Назад

Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Искусство Востока. Курс лекций

   Настоящий курс лекций представляет собой своего рода введение в изучение сложной проблематики, связанной с традиционным искусством Востока.
   В книге искусство Востока исследуется на примере всего лишь некоторых, но весьма представительных образцов – искусства индуизма, буддизма, ислама, а также искусства Китая и Японии. Внутри каждой из этих больших тем особо выделяются наиболее значимые сферы, демонстрирующие в полной мере специфические особенности того или иного искусства. В случае искусства индуизма, например, основное внимание сосредоточено на сакральной архитектуре, а при рассмотрении китайского искусства речь преимущественно идет о пейзажной живописи. Искусство Востока находится в прямой соотнесенности с системой религиозных мифологических представлений, поэтому сакральная архитектура индуизма, являющегося религией, складывавшейся в течение тысячелетий и характеризующейся значительной устойчивостью, в наибольшей степени отражает основополагающие принципы мировосприятия, нашедшие свое отражение в искусстве индуизма. Аналогично и в случае с китайской пейзажной живописью, неразрывно связанной с концепциями даосизма и конфуцианства, именно данный вид искусства с наибольшей полнотой демонстрирует взгляд средневековых китайцев на Мироздание.
   В процессе рассмотрения искусства разных народов Востока проводятся определенные параллели и сопоставления с ключевыми принципами, на которых основывается искусство Запада.


Галина Васильевна Зубко Искусство Востока Курс лекций

   © Г. В. Зубко, 2013
   © ООО «Восточная книга», 2013
* * *

Введение

   Традиционное искусство Востока, в значительной степени сохранившее свою специфику и значение и в наши дни, в наибольшей степени оказывается близким изначальной «версии» искусства, возникшей в глубокой древности. Речь идет о древнем мировом искусстве, которое в своих исходных формах и семиотических принципах отражало интуитивную форму восприятия, целостный способ мышления и синкретизм познаваемого, познающего и способа познания. Этот тип искусства был всегда неотделим от всей мифологической парадигмы мировосприятия.
   Любое искусство в своих истоках является сакральным. Дело в том, что в древности любая деятельность человека была священной: она напрямую соотносилась с системой сакральных ценностей. Как утверждал известный философ и этнолог М. Элиаде, в древности вообще не было собственно профанной деятельности[1]. Нам только кажется с позиции современного мировоззрения, что деятельность человека вполне логично подразделяется на религиозную и светскую, то есть нерелигиозную, и что так было и в глубокой древности. Однако на самых ранних этапах существования человечества именно духовная сфера имела определяющее значение. А основу ее составлял комплекс высших сакральных знаний, в соответствии с которыми и строилась вся жизнь социума и отдельного человека.
   Сакральное содержание искусства на ранних этапах его истории и сакральность как непременный, доминантный, структурообразующий компонент определяли эволюцию искусства, становление того, что мы можем обозначить, говоря современным языком, как эстетические и художественные принципы, формы и стили искусства.
   Традиционное восточное искусство – изоморфная часть культуры как единого синкретического целого: каждый элемент его является логичным и стройным коррелятом всего семиотического «здания» культуры, которая сама синкретична по своей природе и целенаправленности.
   Притом искусство в ту давнюю пору было единым, нераздельным: живопись (преимущественно наскальная), скульптурные произведения или архитектура (прежде всего архитектура святилищ), по сути, имели одно содержание; они выражали одни истины, связанные с сакральным комплексом идей.
   Существует несколько принципиальных заблуждений, на которых основывается наше, современное отношение к древнему искусству, наиболее существенные из которых следующие. Первое: как принято полагать, древнее искусство связано прежде всего с досугом; древний человек якобы начинает заниматься искусством только тогда, когда у него появляется свободное время в его тяжелой жизни, полной непрерывной борьбы за выживание. Второе: древний мастер, как считается, творил, руководствуясь исключительно своим стремлением к прекрасному, удовлетворяя свои, личные эстетические потребности. Другими словами, утверждается тезис об эстетической доминанте древнего искусства; древний мастер творит в силу формирующегося у него чувства прекрасного и потребности в красоте. Третье: древний мастер изображал что хотел, что приходило на ум, что случайно попадало в поле его зрения. Иначе говоря, древний мастер якобы был совершенно свободен в выборе тем, и выбор этот был в большинстве своем случаен. Четвертое: как утверждают многие специалисты, это искусство не было религиозным. Данный тезис особенно часто звучал во время многолетних споров по поводу содержания замечательных образцов древней наскальной изобразительности. Этот перечень можно продолжить.
   Тем не менее древнее искусство ни в коей мере не было «пустым», связанным лишь с развлечением, утехой. Здесь вполне уместно провести сравнение с современным искусством, основная цель которого, в сущности, состоит в развлечении масс. В искусстве древности ничего не было случайного, поскольку оно было встроено в единую систему духовных ценностей и у него были свои сакрально-социальные функции. Оно формировалось и развивалось не для эстетических «забав», а прежде всего как важнейшая система поддержки именно религиозных верований. Отсюда – высокий статус, скажем, мастера или поэта в древнем социуме.
   Древнее искусство, которое напрямую соотносилось с системой высших сакральных ценностей, являлось к тому же неотъемлемой частью всего комплекса представлений и идей. Эта же связь характерна и для искусства Востока. И в том и в другом случае средством выражения высших ценностей являются символы, что определяет ярко выраженный символический характер искусства Востока. Специалисты говорят даже о присущей ему чрезвычайной «нагруженности» многочисленными символами. Иногда даже речь идет о свойственной некоторым восточным традициям символической перегруженности пространства, связанного с создаваемой «вещью». («Вещь» в данном случае является условным обозначением своего рода «единицы» искусства.) Это особенно характерно, пожалуй, для искусства индуизма.
   Говоря о символах в искусстве Востока, необходимо иметь в виду древнее универсальное представление о том, что символ имеет два смысла, из которых один – явный, другой – скрытый. Совершенно очевидно, смысл произведения, представленный в символах, раскрывался настолько, насколько созерцающий его был готов к восприятию языка символов.
   Вообще символ – чрезвычайно важное для понимания искусства Востока понятие[2]. Он обнаруживает свой чрезвычайно сложный в семиотическом отношении архетип. Древний символ представлял собой сложнейшее единое целое, которое могло быть изоморфно всей системе мировоззрения. Оно могло, как, скажем, у древнегреческих философов, представлять космическое первоначало, заключая в себе все сущее и развитие этого сущего (например, понятие «вода» у Фалеса). Символ, таким образом, мог в смысловом плане объять всю Вселенную. Иногда он соотносился с так называемой «священной формулой», то есть с совокупностью всех священных знаний о Вселенной. Другими словами, содержание древнего символа не совсем совпадает с современным его толкованием.
   Говоря о древнем искусстве, а в равной степени и о традиционном искусстве Востока, мы должны отмечать их ориентированность на духовный мир воспринимающего человека, на его подготовленность к соответствующему восприятию созданной «вещи» и в конечном счете на его совершенствование и постоянное продвижение к истине, красоте, гармонии.
   Проблема соотношения символики и красоты здесь также очень важна, поскольку традиционная символика никогда не существует вне красоты. Речь идет о характерной для восточного искусства непременной корреляции с так называемым «божественным идеалом». Искусство, которое изначально было ориентировано не на эстетические цели, а на сакрально-ритуальные функции, тем не менее с самых ранних периодов было связано с красотой. Поскольку оно в силу своего сакрального характера имело отношение, точнее – как бы «устанавливало» связи с так называемой трансцендентной реальностью, божественной гармонией (воспринимаемой обычно как красота). Древний мастер творил, создавая формы в соответствии с вселенским, мировым Законом, представление о котором содержится во всех мифологиях. Эти же цели во многом присущи и искусству Востока: восточный мастер «нацелен» на раскрытие красоты, в которой он видит проявление высшей гармонии.
   В искусстве Востока особое значение имеет традиция, обеспечивающая передачу из поколения в поколение образцов и складывающихся норм, навыков и знаний. В традиции, как полагают на Востоке, заключена особая сила, восходящая к древним временам; она одухотворяет и освящает всю жизнь социума. Эта же сила, исходящая из духовного ядра, то есть комплекса сакральных истин, создает стиль традиционной цивилизации – стиль, которому нельзя подражать со стороны.
   Создаваемое древним мастером произведение имеет для него непосредственное отношение к истине и вечности, опять же в силу сакральной природы искусства. Древний мастер обращен своим творчеством к вечности; в своих произведениях («вещах») он закрепляет истины, то есть знания, необходимые для социума. Как это ни странно звучит, но в древний, дописьменный период искусство, прежде всего изобразительное, выполняло, в числе прочего, своего рода мнемоническую функцию, способствуя закреплению в памяти социума жизненно необходимых для него знаний. Это искусство и было ориентировано на обеспечение постоянной связи социума с реальностью, которая представлялась древним людям высшей. Более того, данное искусство – в равной степени это справедливо и для традиционного восточного искусства – являлось частью парадигмы воспитания, поскольку оно составляло необходимый семиотический фон и своего рода код для ритуалов посвящения и инициации. Во время этих церемоний искусство в таких своих формах, как наскальная изобразительность, архитектура священных зданий, скульптура, различного рода мелкая пластика, несущая сложную символику, а позднее и письмо, прежде всего в форме каллиграфии, «участвовало» в приобщении новых членов общества к священным знаниям и нормам поведения.
   Все это и определяет то, каким образом формировалось и развивалось искусство, изначально представлявшее собой синкретическое целое, являясь, в свою очередь, частью нерасчленимого в семиотическом плане единства. В этой связи стоит привести замечательное высказывание К. Г. Юнга, который отмечал, что европейское мышление строится на ограничительном принципе – «или то, или это», тогда как восточное мышление на «величественно-утвердительном» – «и то, и это»[3].
   Сакральное содержание обусловило «закрытость», «двойственность» и семантическую многослойность классических образцов искусства Востока. Изучая это искусство или просто знакомясь с ним, мы должны иметь в виду отмечаемую многими исследователями трудность для восприятия подлинных образцов искусства, смысл которых для его представителей состоит в том, чтобы «развивать», «образовывать» и духовно «поднимать» слушателя / зрителя, обязанного не просто воспринимать созданную «вещь», но трудиться над расшифровыванием скрытых в ней сложнейших символов.
   Восприятие произведений восточного искусства зависит не только (и вовсе не в первую очередь) от оценки их эстетических качеств, но и от умения соотнести их с религиозными ценностями, а также от степени проникновения в религиозное прошлое. Искусство совершенно очевидно выполняет своего рода роль эстафеты, обеспечивая связь времен. Другими словами, основной критерий оценки здесь – знание. Впрочем, в данном случае имеется в виду не знание в привычном для нас смысле, не книжное, не научное знание, а некое духовное ведение, приобщенность к вечным истинам. Именно в силу этого, по мнению многих исследователей, традиционное искусство Востока непознаваемо, закрыто для людей, воспитанных в христианской традиции. Можно продолжить эту мысль: европейцы видят в этом искусстве чисто эстетическую, внешнюю сторону, они видят только то, что видит глаз, то есть то, что очевидно, что на поверхности. Важный момент, который также необходимо отметить: западные специалисты при изучении искусства Востока переносят на него западные критерии, свои категории и свои «мерки», что не может не затруднять для представителя западной традиции понимания восточного искусства.
   В любом искусстве важное значение имеет образ человека, так как то, как раскрывается эта тема, демонстрирует типологические черты той или иной традиции. Есть основания полагать, что в традиционном искусстве Востока тема человека хотя и присутствует, но не является главной. В отличие от христианского искусства искусство Востока не является антропоцентричным; его нельзя рассматривать также как искусство тождества и подобия. Христианское же искусство ищет образ человека в сфере возможного, основанного на принципе тождества и подобия. Здесь человек всегда оставался мерой вещей. Отсюда – отмечаемый многими исследователями в христианстве и христианском искусстве явный «вкус к антропоморфизму».
   В противоположность христианству ислам, согласно мусульманской догматике, воспринял Слово Божье не в образе Человека (каким явился Иисус Христос), а через Коран. Слово Корана является главным стержнем для искусства ислама, в котором оно доносится через каллиграфические надписи, изящнейшие, наполненные напряженным внутренним ритмом и пульсом арабески, геометрические узоры ковров и т. д. Притом Слово Корана не может быть до конца выговорено, как остается принципиально незаконченной вязь арабески.
   Искусство ислама является преимущественно графическим, искусством в некотором смысле без образов и даже своего рода абстрактным. Абстрактным считают в определенной степени и искусство буддизма, в котором главным символом является геометрический символ мандала. Считается, что буддизм, как в высшей степени абстрактная доктрина, явно тяготеет к геометрическим символам; так, буддийский пантеон в известном смысле, как и мандала, «геометричен». Говорят об абстрактном характере некоторых образцов, скажем, китайской средневековой живописи, например живописи буддийских монахов. Но абстрактный характер произведений восточных мастеров принципиально отличается от искусства современных западных абстракционистов, для которых главным, определяющим творческим импульсом является их собственное эго. Тогда как восточные мастера творят, как правило, на основе канона, в строгом соответствии с нормами и сложившимися правилами, во многом восходящими к религиозной догматике.
   Стоит отметить, что в древнем искусстве основополагающей темой была Вселенная (Природа, Небеса, Космос). Человек, как и все остальное, репрезентировался в его соотнесенности с Вселенной (Вселенная и человек, Вселенная и социум и т. д.). Выражение идеи Вселенной, представленной как единое целое, составляет, в частности, главный философский смысл китайской средневековой пейзажной живописи.
   Большой интерес представляет проблема взаимосвязи творчества с вечностью, которая волновала не одно поколение мастеров. Несомненно, одно из основных условий творческого счастья – познать все то, что имеет отношение к вечности.
   Как полагает Т. Буркхардт, цель искусства, являющегося сакральным, – не пробуждение чувства и не передача впечатления, оно является символом и находит вполне достаточными простые и исконные средства[4]. Для восточного мастера подлинное содержание искусства невыразимо, так как он творит, вдохновляясь идеалами, которые для него являются связанными с высшей, божественной реальностью. Такова, например, точка зрения на искусство, нашедшая свое оформление в индуистской традиции, согласно которой каждое произведение искусства в этом мире создано благодаря подражанию искусству дева[5].
   Восточный мастер прекрасно понимает, что творчество – это процесс его собственного духовного восхождения, во время которого он познает не только вечные истины, тайны бытия, но и самого себя. В процессе творчества он погружается в свои глубины, осознавая, что он есть неотъемлемая часть грандиозной панорамы Мироздания. Восточный мастер знает, что тот, кто творит, самовыражается через свое творение, выходит за рамки своего эго. В этом заключается аналогия между божественным искусством и искусством человеческим – в реализации себя через акты творения путем объективации. Как видим, важная составляющая часть восточного искусства, восходящая к глубокой древности, заключается в постоянном утверждении параллели между высшей реальностью и человеком. Собственно утверждению и закреплению этой связи и служит искусство, функция которого состоит в переводе высших, непостижимых, сакральных истин на язык более понятных, конкретных форм. В сущности, во многом этим и определяется роль искусства.
   В ряде традиций, как Востока, так и Запада, высшим Творцом считается Бог. Так, с христианской точки зрения Бог подобен «художнику» в самом высоком смысле этого слова, поскольку Бог создал человека «по Своему собственному подобию» (Бытие 1:27). В исламской традиции Бог – это художник (мусаввир), а сакральное искусство в своих образцах, демонстрирующих наивысшее совершенство и красоту, есть прежде всего проявление Слова Божьего и Божественного Единства.
   Согласно даосским представлениям, священное искусство является, по сути, искусством трансформации: оно есть отражение трансформаций Природы, непрерывно совершающихся в соответствии с законами циклов. Ее противоположности (ян и инь) вращаются вокруг обособленного центра (цзы), являющегося непостижимым. Даосские представления в полной мере соответствуют древним универсальным взглядам на искусство, согласно которым искусство – это познание Мироздания, и в этом процессе всегда остается некая непостижимая, нераскрываемая тайна. Недосказанность и некоторая «зашифрованность», скрытая за символами, являются характерными чертами образцов восточного искусства.
   И, наконец, есть еще одна важная проблема – это проблема формы. По своей природе форма предполагает непременное ограничение, исключение чего-либо, установление каких-то границ; без этого ограничения – нет выражения содержания. Чтобы выразить, форма должна расстаться с некоторыми аспектами изначальной природы. Творчество (как и творение) тождественно разделению и разъединению. Это представление является, пожалуй, универсальным. Восточный мастер знает, что форма его творения предполагает наложение определенных ограничений на его создание, эта форма – лишь малая часть единого невыразимого целого. В сущности, любое искусство приписывает свои пределы Беспредельному, что и проявляется на уровне формы.
   История восточных искусств, будучи тесно переплетенной с историей, становлением и развитием восточных религиозных течений, является удивительно точным отражением наиболее важных событий в духовной жизни той или иной страны. Искусство отражало общие направления в развитии соответствующей культурной традиции, всегда существующей на сложном, часто противоречивом, историко-политическом фоне, демонстрируя то взлеты, то падения национального духа. Изучать искусство следует непременно в полном комплексе исторических, религиозных, мифологических и других тем. Только в этом случае можно каким-то образом понять, почему и каким образом, скажем, в китайской пейзажной живописи в определенный период происходят необратимые процессы, в результате которых необычайный по своей мощи эстетический заряд, свойственный этому удивительному и древнему виду китайского искусства, в определенной мере утратил свой высокий градус. Или только знание истории мусульманских стран и понимание своеобразия становления ислама как одной из мировых религий может помочь понять смысл, сложную символику и поэтическую утонченность величайших шедевров суфийской литературы.
* * *
   Настоящий курс лекций не претендует на полное освещение всех проблем, связанных с искусством Востока, и может рассматриваться как своего рода введение в изучение данной проблематики.
   Выбор тем для рассмотрения в книге строился в соответствии со следующими главными принципами: во-первых, искусство Востока исследуется здесь на примере некоторых, но весьма представительных образцов – искусства индуизма, буддизма, ислама, а также искусства Китая и Японии; во-вторых, внутри каждой из указанных больших тем отбираются наиболее значимые сферы, демонстрирующие в наибольшей степени специфические черты того или иного искусства. Так, в случае искусства индуизма основное внимание сосредоточено на сакральной архитектуре, а при рассмотрении китайского искусства речь преимущественно идет о пейзажной живописи.
   Как уже отмечалось, искусство Востока находится в прямой соотнесенности с системой религиозных и мифологических представлений, поэтому именно сакральная архитектура, особенно архитектура храмов индуизма, являющегося религией, складывавшейся в течение тысячелетий и характеризующейся наибольшей устойчивостью, в наибольшей степени отражает принципы мировосприятия, характерные для данной религии и нашедшие свое отражение в искусстве. Аналогично и в случае с традиционной китайской пейзажной живописью, неразрывно связанной с системой религиозных идей, прежде всего с концепциями даосизма и конфуцианства, именно данный вид искусства в полной мере демонстрирует взгляд средневековых китайцев на Вселенную.
   В процессе рассмотрения искусства разных народов Востока неизбежно будут проводиться определенные параллели и сопоставления с основополагающими принципами, на которых основывается искусство Запада.
   Искусство суфизма, являющегося частью ислама, в книге рассматривается в отдельной главе. Для такого подхода к суфийской традиции, как будет показано в курсе лекций, есть определенные и весьма веские причины.

Глава 1. Искусство индуизма

Символика индуистского храма

   Индуистский храм представляет собой, пожалуй, наиболее характерное культурное явление в системе индуизма. Речь в этом разделе, таким образом, преимущественно будет идти о сакральной архитектуре, которая соотносится если не со всеми, то, по крайней мере, с большинством сфер культуры. Вообще в любой культурной традиции архитектура святилищ занимает свое, особое, важное место, поскольку она восходит к наиболее древним истокам. Но именно в индуизме, история которого насчитывает несколько тысячелетий, сакральная архитектура являет собой в наибольшей степени устоявшееся, сложившееся в своих чрезвычайно сложных формах и принципах искусство.
   Исторически в подлинном смысле сакральная архитектура складывается у оседлых народов, согласно представлениям которых именно сакральное искусство и есть сооружение святилищ, где обитает Божественный Дух, незримо присутствующий во Вселенной. В сущности, в древности полагали, что Божественный Дух присутствует в каждой создаваемой им вещи; все оказывается встроенным в единую систему сакральных ценностей, в общее сакральное пространство.
   Необходимо отметить, что в древние времена всякое жилище рассматривалось как подобие Космоса. Вообще все, что имело место на Земле, согласно древним представлениям, являлось отражением высшей, незримой реальности. Дом или шатер кочевника «заключает» и «окружает» человека, как и большой Мир. Здесь присутствует очень важная для людей древности идея «окружения», «огораживания»: жилище для его хозяина представляется защищенным от внешнего окружения пространством, внутри которого он ощущает себя в безопасности; жилище наделено определенными чертами сакральности. Купол шатра, символизирующий Небо, – его (то есть Неба) своего рода «вершина», означающая Полюс Мира[6]. Не случайно внутри древнего жилища (как и внутри святилища) всегда находился столб, представлявший Ось Мира. Коррелятом столба могла быть струя дыма от находившегося в центре жилища костра.
   Таким образом, в древние времена жилище соотносилось с идеей Центра Мира. В еще большей степени эта идея реализуется в архитектуре святилища. Любое святилище, в соответствии с религиозными представлениями того или иного народа, находится в Центре Мира, и именно это делает его священным местом: в таком месте человек защищен от неопределенности пространства и времени, поскольку Бог является человеку «здесь» и «сейчас». Характерно, что в культуре кочевников, которые, в отличие от оседлых народов, не знали постоянных священных сооружений, идея защиты социума от «зла» внешнего мира получает свои средства выражения. Так, например, когда группа африканских фульбе-кочевников приходит на новое место, жрецы племени выполняют определенный, достаточно сложный ритуал, важной частью которого является «огораживание пространства». Этот ритуал называется «завязывание рта лесу», то есть нейтрализация зла, исходящего от внушающего страх леса (дикой природы).
   В плане святилища находят отражение идеи связи с Центром Мира через своеобразное структурирование пространства, выделение основных направлений, с помощью чего пространство храма координируется по отношению к центру. План храма представляет своего рода синтез Мира: все, что существует во Вселенной в непрерывном движении, в динамике, сакральная архитектура переносит в постоянную форму. Это еще одна очень важная функция храма, которая состоит в утверждении связи человека с высшей реальностью, которая как бы запечатлевается на земном плане с помощью храма. Притом эта высшая реальность приобретает здесь, то есть с помощью храма, статус постоянства, статичности, устойчивости, незыблемости, что необходимо для обеспечения жизнестойкости древнего социума. Храм является своего рода «оттиском», «копией», отражением этой высшей реальности.
   Очень важной проблемой в данном случае является проблема взаимоотношения времени и пространства, этих двух наиболее важных категорий Мироздания. Как отмечают специалисты, в Космосе время превалирует над пространством. Это означает, что время в парадигме космогенеза является активным началом, запускающим процессы становления Мира. Тогда как пространство есть пассивное начало, кстати, женское начало, принимающее (и воспринимающее) все то, что «порождает» время. В храме, который всегда соотносится с парадигмой космогенеза, время как бы преобразуется в постоянную форму. Другими словами, великие ритмы Космоса, его динамика и все, что символизирует основные аспекты Бытия, разобщенные и рассеянные в результате становления Мира, вновь собираются и закрепляются в геометрии священного здания. Парадигма космогенеза включает в себя процессы перехода от Единого нерасчлененного к расчлененной множественности конечных форм, проявляющейся в многочисленных и различных аспектах возникающего Мира. Другим (условно – последующим) важным этапом становления Мира является соединение разрозненных элементов в единое целое, что в многочисленных мифологических сюжетах представляется как расчленение божества и последующее собирание его членов (например, мотив разрываемого древнеегипетского бога Осириса, древнегреческого Диониса-Загрея, древнеиндийского Пуруши и т. д.).
   Упомянутое выше понятие «геометрия» храма также имеет очень важное содержание, соотносящееся с известной практически всем мифологическим традициям так называемой «сакральной геометрией», основывающейся на универсальной символике геометрических знаков и фигур.
   «Благодаря своей упорядоченности и неизменной форме храм представляет завершение Мира, его вневременной аспект или конечное состояние, где все предметы покоятся в равновесии, предшествующем их растворению в безраздельном единстве Бытия». Это представляет собой один из ключевых и универсальных аспектов многих религий, в системе концепций которых грядущий Мир должен явиться в форме совершенного здания святилища или святого Града. Святилище, таким образом, служит прообразом конечного преобразования Мира – преображения, символизируемого в христианстве Небесным Иерусалимом. И в силу этого святилище исполнено Божественного Покоя (шехина – на иврите, шанти – на санскрите)[7].
   Покой, нисходящий в душу человека, пребывающего в храме, согласно древнеиндийской мифологии, соединяет Вселенную и человека, вернее – его душу, содержание которой тождественно всему тому, что есть в Мироздании. Таким образом, через храм, через его гармоничную форму, утверждается идея тождества человека и Вселенной, их простое и глубокое качественное единство. В знаковой системе храма человек рассматривается как неотъемлемая часть Мироздания. В храме человек ощущает себя «дома».
   Пожалуй, наиболее существенным аспектом сооружения святилища является духовный аспект; это деятельность воспринимается как сотворение души. Притом в обоих случаях этот акт предполагает необходимый жертвенный аспект. Стоит отметить, что, согласно мифам разных народов, становление Мира невозможно без изначальной жертвы, которая как бы запускает в действие соответствующие механизмы. Упоминавшиеся выше универсальные мотивы раздираемого божества есть отражение этого концепта. Применительно к святилищу жертвенный аспект проявляется в том, что материалы для строительства храма должны быть полностью изъяты из использования «в миру» и пожертвованы божеству, которому посвящено данное святилище. Эта «жертва» рассматривается как возмещение за изначальную «божественную жертву». Согласно индийским мифам, боги приносят в жертву Пурушу в самом начале творения Мира. Пуруша – прототип человека и человечества, а также сама Вселенная. Необходимо отметить, что во всяком жертвоприношении жертвуемая субстанция подвергается качественному преобразованию, в том смысле, что ее существование уподобляется божественному образцу. Жертва, таким образом, есть символ, отражение, «воспоминание» о том, что в процессе становления Мира происходило качественное преобразование всего того, что оказывается включенным в Мироздание.
   Образ завершения Мира символизируется прямоугольной формой храма, противостоящей круглой форме Мира, управляемого космическим движением. Как свидетельствуют мифологические данные, концепт времени коррелирует с кругом. И это относится к мировым мифологическим универсалиям, в соответствии с которыми Небо как символ динамического начала и времени характеризуется сферичностью. Сферичность Неба неопределенна и не доступна никакому измерению, тогда как прямоугольная или кубическая форма святилища выражает определенный и неизменный закон, соотносимый с концептом пространства и Землей. Вот почему, как отмечает Т. Буркхардт, всю сакральную архитектуру, к какой бы традиции она ни относилась, можно рассматривать как развитие основной темы превращения круга в квадрат[8].
   В этой связи можно вспомнить «квадратуру круга» как некий неразрешимый парадокс. Отметим попутно, что квадратура круга – знаменитая задача древности о построении квадрата, равновеликого данному кругу. Попытки решить эту задачу с помощью циркуля и линейки (односторонней, без делений) успеха не имели. Невозможность решить эту задачу обычными средствами была признана еще в XIX веке, а слова «ищет квадратуру круга» являются уже давно синонимом бесплодной траты времени. Впрочем, эта задача может быть решена с помощью иных средств, и в этом отношении важное значение имеет связанное с задачей число «пи», которое не является рациональным. Судя по всему, эта проблема, породившая обширную литературу, видимо, является не только геометрической, но и мировоззренческой.
   Индуистский храм представляет собой сложнейшую систему взаимосвязанных символов, отражающих важнейшие космогонические представления. Более того, можно рассматривать храм сам по себе как символ, обладающий емкой семантической структурой, все элементы которой находятся в отношениях взаимной соотнесенности. Как уже говорилось, индуизм насквозь пронизан мифологическим мироощущением, которое, по мнению специалистов, отличается всепроникающей космологичностью: «любое явление и любой элемент жизни получают реальное объяснение лишь в том случае, если он может быть выведен из космоса и соотнесен с ним»[9]. В архитектуре индуистского храма, следовательно, находят свое отражение и закрепление все важнейшие космологические концепты.
   Связь между двумя ключевыми символами, кругом и квадратом (или сферой и кубом), характеризуется многозначностью и многослойностью: устанавливаемый смысл зависит от уровня отсчета, что коррелирует с характерной для мифологии множественностью планов (или кодов) описания. Если круг рассматривается как символ Вечного, Единого, то квадрат будет означать первое изменение, первую эманацию из Единого, проявляющуюся в соответствии с универсальным Законом; квадрат будет тождествен Закону и Норме; квадрат является также символом пространства. В этом случае круг будет символизировать реальность, высшую по отношению к реальности, представляемой квадратом. В силу этих характеристик круг соотносится с Небом и его динамикой, а квадрат с Землей, отражая ее инертное состояние; в этой системе координат круг олицетворяет активное начало, жизнь, а квадрат пассивное начало, тело.
   Впрочем, как отмечает Т. Буркхардт, в отношении круга и квадрата можно представить и обратную иерархию, и связанные с ней смыслы также имеют важное значение для понимания символики индуистского храма. Если квадрат в своем метафизическом смысле представляется символом неизменности (коррелирующей с идеей вечности), а круг рассматривается в связи со своим космическим прообразом, бесконечным движением, то есть будет соотноситься с идеей изменчивости, тогда квадрат будет символизировать реальность, высшую по отношению к реальности, представленной кругом[10].
   Символическая связь такого рода между кругом и квадратом преобладает в сакральной архитектуре Индии. В сущности, именно квадрат является ключевым символом в индуистском храме, поскольку архитектура храма ориентирована на принцип устойчивости, незыблемости, отражающий Божественное Совершенство. Это и есть своего рода выбор пути решения проблемы «квадратуры круга», реализуемого в системе символов индуистского святилища. Таким образом, в символике индуистского храма делается сознательный выбор в пользу, так сказать, земного плана, четко соотносимого с небесным планом.
   В квадрате плана индуистского храма отражаются, или, по словам Т. Буркхардта, «кристаллизируются» (то есть «материализуются»), великие «меры» времени, космические циклы. Согласно индуизму, обе реальности, и земная, и космическая, соединяются в полноте Божественной Сущности. И именно квадрат в системе символов индуистского храма «кристаллизует» (выявляет, закрепляет) небесную динамику на земном плане.
   Очень важный элемент храма – алтарь, также отражающий космические реалии. Индуистский алтарь представляет собой геометрический символ, подобный перевернутому образу вечности. Этот символ перекликается с образом опрокинутой сферы-чаши, каким обычно в мифологических воззрениях представляется Небо. В индуистском храме алтарь строится как куб с помощью кирпичей, уложенных в нескольких направлениях. Алтарь представляет «тело» Праджапати, то есть всеобщего космического Бытия.
   Здесь необходимо пояснить значение очень важного понятия Праджапати, который рассматривается в древнеиндийской мифологии как божество – Творец всего Сущего. В терминах становления Праджапати есть Принцип (из сферы «первичных идей») в проявленном аспекте. В этом смысле он включает в себя всю совокупность Мира, кажущегося фрагментарным из-за разнообразия и непостоянства Мира. Мир представляется таким в силу «разорванности» Праджапати временем. Время, стало быть, вносит принцип расчленения и разъединения изначального Целого, Неделимого. Праджапати отождествляется также с универсальным циклом или совокупностью циклов. Согласно древнеиндийским представлениям, в начале Мира дева, олицетворяющие различные божественные аспекты, принесли это извечное Бытие в жертву. Многочисленные аспекты, или разъединенные части Космоса, представляют собой «разорванное» тело Праджапати, в этом контексте тождественного Пуруше, которого приносят в жертву. Пуруша по своей сути не что иное, как неизменная и неделимая сущность Человека и Вселенной. Пуруша (букв. «человек») – Первочеловек, из которого возникли элементы Космоса. В то же время Пуруша, означающий вечное, сознающее, но инертное начало, может быть тождественным Пракрити, первоначальной субстанции, первопричине Мира. Свойствами Пракрити являются необусловленность, вечность, вездесущность. Итак, условно говоря, Праджапати есть принцип, идея, дух, а Пракрити – субстанция, материя. Пуруша, соотносящийся и с тем и с другим, таким образом, двойственен. Он является образом перехода от единой целостности к множественной расчлененности, совмещая в себе характеристики двух планов. Он, по словам В. Н. Топорова, тот, кто «нейтрализует противопоставление «быть единым» – «быть многим»[11]. Для Пуруши характерны многочисленность или многосоставность. Он тысячеглаз, тысяченог, тысячеглав. В этом аспекте он – символ множественности. Понятно также, почему Пуруша воспринимается одновременно и как жертва, и как жертвоприношение, и как объект жертвоприношения: само Бытие приносит себя в жертву. Изначальная жертва представляет здесь собой мифологическую универсалию.
   Единство всеобщего Бытия символически и духовно воссоздается обрядом, во время которого жрец отождествляет себя с алтарем. Жрец создает алтарь как подобие Вселенной по размерам своего тела. Другими словами, он отождествляет себя с Вселенной. Алтарь – один из ключевых элементов индуистского храма, демонстрирующих соединение человека с Космосом. Жрец идентифицирует себя также с жертвенным животным, которое его заменяет. Приносимое в жертву животное является носителем определенных качеств, также включаемых в общий символический комплекс. Здесь необходимо отметить, что, хотя человек, согласно древнеиндийским представлениям, превосходит животное благодаря божественному «промыслу», животное, как считается, обнаруживает относительное превосходство над человеком, поскольку он утратил свою изначальную природу, а животное в этом плане не изменило своей космической норме. Таким образом, символика жертвенного животного, которое не является простой заменой человека в акте жертвоприношения, как дань более цивилизационным временам и связанным с ними тенденциям, несомненно, вносит некие очень важные концептуальные компоненты в семантику ритуала, соотносящегося с началом Мира. И, наконец, жрец идентифицирует себя с огнем (Агни), воссоединяющим жертву в изначальной Беспредельности. Огонь здесь являет собой необходимое средство соединения жертвы с исходным началом. Человек, алтарь, жертва всесожжения и огонь оказываются тождественными Праджапати: они вместе символизируют Божественную Сущность.
   Итак, алтарь в индуистском храме встроен в цепь символических корреляций: алтарь – Вселенная – человек. В субстанциональном плане эти соответствия достигаются с помощью специального расположения кирпичей, из которых выстроен алтарь. Аналогия между алтарем и человеком отражена в пропорциях человеческого тела (имеется в виду тела жреца): сторона основания соответствует длине человека с вытянутыми руками, каждый кирпич эквивалентен длине ступни. Алтарь имеет центр (набхи), представленный квадратным пролетом[12].
   В святилище именно алтарь является самым сакральным местом, вместилищем божества, отождествляемого с Вселенной и человеком. Согласно историческим данным, алтарь существует прежде храма. Кочевым народам были известны переносные алтари, функцию которых выполняли камни, часто небесного (метеоритного) происхождения. Так, у семитских народов существовал культ бетилов. Искусство возведения алтаря древнее и универсальнее, тогда как храмы существуют только у оседлых народов.
   Исторически алтарь является центром, вокруг которого постепенно создается святилище. Примитивное святилище представляет собой сакральное пространство, окружающее алтарь. Как правило, это пространство тем или иным образом огорожено, то есть отсоединено от несакрального пространства. Сложившиеся в самые древние времена ритуалы, имеющие целью освящение и огораживание этого пространства, были впоследствии перенесены на создание храма. Характерно, что латинское слово templum первоначально означало сакральную территорию, отделенную и предназначенную для созерцания Космоса. Самые древние святилища, таким образом, являли собой огороженную территорию (обычно в уединенном месте), предназначенную для общения с божеством.
   Древний, примитивно сработанный алтарь и в поздние времена сохранял свою магическую силу. Известно, например, что патриархи кочевого народа Израиля построили алтарь под открытым небом из необработанных камней. Когда Соломон в X веке до н. э. создал Храм в Иерусалиме, освятив тем самым оседлость народа, камни были обработаны без использования железных орудий, в память о способе построения первого алтаря. Храм Соломона представлял своего рода упорядоченный Космос, с которым он (Храм) утверждал связь народа Израиля.
   Алтарь символизировал центр Вселенной; по отношению к нему воспроизводились (конечно, это не следует понимать в буквальном смысле) первоначальные отношения и первоначальные аспекты Вселенной. Это представляло, символизировало процесс упорядочения изначального пространства в процессе становления Мира. Утверждаемые здесь аспекты – Небо, являющееся активным началом, Земля, пассивное, материальное начало, и четыре направления (соответствующие квадрату), обычно называемые «четырьмя ветрами». Эти аспекты Вселенной аналогичны многочисленным аспектам Мирового Духа. «Этот алтарь – крайний предел земли. Эта жертва – пуп вселенной», – сказано в Ригведе[13].
   Важное значение имеет форма храма: обычно она является прямоугольной (противостоящей кругу, символу Неба). Характерно, что алтарь кочевников – не квадратный, хотя, как считается, своим происхождением он обязан четырем небесным сферам, четырем направлениям. Дело в том, что у кочевников постройки, прямоугольные по форме, обычно символизируют наступление смерти. Поэтому их погребальные сооружения – прямоугольные, а хижины и шатры – всегда круглой формы. Аналогичны и святилища кочевников, которые обычно круглые. Их прообразом является небесный купол. Характерно, что лагеря кочевников также расположены по кругу. Любопытно, что подобную схему можно иногда обнаружить и в городах кочевых народов, перешедших к оседлости. В качестве примера можно привести города древних парфян, основавших Парфянское царство (250 г. до н. э. – 224 г. н. э.), находившееся к юго-востоку от Каспийского моря.
   Некоторые исследователи проводят также параллель с кромлехами, древнейшими святилищами круглой формы, в которых круг из вертикально поставленных камней, как полагают специалисты, воспроизводит циклическое деление Небес. Иначе говоря, древнейшие постройки в своей форме так или иначе соотносились с Небесами.
   Так космическое противопоставление круга и квадрата, по словам Т. Буркхардта, находит свое отражение в контрасте между кочевыми и оседлыми народами: первые видят свой идеал в динамичной и беспредельной природе круга, тогда как вторые – в статичности и упорядоченности квадрата[14]. Стоит отметить, что круг для кочевых народов символизирует прежде всего цикличность времени: вся жизнь кочевников строится в соответствии с небесными циклами.
   Впрочем, противопоставление круга и квадрата вовсе не является абсолютным. Архитектура древних святилищ обнаруживает сочетание статического совершенства квадрата или куба с динамической символикой круга. Этот синтез может находить выражение, например, в символике ритуала кругового обхода, соединяющего символику квадрата и круга. Характерен в этом отношении мусульманский храм Кааба, находящийся в Мекке, являющийся центром кругового обхода. Форма Каабы представляет собой слегка неправильный куб (ка’бах). Четыре угла его сориентированы на основные сферы Неба. Считается, что Кааба находится на Оси Мира, а ее прототип находится на Небесах. Ритуал кругового обхода выражает взаимосвязь между святилищем и небесным движением. Круговой обход совершается семь раз, в соответствии с числом небесных сфер.
   И индуистский храм также является центром кругового обхода. (Можно провести параллель и с христианскими храмами.)
   Центр святилища – это духовный центр, он вездесущ. Это объясняет, почему сами индийцы не усматривали никакого противоречия в том, что у каждого из храмов – а их может быть несколько в одной и той же местности – свой вселенский центр, который «здесь и везде».
   Сооружение храма предполагает связь с процессом ориентации в пространстве. В сущности, это особый священный ритуал, поскольку он имеет своей целью утвердить связь данного святилища с Вселенной, закрепить связь формы храма с «формой» Вселенной, представляющей собой божественный образец. Этот ритуал восходит к древним сакральным обрядам, ориентированным на закрепление связи социума в данном конкретном месте с Вселенной; так, кочевники, оказавшиеся в новом для себя месте, утверждают его в общем космо-природном пространстве.

   Рис. 1. Круги ориентации.

   Рис. 3. Основной квадрат.

   Процесс ориентации происходит в соответствии с определенными правилами: в месте, выбранном для возведения храма, устанавливается столбик и вокруг него очерчивается круг. И столбик, и круг обладают сложной символикой: в сакральной геометрии круг с точкой означает самое начало становления Мира. Столбик здесь является гномоном: он служит указателем высоты солнца; крайними положениями своей тени утром и вечером он указывает на круге две точки, связанные с осью «восток – запад» (рис. 1 и 2). Напомним в этой связи, что гномон, греческое понятие, представляет собой древнейший астрономический инструмент. Это – вертикальный столб (обелиск) на горизонтальной площадке, он служит для определения момента полдня и направления полуденной линии (то есть меридиана) в данном месте.
   Две первые точки, устанавливаемые во время ритуала, соответствуют, таким образом, востоку (на правой стороне круга) и западу (на левой). Следующий шаг состоит в том, что эти две точки берутся в качестве центров для проведения двух кругов. Область пересечения этих двух кругов в форме «рыбы»[15] дает ось «север – юг». Две точки пересекающихся кругов берутся в качестве центров для проведения двух других кругов. Точки пересечения этих кругов, сосредоточенные на четырех концах, дают возможность определить четыре угла квадрата, который определяется как «квадратура» солнечного цикла представленной окружностью вокруг гномона (рис. 3).
   Описанный выше обряд ориентации универсален, он существовал в разных цивилизациях. Упоминание о нем содержится в древних китайских книгах. Витрувий, известный римский архитектор и инженер I века до н. э., рассказывает об аналогичной процедуре, которая использовалась при закладке римлянами своих городов[16].
   С каждой из трех стадий этого обряда связана особая символика. Три стадии имеют геометрическое соответствие: круг, символ солнечного цикла (а также символ Вселенной); крест, образованный кардинальными осями, и квадрат, произведенный от креста. Три фигуры являются ключевыми в древней сакральной геометрии. Они символизируют, например, дальневосточную Триаду Небо – Человек – Земля. Человек в этой иерархии выступает как посредник между Небом и Землей. Он соединяет активное и пассивное начало. В этом отношении он идентичен кресту, образованному кардинальными осями, являющемуся соединяющим звеном между «кругом Неба» и «земным квадратом».

   Рис. 4. Китайчкая идеограмма великой Триады. Небо – Человек – Земля.

   Аналогичная символика содержится в китайской идеограмме великой Триады Небо – Человек – Земля, в которой крест между двумя полудугами, соответствующими Небу и Земле, представляет человека (рис. 4).
   В системе индуистских символов квадрат, полученный при обряде ориентации, завершающий и ограничивающий план храма, называется Ваступуруша-мандала[17]; это – пространственный символ Пуруши, о котором речь шла выше. Пуруша, представляющий здесь Бытие (васту), изображается в виде человека, вытянутого на основном квадрате (а всего их может быть очень много в основании храма) в положении жертвы ведийского жертвоприношения: его голова обращена к востоку лицом вниз, ноги – к западу, руки касаются северо-восточного и юго-восточного углов. Индуистский Пуруша на квадрате удивительным образом напоминает человека на известном рисунке Витрувия (рис. 5), а также знаменитый канон человека Леонардо да Винчи (рис. 6). Пуруша здесь – та жертва, которую приносят дева в начале Мира. (Можно провести также параллель с Иисусом Христом на кресте.) Пуруша ориентирован по четырем сторонам, так как он символизирует структурированное пространство Бытия. Он – сам Космос и храм как отражение Космоса[18]. Геометрическая схема храма, как символ устойчивого и неизменного начала, – мандала, соответствующая Земле. Согласно индуистским представлениям, схема храма есть символ Божественного присутствия в Мире, а также – образ Бытия, жестокого и асурического (демонического)[19], преобразованного дева, богами, в Божественное.

   Рис. 5. Человек на рисунке Виртувия.

   Рис. 6. Леонардовский канон человека.

   Итак, сведем упомянутые здесь положения в условную схему соответствий и противопоставлений:


   Оба аспекта (Дух и Материя, дева и асуры) неразрывно связаны друг с другом. Согласно индуистским представлениям, без «печати», наложенной на нее Божественным Духом, «материя» не имела бы определенной формы, а без «материи», принимающей эту божественную «печать» и определяющей ее границы, никакого рода проявление не оказалось бы возможным[20]. Другими словами, Дух и Материя – два необходимых начала в становлении Мира. Упрощая картину, можно сказать, что они вместе представляют изначальные Свет и Тьму.
   Согласно мифам, исходную неясную субстанцию Брахма заполнил дева (богами) и назвал Ваступурушей, который и есть материя, неоформленная, лишенная формы. Ваступуруша – Бытие (васту) в своем темном источнике, поскольку оно противопоставлено Свету Сущности, лучами которой являются дева. Здесь просматривается, в сущности, универсальная парадигма преобразования Хаоса, представленная практически во всех мифологиях. Это схема космогенеза, в результате которого недифференцированное Бытие приобретает форму; преобразованное Бытие становится основой для различения качеств, аспектов. Эта грандиозная картина формирования Мира оказывается зафиксированной в архитектонике индуистского храма.
   Одной из основополагающих идей, присущих индуизму, является представление об изначальной двойственности всех вещей. Согласно этой идее, которая находит свое отражение во всем искусстве индуизма, все вещи произошли одновременно и от беспредельной Красоты, и от первобытного Мрака, скрывающего эту Красоту. Мрак оказывается неразрывно связанным с деятельностью самого Бога. В индуизме он воспринимается как особая пластическая сила, называемая Пракрити или Шакти. С помощью этой силы и происходит преобразование неоформленного Бытия в Сущее, ограниченное в своих формах. Напомним, что Пракрити, о которой уже говорилось выше, – первоначальная Субстанция, вечная, вездесущая первооснова Мира. Как видим, любое индуистское понятие не является однозначным, а сопряжено с множеством порой противоречивых смыслов.
   Характерно, что индийцы воспринимают искусство как не более чем подражание Шакти, более того, само искусство для них есть Шакти. Стоит в этой связи отметить, что, согласно индуистской мифологии, Шакти – творческая энергия божества, персонифицированная в образе его супруги, а также само женское начало. Из этого следует, что божественное начало проникает во все формы Бытия именно благодаря Шакти. Считается, что Шакти непосредственно присутствует в архитектуре и скульптуре: она просачивается сквозь малые и большие формы, наполняя их пластическим напряжением. Другими словами, она их как бы оживотворяет, соотнося с божественным образцом.
   В древнеиндийской мифологии есть Шакти, космическая сила, и Шакти-богиня, одна из ипостасей супруги Шивы[21], с которым она составляет единое космическое целое. Весьма символичен известный танец Шакти-богини на неподвижном теле Шивы, который представляет Божество в его аспекте преобразователя Космоса[22]. «Шива без Шакти – бездыханный труп», – говорится в одной индийской пословице[23].
   Как отмечает Т. Буркхардт, символизм Ваступуруши встречается среди народов, которые никак не связаны в историческом плане с индуистским миром. В качестве примера он приводит индейцев племени оседж (Северная Америка), которые в ритуальном устройстве своего лагеря видят «форму и дух совершенного человека», в мирные времена обращенного лицом к востоку. «В нем пребывает Центр, или сокровенное место, общим символом которого является огонь, горящий в центре палатки шамана». Лагерь, устроенный по кругу, представляет собой образ всего Космоса; половина племени, расположенная к северу, символизирует Небо, а другая половина, живущая на южной стороне, олицетворяет Землю[24].
   Покровитель храма, его строитель или жертвователь отождествляют себя с асуром, который стал жертвой богов и который поддерживает форму храма. В то же время, как уже отмечалось, имеет место уподобление формы храма форме человеческого тела, что представляет собой универсалию, имеющую параллели в большинстве мифологий мира. Еще одна важная деталь касается следующей неотъемлемой части строительного ритуала, в соответствии с которым прочность сооружения должна быть основана на живом существе. Это перекликается с распространенной в древности практикой замуровывания жертвы в фундаментах, что обеспечивало как бы соединение энергии жертвенного существа с изначальной жертвой возникновения Мира, освящая тем самым процесс возведения сооружения.
   Получаемый при обряде ориентации квадрат Ваступуруша-мандалы становится объектом многочисленных значимых манипуляций. Этот квадрат подразделяется на ряд меньших квадратов; вместе они образуют своего рода сетку, в пределах которой размечаются основы сооружения. Сетка квадрата манифестирует аналогию между «планом» Космоса и планом храма. С помощью меньших, внутренних квадратов выражаются великие космические циклы, представление о которых является важным концептом индуизма: каждый меньший квадрат соответствует одному периоду космических циклов и властвующему над ним дева. Центральное пространство мандалы, состоящее из одного или нескольких малых квадратов, в символическом смысле находится как бы вне космического порядка. Это Брахмастхана, место, где пребывает Брахма, коррелят Центра Космоса. Над центральным пространством сооружается кубическая «камера зародыша», или «золотого эмбриона» (Хираньягарбха), соотносящегося с Мировым Зародышем, из которого, согласно мифам, выходит Вселенная. «Камера зародыша» заключает в себе символ божества, которому посвящен храм. Она символизирует также «лучезарное семя Космоса».
   Специалисты подчеркивают, что сам индуистский храм чаще всего представляет собой мандалу; собственно строительство храма и начиналось с создания мандалы, символической модели Мира. Мандала с самого начала задавала процессу строительства космогоническую направленность, а храму – пространственно-временную определенность. Храм воздвигался – в ритуальном смысле – так же, как некогда утверждалась земная твердь посреди изначальных вод Хаоса, и символическим напоминанием об этом служит храмовый пруд или иной водоем, где совершаются ритуальные омовения[25].
   Существует много различных типов Ваступуруша-мандалы, что представляется очень важным элементом сакральной индуистской архитектуры. В этом великом разнообразии находят свое отражение, так сказать, разные точки отсчета и разные ракурсы отображения единой Вселенной, что, бесспорно, свидетельствует о чрезвычайной гибкости и пластичности индуистской сакральной архитектуры, проявляющихся в множественности форм и множественности символов.
   Существует 32 типа Ваступуруша-мандалы, различаемых по числу малых квадратов. Эти типы подразделяются на две группы: с нечетным и четным числом делений. В основе первой серии находится мандала из 9 квадратов, являющаяся символом Земли и собственно пространства. Центральный квадрат мандалы соответствует центру этого мира, а восемь периферийных квадратов – четырем основным и четырем промежуточным направлениям пространства. Это так называемая роза ветров с восемью направлениями в квадрате. Кстати, мотив восьми направлений пространства и связанных с ними символов встречается во многих религиозно-мифологических системах.
   Основу серий с четным количеством делений составляет мандала из четырех квадратов, которая символизирует Шиву в его аспекте преобразователя. В символике этого типа мандалы главным элементом является принцип времени, что отличает ее от первого типа мандалы, соотносимой прежде всего с идеей пространства. Мандала из четырех квадратов, как считается, является пространственной фиксацией четверичного ритма, своего рода «статической» формой космического колеса с четырьмя спицами или разделенного внутри на четыре фазы. Характерная деталь: этот тип мандалы не имеет центрального квадрата, вся мандала как бы символизирует вечное настоящее (то есть без деления на прошлое, настоящее и будущее время).
   В сакральной индуистской архитектуре особое место занимают две мандалы: одна с 64 малыми квадратами (рис. 7), а другая – с 81 (рис. 8). Число делений, конечно, не является случайным и соотносится с целым комплексом реалий и идей. Так, с точки зрения индийцев, важный момент заключается в том, что оба числа являются делителями числа 25 920, которое в индуизме характеризует основной космический цикл. Получается, что оба числа – 64 и 81 – оказываются соотнесенными с космическим циклом, равным полной прецессии равноденствия: 64 × 81 × 5 = 25 920. Множитель 5 соответствует циклу из 5 лунно-солнечных циклов[26].

   Рис. 7. Мандала из 64 квадратов.

   Рис. 8. Мандала из 81 квадрата.

   Несколько слов стоит сказать о прецессии, которая в науке понимается как перемещение точек весеннего и осеннего равноденствия с востока на запад вследствие медленного поворота в пространстве земной оси, в силу чего Солнце в своем видимом движении ежегодно возвращается в эту точку немного раньше, чем оно завершает свой полный оборот относительно звезд. Науке известно, что период прецессии равен приблизительно 26 тысячам лет. Прецессия равноденствия является наибольшей космической мерой; в системе концептов индуизма Космос измеряется в категориях меньших циклов. В плане храма каждая из мандал его основания символизирует сокращение Вселенной, задуманное как «окончательный итог» всех космических циклов. Мандалы основания храма, таким образом, «отображают» Космос во временном аспекте.
   Как уже говорилось, центральное «поле» мандалы представляет «место Брахмы» (Брахмастхана); во «временной» мандале, то есть в мандале из 64 квадратов, оно занимает четыре квадрата, а в «пространственной» мандале (из 81 квадрата) – девять.
   Квадраты, окружающие Брахмастхану, за исключением квадратов по внешним краям мандалы, посвящены 12 солнечным божествам Адитьям, число которых сведено, по существу, к восьми, так как 8 из них составляют иерогамные (то есть божественные супружеские) пары[27].
   Таким образом, «место Брахмы» в мандале основания храма являет собой центр, из которого излучаются божественные силы, лучи Божественной Сущности, расходящиеся по восьми основным направлениям. Восемь направлений ассоциируются с восемью планетами индуистской системы, которая включает в себя пять планет в собственном смысле слова, а также Солнце, Луну и демона затмения Раху[28]. Наружные квадраты мандалы представляют лунный цикл: в мандале из 64 квадратов граница из 28 делений соответствует 28 «домам» Луны; в мандале из 81 квадрата добавлены «владения» четырех основных областей. В результате получается 32 сферы, которыми «управляют» 32 правителя Вселенной. Их иерархия коррелирует с четверичностью пространства, развернутого в соответствии с числовым отношением: 4-8-16-32. В мандале из 64 квадратов четыре пары «правителей» занимают углы основного квадрата.
   Таким образом, различие между двумя мандалами (из 64 и 81 квадрата) то же самое, что и между двумя простейшими мандалами, соответствующими, как уже говорилось, принципу времени и протяженности пространства.
   Ваступуруша-мандала может рассматриваться как космологическая модель, отражающая и в определенном смысле координирующая циклы Солнца и Луны. Несовпадающие ритмы солнечного и лунного циклов отражают бесконечно варьируемую тему становления Мира. Согласно индуизму, Мир продолжает существовать потому, что Солнце и Луна, «мужское» и «женское» начала, не объединены друг с другом, то есть их соответствующие циклы не совпадают.
   Другими словами, архитектура индуистского храма отражает очень важные мировоззренческие идеи, характерной чертой которых является соединение необъединяемого; например, через соединяемую символику солнечного и лунного циклов передается становление Мира, а через символику круга и квадрата передается идея преобразования динамического начала (круг) в статику квадрата, при этом с помощью ритуала кругового обхода как бы «динамизируется», другими словами, сообщается динамика «статичному» квадрату. Это вообще великое свойство искусства индуизма – передавать движение в статике и статику в движении. Здесь мы наблюдаем еще очень важный момент, характерный для этого искусства: множественность форм, через которую Мир проявляет себя, отсюда и удивительная пластическая гибкость, и, так сказать, многослойность этого искусства.
   Оба типа мандалы подобны двум взаимодополняющим формам разрешения обоих циклов (Солнца и Луны) в едином вечном порядке. Ваступуруша-мандала в своем космологическом аспекте отражает иерархию божественных функций и качеств, то есть различные «аспекты» Бытия и разнообразные действия Мирового Духа, которые здесь представлены как направления, включенные в совокупность пространства, или как грани правильного многоугольника, обнаруживающие единство их общего принципа.
   Итак, зафиксированные в мандале основания храма направления пространства соответствуют различным божественным аспектам, или качествам, являясь результатом поляризации по отношению к центру пространства, которое бесконечно и недифференцированно. Центр здесь соответствует «Зародышу Мира» и Богу, а распространяющиеся от него, как исходящие лучи, направления символизируют качества Бога, которые отождествляются в определенные эпохи с многочисленными богами, составляющими густонаселенный индийский пантеон.
   Обращает на себя внимание число 64 – количество квадратов мандалы: считается, что мандала из 64 квадратов соответствует шахматной доске. Известно, что игра в шахматы возникла в Индии, где в нее играли представители высших каст – брахманы и кшатрии (воины). По сути, доска из 64 клеток содержит в себе символику Ваступуруша-мандалы и в некотором смысле есть модель Вселенной. Любопытно в этой связи отметить, что шахматы являются чрезвычайно древней игрой. Это во многом загадочная игра, как и загадочно ее происхождение. Небольшая шахматная доска является необъятным полем для бесчисленных комбинаций.
   Согласно индийским легендам, шахматы были изобретены около 1000 года до н. э. математиком, который также изобрел действие возведения в степень. По другим легендам, шахматы – изобретение одного брамина (брахмана). В своем первоначальном варианте шахматы были игрой для четырех человек с четырьмя наборами фигур. Эта игра носила первоначально название Шатранж (санскр. шатр – «четыре», анга – «отряд»). Индийцы видели в этой игре отображение Вселенной: четыре стороны являются символами четырех первичных элементов – земли, воздуха, огня и воды.
   Итак, возведение индуистского храма космологично по своей сути, поскольку, как уже отмечалось, индуизм зиждется на мифологической основе. По словам Т. Буркхардта, индуистский храм несет в себе алхимический смысл[29], обнаруживаемый на всех стадиях процесса сооружения. Алхимический процесс здесь сопоставим с процессом кристаллизации (субстанциализации) или коагуляции. Бесконечное движение Неба, то есть принцип Неба, «закрепляется», «коагулируется» в основном квадрате с крестом кардинальных осей как связующим звеном. Таким образом, крест как бы переводит символику одного принципа в символику другого. По словам Т. Буркхардта, крест играет роль кристаллизирующего принципа. Вот почему крест часто является важным компонентом сакральной архитектуры[30].
   С другой стороны, Т. Буркхардт увязывает алхимический смысл построения храма с символикой Пуруши, рассматриваемого в данном случае в его микрокосмическом аспекте, то есть с символикой Человека, заключенной в плане храма. Микрокосмический (или человеческий) аспект прежде всего находит отражение в мандале из 81 квадрата, соответствующей тонкому телу Пуруши. При этом геометрическая диаграмма Ваступуруша-мандалы исключает всякую антропоморфную форму, здесь главное – ее линии, которые тождественны плану праны, жизненного дыхания. Основные оси и диагонали обозначают тонкие, пранические потоки его тела; их пересечения образуют чувствительные точки, или витальные узлы. Эти узлы не должны заключаться в основании стены, колонны или портала; индийские мастера избегают точного совпадения осей нескольких построек, например храма и подсобных помещений. Нарушение этого правила может стать причиной недуга жертвователя храма, который рассматривается как подлинный его строитель и в ритуалах основания отождествляется с Пурушей, священной жертвой, замурованной в него.
   Следствием этого правила является очень характерная деталь всей архитектоники индуистского храма: некоторые архитектурные элементы оказываются слегка смещенными по сравнению со строго симметричным планом. При этом геометрическая символика всего сооружения не искажается: она сохраняет свою суть формы, которая воплощает принцип. Но, что очень важно, индийские мастера избегают смешения с материальным аспектом. Другими словами, в сакральной архитектуре главным аспектом является именно духовный.
   И это справедливо для любого традиционного искусства, какой бы ни была его религиозная основа. Так, при строгих измерениях поверхности и углы романской церкви (Западная Европа, XI–XII вв.) всегда оказываются неточными, однако единство целого сохраняется, а стало быть, сохраняется и духовный принцип.
   С духовными целями сакральной архитектуры, о которых только что шла речь, соотносится совершенно очевидно и курватура, которая служит оптическим коррективам, обеспечивающим правильное видение архитектурной формы. Курватура (лат. curvatura – «кривизна», «округленность») – незначительный выгиб горизонтали, уклон вертикали, утолщение колонн в углах здания. Курватура – известное в архитектуре явление, которое специалистами обычно трактуется как средство компенсации якобы неизбежного провисания горизонталей в зрительном восприятии. На наш взгляд, древние зодчие творили в соответствии с мифолого-религиозными представлениями, согласно которым происходило своего рода разведение обычной формы, связанной с человеческим восприятием, и духовной, сакральной формы, которые ни в коем случае не могли совпадать. Это архитектурное решение характерно, например, для древнегреческого храма Парфенон (V в. до н. э.), в котором, в частности, угловые колонны наклонены к середине, а две средние – к углам. Это сделано, как полагают, чтобы показать их прямыми. Стилобат (верхняя ступенчатая часть цоколя) храма не строго горизонтален, а слегка выпуклый, колонны разного диаметра. В результате храм кажется идеально прямолинейным, на самом деле в его контурах нет почти ни одной прямой линии. Три ступени стилобата имеют разную высоту и т. п. Характерно, что, как и древнеиндийский храм, Парфенон не имеет окон, и поэтому в нем абсолютно темно. Эта деталь, по-видимому, указывает на древние корни храмов, которые в самые ранние периоды были пещерными.
   С точки зрения индийских мастеров, самые современные сооружения демонстрируют лишь «суммарное» единство элементов, хотя и соразмерность во всех деталях, но это искусство «нечеловечно», поскольку здесь обнаруживается «подмена» божественного образца магической копией, вполне ему соответствующей. Иначе говоря, вместо следования этому образцу имеет место смешение формы материальной с идеалистической. Современные постройки демонстрируют извращение естественной взаимосвязи между сущностными и условными формами, что влечет за собой своего рода зрительную бездеятельность, несовместимую с чуткостью, которая является непременной составляющей творчества традиционного художника. Напомним, что одна из функций традиционного искусства состоит в том, чтобы служить визуальной опорой религии. Индуистская архитектура в соответствии с религиозными концептами не препятствует прохождению тонких потоков сакрального здания, в результате чего это сооружение является в подлинном смысле живым.
   Индийцы уверены, что материальная форма здания должна быть отделена от его духовной жизни, сотканной из тонких пранических потоков, точно так же, как прана должна быть отделена от духа. Три уровня представляют тройственное проявление Пуруши, который есть тело, душа, то есть прана, и дух. Аналогичным образом храм имеет дух, душу и тело, подобно человеку и Вселенной, моделью которой служит алтарь. Таким образом, каждая стадия архитектурной задачи – это в равной мере и стадия духовной реализации, духовного восхождения.
   Индийский мастер дарует произведению часть собственной жизненной силы, но вместе с тем он становится участником трансформации, своего рода алхимического процесса. Сам мастер, возможно, чувствует, что он как бы вовлекается в акт творения, аналогичный первичному акту Божественного Творения.
   Сказанное выше помогает понять, почему фундамент храма не обязательно занимает все пространство мандалы. Он может не совпадать с мандалой основания: обычно стены основания построены частично внутри, а частично снаружи квадрата мандалы, таким образом, чтобы подчеркивать крест кардинальных осей или звезду из восьми направлений. Итак, всему основанию сооружения присуща чрезвычайная гибкость очертаний, что, оказывается, имеет концептуальные обоснования.
   Нижняя часть храма, имеющая в основном кубическую форму, поддерживает ряд уменьшающихся ярусов. Все это создает эффект пирамиды. Здесь важен и обнаруживаемый принцип пирамиды, представляющей собой очень древний и универсальный архитектурный тип, а также множественность ярусов, которые суть символы дифференциации Духа.
   Другой существенный архитектурный элемент – купол, венчающий пирамиду. Он пронизан (конечно, в условном смысле) вертикальной осью, «Осью Мира», проходящей через тело храма и начинающейся в центральной части «пещеры»-святилища («Золотой Зародыш»). Важная деталь состоит в том, что сооружение имеет скрытую от взгляда часть, камеру, которая есть его сердцевина, та тайная сфера, которая как бы представляет исток всего.
   Ось Мира, по-своему присутствующая в храме, связывает центры разных планов существования с абсолютным, высшим Бытием, которое символически расположено на высочайшей точке оси, находящейся вне пирамиды, подобием которой является храм с его многочисленными ярусами. Здесь наблюдается очень важная, универсальная символика, связанная с вертикалью, устанавливающей связь с Духом, с высшим планом, и горизонталью, демонстрирующей разворачивающееся на земном плане многообразие форм Бытия (рис. 9, 10).
   Ось, о которой речь шла выше, представлена в ведийском алтаре воздушным каналом, проходящим сквозь три слоя кладки и заканчивающимся внизу у «Золотого человека» (Хираньяпуруша), замурованного в алтаре. Важно отметить, что ось в данном случае представлена пустотой, которая воспринимается и как неподвижный принцип, вокруг которого вращается Космос, и как путь, ведущий к Богу. В этом и состоит главный символический смысл вертикали в храме[31].

   Рис. 9. Храм Парашурамешвара.

   Итак, индуистский храм характеризуется массивным куполом, из которого выступает конец оси. По форме этот купол иногда напоминает толстый диск, который также есть символ надформального, божественного Мира.
   Индуистский храм обычно не имеет окон, освещающих святилище. Эта характерная архитектурная деталь явно восходит к особенностям древнейших пещерных сакральных комплексов. Вместе с тем в этом можно усматривать также идею отгороженности святилища от внешнего мира, с которым оно связано только благодаря ведущему к входу коридору. Отсутствие окон компенсируется украшающими наружные стены нишами, на которых высечены образы дева.

   Рис. 10. Храм Муктешвара.

   Центральная камера храма, расположенная над «местом Брахмы», как правило, содержит только символ божества – покровителя храма. Все остальные изображения и связанные с божеством символы рассеяны по вестибюлю и наружным стенам. Таким образом, паломники, совершающие круговой обход вокруг храма, видят только многочисленные антропоморфные изображения божества, которое присутствует внутри святилища в многообразных символах.
   Ритуал кругового обхода имеет особую концепцию: храм является здесь Осью Мира, вокруг которой, как считается, вращаются существа, подчиненные циклу существования (сансара)[32]. Ритуал кругового обхода и сам храм вместе представляют совершенный Космос в аспекте неизменного и божественного Закона. Вертикали внутри индуистского храма предельно нагружены деталями, несущими свою символику, связанную с принципом Единства Сущности, а горизонтали, подобные слоям воды, передают план Бытия, характеризующийся множеством ступеней существования и множественностью форм проявления Божественной Беспредельности.
   Для искусства индуизма характерно стремление к передаче теми или иными средствами Бесконечного, рассматриваемого в аспекте недифференцированной полноты и заключающего в себе неисчерпаемое богатство возможностей проявления, что и делает это искусство чрезвычайно насыщенным и емким с точки зрения передаваемых им аспектов.
   Для строительства храмов обычно выбирались особые места, отмеченные святостью, что находило свое закрепление в легендах. Стандартный тип современного индуистского храма существует примерно с VI века: в плане они в основном повторяют пещерные святилища, существование которых в Индии к тому времени насчитывало сотни лет. Можно назвать, например, всемирно известные шедевры пещерной архитектуры – храмы Аджанты, Эллоры, Махабалипурама. Сооружение пещерных храмов в Индии прекратилось примерно к VI–VIII векам, тогда же началось строительство наземных храмов.
   Святилище может быть самостоятельным сооружением или связанным с другими помещениями, например с залом для верующих. Нередко храмовое сооружение представляет собой громадный комплекс из основного и дополнительных храмов, окруженных стенами и башнями. Важнейшими входящими в состав комплекса сооружениями являются павильоны мандапа, которые служат разным целям: в них выставляют статуи божеств, совершают ритуалы, танцуют храмовые танцовщицы, размещаются паломники.
   Пространство святилища отличается от окружающего особой упорядоченностью и повышенной концентрацией святости. Каждый храм воспринимается адептами как сакральная зона, Центр Мира, связанный с его сотворением. Отделенность святилища от несакрального пространства подчеркивается оградой, которой обнесен каждый храм. Ограда, таким образом, обозначает своего рода участок идеального (то есть упорядоченного, организованного) Космоса, насыщенного особой магической силой. Максимум интенсивности этой силы сосредоточен в центре храма, особенно в его потайном святилище, по мере же удаления от него магическая сила уменьшается вплоть до полного исчезновения. Другими словами, огороженное пространство храма не является однородным с точки зрения святости.
   Своего рода фокусом представлений о сакральности пространства храма является обычно храмовое дерево, которое часто можно видеть во дворе святилища. Оно является живым символом Древа Мира, зримо пронизывая все три сферы Мироздания и осуществляя их взаимосвязь[33].
   Магическая сила, присущая святилищу, ассоциируется с жертвой и с жертвоприношением, которое совершается в храме. С помощью этого обряда осуществляется закрепление связи мира людей и мира богов, что является абсолютно необходимым для поддержания космического порядка. Все это является отражением космоцентрических установок индуизма, в соответствии с которыми человек прежде всего обитатель Космоса и только потом житель планеты. Человек в индуизме – человек космический, равноправным образом включенный во всеединство изменчивого Мира и в многообразие космопланетарных циклов, связь с которыми ощущается во всем искусстве индуизма.
   Все эти представления являются структурирующими в храмовой архитектуре, в особенности в членении пространства по горизонтали – в концентрической структуре пространства святилища. Посетителям храма наглядно открывается эта символика через кольцевые ограды, окружающие главное святилище, так что приближение к нему в ритуальном аспекте осмысливается как приближение к Центру Мироздания. Именно в этом и состоит смысл и содержание ритуала паломничества к святым местам.
   Паломничество представляет собой очень важную часть концептуальной системы индуизма (как, впрочем, и других религий) и всей культуры Индии в целом. Одна из центральных тем средневековой поэзии южно-индийского течения бхакти, весьма популярная и поныне, – прославление святынь, где обитает божество. Ритуалы, связанные с паломничеством, строятся в соответствии с установившимися правилами. Приближаясь к храму, пилигрим видит башню, возносящуюся над святилищем, и ограду, окружающую сакральное пространство и отделяющую его от суетного мира. Подойдя к ограде, он снимает обувь, если она у него есть, совершает омовение и начинает постепенное движение к центру Мира, а тем самым и самого себя. Он совершает внешний обход святыни – по солнцу – и одновременно приносит жертвоприношение малым святыням, находящимся здесь же. Маршрут строится вокруг почитаемой святыни по ходу солнца; такой ритуальный обход противоположен левостороннему обходу, который совершается в заупокойных обрядах. В конце концов паломник попадает в святая святых – в сокровенный центр святилища, где в таинственном полумраке покоится изображение божества. Определенная сокрытость божества соответствует индуистскому представлению о том, что истина глубоко утаена и спрятана от нескромного, любопытного взора посторонних[34].
   К богам в храмах относятся как к знатным и богатым лицам, владыкам и правителям, которые требуют ухода и обращения соответственно их высокому сану.
   Одна из красивейших ритуальных процедур – так называемое служение светом: зажженным светильником совершаются круговые движения слева направо перед изображением божества. Светильник – один из важнейших культовых предметов. Светильники могут быть самыми разнообразными по форме и величине, от крошечных, едва заметных, легко умещающихся на ладони, до огромных, в рост человека.
   В храме царит полумрак. Непременная часть всего храмового комплекса – аромат благовоний, который смешивается с запахом цветов. Благовония и воскурения – важная часть ритуальных процедур во многих традициях. Здесь присутствует и жертвенный аспект (воскурение воспринимается как дар божеству и как аналог изначальной жертвы), и утверждение связи земной растительности (как коррелят Древа Мира) с миром богов.
   Храмовые обряды совершаются в течение всего дня, а ночью божество «укладывается» спать на ложе, которое оно иногда делит со своей божественной супругой. Все эти процедуры со временем превратились в сложный ритуал, который ежедневно повторяется со всеми подробностями. По праздникам божество покидает храм и является людям. Его водружают на храмовую колесницу, которую везут по улицам или обвозят вокруг селения.

Своеобразные черты индийского искусства

   Визуальное искусство характеризуется особыми чертами, своеобразие которых зиждется на концептуальной системе индуизма. По свидетельству европейских исследователей, это искусство поражает прежде всего символической насыщенностью, которая европейцу кажется чрезмерной. Так, фрески Аджанты обычно приводят европейцев в замешательство нагромождением деталей, смысл которых им остается непонятным. Индийский художник не довольствуется лишь представлением божества; он рассыпает множество знаков, человеческих и мифологических фигур. Пространство вокруг главного предельно заполнено: на нем в прямом смысле нет ни единого пустого места. Все, чем художник заполняет пространство, составляет единое целое, строящееся в соответствии с определенными правилами. Каждый символ здесь на своем месте, и все детали представляют единую концепцию.
   Специалисты подчеркивают, что целью художника является отнюдь не стремление выразить нечто «личное». Напротив, он творит в строгом соответствии с теми ценностями, которые составляют основу индийской культуры. Эта черта, состоящая в том, что мастер творит, исходя не из личного импульса, не от своего личного «я», а идя от совершенно иных установок, является общей для мастера любой восточной традиции, что отличает это творчество от творчества западного художника.
   Еще одна характерная особенность индийского искусства определяется тем, что в Индии любое искусство – и прикладное, и монументальное, и изобразительное – включено в обыденную жизнь. Дело в том, что весь быт индийцев пронизан той же религиозно-культовой символикой, которая характерна для различных видов искусства.
   Исследователи обращают внимание на то, что множественность, упоминавшаяся, когда речь шла о храме, характерна и для изображений. Так, в индийском искусстве часто встречаются изображения дева с многочисленными конечностями, изображения человеческих тел могут сочетаться со звериными. Все это многоликое изобилие, чрезвычайно пластичное и изменчивое в своих формах, в глазах европейцев колеблется между красотой и уродством. В действительности, по словам Т. Буркхардта, «подобная трансформация человеческого тела, которая, кажется, уподобляется многообразному организму, как, например, растение или морское животное, имеет целью «растворение» любой претензии на индивидуальное во всеобщем беспредельном ритме; этот ритм является игрой (лила) Бесконечного, проявляющего себя через неисчерпаемую силу своей майи»[35]. Таким образом, индийский мастер обладает высоким искусством «игры» с формой, которую он великолепно ощущает и наделяет высшими смыслами. В этой «игре» мастера с формой и состоит его творчество, которое для него восходит к высшим, божественным образцам.
   Необходимо пояснить смысл важного индуистского понятия майя, как оно употребляется в данном контексте. Этим словом обозначают производительный, или материнский, аспект Беспредельного. Майя обладает особой властью, и власть эта двояка (как амбивалентно содержание этого понятия): она щедра в своем материнском аспекте, производя эфемерных существ (майя – это еще и иллюзия), покровительствуя им в целях всеобщей гармонии; но она и жестока в своей магии (майя – это и волшебная сила), вовлекающей эти существа в беспощадный цикл.
   С точки зрения древних индусов, сотворенный Мир есть иллюзия, майя. Однако содержание понятия майя не сводится к значению «иллюзия». Майя в древнеиндийской мифологии означает также способность творить. Майя есть, кроме того, способность к перевоплощению, к чудесным изменениям, свойственная божественным персонажам. Как качество, свойственное богам, майя обозначает положительную магическую силу, изменение вида, чудесную метаморфозу. Применительно к противникам богов – демонам – майя выступает как обман, хитрость, колдовское изменение вида, подмена. В некоторых направлениях индуизма майя обозначает иллюзорность бытия, Вселенной, воплощенной в Вишну; действительность, понимаемую как грезу божества, и Мир как божественную игру, лила. Майя – одно из ключевых понятий древнеиндийской модели Мира, вошедшее и в европейскую философию[36].
   Двойственная природа майи символизируется в иконографии индуистского храма многоликой маской Каламукха, венчающей своды порталов и ниш. Эта маска чем-то напоминает льва, а чем-то подобна морскому чудищу. Она лишена нижней челюсти, словно это череп, подвешенный как трофей. Но ее черты, тем не менее, одушевлены интенсивной жизнью. Ее ноздри свирепо раздуваются, всасывая воздух, а изо рта извергаются четыре дельфина (макара) и гирлянды, свисающие между опорами арок. Этот «славный и ужасный лик» божества считается источником жизни и смерти. Божественная загадка причины Мира, одновременно реального и нереального, скрыта за маской Горгоны: создавая проявленный Мир, Абсолют (понимаемый здесь условно как Демиург) одновременно раскрывает и скрывает себя; он наделяет существа Бытием, но в то же время лишает их возможности «лицезреть» Себя. Эта противоречивость, амбивалентность, присущая индуистскому мировоззрению, проявляет себя буквально во всем, и в том числе в понимании красоты.
   В других местах два аспекта божественной майи представлены отдельно: львицы и леогрифы, которые шествуют вдоль колонн, символизируют ее ужасный аспект, а молодые женщины небесной красоты – ее благотворность.
   Специалисты полагают, что индийское искусство значительным образом отличается от греческого, более того, они считают, что оно далеко превосходит греческое в возвеличивании женской красоты. Духовный идеал греческого искусства – это Космос, противопоставленный неопределенности Хаоса, отсюда стремление к выражению пропорций и некоторая, с точки зрения индийцев, безликость красоты. Другими словами, здесь наблюдается разный взгляд на красоту человеческого тела, характерный для греческого и индийского искусства, для которого красота – в бесконечном многообразии аспектов, качеств, форм, как привлекательных, так и отталкивающих, как отражение противоречивости и изменчивости всего Сущего.
   С точки зрения индийцев, эллинизм остался закрытым для понимания Бесконечного, которое он путает с неопределенным: оно для него есть Хаос. Не имея концепции трансцендентной Бесконечности, он не стремится к отражению ее отблеска на «пракритическом» (субстанциональном) плане, неистощимом океане форм[37]. До самого периода своего упадка греческое искусство, в сущности, не было открыто «иррациональной» красоте женского тела, которая противоречит его этосу[38].
   В индуистском искусстве, напротив, женское тело является спонтанным проявлением вселенского ритма. Такое осознание красоты присутствует также в изображениях сексуальных союзов, украшающих индуистские храмы. Для человека Запада – это всего лишь эротика. Но в самом своем значении эти изображения выражают состояние духовного союза, слияние внутреннего и внешнего в экстатическом танце (самадхи). В то же время они символизируют взаимодополняемость космических полярностей, активной и пассивной, женского и мужского начала.
   Культовые изображения божества, будь то статуя, икона или символ, воспринимаются адептами индуизма как воплощение высшей сакральной силы. Они уверены, что на время ритуала в изображение божества вселяется само божество и участвует в общении с верующим, обращающим к нему свою молитву. Изображения божеств и в храмах, и в домашних алтарях обычно следуют канону, корни которого восходят к древнейшим временам, о чем свидетельствуют археологические находки в протоиндийских городах.
   От ведийского периода никаких изображений не сохранилось. У специалистов нет однозначного объяснения этого обстоятельства: то ли изображений в ту пору вообще не делали, то ли их выполняли из непрочных и недолговечных материалов. Второе объяснение кажется весьма спорным, поскольку, как свидетельствуют материалы, относящиеся к древнейшим периодам искусства (например, к наскальной изобразительности), в древности сакральные изображения обычно выполнялись именно на камне, то есть на прочном материале. Вообще, искусство восходит к тем временам, когда камень играл исключительную роль в духовной жизни социума, что находило свое отражение в рисунках и фресках на стенах и потолках пещер, а также в самих пещерных святилищах как наиболее древних видах храмовых сооружений.
   Примерно на рубеже нашей эры, а в некоторых районах Индии и за несколько веков до нее стали появляться статуи богов или иных мифических персонажей, высеченных из камня. Но считается, что индуистский канон окончательно сложился во время правления династии Гуптов (IV–VII вв.), когда его правила и указания были записаны в сочинениях по изобразительному искусству.
   Так, в трактате «Характерные черты живописи», дошедшем до нас только в тибетском переводе, подробно рассказывается о том, как надо рисовать богов, людей и прочих существ. Важно отметить, что индуистский изобразительный канон опирался на мифы (о мифологичности самого индуизма уже говорилось выше), и в силу этого он как бы подталкивал мастера к тому, чтобы выявить в изображениях реальность более глубокую, чем видимый мир, который окружает нас. Правила состоят из дхьян-стихов, посвященных духовному «характеру» богов, и инструкций с указанием размеров, пропорций и форм, которые должны соответствовать дхьянам. Мастер обязан знать эти правила и точно следовать им, чтобы создать изображение, достойное быть обиталищем божества, прекрасное произведение, отвечающее идеалу красоты.
   Уже само по себе создание культового изображения рассматривается в индуизме, как и в других восточных религиозно-мифологических системах, как акт богослужения, к которому мастер тщательно готовится. Перед работой он совершает очистительное омовение, до и во время создания произведения он не ест мяса и не пьет спиртного. Важный этап, связанный с процессом творчества, – это погружение мастера в состояние внутренней сосредоточенности, во время которого он старается интуитивно постичь изображаемое им божество. Медитация выводит его на особый, духовный уровень, необходимый для творчества.
   Мастер творит в точном соответствии с божественным идеалом красоты форм, который не является плодом вдохновения, но он точно рассчитан и измерен. Основная единица измерения – тала, расстояние от линии волос на голове до подбородка. Она складывается из более мелких единиц: в тале содержится 12 ангул, одна ангула равна ширине пальца. Но и ангула не самая маленькая единица, она делится на 8 яв, каждая из которых равна ячменному зерну. В одной яве – 8 юх, юха делится на 8 ликш, ликша по размеру соответствует личинке блохи. Но это еще не предел деления: одна ликша делится на 8 балагр, или кончиков волос; балагра делится на 8 радж, раджа делится на параманы – минимальные единицы в этой системе измерения[39].
   Эта тщательная выверенность и точность измерений, из которых складывается индуистская система, знающая столь минимальные меры, свидетельствует, во-первых, о том, что она формировалась в течение очень длительного времени, а во-вторых, здесь явно просматривается мифологическая составляющая: образ божественной красоты рассматривается как своего рода универсум, имеющий свои собственные, бесконечные глубины, соотносимые с Бесконечным, Беспредельным. Космологичны и «корни» чисел, на которых строятся здесь измерения: 12 и 8. Это напоминает членение и структурирование изначального Пространства в момент возникновения Мира.
   Непосредственное отношение к изобразительному канону имеет и тщательно разработанная и продуманная система жестов рук – хаста и символического положения пальцев – мудра. Слово мудра (санскр. «печать, знак»), часто сближаемое с хаста, в индуизме и буддизме означает символическое, ритуальное расположение кистей рук, пальцев, ритуальный язык, широко используемый в иконографии и ритуальных танцах.
   Один из самых частых иконографических символов в индуизме – лотос. Индуистские боги восседают на лотосовых тронах; в иконографии часто используются розетки, медальоны с лотосом. На гигантском лотосе, вырастающем из пупка Вишну, покоится Великий Брахма. Это – известный образ лотосопупкового Вишну; Брахма, имеющий тысячу лиц, здесь символизирует проявление Мира через переход от Единого к множественности форм Бытия, иконографически представленный как распускание лотоса (рис. 11). Лотос является символом многих солнечных божеств: Сурьи, Вишну, Лакшми. Он соотносится с богиней-матерью в разных ее ипостасях.

   Рис. 11. Лотосопупковый Вишну.

   Основное и, видимо, исходное значение лотоса как мифологического символа, как отмечает В. Н. Топоров, – творящая сила, связанная с женским принципом, отсюда – более специальные символические значения лотоса: лоно как место зарождения жизни; плодородие, процветание, потомство, долголетие, здоровье (то есть жизнь и все, что с ней связано); земля как космическая самопорождающая суть; спонтанное творение, вечное рождение (божественное и сверхчеловеческое); бессмертие и воскресение к вечной жизни; чистота; духовность. В Индии символ лотоса, соотнесенный с женским детородным органом – йони, олицетворяет богиню-мать, космический лотос как творящее лоно, источник божественного принципа. С мотивом лотоса связаны и более сложные образы дуальности, олицетворяющие женское (йони) и мужское (линга, лингам) начала.
   Культ лотосовой богини плодородия (статуэтка обнаженной богини с цветком лотоса в волосах) был широко распространен в земледельческих культурах Индии. Лотосовые богини были излюбленными низовыми божествами. Известны также «лотосовые» жены Вишну: Падма (др. – инд. padma – «лотос»), Лакшми и Шри[40].
   У лотоса есть еще очень важная символика: считается, что он рождается в илистых, темных водах и тянется к свету, где и распускает свои лепестки. В этом индийцы усматривают великие символы, отражающие рождение Мира из Мрака, Первобытных Вод, Хаоса и проявление, «раскрытие» его на Свету. Таким образом, лотос как бы соединяет эти две великие «фазы» космогонической картины.
   Другой важный символ индуизма – свастика (от су – «благородный»; «связанный с благом» и асти – «быть») – является знаком Солнца, света, жизни и тепла, благожелания и благоденствия. С ведийских времен свастика существует как эмблема Вишну.

Синтез скульптуры, танца и архитектуры

   В индуистской скульптуре специалисты обнаруживают особым образом выраженную духовность: с одной стороны, эта скульптура воспринимается без усилия, в ней как бы все ясно; с другой стороны, в индийской скульптуре, далекой от натурализма, ощущается духовное единство, пластическая напряженность поверхности, преобразующая чувственность в нечто духовное, как бы присутствующее, скрытое в глубинах произведения.
   Полагают, что такие необычные для человека Запада результаты получаются особым, ритуальным методом, с помощью которого достигается своего рода телесное сознание. Скульптор «активизирует» это сознание, прикасаясь к поверхности собственного тела от головы до ног с целью повысить ясность своего сознания и как бы соединяясь с духом[41].
   Вместе с тем это особое, психофизическое сознание, отраженное в индуистской скульптуре, преображается посредством священного танца. Индуистский скульптор должен знать правила ритуального танца. Скульптура и танец – два вида искусства, представляющие в Индии, в сущности, единое целое. Более того, к этому комплексу примыкает и архитектура. Так, скульптура в аспекте ремесла относится скорее к архитектуре, которая, по сути, статична и, как уже отмечалось, трансформирует время в пространство. В то же время танец трансформирует пространство во время, включая его в длительность ритма. Но индуистская скульптура может передавать и движение, и ритм. В этом отношении знаменательным является скульптурный образ танцующего Шивы, в котором законы скульптуры и ритм танца сочетаются, создавая совершенство классической статуи. Главный смысл скульптуры здесь – движение Вселенной. Танец Шивы выражает одновременно сотворение, сохранение и разрушение Мира, рассматриваемые как этапы непрекращающейся деятельности Брахмы. Считается, что Шива – «владыка танца» (Натараджа). Он раскрыл принципы священного танца Бхаратамуни, который кодифицировал их в «Бхаратанатьяшастре» (рис. 12, 13).
   В статуе танцующего Шивы буквально все символично: движение понимается как вращение вокруг неподвижной оси. Благодаря разложению на четыре характерных жеста, следующих один за другим как разные фазы, оно как бы опирается на свою полноту. Движение это совершенно не сковано, но его ритм поддерживается статической формулой: время поглощено не-временем, конечность Бытия трансформируется в вечность.
   Руки и ноги божества расположены таким образом, что человек, смотрящий на статую спереди, видит все его формы, объединяемые кругом пламени, символизирующим Пракрити. Вместе с тем статуя выполнена таким образом, что в пространственном отношении сохраняется символическое единство: с какой бы стороны человек ни смотрел на нее, ее статическое равновесие остается совершенным. Статуя, поражающая пластической точностью деталей, созвучной с кажущимися непрерывными жестами, как бы распростерта в беспредельном пространстве.

   Рис. 12. Шива Натараджа.

   Рис. 13. Шива Натараджа.

   Шива танцует над поверженным демоном, который воспринимается либо как демон хаотической материи, либо как демон незнания. Впрочем, и тот и другой взгляд на символ интересен, оба они дополняют картину в смысловом отношении. В правой своей руке Шива держит барабан, который символизирует акт Творения. Представляется характерным, что музыкальный инструмент выступает здесь очень важным символом: в этом, видимо, можно усматривать также роль звука в общей картине Мироздания[42]. Во всяком случае, об этом свидетельствуют данные из разных мифологий. Жестом поднятой руки он провозглашает Мир, защищая созданное им. Известно, что этот жест (поднятая рука) имеет, в числе прочих, значение защиты. Его нижняя рука указывает на ногу, поднятую в знаке освобождения[43]. В его левой руке – огонь, которым он разрушает Мир. Таким образом, понятие огня здесь поливалентно: огонь – символ и созидания, и разрушения, что косвенным образом указывает на цикличность Мира.
   Образы танцующего Шивы показывают атрибуты иногда божества, иногда аскета, а иногда обоих вместе, ибо, как считают, Бог выше всех форм и допускает только те формы, в которых может стать своей собственной жертвой.
   Обилие скульптуры и пластического в искусстве Индии давало повод обвинять его в будто бы свойственном ему отсутствии меры, в излишествах, например, в оформлении храмовой архитектуры. Впрочем, эта точка зрения основывается на абсолютном непонимании сущностных особенностей всего индийского искусства, синкретического, символичного и закрытого, непонятного для человека, незнакомого с культурой Индии. Ярко выраженная декоративно-пластическая тенденция является неотъемлемой чертой художественного языка и образного мышления индийского зодчего, скульптора и ремесленника.
   Характерно, что подлинный расцвет скульптуры средневековой Индии (VII–VIII вв.) связан с пещерным зодчеством, которое по своей природе органически соединяло в синтетическом единстве скульптуру и архитектуру. Сам строительный процесс создания храма, высекаемого в скальном массиве, подобный труду ваятеля, должен был способствовать развитию скульптуры. Одним из самых замечательных произведений скульптуры средневековой Индии является знаменитое монументальное горельефное изображение трехликого Шивы Махешвара (VIII в.), находящееся в пещерном храме на острове Элефанта близ Бомбея (ныне – Мумбаи). Гигантский трехголовый бюст поражает своими нечеловеческими масштабами (высота примерно 6 м) и пластической мощью. Три головы Шивы соответствуют трем его основным проявлениям: центральная изображает Шиву созидающего, левая – Шиву разрушающего, правая – Шиву охраняющего.
   Выдающимся образцом пещерного зодчества является крупнейший наземный скальный храм Кайласанатха, сооруженный в Эллоре в VIII веке. Контуры здания отдаленно напоминают очертания гималайской горы Кайласа, на вершине которой, по преданию, обитает Шива. В храме Кайласанатха раскрывается с полной зрелостью и очевидностью принцип синтетического единства архитектуры и скульптуры. Разнообразие форм и масштабов скульптурных рельефов и изваяний поистине удивительно. Здесь можно видеть круглые скульптуры львов или слонов-кариатид, ряды небольших рельефов – фризов, повествующих во многих отдельных сценах об эпизодах «Рамаяны», крупные горельефные композиции, обычно расположенные в нишах на стенах, и, наконец, имеющие символический смысл отдельные декоративные фигуры божеств, фантастических существ, животных, а также орнаментальную резьбу иногда с изображениями ритуальных сцен. Характерно, что живопись играла сравнительно второстепенную роль во внутренней отделке храма.
   Совершенно своеобразным разделом индийской скульптуры является бронзовая скульптура Южной Индии, процветавшая на протяжении многих столетий – с XI по XVII век. Наиболее высокие образцы этого искусства относятся к XI–XII векам. В отличие от каменной или стуковой скульптуры, обычно связанной с архитектурой, бронзовая пластика сравнительно небольших размеров предназначалась для празднеств, религиозных шествий. Сделанные из сплава пяти металлов, главным из которых является медь, скульптуры отливались в старинной технике «погибающей восковой модели». Благодаря этой технике, достигшей большого совершенства, скульпторы добивались чрезвычайно тонкой моделировки и виртуозной лепки.
   В скульптурах из бронзы нашел свое отражение отличный от северного тип человека с худощавой и тонконогой стройной фигурой, несколько вытянутым овалом лица, с удлиненным тонким носом и глазами продолговатой формы.
   Бронзовые скульптуры по большей части посвящены культу Шивы. Общий силуэт фигуры отличается особой грациозностью и легкостью, перекликаясь с лучшими образцами храмовой скульптуры. Совершенно иной предстает скульптура, изображающая Кали, богиню смерти и разрушения (рис. 14). Деформированная и страшная своей утрированной худобой фигура Кали с длинными поджатыми ногами и четками в руках является зловещим, пугающим образом.
   Одним из наиболее ярких созданий бронзовой скульптуры Южной Индии является образ четырехрукого Шивы Натараджи, о котором уже шла речь.

   Рис. 14. Богиня Кали.

Индийский танец

   Танец занимает особое место в культуре Индии; он включен в систему форм почитания божеств. С давних времен танец был неотъемлемой частью ритуалов, особенно на дравидском юге. В религиозной практике индуизма танец теснее всего связан с Шивой, божествами и представлениями его круга и с дравидским югом. Шива Натараджа (Владыка танца), по преданию, изобрел 108 танцев, и спокойных и буйных. Считается, что он сам исполняет их в своей обители на горе Кайласа и в южных храмах.
   Легенды говорят о небесном происхождении индуистского танца, что косвенным образом подтверждается, как полагают, его существованием в веках. Он получил свое дальнейшее развитие в буддизме, и через буддийский танец он оказал влияние на хореографический стиль Тибета и всей Восточной Азии, включая Японию. Он сохранился на Яве, несмотря на обращение населения в ислам, и, по мнению специалистов, через посредство цыганского танца, возможно, повлиял даже на испанский танец.
   Система индийского танца – одна из старейших и сложнейших в мире, ее история насчитывает не менее двух тысячелетий. Танец явился одним из средств выражения религиозных чувств и был с самого начала связан с ритуалом и с мифом. Танец – не только способ почитания божества (вместе с жертвоприношением), но он служил также средством передачи содержания мифов и легенд. Танцы представляли своего рода живые картины, танцовщицы при этом исполняли несколько ролей. Помимо этого, по убеждению индийцев, танец являет собой путь индивидуального познания и отражения всеобщих законов Мироздания в искусстве ритма и жеста. Его иногда называют одной из форм йоги[44].
   В течение многих веков в Индии складывалась культура храмового танца. Еще в древности в храмах танцовщицы (девадаси – «божьи слуги») услаждали богов своими чарующими танцами. При храмах жили махари – традиционные исполнительницы танца орисси. Они считались женами бога, исполненными особой благодати, и были жрицами культа. Они были искусными танцовщицами, умели прекрасно петь и играть на музыкальных инструментах. Все они проходили при храмах длительное обучение у почитаемых учителей.
   Система индийского танца, таким образом, представляет собой сложное, синкретическое искусство, сочетающее в себе несколько видов искусства. Танец чрезвычайно сложен и в символическом отношении, в нем используются практически все выразительные средства человеческого тела. Техника индийского танца предусматривает четыре главные составные части: нритти – сам танец, то есть свободные, красивые и выразительные движения; нритья – выражение определенного смысла, темы танца с помощью мимики, условных жестов, символических положений тела, игры глаз; тала – теория и практика ритма; и, наконец, натья, включающая в себя также элемент драмы, речь. Есть еще один очень важный элемент танца – абхиная, выражение, которое достигается с помощью костюма, украшений, музыки, настроения, чувств.
   Индийский танец невозможно представить без выразительного языка жестов рук – мудр, которые понятны всем присутствующим. Вообще сложное содержание танца «прочитывается» только теми, кто инкорпорирован в систему символических ценностей индуизма. Зрители прекрасно, без объяснения, понимают язык мудр: едва уловимое движение одной или обеих рук – и перед присутствующими извивается кобра, готовая к нападению, или олень, идущий по лесу, или Кришна, играющий на флейте. Каждый элемент танца воспринимается как отсылка, намек на некий хорошо знакомый всем фрагмент мифа или легенды. Другими словами, танец как часть ритуала вызывает у участников обряда соответствующие чувства и настрой, с помощью танца они как бы вводятся в процесс повествования.
   Известно несколько стилей индийского танца, старейший из которых – сохраненный девадаси. Сложнейшему искусству танца, в котором гармонично переплетались музыка, поэзия, цвет, ритм, танцовщицы обучались, как уже говорилось, многие годы, прежде чем им разрешали выступать перед богами или избранными зрителями: жрецами, царями, придворными. Характерная деталь: танец мог исполняться именно для богов, то есть танец служил еще и средством коммуникации с божеством, как в античной Греции, где исполнители ролей в трагедии играли для богов, с которыми они как бы вели разговор.
   Итак, в Индии насчитывается много форм классического индийского танца, каждая из которых – результат влияния различных местных традиций. Специалисты говорят о восьми основных стилях. Это бхаратнатьям, катхак, одисси, кучипуди, мохиниатом, манипури, катхакали и саттрия.
   Одним из самых древних стилей Южной Индии является бхаратнатьям, который наиболее точно следует правилам и законам классического индийского танца. На протяжении многих столетий стиль бхаратнатьям, вплоть до 1920 года, являлся храмовым танцем, исполняемым девадаси. Несмотря на то что в настоящее время культ храмового танца отсутствует, традиция индийского классического танца в стиле бхаратнатьям сохранилась и привлекает во всем мире своих почитателей красотой и разнообразием ритмического рисунка, изяществом форм, эмоциональной выразительностью. Базовая техника стиля используется знаменитыми западными хореографами, такими как Морис Бежар, в современных балетных постановках.
   Основателем стиля бхаратнатьям принято считать мудреца Бхарата Муни, написавшего трактат на тему классического индийского танца «Натья-Шастра». Этот трактат, который историки датируют вторым веком до нашей эры, стали называть «пятой ведой»[45]. В трактате изложены принципы, лежащие в основе классических танцевальных форм. Бхаратнатьям олицетворяет философию восхваления вечной Вселенной через восхваление красоты физического тела.
   Для танца бхаратнатьям характерны следующие основные позы. Как правило, правая рука танцовщицы находится в положении бхарамара, представляющем собой особую мудру, то есть жест, в котором три скрепленных вместе пальца символизируют священный индуистский звук АУМ. Пальцы левой руки находятся в положении алападма, являющемся символом лотоса, что означает духовный рост. Глаза танцовщицы направлены в сторону Верховного Божества. Левая нога приподнята, что символизирует восхождение человеческого сознания Земли на Небо.
   Катхак – один из классических стилей. Он возник в XVI веке на севере Индии. В этом танце танцовщица в костюме из тонкой ткани с изящной вышивкой выполняет головокружительные пируэты и внезапно замирает в изящной позе, напоминающей статуи из древних храмов.
   Еще один вид индийского классического танца – кучипуди, сложившийся в штате Андхра-Прадеш. Он представляет собой вид танцевальной драмы. Считается, что особый вклад в развитие этого стиля внес брахман Сиддх Ендра Йоги, живший в XV веке. Примерно в это же время распространилась традиция исполнения этого стиля мужчинами. В наши дни танец существует как в своей средневековой форме (танцоры только мужчины), так и в старинной традиционной (она же и новейшая – в исполнении женщин). Кучипуди – синтез музыки, поэзии, театрального искусства, эстетики движения, мимики и жеста. Согласно древней традиции, танцовщица стиля кучипуди декламирует и танцует одновременно. В этом заключается одна из особенностей стиля. Его репертуар может включать в себя самые разнообразные жанры танцевальных композиций – освящение сцены, подношение цветов божеству сцены, танец как таковой (нритти), который может быть представлен различными джати (формами). Очень выразительны «танцы на латунной тарелке», основой которых чаще всего избирается поэма Нараяны Тиртхи «Волны чудесных деяний Шри Кришны». Исполняя этот необычный, почти цирковой танец, танцовщица балансирует на острых краях медного блюда, часто держа при этом на голове небольшой кувшинчик с водой, а иногда кувшинчик еще увенчан и свечой.

Музыка в системе индуистских представлений

   Музыка, живопись и театр считаются в Индии божественными искусствами.
   В Самаведе содержится древнейшее в мире письменное изложение теории музыки. Основу индуистской музыки составляют раги, или устойчивые мелодические гаммы. Существует шесть основных раг и сто двадцать шесть производных рагинь («жен») и путр («сыновей»). Каждая рага состоит минимум из пяти нот: ведущая нота (вади, или «царь»), второстепенная нота (амавади, или «премьер-министр»), вспомогательные ноты (анувади – «слуги») и диссонансная нота (вивади – «враг»). Характерно, что мелодическая основа заведомо включает в себя контрапунктный элемент.
   Особенностью организации индийской музыки является то, что каждая из шести раг имