
   Первая четверть XVIII в. ознаменовалась коренным поворотом правительственной политики в деле христианизации аборигенов Сибири: начинается массовое (нередко поголовное) крещение целых народов. Первыми были подвергнуты христианизации ханты, манси, селькупы и кеты, за ними последовали ительмены, тюрки Причулымья, якуты и др. В оценке методов и результатов массовой христианизации среди специалистов существуют разногласия: одни считают, что при проведении этой акции преобладали насильственные методы, другие – что она была основана на добровольности. Веским аргументом в пользу насильственной христианизации является то, что формально успешной она была лишь в таежной полосе, населенной слабыми в военном и политическом отношениях народами, а все попытки миссионеров крестить политически более консолидированные и маневренные кочевые народы юга и севера Сибири оказались безрезультатными.
   Так, в отличие от всех других хантов, нижнеобские ханты-оленеводы активно воспротивились крещению, и власти вынуждены были оставить их в покое. У народов, среди которых массовое крещение не проводилось, добровольно принимали православие в основном те, кто утратил связь со своим родом и в определенной мере обрусел. Несмотря на формальный характер массовой христианизации и сохранение у новокрещеных основ традиционного мировоззрения, эта акция в конечном итоге способствовала сближению сибиряков-русских с новокрещеными и усилила ассимиляцию значительной их части; резко возросло и количество межэтнических браков.
   В XVIII в. определенные изменения произошли в ясачной политике государства, осуществленные в результате работы Первой Ясачной комиссии (1764 г.): сбор ясака из ведения ясачных сборщиков перешел в руки родовых начальников, при этом за исправность ясачных платежей отвечали не только отдельные ясачные, но и весь род в целом; был отменен институт аманатов (заложников); разрешалась уплата ясака как пушниной, так и деньгами (ранее это правило распространялось лишь на отдельные этнические группы); ясачным, которые занимались хлебопашеством, разрешено было, подобно русским крестьянам, вместо ясака платить подушную подать.
   Система управления аборигенными народами, унаследованная в основных чертах от практики XVII в., оставалась практически неизменной на протяжении почти всего рассматриваемого периода. Коренной перелом был намечен лишь принятием в 1822 г. «Устава об управлении инородцев», которым по-новому регламентировались все стороны жизни народов и, прежде всего, их статус. Исходя из образа жизни, хозяйственной деятельности и уровня общественного развития, каждый народ был отнесен к одному из разрядов – «бродячему», «кочевому» или «оседлому».
   Первые два разряда сохраняли внутри себя традиционные общественные отношения, но в налогах приравнивались к государственным крестьянам. Оседлые полностью приравнивались к государственным крестьянам. Вводились и новые институты управления: у кочевых народов вводились родовые управы и степные думы (последние управляли группами родов); в поселениях «оседлого» разряда по примеру русских крестьян должны были избираться сельские старосты и создаваться волостные управления. Лишь у народов «бродячего» разряда было сохранено прежнее управление князцами и родовыми старейшинами, которых теперь именовали старостами. Реализация основных положений Устава затянулась на многие годы.
   В целом основной тенденцией во взаимоотношениях русских с сибирскими аборигенами в первой половине XIX в. стало их сближение в хозяйственном, культурном, социальном и правовом отношениях. Этому способствовала и политика правительства, направленная на постепенное и поэтапное включение коренных народов Сибири в общегосударственную систему управления, и уравнение их статуса с русским населением.
   (Элерт А. Х. Взаимоотношения с аборигенами в XVIII – первой четверти XIX в. // Электронный журнал «Освоение Сибири». URL: http://www.sibheritage. nsc.ru)

Г. Ф. Миллер о религии коренных народов Сибири. XVIII век

   В специальной инструкции, полученной Г. Ф. Миллером при отправлении в экспедицию, лишь один пункт специально посвящен данному вопросу: «Какая есть в каждом народе вера и имеют ли они какую-нибудь естественную? и какое понятие имеют о боге и о вещах, до спасения принадлежащих, и какие наблюдают обряды при своем богослужении». Сам ученый поставил перед собой и своими спутниками гораздо более масштабные задачи в изучении истории и современного состояния различных религий на территории Сибири…
   При всем разнообразии формулировок, к которым прибегали авторы для оценки традиционных верований коренных народов Сибири, все они единодушны в том, что это – суеверия, обусловленные низким уровнем сознания, «нецивилизованностью», а шаманы – сознательные обманщики, профессиональные актеры и фокусники, эксплуатирующие простодушие своих соплеменников. Лишь в специальных этнографических трудах Миллера предприняты попытки объяснить с рационалистических позиций происхождение тех или иных культов (например, культа медведя), а также выявить истоки сибирского шаманизма в Южной и Центральной Азии. Ученый выдвинул две основные гипотезы объясняющие происхождение шаманизма: либо это закономерное порождение «непросвещенного разума», что подтверждается наличием аналогичных явлений у нецивилизованных народов в других частях света, либо это результат деградации достаточно развитых вероучений, привнесенных в Сибирь извне.
   Миллер собрал колоссальные по объему и научной значимости материалы по истории русской православной церкви в Сибири в конце XVI-XVII вв., которые были обобщены им в специальной главе его «Истории Сибири» (глава эта до сих пор не опубликована). В целом он высоко оценивает роль церкви в деле присоединения, заселения и хозяйственного освоения Сибири, а также в утверждении нравственных начал среди русского населения. Проблем современного состояния православия ученый старался не касаться, и в его экспедиционных рукописях об этом имеются лишь краткие разрозненные материалы, как правило, критического характера. В качестве примера можно привести заметки Миллера в его полевом дневнике и путевых описаниях о захвате монастырями большого количества пахотных и сенокосных угодий, которые они не могли освоить сами и не позволяли сделать это крестьянам; о влиянии языческих верований аборигенов на мировоззрение русских православных, в особенности на Севере; о несоблюдении многими русскими норм православия, в частности, постов и др. Во всех подобных случаях Миллер лишь констатирует факты, воздерживаясь от обобщающих оценок.
   Гмелин в своих описаниях некоторых православных обрядов выдерживает тот же ироничный стиль, что и при характеристике мусульманских и буддийских.
   Для современных исследователей большой интерес представляют красочные описания внешнего вида и старинной одежды старообрядцев, сделанные Крашенинниковым. В Томске в такой одежде были почти все жители, и за все время пребывания в городе Крашенинников, по его словам, смог увидеть не более 10 женщин «которые бы по-немецки убраны были». «А мущины, – пишет он, – такожде немногие без бород или в немецком платье ходят, но всякого чину дворяне, дети боярские, конные и пешие казаки и торговые, кроме солдат и приежжих, почти все з бородами и руское платье носят».
   Данные, характеризующие процесс христианизации коренных сибирских народов, а также оценки ее результатов можно обнаружить в трудах и экспедиционных материалах большинства участников экспедиции. В этнографической программе Миллера блок статей о христианстве в Сибири завершается примечательным вопросом: «Полезно ли есть многих народов по учиненным по сие время поведениям обращать в християнской закон?». Участники экспедиции отвечали на него по-разному.
   В большинстве случаев авторы оценивают массовую христианизацию народов Западной Сибири в первой четверти XVIII в. как насильственную и неэффективную, не затронувшую основ традиционного мировоззрения аборигенов. Даже Крашенинников, более осторожный в своих оценках, нежели ученые-иностранцы, приводит красноречивые свидетельства на этот счет. Он сообщает, например, что из новокрещенных татар (тюрков) Кузнецкого уезда лишь немногие, живущие в одних поселениях с русскими, посещают церкви и имеют в жилищах иконы: «Болшая же часть крещеных, понеже сказывают, что крещены неволею, сброся кресты, по-прежнему свою веру держат». Схожей согласно полученным им сведениям была ситуация у остяков: «Об остяках сказывают (из них много крещеных), что иные на иконах рыбу чистят и молоко ими покрывают, у иных место игрушки робятам»…
   Представляют интерес объяснения, которые давали язычники ученым, расспрашивавшим их о причинах нежелания креститься. Гмелин, например, приводит следующие доводы язычников-качинцев Красноярского уезда: во-первых, их предки и без христианской религии жили очень счастливо; во-вторых, христианство требует слишком многих ограничений (в частности, запрещает есть конское мясо), но в то же время обязывает во время постов есть пишу, о которой они не имеют понятия. По мнению же самого ученого, в основе неприятия язычниками христианства лежит их крайне негативное отношение к образу жизни русских, представление о нем как «несчастливом». В подтверждение ученый приводит распространенное у красноярских тюрков ругательство, представляющее собой пожелание жить подобно русским.
   Объяснения причин, обусловивших добровольное принятие отдельными язычниками христианства, не всегда отличаются глубиной и убедительностью. Так, Фишер, описывая у юкагиров культ умерших шаманов, скелеты которых они возили с собой, в заключение делает неожиданный вывод о том, что именно этот культ и является основной причиной добровольного принятия многими юкагирами христианства. Доводы Фишера в сжатом виде таковы: юкагиры в подавляющем большинстве бедны, оленей у них мало, а шаманов много, и необходимость возить с собой кости всех умерших шаманов так им досаждает, что они предпочитают креститься, чтобы избавиться от этой надоевшей обязанности. Не более убедительно одно из приводимых Гмелиным объяснений причин перехода некоторых мусульман в христианство (возможность пьянствовать, чего не допускает мусульманская религия). Впрочем, более многочисленными ученый признает случаи, когда мусульманин-холоп крестился, чтобы получить свободу. В большинстве же случаев путешественниками отмечены действительно важные причины, обусловившие добровольное принятие сибирскими аборигенами православия. Так, Миллер указывает на желание аборигенной знати таким образом упрочить свое положение. И Миллер, и Гмелин одной из важнейших причин добровольного крещения называют обрусение тех коренных жителей, которые из-за бедности были вынуждены покидать сородичей и нанимались на работу к русским. Описывая тунгусов, относящихся к Братскому острогу, Гмелин пишет: «Тех, которые не имеют оленей, называют бедными. Впрочем, они, может быть, из-за своей бедности много общаются с русскими жителями и в большинстве случаев понимают русский язык и часто позволяют себя крестить».
   Своеобразной и в определенной мере противоречивой была в вопросе о христианизации сибирских народов позиция Г. В. Стеллера. Будучи самым резким критиком сибирской действительности во многих ее проявлениях, он приводит немало примеров негативного в истории крещения аборигенов, в особенности ительменов. Он, в частности, сообщает, что если раньше у каждого казака было от 15–20 до 50–60 рабов-ительменов, то после строгих императорских указов, согласно которым всех холопов на Камчатке следовало освободить и впредь похолопление запрещалось под страхом строгих наказаний, вместо рабов все работы в хозяйствах казаков выполняли новокрещенные («крестники и крестницы» казаков). Священники же не только не заступались за свою паству, но и сами немилосердно грабили ее, беря с новокрещенных за венчание, крещение детей и отпевание столько, что это не уступало прежнему ясаку.
   (Элерт А. Х. Религиозная ситуация в Сибири в оценках участников второй Камчатской экспедиции // Гуманитарные науки в Сибири. 2002. № 2. С. 28–31)

Русская политика в отношении аборигенов крайнего Северо-Востока Сибири (XVIII век)

   К началу XVIII в. русские землепроходцы завершили свое триумфальное шествие по Сибири, выйдя на ее северо-восточные рубежи – Чукотку, Корякию и Камчатку, где встретились с народами – чукчами, азиатскими эскимосами, коряками и ительменами, которые по уровню и характеру своего политического и социально-экономического развития находились еще на стадии каменного века и первобытного строя, только вступив на путь перехода от эгалитарного к стратифицированному обществу. В этом отношении они резко контрастировали не только с пришельцами-русскими, но и со многими другими сибирскими аборигенами, уже попавшими под власть Москвы.
   Однако, несмотря на то, что за русскими служилыми и промышленными людьми стояла вся мощь огромного государства, их усилия по подчинению малочисленных обитателей Северо-Востока Сибири трудно назвать успешными. Последние в своем большинстве, не желая платить ясак и противодействуя русским попыткам закрепиться на их землях, оказали ожесточенное сопротивление, в результате чего вторая половина XVII – первая четверть XVIII вв. были насыщены многочисленными русско-аборигенными столкновениями.
   К началу XVIII в. чукчи, часть которых была кочевыми оленеводами («оленными»), часть – оседлыми морскими охотниками и рыболовами («сидячими», «пешими»), образовывали две территориальные группы: одна занимала собственно Чукотский полуостров, вторая обитала между низовьями рек Колымы и Алазеи. Последняя по не вполне выясненным причинам бесследно исчезла к 1720-м гг. Ближайшими соседями чукчей были азиатские эскимосы, которые проживали на побережье от Анадырского залива до мыса Шелагского и занимались морским промыслом.
   В XVII–XVIII вв. русские не отличали особо эскимосов от чукчей, называя всех их чукчами. По весьма приблизительным подсчетам чукотско-эскимосское население в это время насчитывало 8–10 тыс. чел. обоего пола. Коряки также делились на «оленных» и «сидячих» и на несколько территориальных групп, именовавшихся, как правило, по названию рек, на которых обитали (пенжинцы, паренцы, гижигинцы, алюторы, апукинцы, укинцы и т. д.). Они занимали северную половину Камчатки, северную часть Охотского побережья и побережье Берингова моря до р. Анадырь. Их численность на рубеже XVII–XVIII вв. определяют ориентировочно от 7 до 13 тыс. чел., а в 1760-х гг. – около 5 тыс. чел. В отличие от своих северных соседей все ительмены были оседлыми рыболовами, но и они делились на несколько территориальных групп, обитавших на Камчатке к югу от рек Тигиль и Ука до мыса Лапатка.
   Причем проживавшие к северу представляли собой смешанное ительмено-корякское, а к югу – ительмено-айнское население. К началу XVIII в. их насчитываюсь около 13 тыс. на рубеже 1730–1740-х гг.-8–9 тыс., в 1760-х гг. – около 6 тыс. чел. С конца 1720-х гг. российское правительство активизировало усилия по подчинению народов и земель на крайнем Северо-Востоке Сибири.
   Для решения этой задачи в 1727 г. была создана специальная военная экспедиция, названная позднее Анадырской партией. Ее деятельность, однако, вопреки ожиданиям, привела не к быстрому умиротворению «иноземцев», а к резкому обострению русско-аборигенных отношений в регионе, вылившихся в длительную войну, которая с переменным успехом продолжалась до 1760-х гг. События, развернувшиеся в 1730–1750-х гг. на Чукотке, Камчатке и в Корякин, представляют собой, пожалуй, самую драматическую страницу истории русского присоединения Сибири, поскольку были насыщены многочисленными сражениями, взятием русских и аборигенных острогов, взаимным ожесточением и немалыми жертвами (особенно со стороны «иноземцев»).
   К моменту активизации русского наступления на Северо-Востоке Сибири в конце 1720-х гг. в активе аборигенной политики российского правительства уже имелись основополагающие и универсальные при покорении любой новой «землицы» установки по взаимодействию с иноземцами и их подчинению. Суть их сводилась к тому, что ради пополнения государственной казны пушниной необходимо было объясачивать аборигенное население с последующим взиманием с него максимального и стабильного ясака. Это, в свою очередь, требовало не только сохранения, но и увеличения численности ясачноплательщиков, невмешательства в их внутреннюю жизнь и даже консервацию их социального устройства. Отсюда декларируемое в правительственных наказах сибирским властям предписание подчинять аборигенов и обращаться с ними «ласкою, а не жесточью», «напрасных обид и налогов не чинить».
   Поскольку пополнение казны являлось делом первостепенным, то и получалось, что в условиях нежелания аборигенов добровольно вносить ясак и идти в подданство служилые люди, действуя в рамках правительственных предписаний, принуждали их к тому силой оружия. В результате заложенный в правительственной установке приоритет «ласки» над «жесточью» на практике воплощался, как правило, с точностью до наоборот, а провозглашаемая охранительная патерналистски-прагматическая политика государства на этапе присоединения новых территорий превращалась в пустую декларацию.
   Чукчи в марте в 1730 г. на р. Егаче (впадающей в северную оконечность Пенжинской губы) наголову разгромили отряд А. Ф. Шестакова, убив и самого казачьего голову, а в следующем 1731 г. «в штыки» встретили команду Д. И. Павлуцкого, совершавшую поход по Чукотскому полуострову, дав ей три крупных сражения. И хотя они потерпели в них значительные поражения, тем не менее, категорически отказывались идти в подданство. Как отмечал сам капитан в одном из своих отчетов, «оные чюкчи народ непостоянной, не так как протчие иноземцы в ясашном платеже обретаютца». Вдобавок летом 1731 г. разразилось восстание ительменов, охватившее почти всю южную половину Камчатского острова. Восставшие сумели захватить Нижнекамчатский острог, чуть ли не поголовно перебив его гарнизон и жителей. Почти целый год, до мая 1732 г. казаки при помощи бывшей в то время на Камчатке морской экспедиции под командованием штурмана Я. Генса подавляли «бунтовщиков», жестоко расправляясь с ними. Но, получив информацию о жестком противодействии аборигенов, правительство и местные сибирские власти все же продолжали декларировать мирные способы их подчинения.
   21 мая 1733 г. появился указ «О нечинении обид и притеснений ясачным людям, живущим в Якутском ведомстве и в Камчатке». В указе говорилось, что для пресечения злоупотреблений посланы следственные комиссии, «которым повелено в вышеупомянутых разорениях и обидах не только жестоко разыскивать, но самих разорителей и смертью казнить, а взятые с них лишние сборы и пограбленные их имения, сколько отыскано будет, возвращать». Кроме того, ясачным людям указывалось, чтобы они «лишних никаких ясаков и взяток воеводам, комиссарам и сборщикам, которые они с них своим вымыслом с разорением неволею брали, не давали». Для всеобщего обозрения этот указ было повелено как в Якутске и Охотске, так и во всех острогах, зимовьях и волостях, укрепить на специально установленных столбах, «и хранить, чтобы всегда всем был известен», помимо этого раздать князцам и старшинам «каждого народа», «и сверх того, при платеже ясачном толмачам перетолмачивать всем вслух, на их языке».
   Правительственные рекомендации не применять силу к принявшим подданство иноземцам практически дезавуировались, поскольку никаким их обещаниям и присягам нельзя было верить, а, соответственно, оставалось только одно – «всех безо всякого милосердия побить и вовсе искоренить». При этом важно отмстить, что «бунтующие» коряки и чукчи к середине XVIII в. однозначно рассматривались правительственными инстанциями как бывшие подданные, впавшие в измену – «отпадшие из подданства Е. И. В. воры чюкчи и коряки».
   Обитатели Чукотки никогда не признавали своего подданства русским и не платили ясак. Появление же восприятие чукчей как «отпадших из подданства» объясняется, видимо, тем, что к середине XVIII в. в правительственных инстанциях по-прежнему отсутствовали сведения и представления о самих чукчах, не было там и никакой информации по истории русско-чукотских отношений.
   Сенат в 1764 г. в докладе императрице Екатерине II пришел к мнению, что «чукоч, в разсуждении лехкомысленного и зверского их состояния, також и крайней неспособности положения мест, где они жительство имеют, никакой России надобности и пользы нет и в подданство их приводить нужды не было». Все эти обстоятельства заставили правительство пересмотреть свои установки в отношении «немирных» иноземцев, прежде всего чукчей. Первым шагом стали сенатский указ и инструкция, данные И. С. Шмалеву, назначенному в декабре 1752 г. командиром Анадырской партии. В них, помимо прежних наставлений «искоренять бунтовщиков и изменников», уже содержались указания начать с ними мирные переговоры, «призвав из них лутчих людей, уговаривать, буде же не послушают, то поступать с ними яко с неприятели, однако ж без крайней нужды».
   Тем самым получалось, что все предшествующие усилия по присоединению крайнего Северо-Востока Сибири признавались бессмысленными. 4 мая 1764 г. появился императорский указ о выводе из Анадырского острога военной команды. В 1765 г. из Анадырска начался вывод гарнизона и гражданского населения (в Гижигинскую и Нижнеколымскую крепости). Он закончился к 1771 г., когда крепостные и все прочие постройки в Анадырске были разрушены. Форпост русской власти на Северо-Востоке Сибири, более ста лет служивший опорной базой подчинения чукчей и коряков, перестал существовать. Это событие ознаменовало окончательный поворот в русской аборигенной политике от силовых методов к мирным. Начиная с 1760-х гг. русско-аборигенное вооруженное противостояние в регионе сменяется мирным взаимодействием. С этого времени не отмечено уже ни одного случая военного столкновения русских с коряками, которые окончательно признали себя ясачными и российскими подданными. С чукчами отношения также выстраивались по мирному пути. Более того, их отдельные группы стали сами проявлять инициативу в установлении контактов с русскими с целью торгового обмена.
   (История Сибири. Выписки из журнала «Сибирская заимка». URL: http://www.zaimka.ru)

Церковь и старообрядчество в XIX веке

   В XIX в. православие в Сибири распространялось особенно интенсивно. Наряду с освоением края извне активно шла внутренняя колонизация. Возникали новые приходы и делились старые, но из-за незавершенности колонизационного процесса они были гораздо крупнее обычных для Европейской России. В Сибири продолжали появляться новые епархии. В 1832 г. от Тобольской отделилась Томская епархия, от которой, в свою очередь, в 1761 г. отделилась Енисейская епархия, а в 1895 г. – Омская и Семипалатинская. Кроме того, в составе Томской епархии в 1879 г. открылось Барнаульское викариатство. В Иркутской епархии в 1861 г. было учреждено Селенгинское викариатство, которое в 1894 г. преобразовали в Забайкальскую епархию с центром в Чите. На всей этой территории к концу первого – началу второго десятилетия XX в. насчитывалось 271 412 церквей и 1654 моленных дома и часовни. Усиливалась просветительско-благотворительная роль приходских церквей. При православных храмах и церковных благочиниях действовали к этому времени 1572 библиотеки, 2129 церковно-приходских школ, в которых обучалось около 100 тыс. детей. В XIX в. государство, уже не боясь церкви как возможного политического соперника, меняет свое отношение к институту иночества и не препятствует новому монастырскому строительству.
   В начале XX в. в названных выше епархиях было около 40 мужских и женских монастырей. В течение XIX в. возникали и новые обители. Характерная особенность монастырской традиции этого времени – возрождение интереса к ней во всех слоях населения. Монастыри часто вырастали из братских или сестринских общин, созданных по внутренней потребности монашеского подвига. Некоторые из них были образованы с частной помощью, иногда так и оставаясь заштатными (без государственного содержания). Знаменский скит в 35 км от Красноярска был, например, основан в 1892 г. на земле, пожертвованной для обители сибирским купцом Матониным. Большинство сибирских монастырей в XIX столетии занималось благотворительностью. При женском Бийском Тихвинском монастыре был приют для престарелых (преобразован в 1897 г. из общины); при Барнаульском Богородице – Казанском (женская община с 1893 г., монастырь с 1900 г.) – больница, школа и приют для сирот; при Томском Иоанно-Предтеченском (с 1864 г. женская община, с 1876 г. монастырь) – епархиальное женское училище и дом для девочек-сирот; при Енисейском Успенском (1878 г.) – мужская школа иконописания и ремесел для сирот всех сословий, богадельня, странноприимница, больница для духовенства всей епархии: при Чикойском монастыре (Забайкалье, 1820 г.; монастырь заштатный) – школа и т. д.
   Несколько сибирских монастырей было тесно связано с сибирскими миссиями: при открытом в 1878 г. Енисейском Успенском монастыре работало отделение Енисейской миссии: В связи с деятельностью Алтайской духовной миссии в 1879 г. был основан Чулышманский Благовещенский монастырь, в 1881 г. учрежден Николаевский Улалинский миссионерский монастырь и т. д. Миссии активно действовали на Алтае, в Забайкалье, Якутии и т. д. Для аборигенов возводили церкви, причем самым успешным оказывалось строительство на месте прежних языческих святилищ. При миссиях открывались многочисленные школы, например, при Иркутской было 13 миссионерских школ, в которых обучался 481 чел., в том числе 115 девочек (данные на 1912 г.).
   Для подобных школ создавались первые учебники. Глубиной проповеди, исключительно гуманными методами и просветительской деятельностью выделялась Алтайская духовная миссия и ее первый руководитель архимандрит Макарий Глухарев, воспринявший традиции старчества от учеников преподобного Паисия Величковского и положивший их в основу правил для алтайских миссионеров. Миссионерским деятелем такого же склада, успешно сотрудничавшим с генерал-губернатором Восточной Сибири Н. Н. Муравьевым-Амурским, был уроженец Иркутской губернии, питомец местной семинарии знаменитый Иннокентий Вениаминов, писатель, епископ Камчатский, затем московский митрополит (канонизирован в 1979 г).
   В XIX в. в отличие от предыдущего периода, когда приходы вокруг тайных скитов состояли преимущественно из крестьянства и заводских жителей, руководителями общин поморского согласия все чаще становятся зажиточные крестьяне и купцы, центры организационной жизни перемещаются в города или большие торговые села. Растущая экономически верхушка согласия искала пути своей легализации и компромисса с государством. Уже в первой половине XIX в. многие общины староверов-поморцев соглашаются принять традиционное в русском православии моление за царя, от которого ранее значительная часть старообрядчества, считая монархию попавшей во власть Антихриста со времени патриарха Никона, постоянно отказывалась.
   Бурный рост всех направлений урало-сибирского староверия пришелся на корец XIX – начало XX вв., когда в политике государства произошел поворот от репрессий к веротерпимости, получивший законодательное оформление после революций 1905 г. Теперь растущая старообрядческая буржуазия могла открыть легальные типографии для издания старообрядческих сочинений и необходимой богослужебной литературы: открывались школы для детей староверов, состоялось несколько старообрядческих съездов и т. д. В 1910 г. один из староверов-сибиряков назвал это время «серебряным веком для старообрядцев». Однако и в этот период было много противников включения староверия в цивилизацию Нового времени и на легальное положение в государстве. Они оставались верны традиционным взглядам на государство как власть, подчиненную Антихристу, и боялись, что легализовавшись, окажутся беззащитными, если опять начнутся репрессии. Поэтому леса Урала и Сибири по-прежнему были полны убежищ и скитов, продолжавших играть роль идейных центров староверия. В XIX в., как и в XVIII, нелегальные мигранты из Пермской, Оренбургской губернии и Зауралья направлялись в Западную (особенно в Томскую губернию) и в Восточную Сибирь.
   (Зольникова Н. Д. Церковь и старообрядчество в XIX в. URL: http://www.sibheritage.nsc.ru)

Религия остяков XIX – начала XX века

   Остяки и самоеды исповедуют религию, которая близко подходит к монотеизму, у отдельных же личностей переходит в деизм.
   Остяки верят в существование высшего существа, которое они называют Торым. Торым один для всех веков, стран и народов. Это бесплотный дух, которому подчинены прочие второстепенные духи (кулль). По понятиям многих остяков, Торым мало вмешивается в мирские дела и совершенно бескорыстен; жертв приносить ему не надо; они нужны только низшим духам – куллям. Но это воззрение, очевидно, новейшей формации, так как, судя по обрядам, видно, что и Торым требует жертв. Так, при поминовении умершего ставится три блюда: одно – покойнику, другое – водяному духу (йинг кулль), а третье – Торыму.
   Непосредственное ближайшее участие в жизни людей принимают кулли. Их призывает шаман в случае болезни остяка, тяжелых родов, пропажи какой-нибудь вещи и т. п.
   Кулли всегда требуют жертв, и остяки всегда удовлетворяют их: закалывают оленей на священных местах и тут же сами съедают. Рога вешают на ветвях священного дерева, тут же привешивают и разные тесемочки. На поминках остяки ставят богам вареную рыбу и чашку чая. Любопытно, что чай ставят только куллям, но не Торыму. Торым, очевидно, брезгует такими новшествами, как чай. Богам ставят и водку. К сожалению, я не могу сказать, как относится Торым к водке.
   Кулли мало вмешиваются в человеческие дела, и лишь постольку, поскольку им это выгодно или касается их интересов.
   Грехом считается только проступок против божества: святотатство, нарушение присяги. Нарушившего волю богов ждет от них наказание в виде неудачи в промысле, болезни и смерти.
   От ожидаемого наказания остяк может откупиться, принеся жертву богу. Был случай, что остяк, стащивший что-то со священного места (чрезвычайно редкий случай), откупился, пожертвовав богу халат.
   К числу грехов относятся также и некоторые нарушения нравственности.
   Во всех остальных случаях боги не вмешиваются в людские дела. Убийство, кража, нанесение обид и т. п. грехом не считаются, хотя, конечно, осуждаются как преступление.
   Вообще, боги предоставляют людям жить, как они хотят, лишь бы приносили им жертвы, не нарушали присяги, свято чтили священные места и т. п.
   Остяки верят в загробный мир – патлам. Слово «патлам» собственно значит «тьма, темно». Патлам находится где-то на севере, поэтому остяки хоронят своих покойников ногами на север, чтобы «он как встанет, так и пошел бы прямо, куда ему следует». В патлам идут все без различия – и праведники, и грешники. Судя по остяцким похоронным обрядам, в патламе придется есть и пить, добывая пищу охотой и рыболовством. Для этого в гроб вместе с покойником кладут его одежду, ружье и прочие вещи.
   Покойник может вернуться и блуждать вокруг своих близких в виде призрака. Остяки этого очень боятся и совершают разного рода обряды для предупреждения таких нежелательных визитов: обводят по краю гроба беличьим мехом и дуют в дверь юрты, чтобы изгнать дух покойного и т. п.
   Но среди остяков есть много таких, которые отрицают загробный мир, а также и вмешательства богов в земные дела. «Когда я умру, – говорил один остяк, – то больше уже ничего не будет, сгнию, и все тут».
   Шаманы заведуют своеобразным богослужением, как нельзя более подходящим к характеру остяка, лечат его от болезней и даже творят чудеса.
   (Тобольский Север глазами политических ссыльных XIX – начала XX в. / сост. Л. П. Рощевская и др. Екатеринбург. 1998. С. 168–173)

За край света

Повелитель Сибири и новгородцы
   В 1554 г. в послании к английскому королю Эдуарду VI ко всем своим царским титулам Иван IV Грозный присовокуплял: «повелитель Сибири». Что давало самодержцу право считать себя повелителем земель, о существовании коих на Руси и знал-то не всякий? Была ли то пустая похвальба царя или помышление, черпающее вдохновение в неукротимости норова? Ну выдавал желаемое за действительное монарх, кто ж упрекнет…
   Банальная эрудиция дальше Строганова и Ермака в глубину истории, как правило, не заводит. Между тем все намного серьезнее. Еще Иван III в грамоте королю Чехии именуется среди прочего и «Югорским». (Кто не знает, Югра находится за Уралом.) А дедушка у Грозного кичливостью, как известно, не отличался. Скорее, рассудительного был нрава, хотя тоже крутого. Взял и покорил Новгород Великий…
   Новгород в цепи упоминаний неслучаен. Дело в том, что его владения простирались над среднерусскими землями и шли до северных морей, а на востоке выходили за Урал. Новгород владел Северной Югорией – до того момента, как был разорен Москвой. Покорив Новгород, московские цари имели все основания считать те далекие земли своими. Хотя была и незадача: верхняя часть Югры не спешила в московское подданство.
   Из летописей известно, что новгородцы в поисках ратной поживы ходили за Железные ворота (Уральские горы) еще в 1032 г. – за 115 лет до основания Москвы. Карамзин отмечал: «Россияне в XI веке уже бывали за хребтом гор Уральских».
   Иван Щеглов, со ссылкой на историка Лерберга, писал: «По крайней мере с половины XIII в., если нельзя установить этого для времени более раннего, Югория уже была в числе новгородских волостей. Это видно из договорных грамот новгородцев со своими князьями, древнейшая из числа которых относится к 1264 г. В этой, равно как и в последующих грамотах 1270, 1306, 1326 и 1471 гг., исчисляются волости Новгородской республики, и в числе их всегда упоминается волость Югра».
   При Иване III московские отряды тоже ходили за Камень многократно. Один из примеров – большой поход в лето 1483 г. до Искера (Сибири) и вниз по Иртышу к Оби. Покорение Среднеобья Москвой произошло за год до окончания XV в. Во главе пятитысячного войска из устюжан, двинян и вятичей туда ходил князь Семен Курбский с Петром Ушатым и Василием Заболоцким-Бражником: «…встретили с Одора на оленях Югорские князья, а от Ляпина шли воеводы на оленях, а рать на собаках. Ляпин взяли и поймали 33 города да взяли 1009 человек лучших людей, да 50 князей привели. Да Василий же Бражник взял 8 городов…»
   Известно, что русские вели морскую торговлю с устьем Оби и даже Енисея. Оби из Архангельска достигали за месяц или того меньше. Считается, что в XVI в., в связи с ухудшившимися климатическими условиями, северная морская торговля прекратилась.
   Так что титуловал монарх себя вполне адекватно. Не прошло и полгода после этого, как прибывшие в Москву послы сибирского князя Едигера поздравляли царя со взятием Казанского царства, просили взять их под свою руку и выразили готовность платить дань. Такая готовность покориться Москве объясняется тем, что сибирские ханы находились в зависимости от казанских и, следовательно, уступали эту зависимость более могущественному повелителю.
Ермак Тимофеевич и царский гнев
   Давно уже установлено: Ермак Тимофеевич не завоевывал и уж тем более не открывал Сибири. Он возглавлял походы вольных казачьих отрядов на ворвавшегося в русские владения похитителя. Таковым и был хан Кучум, убивший сибирских царей Едигера и Бекбулата.
   Остается добавить, что Грозный в резких выражениях осуждал Строгановых за то, что они поддержали казаков в том походе на сибирские земли. Оттуда все же поступала дань, хоть и нерегулярно. За долгие годы царствования Грозный успел покорить много земель, но многого и лишился, особенно по итогам Ливонской войны, когда Москву лишили Балтики. Его, видимо, злила вольница строгановских порубежий – как возможность дальнейшей дестабилизации страны. Хотя ветра, предвещавшие раздор и смуты, летели, безусловно, с Запада…
   Сместивший Тайбугидов Кучум посчитал, что вся-то Русь не так грозна, как грозен ее царь. И посылал своего наперсника Маметкула по эту сторону гор – грабить Пермские земли. Уж больно стали досаждать кучумовцы, а в 1581 г. один из сатрапчиков хана до основания разорил Соликамск.
   Далее терпеть нельзя, решили Строгановы. Так и стали снаряжать экспедицию Ермака. За семь лет до этого они официально получили во владение чуть ли не половину Предуралья – и активно занимались его обустройством. По царевой грамоте, династия обязывалась охранять восточные рубежи державы, застраивать и заселять эти и «позакаменные» края.
   Теперь о Ермаке… Никаких «Ермаков» на Руси прежде не было. Этот был первым. По мнению ряда исследователей, это прозвище получил Василий Тимофеевич Аленин – родом из подвластных Строгановым земель.
   Значило оно «артельный котел»; по другой версии, его подлинное происхождение – от тюркского корня «рвать».
   Некоторые утверждали, что «ватагами» Ермак не правил, не разбойничал, а добросовестно служил Строгановым, царю и отечеству. Есть свидетельства, что в год «разора» Соликамска он еще воевал с литовцами. А разбойником его, возможно, повелось называть по смелости и крутости нрава. Это находит косвенное подтверждение в том, что более многочисленные ратные отряды ходили «за Камень» с заметно меньшим успехом, чем Ермаково воинство.
   Однако традиционной всегда считалась «разбойная» версия. По ней Ермак был из вольных казаков, что промышляли грабежом на Волге. Грабили в основном ногайцев, татарских и русских купцов. Однажды якобы подвернулся им царев посол Перепелицын, которого они тоже обобрали прилично. А когда царь послал на них Ивана Мурашкина с войском, большая часть казаков разбежались кто куда.
   Ермак же, зная, что расправа будет скорой, ушел со своим отрядом в верховья Камы и спасся под Строгановыми, у которых была нужда в людях. В 1578 г. Ермак уже был в строгановских владениях. Идея похода в Сибирь воодушевила его возможностью искупить свою вину.
Поход на Кучума и покорение земель
   В 1882 г. Россия праздновала трехсотлетие присоединения Сибири. Однако долгое время считалось, что дата спорная. Что первый поход в Сибирь был предпринят Ермаком не в 1582-м, а еще в 1579-м. Тогда он пошел вверх по течению Чусовой и, не дойдя до Серебрянки (не было проводников), свернул в Сылву. Поторопился атаман. И ушел по ней так далеко, что пришлось зимовать по эту сторону Урала.
   Победоносный же поход Ермака в Сибирь начался в сентябре 1582 г. С шеститысячным отрядом он снова двинулся по Чусовой, потом по Серебрянке до Урала – и через месяц уже взял Кашлык, столицу Кучума, что стояла у впадения Тобола в Иртыш. На первое «сибирское взятие» ему потребовалось всего три месяца! Этот факт можно считать доказанным новейшей историографией.
   В тот год Ермаку пособляла удача, но были уже и план, и здравый расчет, и стратегия. А еще неслыханный энтузиазм покорителей. Но почему для похода в Сибирь атаман выбрал осень, ведь целые большие отряды замерзали в зиму в этом восточном чужестранье? Опять же расчет. Струги шли на парусах под западными ветрами. Воды по осенним паводкам тоже много. Да и Кучум набега не ждал – не сезон. А главное, это были казаки – народ крепкий и отчаянный, настоящие флибустьеры.
   О походах Ермака разнотолки идут со времен Строгановской и Ремезовской летописей. Первые основательные историки Сибири Миллер и Небольсин только усложнили дело и породили еще большие разнотолки. И все же выработан некий канон, который датирует победоносный поход 1582 г. В том походе была взята Кучумова столица Кашлык.
   В 1583 г. в Москву были отправлены от казаков гонцы с дарами – сообщить о «сибирском взятии» и о блюдении государственных интересов. Но в следующем году со смертью Ивана IV уходит в небытие целая эпоха, и Ермаково воинство действует в Сибири уже без оглядки на грозного государя. Но при этом не снимает взятых на себя добровольных обязательств.
   В том же 1583-м Ермак отправляет отряд Богдана Брязги вниз по Иртышу. С другим же отрядом идет по Оби и берет городок Казым. Покоряет Лабутинский городок, Кындыбай и Табары. В последующие два года казаки утверждаются в Сибири, приводя под руку России местные племена. Те присоединяются охотно, натерпелись уже от Кучума.
   Вплоть до самой гибели Ермака летом 1585 г. шла постоянная борьба с Кучумом, который проигрывал, но умело уходил от преследователей. Жил мыслью о мести – и погубил-таки Ермака, выследив его в ночь спящего у впадения Вагая в Иртыш. Затевалы не стало, силы казаков иссякли, и на несколько лет Сибирь вновь отходит к прежним хозяевам. Окончательно же возвращены Ермаковы достижения были только в 1591 г.
   Однако дух покорения пространства гнал русских все дальше на восток. Почти все последующие первопроходцы были также из казаков. Возможно, именно это обстоятельство и дало повод великому исследователю Сибири Ядринцеву считать, что неправительственная колонизация Сибири шла гораздо быстрее, чем правительственная, что она была продуктом вольнонародной колонизации.
   Вот что написал в своем «Открытии Сибири» замечательный путешественник, писатель и художник Демьян Утенков: «XVII век безо всякого преувеличения можно назвать героическим. Странное это было время. Историки до сих пор не могут осознать и объяснить все, что произошло тогда на территории Восточной Сибири. „Буря и натиск“ – сказано это было не о Сибири, но трудно точнее определить то, что свершилось тогда в XVII в… Не успевали царские высочайшие указы вослед неустанным землепроходцам…»
Каторжный край и первопроходцы
   Казаки и воеводские были в Сургуте и Нарыме уже в 1596 г., Томск основали в 1604-м, а там – Енисейск (1619), Красноярск (1628). Оттуда пошли в Чечуй, в 1630-м заложили Якутск. Огромные пространства от Енисея до Лены первым из русаков исходил вольный человек Пантелей Пенда. Летом 1639 г. атаман Дмитрий Копылов, прошедший с отрядом по Лене и Алдану, выслал далее Ивана Москвитина с людьми. Последний с трудностями немалыми достиг хребта Джугджур, откуда сплавился по реке к самому Охотскому морю, то есть к Тихому океану…
   Примерно в то же время русские узнали о реке Амур, на которой стоит сказочная гора из серебра. Однако выход на Амур никак не давался: то путь не тот выбирали, то мор, то иное. В 1643 г. якутский воевода П. Головин снарядил на Амур, в Даурию, экспедицию Василия Пояркова. Во время этого похода вызнавались географические особенности региона, рудные места, связи с Китаем и прочее. Поход этот был долог и тяжел – горами, плоскогорьями, трудными реками – Алданом, Учуром, Гонамом, Зеей. Приходилось ставить промежуточные базы, оставлять там людей, бедствовать нескончаемо, отбиваться от дауров, голодать.
   На Амуре уговорили в российское подчинение нивхов. Объясачили собольим оброком – обычное дело. Те и рады были, терпя притеснения от маньчжуров и рассчитывая на помощь русского царя. Весной 1645 г. – после двух зимовок – поплыли из устья Амура на север. Через три месяца подошли к устью речки, по которой спускался к Охотскому Москвитин. Зазимовали и в третий раз – а там, москвитинским путем, вернулись в Якутск.
   Окончательно Амур стал российским в 1858 г. – после подписания Айгунского трактата. Между тем было время, когда Николай I считал, что Амур России не нужен. Потом одумался.
   В середине же XVII в. совершил свой подвиг и Семен Дежнев. В его походе по «восточным северам» обнаружилось, что Сибирь не смыкается с Америкой, а разделена проливом. Снарядил тот поход на кочах Федот Попов, но море разметало кораблики, и тот, кому должна была достаться слава, сгинул ли, достиг ли Камчатки – в общем, исчез… Дежнев же, перезимовав в Анадыре, вернулся и поведал якутским властям о печальном походе.
   Вскоре после Пояркова в Даурию пошел Ярко Хабаров, промышленник из Сольвычегодска. С 1647 по 1652 г. он прошел по Амуру и поставил несколько крепостей и город Албазин, ставший на долгие годы форпостом России у маньчжурских рубежей. Нынешний Хабаровск не зря носит его имя.
   В 1656 г. в Сибирь был сослан протопоп Аввакум – самый яркий образ русского раскольничества. К этому времени Сибирь уже становится синонимом политической ссылки и каторги.
   В конце XIX в. В. К. Андриевичем была опубликована «История Сибири», в которой утверждалось, что 300-летние попытки заселить Сибирь не увенчались успехом. Утверждение тенденциозное – и в общем неверное, ведь уже через век от Ермака русское население Сибири превысило население коренных народов. А коренных там было двести тысяч. В 1766 г. в Сибири новоприбывшего населения уже числилось 295 тыс. душ, в 1785-м – без сотни тысяч миллион. А в 1880 г. население Азиатской России составляло 5870 тыс. душ.
Посольство в Пекин и крепостное право
   Коренных народов и этнических групп в Сибири было немало, но они были по большей части немногочисленны и невоинственны. К тому же россияне находили ненасильственные средства убеждать остяцких и вогульских князьков, тунгусских, корякских, мунгальских тайшей и прочих в необходимости и благах подчинения великой державе.
   Доходило, впрочем, и до казусов. В 1670 г. из Нерчинска к богдыхану в Пекин было направлено посольство боярского сына Милованова – склонить к вступлению в русское подданство… Хотя – чего ж не помечтать? Вот была бы сверхдержава!
   Сибирь поднимали разные люди. Были Атласов, Беринг, Невельской, были заводчики Демидовы, был Ползунов – тоже первооткрыватель, были государевы слуги, а еще многие сотни и тысячи казаков, служилых, ссыльных и вольных, староверов и безбожников, чьи имена не стали хрестоматийными, но чью жизнь можно без натяжки назвать подвигом. Подвигом покорения и служения Сибири. Восхищаться их именами – удел немногих, главным образом историков. Так уж оно все устроено в наш информационный век – всеми не перевосхищаешься…
   Но, во-первых, история не терпит сослагательного наклонения. Во-вторых, о грубости наших нравов толковали и до XVII столетия. В-третьих, был «пассионарный перегрев» – естественная экспансия. В-четвертых, хотелось взять под единую хозяйскую руку все, что кочевало, враждовало и обречено было когда-нибудь покориться – если не тем, так этим. А в-пятых, еще задолго до Ломоносова каким-то неведомым глубинным материковым чувством Россия знала, что богатство ее будет прирастать Сибирью. Сначала везли соболей, потом негниющую лиственницу, потом открыли западносибирские черноземы, потом руды, потом заводы, потом связали все это единым Транссибом, а всего-то сорок лет назад обрели ценнейшее богатство – углеводороды…
   Но главное, здесь был сформирован новый исторический субэтнос – «человек сибирский». Сибирь так волновала, изумляла, закаляла и меняла людей, как никакая иная география в мире. А ее природа так потрясала, что даже Ленин стал писать стихи в шушенской ссылке.
   А вот что говорил генерал-губернатор Сибири князь П. Д. Горчаков: «Здешние поселяне, взросшие в полной независимости, мало знакомы с нуждой». Губернатор Енисейской губернии А. П. Степанов свидетельствовал, что хозяйства, в которых «до трех лошадей – относят к бедноте». Еще Екатерина II отмечала в сибиряках ум, любознательность, предприимчивость.
   В Сибири не знали лаптей и крепостного права, не было в ней и сословия, которое монополизировало бы культурную жизнь. Вот свидетельство Ядринцева: «Сибирский крестьянин чувствует себя равноправным, он смело входит в комнату, подает вам руку…» Но Сибирь была и местом каторги, символом страданий. В общем – многое намешано… Так возник homo sibiricus, человек сибирский, который немало сделал для России, открывая новые земли и спасая ее от внешних врагов.
   За океаном периодически появляются авторы (например, Ф. Хилл и К. Гедди – «Сибирское проклятье»), говорящие о сверхзатратности освоения Сибири, о необходимости сжатия ее экономического пространства и сокращения сибирского населения втрое. В самих этих мыслях не столько оригинального, сколько злонамеренного. Они позаимствованы из «Отечественных записок»: еще в 1841–1842 гг. некто Герсеванов писал о бесперспективности Сибири, где капиталы, ум и предприимчивость будут только растрачены понапрасну. Этот человек ничего не знал о Сибири, видимо вообще был из породы демагогов.
   Есть и другой подход – о Сибири знают. Но очень часто не больше того, что хочет знать о дойной корове беспечный горожанин, любитель сливок и свежего творожка. Или медведь о пчеловодстве.
   (Старостенко Г. За край света // Неизвестная Сибирь. Все пути ведут в Сибирь. 2009. № 1. С. 107–113)

Кого считать коренным сибиряком?

   Каждый слышал о сибирском характере, сибирском здоровье и т. п. Но попробуйте нарисовать портрет среднестатистического жителя Сибири. Буряты и татары, немцы и ненцы, белорусы и азербайджанцы, украинцы и русские – на обширных просторах Зауралья всем есть место. И при всем многообразии национального спектра – практически полное отсутствие национальных проблем. Во многом это заслуга царской империи, которая отнюдь не была тюрьмой народов. Любопытно, что отношения с инородцами в России строились по схеме, заимствованной у Золотой Орды, – минимальное вмешательство во внутренние дела и полная веротерпимость. За всю историю покорения Сибири было, по сути, всего два случая реальных вооруженных столкновений: Ермака с ханом сибирских татар Кучумом и позже – с енисейскими кыргызами.
   Но подавляющее большинство сибиряков все-таки люди пришлые. На две трети – русские, на треть – остальные национальности бывшего СССР – нынешнего СНГ.
   Мигранты принесли с собой на новые земли свою культуру, свой язык, свою веру. Сегодня уже далеко не все сибиряки представляют себе, откуда родом были их деды и прадеды. Любопытно, что процесс переселения не носил случайный и статистический характер. По крайней мере, так считают сотрудники Института истории СО РАН.
   Самые первые переселенцы, «коренные сибиряки», – это, пожалуй, чалдоны и кержаки. Считается, что эти названия образовались от имен рек их малой родины – Дон и Керженъ (приток Волги). Чалдоны считали себя потомками служилых людей – донских казаков и войска Ермака и резко выделяли себя из среды крестьян. Кержаки были староверами Нижегородской губернии. В основном это выходцы из СевероВосточной России – Пермской, Вятской и Тобольской губерний. «Лесные люди» кержаки часто селились в отдаленных районах гор и тайги.
   Почему одна из групп переселенцев назвала себя курганами – неясно. Но корни курганов в Среднем Поволжье – Самарской и Пензенской губерниях. Вятские – мужики хватские – старались селиться наособицу. Мигранты, осевшие в верховьях Оми, на реке Таре, были настоящими западниками (Виленская, Витебская губернии). Мужчин называли москалями, а женщин – московками.
   Привычные к землепашеству в экстремальных условиях, переселенцы смогли осушить Васюганские болота – урманы в Северной Барабе. С их приходом вместо неприхотливой ржи здесь начали сеять пшеницу, появились огурцы и помидоры. Интересно, что православные белорусы считали себя русскими. И только католики называли себя белорусами, хотя соседи все равно окрестили их поляками. Новой родиной для них стало Васюганъе.
   Украинские поселения с характерными хатами-мазанками и камышовыми крышами возникли на новой батьковщине – в Кулундинской степи. Немало удивлялись приезжие рубленым домам сибиряков: «Люди живут в дровах! Наши-то из кизяков сделаны!»
   (Шилов А. Кого считать коренным сибиряком?// Неизвестная Сибирь. Все пути ведут в Сибирь. 2009. № 1. С. 107–113)

Тема 2
Сельскохозяйственное освоение Сибири. XVII–XIX века

Колонизация Сибири и развитие сельского хозяйства (XVIII – начала XIX века)

   В XVIII – начале XIX в. Сибирь заселялась традиционными способами. Продолжалась вольнонародная колонизация; цена реформ Петра I оказалась для населения настолько высокой, гнет новых налогов и резко усилившегося крепостного режима в европейской части России такими непосильными, что бегство оттуда, в том числе и за Урал, приобрело широкий размах. Уход в Сибирь мог быть полностью тайным; иногда оформлялся документ на временный отъезд – «покормежный паспорт». Однако такие паспорта чаще всего оказывались просроченными, и в конце концов государство разрешило оставлять в Сибири тех посадских или государственных крестьян, которые не имели этого документа или относились к «не помнящим родства», а в середине XVIII в. – продлевать паспорта непосредственно в сибирских губерниях.
   Помещичьих, дворцовых и монастырских крестьян государство пыталось все более настойчиво возвращать прежним владельцам, однако, как и в XVII в., это удавалось далеко не всегда. Сибирская администрация, не имевшая больших возможностей для розыска беглецов и заинтересованная в хозяйственном освоении подведомственных территорий, постоянно обращалась в столицу с предложениями не высылать пришлое население назад, с чем центральным властям нередко приходилось соглашаться. Масштаб вольнонародной колонизации из-за Урала оценить из-за отсутствия достоверной статистики невозможно, но наиболее заметной она была в первой половине XVIII в. во вновь заселяемых районах, особенно на юге Западной и в Восточной Сибири.
   Принудительная колонизация Сибири по сравнению с XVII в. увеличилась в связи с организуемым казной освоением недр Алтая, Присаянья, Забайкалья, масштабными работами по созданию Московского тракта и строительству укрепленных военных линий. При этом насильственному перемещению подвергались как жители европейской части страны, так и сами сибиряки. Часто это были люди, нарушившие господствовавший в России крепостнический принцип соответствия сословного положения и рода деятельности, а также места жительства: посадские, жившие не в городе, а в деревне; сельские жители, «не имевшие хлебопашества и промыслов» и т. д. Активно переводились служилые люди с их семьями и чины регулярной армии, в служебные обязанности которых подчас входил и подневольный земледельческий труд, и заводские работы. Наиболее массовый перевод в призаводские округа состоялся во второй половине 1750-х – начале 1760-х гг. как из-за расширения Нерчинских заводов, так и из-за обострения отношений с Китаем. В Забайкалье тогда было перемещено около 4 тыс. сибирских крестьян и посадских.
   Ссылка в Сибирь по-прежнему имела и полицейско-карательное значение. Сюда ссылали участников народных восстаний, пленных, беглых и бродяг, от которых отказались владельцы; различных уголовных преступников; по воле помещиков – их крестьян (в зачет рекрутской повинности), а также государственных крестьян и посадских по приговорам их общин и т. д. Весомый вклад в освоение Сибири внесли крестьяне, ссылавшиеся «за продерзости» по указу 1760 г. Только за 20 лет (с 1760 по 1780 г.) таких крестьян, по приблизительным данным, переселили от 40 до 60 тыс. (мужчин и женщин), главным образом в южносибирские районы. Точное количество ссыльных определить трудно еще и потому, что до места назначения редко доходила четверть отправленных, да и те не всегда приживались без достаточной экономической помощи (а иногда и вовсе без нее), без защиты от произвола властей. Крупным актом правительства стал указ 1799 г. о поселении в Забайкалье 10 тыс. ссыльных. Пренебрежение к человеческой жизни в крепостническом государстве привело к огромным людским страданиям и потерям в ходе выполнения этого указа: Забайкалье не смогло сразу принять и обустроить такое количество сосланных; через пять лет оказалось, что поселили только 610 чел., а еще почти 12 тыс. мучались в пути. Даже сенатская комиссия, организованная для проверки выполнения указа, пришла к выводу, что был потерян счет погибшим переселенцам и затраченным средствам. Однако переселение не отменили, лишь возложили на губернаторов ответственность за размещение ссыльных и расширили регион расселения, включив в него всю притрактовую полосу. Ссыльнопоселенцы теперь направлялись в основном в Иркутскую и Томскую губернии. В Иркутской губернии администрация строила специальные деревни, в которых селили только ссыльных, призванных заниматься сельским хозяйством. Однако казенное попечение не привело к их процветанию. В начале 1820-х гг. во время ревизии М. М. Сперанского из 10 тыс. водворенных в них ссыльных недосчитались около 2,5 тыс. чел. Ссыльные из-за нищеты не платили государственных податей, отчего за ними накопилась огромная недоимка. Казнокрадство и самоуправство чиновников было непременным спутником этого казенного переселенческого проекта. Ущербность положения ссыльных усугублялась и отсутствием среди них достаточного для создания семей количества женщин (по мнению М. М. Сперанского, их было не более 1/10 общего числа), а местные жители крайне редко вступали в браки со ссыльными. Из ежегодного количества ссыльнопоселенцев в 4–5 тыс. чел., по мнению того же М. М. Сперанского, прочно оседали на земле не более 200 семей, остальные же на всю жизнь становились бессемейными, не имевшими потомства наемными работниками.
   Малая эффективность ссыльнопоселенческой колонизации, связанные с ней огромные людские потери, рост социального напряжения в государственной деревне Европейской России приводили к попыткам отойти от привычных мер внеэкономического принуждения в заселении Сибири. В 1822 г. появляется указ «О дозволении казенным крестьянам переселяться на земли сибирских губерний», однако его воплощение в жизнь оказалось связано с тянувшимися годами бюрократическими процедурами оформления выезда и «натурализации» на новом месте, отсутствием свободы выбора места поселения и действенной помощи в длинном переезде, подчас приводившем к полному разорению.
   Естественный прирост населения в Сибири был значительно выше общероссийского: в целом сибирское русское население с 1710 по 1795 г. выросло в 2,7 раза. Ведущую роль в заселении края в XVIII в. играли уже местные жители, а не внешний приток из-за Урала. Во внутрисибирских миграциях выделяются межрайонные (самые трудные и далекие), внутрирайонные (освоение периферии, чаще всего южной, ранних районов колонизации) и внутриведомственные (перемещения на небольшие расстояния внутри уездов, слобод, волостей). Наиболее интенсивным был последний вид миграций. Именно он привел к появлению большинства населенных пунктов, развитию хозяйства районов и уплотнению их населения. В целом же внутрирайонные и внутриведомственные миграции были наиболее выгодными для крестьян, позволяя переселяться практически без хозяйственных потерь.
   Сельское хозяйство Сибири продолжало оставаться экстенсивным; весь XVIII в. территория аграрно-экономических районов увеличивалась. Граница земледелия сдвинулась на сотни километров к югу, уходя местами южнее 55° с. ш. Хлебопашество «ясачных», внедрение картофелеводства отодвинули и северную границу, которая была устойчивой у 59–62° с. ш., но у 64°, несмотря на усилия местной администрации, она не утвердилась; нарымская, туруханская, охотская и якутская пашни здесь много раз запустевали. В целом, в конце 1840-х гг. вся распаханная площадь с залежными землями занимала более 4551 тыс. десятин (8874, 45 тыс. га), не считая лугов и сенокосов. В Западной и Средней Сибири наряду с перелогом утверждалась паровая система земледелия – трехполье, а в Восточной Сибири – двухполье. Усовершенствуется основное орудие земледельцев – соха, которая теперь уже не только рыхлит, но и отваливает пласт почвы в сторону с помощью отвала. Первое применение плуга в Сибири отмечено у русских староверов, насильственно переселенных в Забайкалье (вторая половина XVIII в.). Однако до середины XIX в. пахали в основном все же старыми сохами с одним или двумя сошниками. Для уборки сена использовали традиционную косу-горбушу, в XIX в. появляется коса-литовка. В XVIII в. стали преобладать яровые рожь, пшеница и овес.
   Успехи земледелия (производительность труда в земледелии выросла более чем вдвое) привели к постепенному отмиранию принудительного казенного хлебопашества. Развивалось и скотоводство, в особенности на южных землях, где были лучшие пастбища и сенокосы; развитие промышленности и транспортной сети заметно увеличило спрос на продукты скотоводства и гужевой транспорт. Местные породы скота отличались неприхотливостью; коровы давали молока немного, но оно было жирным; грубошерстные, но крупные, упитанные овцы хорошо переносили нехватку корма и холода. Очень велик был стойловый период содержания скота: в средней полосе Сибири он достигал пяти – шести месяцев.
   Русские крестьяне на севере Сибири приобщились к оленеводству и даже собаководству, на Алтае разводили маралов (особый вид оленей), рога которых (панты) служили ценным лекарственным сырьем. Несмотря на истощение угодий, актуальным оставался пушной промысел, интенсивным было рыболовство, товарность которого быстро росла. Продолжало развиваться мельничное дело, крестьянская переработка льна и конопли для домашнего ткачества, а также животноводческого сырья.
   (Покровский Н. Н. Земледельческая колонизация востока России. URL: http://www. zaimka.ru)

Сельскохозяйственное освоение Сибири

   Миграции крестьян в Сибирь и в ее пределах в XIX в. обусловливались, с одной стороны, все большим проникновением капиталистических отношений в сельское хозяйство, а с другой – правительственной политикой. Необходимым условием переселенческого движения в регион было наличие за Уралом свободного фонда земли, пригодной для сельского хозяйства.
   Указ 1822 г. «О дозволении крестьян переселяться на земли сибирских губерний» разрешал переселяться сюда без помощи со стороны властей малоземельным государственным крестьянам из Европейской России. Данное обстоятельство зачастую приводило к печальным последствиям. Правом свободного переселения в полной мере воспользовались лишь сибирские государственные крестьяне. Так, в первой половине XIX в. широкий размах приобрело миграционное движение из Тобольской губернии в восточную часть региона.
   Продолжалась, но в очень ограниченных размерах, вольнонародная колонизация. Например, служебное расследование, предпринятое в 1821–1829 гг., в западной части Томской губернии выявило 1102 самовольных переселенца в основном из Тобольской, Вологодской и Пермской губерний.
   В рамках реформы управления по инициативе П. Д. Киселева был принят закон от 8 апреля 1843 г., регламентировавший переселение государственных крестьян в Сибирь. Он предусматривал отведение в местах водворения земельных наделов по 15 десятин на ревизскую душу, предоставление пособий и льгот (безвозвратное денежное пособие в размере 20 руб., а в безлесной местности – 35 руб., полное освобождение от уплаты податей на четыре года и половину в последующие четыре года), а также освобождение от рекрутской повинности на три очередных призыва. Всего за 11 лет (1845–1855 гг.) законом воспользовалось 90,6 тыс. крестьян, в основном из губерний Нечерноземья.
   Аграрное освоение региона искусственно сдерживалось государством. Было запрещено свободное переселение на земли Алтайского горного округа, являвшегося собственностью Кабинета его императорского величества. В 1858 г. под пашней находилось 5,8 у / из 42 млн десятин его земельного фонда. Попытки использовать для заселения региона ссыльнопоселенцев оказались малоэффективными. В 1841 г. из 7435 ссыльных, этапированных в Сибирь, только 194 сумели обзавестись хозяйством в первый год. Всего же с момента похода дружины Ермака (конец XVI в.) и до отмены крепостного права (1861 г.) сюда переселилось свыше 1,5 млн чел., из них более 90 % составляли крестьяне.
   Переселенческая политика властей в пореформенный (после 1861 г.) период отличалась противоречивостью и непоследовательностью. В 1866 г. в связи с передачей государственных крестьян в ведение общекрестьянских учреждений переселенцы лишились существовавших ранее пособий и льгот. Лишь в 1881 г. с принятием «Временных правил для переселения крестьян» был сделан первый шаг в организации массовых миграций – у переправы через Волгу «в виде опыта» открылась особая переселенческая контора. Приостановить переселенческий процесс попытался министр внутренних дел И. Н. Дурново, из дав распоряжение от 6 марта 1892 г., но этот замысел провалился. В связи с началом строительства Сибирской железной дороги было официально разрешено.
   По приблизительным подсчетам в 1861–1891 гг. в регионе водворилось около 450 тыс. переселенцев, из них примерно 350 тыс. в Западной Сибири. Первое место по численности осевших здесь новоселов принадлежало Томской губернии, а на ее территории – Алтаю. За 1861–1897 гг. численность населения края выросла в 3 раза: с 432 до
   1326 тыс. чел. В Сибири поселенцы получали надел из расчета 15 десятин на мужскую душу. Их причисляли, как правило, к старожильческим селениям, однако прием в старожильческое общество оговаривался оплатой приемного приговора до 50 руб. с души. Тем не менее, численность обратных переселенцев была незначительной и составляла в Томской губернии в 1884–1893 гг. около 1,5 %.
   В XIX в. зоной хлебопашества становится южная полоса Сибири, вытянутая в широтном отношении от Тобола до верховьев Ангары и Забайкалья. В регионе сформировались основные сельскохозяйственные районы: в Тобольской губернии – Ялуторовский, Курганский, Ишимский округа (уезды); в Томской губернии – Алтайский горный округ (Барнаульский, Бийский, Кузнецкий округа); в Енисейской губернии – Канский и Минусинский; в Иркутской губернии – Иркутский и Верхнеудинский округа.
   В Сибири крестьяне были обеспечены землей лучше, чем в Европейской России. В среднем на душу в Тобольской губернии приходилось 16,5 десятины, в Томской – 43,3, в Енисейской – 29, в Иркутской -23,8 десятины. Значительно увеличились площади обрабатываемой земли, например, на Алтае с 310 тыс. в 1858 г. до 858 тыс. десятин в 1895 г. В губернском отчете за 1882 г. отмечалось: «Томская губерния производит такое количество хлеба, что его достаточно не только для местной потребности, но и отчасти на удовлетворение нужд других соседних губерний». На полях возделывались все известные тогда зерновые культуры: озимая и яровая рожь (ярица), пшеница, ячмень, овес, гречиха, горох, но преобладали посевы пшеницы. Из технических культур практически повсеместно возделывали коноплю и лен. С начала XIX в. в крае началось распространение картофеля. В огородах выращивали капусту, морковь, свеклу, репу, редьку, лук, чеснок и бобы. Разведением арбузов, дынь и помидоров в XIX в. прославился Минусинский округ. В Барнаульском, Бийском, Омском и Ишимском округах возделывали табак, в том числе и на продажу. В 1857 г. на Алтае предпринимаются удачные опыты по выращиванию сахарной свеклы.
   Второе по значимости занятие сельского населения Сибири – животноводство. В 1864 г. на 100 жителей здесь приходилось 72,1, а в Европейской России – 44,6 головы продуктивного скота. На сельскохозяйственный скот крестьяне тратили минимум, используя обширные естественные пастбища и сенокосы. К началу 1860-х гг. больше половины стада составляли лошади и крупный рогатый скот. Громадный ущерб животноводству наносили эпизоотии. В 1871 г. в Сибири пало 6 тыс. лошадей, в 1872 – 11 тыс., в 1873 – 42 тыс. Тем не менее, животноводство развивалось высокими темпами. Поголовье скота в регионе с 1860-х по 1890-е гг. увеличилось с 7809 тыс. до 14 018 тыс. голов, или на 79,4 %, в том числе лошадей – на 70,5 %, крупного рогатого скота – на 93,1, овец и коз – на 89,3 %. Переселенцы положили начало массовому разведению свиней. Эта отрасль начала развиваться с конца XIX в., что свидетельствовало о переходе к интенсивному животноводству. Предпринимались опыты по улучшению местных пород лошадей. В 1865 г. впервые в Сибири недалеко от Барнаула открылся конный завод Давыдович-Нащинского. В предгориях Алтая начали разводить маралов, которые давали ценное сырье для изготовления лекарственного средства – пантокрина. Это была трудоемкая и сложная отрасль хозяйства. Для содержания животных приходилось огораживать большие участки земли, на которых должны были быть река, лес и луга. Зимой маралов кормили печеным хлебом. В 1897 г. на Алтае насчитывалось 200 маральников, в которых содержалось более 3 тыс. ценных животных.
   Значительных успехов достигло пчеловодство. Появившись сначала в Бийском и Кузнецком округах, оно распространилось по всем лесным районам Сибири. Только в Томской губернии за 1860–1891 гг. количество ульев увеличилось с 348 тыс. до 533 тыс. С каждого из них за сезон в среднем получали 12,5 фунтов меда и 0,9 фунтов воска. Условия содержания пчел были примитивные: в колодах (ульях), выдолбленных из пней. Рамочные ульи, зимняя подкормка и искусственная вощина появились только в 1890-е гг. Успешно развивались крестьянские промыслы, прежде всего извоз, обработка древесины и животного сырья. Широкое распространение получили промыслы кустарно-ремесленной группы: кожевенный, пимокатный, овчинно-шубный, кирпичный, обозный, бондарный, сапожный и др. Подсобное значение для крестьянского хозяйства имели охота, рыболовство, сбор ягод и грибов, кедровый промысел. Яркой иллюстрацией зависимости человека традиционного общества от природы служит фрагмент из воспоминаний Г. М. Карнаухова о жизни крестьян таежной зоны. «Не боясь преувеличения можно сказать, – замечает он, – что вся многовековая история материальной культуры в Сибири – есть песня дерева и музыка топора… Если мужик не умеет сделать топорища или загородить прясло в поскотине или на огороде, если он не умеет сделать бабе валёк для расколотки белья, такой мужик – не мужик. Такой мужичонка хуже бабы!»
   В пореформенный период усиливается специализация отдельных районов. Сапожный промысел утвердился в Западной Сибири в Ялуторовском, Ишимском, Курганском округах, в Томской губернии – в Барнаульском и Бийском округах, в Восточной Сибири – в крупных селах вдоль Сибирского тракта. Овчинно-шубное производство сосредоточилось в Шатровской волости Ялуторовского округа и Барнауле с его округой. Близость к Ирбитской ярмарке способствовала развитию деревообрабатывающих промыслов в Тобольском, Туринском и Тарском округах. Здесь сложилось разделение труда: существовало рогожно-мочальное, дегтярное, экипажное, мебельно-столярное, бондарное, смолокуренное, корзиночное, метелочное производства. Ежегодный доход от продажи рогожно-мочальных изделий составлял около 1 млн руб., а занимались этим промыслом 350 тыс. крестьян.
   (Шиловский М. В. Крестьянская колонизация и развитие земледельческих районов Сибири. URL: http://www.sibheritage.nsc.ru)

Государственная власть и земледельческое освоение Сибири

   Государственная власть и мирские организации сибирских землепашцев тесно взаимодействовали в процессе сельскохозяйственной колонизации огромного края – в создании и расширении земледельческих поселений, в освоении все новых пахотных участков, сенокосных и иных угодий. Хотя сначала Сибирь интересовала Москву в первую очередь как безбрежный резервуар ценнейшего экспортного товара – пушнины, центральному правительству было совершенно ясно, что для извлечения этого товара абсолютно необходимо другое древнее мерило всех ценностей – хлеб. Важнейшей заботой как московских приказов, так и сибирских воевод в XVII в. было снабжение продовольствием сибирских служилых и некоторых других категорий местного населения. Понятно, что сначала хлеб и соль доставлялись из Европейской России, но с первых же лет освоения Сибири власть выражала энергичное желание создать местные источники снабжения продовольствием. И правительственная политика во многом (хотя и далеко не во всем) совпадала здесь со стихийными тенденциями вольной крестьянской колонизации. Именно в этом совпадении одна из самых важных причин успеха всего дела: с каждым десятилетием роль сибирского хлеба в продовольственном балансе региона возрастала, и уже к 1680-м гг. отпала необходимость ввозить хлеб из Европейской России. В «наказах» отправлявшимся в Сибирь воеводам на видном месте значились меры по развитию земледелия. Уже в 1596 г. тобольским воеводам Федору Ивановичу Шереметеву и Остафию Михайловичу Пушкину приказывалось «служилых людей в пашню вваживать, чтобы себе пашню пахали и впред бы с Руси хлебных запасов посылати меньше прежнего, и велети пашенных и посадцких людей призывать из Перми, с Вятки, с Солей Вычеготцких на льготу Охочих людей». Подобные требования повторялись и в других воеводских наказах, где детализировались обязанности администрации по стимулированию земледелия – отвод удобных участков для крестьянской пашни, дворов, огородов, угодий, поощрение новых земледельцев (крестьян, служилых, посадских) налоговыми льготами и т. д.
   Воля и неволя причудливо перемешивались в ходе земледельческого освоения Сибири, но воли на далекой окраине оказалось все же гораздо больше, чем в Европейской России, что и определило масштабы миграционных потоков. Присылаемые из Москвы сибирские воеводы, устанавливая условия землепользования для крестьян, исходили как из указаний давать новым поселенцам льготу (право не платить налоги с нового хозяйства первые 3–5 лет), так и из старых феодальных традиций Московского государства. Предполагалось, что когда минуют льготные годы, силами крестьянского двора на каждую десятину сибирской земли, возделываемой для себя, будет обрабатываться одна десятина «государевой пашни» (иногда в сибиреведческой литературе это называли «государственной барщиной», однако в сибирских условиях реальной свободы перемещения крестьян этим отношениям было весьма далеко до московского крепостничества). В жизни указанный норматив сразу же оказался нереальным. Москва советовала воеводам налагать на один крестьянский двор повинность по обработке одной десятины «государевой пашни», но признавала за ними право действовать «смотря по тамошнему делу». Проверки начала 1620-х гг. показали, что у крестьян на одну десятину «государевой пашни» приходится по четыре – шесть собственной запашки. Именно этот фактический показатель умелый тобольский администратор князь Ю. Я. Сулешев (1623–1625) и положил в основу своей удачной реформы сибирских повинностей и финансов. С земледельцев других категорий (служилых, посадских, оброчных крестьян) государство в Сибири взимало натуральный оброк в близких к этому нормативу размерах: «пятый сноп» (20 % собранного урожая). Такой уровень налогового бремени был характерен тогда и для Русского Севера, и для оброчных земель Центральной России. Сами земледельцы, по-видимому, считали его довольно справедливым, и весьма нередкие их конфликты с воеводской администрацией обычно возникали не из-за «государевой пашни» и «пятого снопа», а из-за многочисленных иных поборов и повинностей. Многие их виды шли из глубокой старины, даже из времени «Русской Правды» (XI–XIII вв.); например, строительные повинности по возведению и ремонту мостов, позднее также – городских укреплений и т. д. Но было здесь и немало новаций, а также воеводского произвола, против которого активно выступали мирские (земские) организации сибиряков. Нередко они добивались успеха.
   Действительно, в Сибири было очень нелегко установить крепостнические начала, конституированные в Европейской России Соборным уложением 1649 г. В обстановке пионерного освоения огромного края рабочих рук остро не хватало и на пашне, и в войске, и в ремесленных мастерских, и на промыслах. Несмотря на все общерусские законы, сибиряки на деле имели значительную свободу передвижения, миграций. Относительно слабый аппарат государственного насилия вынужден был считаться с мирскими организациями и даже сотрудничать с ними при выполнении своих функций. К тому же далеко не все московские распоряжения устраивали сибирских воевод.
   Поэтому, например, Москве не удалось осуществить в Сибири строго предписываемый в каждом воеводском наказе принцип такого контроля за миграционными потоками, текущими за Урал, который позволял бы отстаивать интересы феодальных душевладельцев и государственной казны в Европейской России. Воеводам приказывалось следить, чтобы среди переселенцев в Сибирь не было беглых крестьян, а из государственных деревень разрешалось принимать и поселять не дворохозяев-налогоплателыциков, а только лиц, для казны несамостоятельных: «от отца сына, от брата брата и от дядь племянников». Но действительность сразу же оказалась весьма далекой от этих предписаний. Не без основания считая, что ловить на широких сибирских просторах крестьян, бежавших из Европейской России, будет очень трудно и хлопотно, Москва уже в средине XVII в. пытается перегородить заставами основные дороги через Урал на восток. Особенно участились предписания о таких заставах с 1670-х гг., в связи с восстанием С. Разина. Но на деле оказалось, что заставы легко обходятся многочисленными окольными путями. «Незаконных» переселенцев пытались ловить и в самой Сибири, особенно интенсивно опять же в 1670-х гг. До этого «сыски» беглых за Уралом предпринимались, как правило, лишь по индивидуальным жалобам душевладельцев и в весьма ограниченных размерах. Но и более широкие «сыски» 1670-х – 1725 гг. давали крайне скромный результат, лишь иногда более влиятельным вотчинникам вроде Строгановых удавалось побудить сибирские власти к более энергичным «розыскным мероприятиям». Так, в 1701 г. Строгановы вернули из Западной Сибири около 600 своих беглых крестьян, а в 1725 г. – даже около 1500. Сами сибирские воеводы не были заинтересованы возвращать за Урал своих крестьян, посадских, служилых из числа беглых, поэтому зачастую даже обнаруженные незаконные переселенцы под разными предлогами оставались в Сибири или опять бежали с дороги. А в Восточной Сибири подобные «сыски» вообще не производились. Такая реальная свобода передвижения землепашцев накладывала свой отпечаток и на характер колонизации Сибири, и на складывающиеся здесь поземельные отношения. Сибирские земли за небольшим исключением церковных владений, принадлежали не частным феодалам-вотчинникам, а непосредственно государству. Да и на церковных землях отчетливо ощущалась реальная свобода передвижения пахаря: в Сибири он мог вполне законно (не говоря уже о побеге) уйти со своего надела, оставив вместо себя другого «охочего человека», что в условиях все увеличивавшегося потока переселенцев из-за Урала проблемы не составляло. Поэтому, например, Тобольский архиерейский дом в своих быстро богатеющих Ницынских вотчинах широко применяет практику значительных денежных и хлебных займов своим «новоприходцам», стремясь удержать их экономической выгодой, а не феодальным насилием. Крестьяне сохраняли при этом свой социальный статус и не становились холопами. Поэтому Далматовский и другие зауральские монастыри становились для «законных» и «незаконных» переселенцев своеобразной базой, где они, экономически окрепнув за несколько лет, могли планировать дальнейшее перемещение на восток. Подобная «ползучая миграция» внутри самой Сибири была весьма распространенным явлением.
   На государственных землях Сибири крестьяне быстро воссоздавали привычные для их родных мест на Русском Севере поземельные отношения относительной свободы. (С конца XVI в. и на протяжении XVII–XVIII вв. основу переселенцев составляли северорусские государственные – «черносошные» – крестьяне, хотя были и выходцы из других регионов.) «Попадая в Сибирь, северорусский крестьянин сохранял свои привычные представления о том, что земля принадлежит великому государю, а община – естественный и необходимый орган как в устройстве хозяйственной жизни, так и во взаимоотношениях с государственными властями. Поэтому воссоздание общины не месте нового поселения отражало норму общественного мышления… в сознании поселенца… она оставалась элементом постоянным».
   В возникавших на государственных землях общинах сами землепашцы-дворохозяева избирали из своей среды главу общины – старосту. В больших общинах в помощь старосте избирали сотского и десятских, делопроизводство вел обычно земский дьячок, находившийся на жаловании у общины. Важную для государства функцию выполняли выборные целовальники. В сельских общинах они помогали в организации сбора и хранения налогов назначенным от воеводской администрации приказчикам; в городских общинах функции целовальников были гораздо более широкими, государство перекладывало на них немало имущественных и денежных проблем, с которыми само не могло справиться без помощи «мира». Все выборные лица отвечали своим имуществом за исполнение общиной своих обязательств перед государством, поэтому все мирские выборные должности были делом не только почетным, но и весьма обременительным. Должностные лица «мира» должны были регулярно (раз в один-два года) отчитываться перед общинным сходом и переизбираться. Это выполнялось не всегда, и воеводской администрации случалось напоминать о необходимости перевыборов, требуя каждый раз, чтобы кандидаты на связанные с имущественной ответственностью должности выдвигались из числа зажиточных дворохозяев. Как и на Русском Севере, в Сибири существовала иерархия общин: деревенские общины подчинялись сельской.
   Воеводская администрация и земские «миры» в Сибири находились в обстановке постоянного сотрудничества и постоянного противостояния. Они неизбежно должны были сотрудничать в главной профессиональной сфере жизни пахаря – в сфере сельскохозяйственного производства. Организация полевых работ и сбора урожая на «государевой пашне» лежала как на мирских старостах, так и на воеводских приказчиках. Воеводская власть должна была помогать крестьянским общинам (особенно новым) в обзаведении лошадьми, инвентарем, иногда и семенами. Без общины невозможно было организовать сбор налогов и т. д. Но мирские организации Сибири имели определенные возможности противодействия воеводским притеснениям и незаконным поборам.
   Крестьянские общины зачастую выступали здесь вместе с мирскими организациями служилых, посадских. Они имели право жаловаться царю на воеводские «неправды», и карьера многих сибирских воевод заканчивалась суровым розыском московских следователей по общинным челобитьям. Особенно значительные вспышки подобного противостояния, перераставшего в «бунты», происходили в 1648-1649 гг. в Томске, в конце XVIII в. – в городах и острогах Восточной Сибири. Однако эти богатые яркими эпизодами события не должны заслонять от нас будничного, повседневного сотрудничества общинных и воеводских властей в профессиональной сфере.
   Вот как тобольский воевода Ю. Я. Сулешев представлял себе в 1624 г. создание нового земледельческого поселения – Чубаровой слободы государственных крестьян на р. Нице, в будущем весьма преуспевающего центра сельскохозяйственной округи. Местный туринский воевода С. Д. Апухтин должен был «называти на государя пашенных крестьян на Чубарово, охочих людей», выплачивая желающим немалую «подмогу»: по 12 руб. за каждую десятину будущей «государевой пашни»; а также рожь и овес на семена (лошадь пахаря стоила тогда рубля 4, крестьянский двор со всеми постройками и инвентарем – рублей 25). «Подмога» выдавалась одновременно с оформлением новой крестьянской общины, все члены которой давали на себя «поручные записи» в целевом расходовании денег и зерна. Община проводила выборы своих должностных лиц, которые тут же отправлялись с «сыном боярским» из числа воеводской администрации на место. Здесь же сообща обе стороны выбирали, где «пригоже устроити церковь и около церкви кладбище, и слободу, крестьяном под дворы, и под огороды, и под гуменники, и животине на выпуск, и чтоб вода была и лес были блиско, где б устроити государевы пашни „50 десятин“ и крестьянские поля. Затем новопоселенцы должны были „всем миром“, сообща лес рубити, хоромы рубити и ставити всем крестьяном». Пионерное сельскохозяйственное освоение леса и девственных земель осуществлялось обычно подобным совместным трудом «всего мира»; но затем вскоре устанавливался «захватно-заимочный» порядок землепользования, когда каждая крестьянская семья в соответствии со своими трудовыми возможностями осваивала пустующие территории, зачастую распространяя при этом свои «отхожие пашенки» на десятки верст от первоначального поселения.
   География и темпы распространения в Сибири русского земледелия зависели от ряда важных причин, как почвенно-климатических, экономических, так и, особенно, военно-политических. Как уже говорилось, земледельческой колонизации Сибири предшествовало торгово-промысловое ее освоение, когда главной целью была ценная пушнина. Продвижение шло вдоль речных путей, первоначально – в таежной и тундровой зоне в нижнем течении Оби и Енисея, их притоков. Здесь возводились первые города и остроги, а для обеспечения их населения продовольствием и возникали первые пашни. Плодородные степи юга Западной Сибири были для русского пахаря практически недоступны почти весь XVII в. из-за постоянных набегов кочевников, и лишь в XVIII в. начинается их успешное освоение.
   Процесс сельскохозяйственного освоения Сибири привел к складыванию в XVII в. пяти земледельческих районов: древнейшего Верхотурско-Тобольского и затем Томско-Кузнецкого, Енисейского, Ленского и, начиная с 1650-х гг. Забайкальско-Амурского.
   Освоение земель по среднему течению р. Туры и ее притоку Нице началось с создания в 1600 г. Туринского острога, куда по указу Москвы было переведено несколько крестьянских семей из слишком северного для успешного земледелия Пелыма. Процесс вольнонародной и государственной колонизации шел в этом районе чрезвычайно быстро, сельскохозяйственные слободы, села, деревни, заимки распространялись на восток и на юг – на нижнюю Туру и ее приток р. Пышму вплоть до устья Туры у Тюмени. А после ослабления в средине XVII в. военной угрозы со стороны кочевников, русские пашни стали энергично умножаться по берегам р. Исети и по ее притоку Миасу. С возникновением в 1659 г. на берегу р. Тобола Ялуторовской слободы стали осваиваться удобные земли вверх по Тоболу, и к концу XVII в. южная граница земледелия проходила здесь по верховьям Миаса через Утятскую слободу на Тоболе к Абацкой и Коркиной слободам на нижнем Ишиме и далее к г. Таре на Иртыше. В XVII в. в Верхотурско-Тобольском регионе возникло 80 крупных земледельческих слобод, и он надолго стал основой всего сибирского хлебопашества. К концу XVII – началу XVIII в. здесь было более 10 тыс. дворов землепашцев, из них почти 8300 дворов крестьянских (хлеб сеяли также многие служилые, посадские).
   С начала XVII в. начинается развитие второго земледельческого района Сибири – Томско-Кузнецкого. Уже в царском наказе 1604 г. первым томским воеводам Г. И. Писемскому и В. Ф. Тыркову подчеркивалась необходимость скорейшего заведения пашни под новым «Томским городом». Вскоре возникли первые пашни по берегам близким к новой крепости речкам Ушайки, Басандайки и др., а строительство в 1618 г. Кузнецкого острога позволило начать продвигать земледелие на юг, по притокам Томи, Сосновки, Искитиму, Паче, Лебяжьей. Пашни стали возникать и севернее Томска по Томи и ее притоку Поросе и по Оби севернее и южнее впадения в нее р. Томи, а в конце XVII в. – в бассейне р. Ини, правого притока Оби (после откочевки оттуда к югу телеутов).
   В этот второй земледельческий район Сибири власти перевели немало крестьян из более западных сибирских уездов, были и ссыльные. Но сюда же начинают направляться и потоки вольнонародной крестьянской колонизации, которая в следующие столетия будет все усиливаться. Однако к началу XVIII в. этот регион еще нельзя назвать крестьянским: в 1706 г. в Томском уезде насчитывалось лишь 543 крестьянских двора (из них 42 – монастырских), что составляло лишь 30 % от
   1800 земледельческих дворов региона. Запашка служилых и посадских существенно превосходила здесь по размерам крестьянскую.
   Более значительным по масштабам сельскохозяйственного производства, вторым по этому показателю в Сибири XVII в., стал Енисейский район. Земледелие здесь развивалось под защитой основанного в 1619 г. Енисейского и через 9 лет Красноярского острогов. Границы запашек по Енисею на юге и севере определялись именно этими двумя городами весь XVII в., лишь на севере осваивались земли и несколько ниже Енисейска, до впадения в него справа р. Пит. Но одновременно земледелие здесь интенсивно развивалось на восток, особенно вдоль основного сибирского пути по Верхней Тунгуске, Илиму и Ангаре (где возникли в 1631 г. Братский острог и в 1651 г. Иркутское зимовье) до самого Байкала. Первыми земледельцами здесь стали ссыльные, а также крестьяне, переведенные правительством из Западной Сибири, но уже в 1640-х гг. появилось немало вольных переселенцев. Позднее, с 1660-х гг. начали возникать деревни по енисейскому левобережью: рекам Кемь, Белая, Кеть. Но южнее, на плодородных землях Минусинской котловины, русское земледелие смогло распространиться лишь в XVIII в., когда прекратились набеги киргизских князцов. В начале XVIII в. на землях Енисейского земледельческого района занималось хлебопашеством более 2500 дворохозяев разных сословий (из них крестьян – немногим более 900).
   Первые попытки завести пашню в Ленском бассейне относятся к 1630–1640 гг. В районе Якутского острога они окончились понятной неудачей из-за вечной мерзлоты, но в гораздо более южных местах близ правого притока Лены р. Кут опыты оказались вполне успешными. Когда в 1641 г. воевода П. Головин приехал туда по государеву наказу выбирать места для возможной пашни, он обнаружил процветающее хозяйство «опытника» Ерофея Хабарова, в будущем знаменитого землепроходца. Это было довольно значительное хозяйство, которое в 1640 г. дало 1300 пудов хлеба при урожайности, эквивалентной 12 ц с гектара, что считалось вполне приличным и для колхозных хозяйств Новосибирской области в последнее десятилетие советской власти. У Хабарова было, по крайней мере, еще одно хозяйство на Лене, близ устья р. Киренги. В 1640–1690-х гг. пашни возникли и ниже по Лене, у устьев Чечуя, Витима и Пеледуя; несколько земледельческих деревень появилось и выше Усть-Кута по р. Лене, а также западнее, между Илимом и Леной. Но в целом в начале XVIII в. в Ленском земледельческом районе занимались хлебопашеством лишь немногим более 600 дворохозяев разных сословий.
   Еще меньшим был тогда Забайкальско-Амурский район. Земледельческое освоение этих мест началось во второй половине XVII в., когда стали возделывать землю близ многих острогов от Байкала до Нерчинска на р. Шилке, затем восточнее, на реках Аргуни и Селемдже (Аргунский, Албазинский, Селембинский остроги). Наиболее значительными были пашни в низовьях р. Селенги и на р. Уде. В начале XVIII в. правительство насчитывало за Байкалом более 500 дворов русских пахарей.
   Всего, таким образом, около 1706 г. власти России числили в пяти сибирских земледельческих регионах более 15 400 дворохозяев-землепашцев. Конечно, подобные подсчеты нельзя считать абсолютно достоверными. Сибиряки нередко имели возможность уклоняться от учета государственной налоговой статистикой. Даже в 1734–1740 гг. дотошный академик Г. Ф. Миллер обнаружил в Томском и Енисейском уездах в 1,5–2 раза больше населенных пунктов, чем упоминалось в документах ревизской статистики. Но для XVII в. нет источников для подобной корректировки.
   С начала русского земледелия в Сибири здесь сложился традиционный набор сельскохозяйственных культур, в котором главное место занимала рожь, преимущественно озимая, хотя сеяли и яровую, и удельный вес ее постепенно возрастал по мере движения фронтира к югу. Но все же основной яровой культурой был овес. Имелись и посевы ярового и озимого ячменя, особенно на собственной крестьянской пашне. Сеяли также пшеницу, просо, гречиху, горох, но в значительно меньших размерах; из технических культур возделывалась конопля. На огородах более всего сажали капусту и брюкву, но не забывали и о моркови, репе, редьке, луке, чесноке; свекла встречалась гораздо реже.
   Обычный в XVI–XVII вв. для центра и юга Европейской России трехпольный севооборот внедрялся в Сибири далеко не сразу и весьма медленно, несмотря на все старания Москвы. Ввиду пионерного освоения земель обширного таежного края с большим разнообразием почвенно-климатических условий здесь обычно на первых порах применялась переложная система земледелия, лишь постепенно сменявшаяся трехпольем. Сначала распахивали елани, вырубая лишь отдельные деревья и кустарник, сеяли на этой девственной земле лет 8–10, а затем участок надолго забрасывали. Но постепенно, особенно в Верхотурско-Тобольском земледельческом районе, приходилось переходить к трехполью. С середины XVII в. оно в этом районе укрепляется в передовых монастырских хозяйствах и на «государевой пашне». Навозом землю удобряли мало, но нередко по осени сжигали стерню. В других регионах был очень разнообразный набор систем земледелия, зависевший от местных условий, от движения фронтира: и степной перелог, и подсека, и двухполье (последнее – в Восточной Сибири). Урожаи были весьма неустойчивыми. Иногда не собирали и семян, но обычно в Западной Сибири урожай ржи составлял сам – 8–10 при среднем высеве 1,5 чети на десятину (четь ржи равна 65,52 кг, десятина -1,92 га; урожай сам – 10–5,1 ц/га). Но выпадали и гораздо более урожайные годы, позволявшие быстро опериться «новоприходцам». При всех немалых трудностях земледельческое освоение обширного края шло довольно интенсивно, так что к концу XVII – началу XVIII в. в Западной Сибири было 31 473 десятины пашни «в одном поле», в Восточной Сибири соответственно – 12 075 десятин, всего в Сибири -44 548 десятин (тогда учитывали только одно из трех полей трехпольного севооборота). Если подсчитать кроме пашни «одного поля» также яровые поля, подготовленные под посев паровые поля и новые земли, то общую посевную площадь Сибири к началу XVIII в. можно определить в 100–120 тыс. десятин. Зерна в то время собирали: по Западной Сибири – 2 832 570 пудов (46 397 т), по Восточной Сибири – 1 086 750 (17 801 т), всего – 3 919 320 пудов (64 198 т). Этого хватало тогда для прокормления всей Сибири, хотя часть хлеба для Восточной Сибири завозилась из регионов Западной Сибири.
   (Покровский Н. Н. Земледельческая колонизация востока России. URL: http://www.zaimka.ru)

Что такое «переложное хлебопашество»?

   В описаниях употребляются такие выражения: «тяжелая пахота» и «легкая пахота». Что это такое? «Тяжелая пахота» – это вспашка целины. А вспашка на второй год, по ранее вспаханному полю, считалась «легкой пахотой». Прибывшие переселенцы в 1635 г. землю получали от властей. Никогда ранее эта земля не обрабатывалась. Работа была физически тяжелой, поэтому распахивались небольшие участки, называемые «загонами». В описаниях тех лет сообщается, что на третий год жизни переселенцев посевы были в полдесятины, по десятине и самое большее – полторы десятины. Сеяли обычно в первый год озимую рожь. На второй год – пшеницу. На третий – овес или ячмень.
   В архивных документах сказано, что основатель заимки крестьянин Ложников, освобожденный на три года от службы в армии, был толковым человеком. Он время даром не терял: за короткий срок смог привести свое хозяйство в хорошее состояние. У него были в идеальном состоянии распаханные поля, изба с прогонами для скота. На его дворе появились лошади и крупный рогатый скот местных пород. Через два-три года о казаках Ложниковых и Горчаковых сообщалось, что они получали государственное жалованье (семь рублей) и имели пашню (по полторы десятины в поле, а позже – по две десятины).
   В XVII–XVIII вв. в сельском хозяйстве стало внедряться так называемое переложное хлебопашество. Что это такое? Поле пахалось и засеивалось в течение четырех-пяти лет, а потом его бросали на несколько лет, чтобы оно «отдохнуло». Крестьяне распахивали «новину» или, говоря современным языком, целинные земли. В одном из архивных документов мы нашли такое описание: «Пашут (крестьяне) на три поля: озимое, яровое и паровое. Новые залежные земли пашут от четырех до пяти лет, потом от усилившихся трав хлеба не бывает, и поле оставляют на отдохновение. Плодородие бывает на увальных и новых землях в плодовитое лето вчетверо и пятеро. Новую землю пашут и боронят три раза, озимый сев начинают в августе и сентябре, яровой – в мае. Жнут серпами… Хлеб кладут в клади, сушат в овинах, молотят молотилами на вертлюгах».
   Новину начинали пахать в первый раз в конце мая. За лето пахали и боронили еще трижды. Срезанная дернина после столь долгих трудов превращалась в мягкую массу. Весенний сев продолжался до конца мая, а иногда и дольше. Жать рожь начинали в начале августа.
   (Прими поклон, село Ложниково. Сказ о Сибири без прикрас / гл. ред. Н. Маслов. Омск, 2006. С. 18)

Образ жизни населения Сибири

   Хотя Сибирь и входила в состав Российского государства, жизнь русского населения здесь в силу ряда объективных факторов существенно отличалась от той, которой жил московский человек того времени. К таким факторам, присутствующим почти при каждом великом колонизационном движении, следует отнести: сами задачи присоединения и освоения новой территории, слабость государственной центральной власти в колониях, состав населения и образ его жизни, влияние аборигенных культур.
   

notes

Примечания

1

   Позднее татары называли Кашлык по-другому – Искером, что значит «старое место», или «древняя земля» (иске – древний, ер – земля).

2

   Ясак – натуральный налог.

3

   Казань войском Ивана Грозного была взята осенью 1552 г.

4

   Дьяк – в древней Руси лицо, занимавшее невысокую должность в царских приказах (учреждениях).
   Много позднее царствования Ивана Грозного, при Екатерине Второй, вышло постановление, указывающее, кого следует называть по имени-отчеству. Из 14 классов, на которые делилось русское чиновничество, лишь обладателей первых пяти дозволялось называть с «вичем», чиновников же шестого, седьмого и восьмого классов – с отчеством на «ов» (Иван Петров, Фрол Степанов и т. п.), все остальные прав на отчество не имели. Постановление это стало терять силу только с началом XIX в. (Гвоздев Б. С. Ключи от прошлого. Сибирские легенды и предания. Омск, 2002. С. 18–19).
Купить и читать книгу за 175 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать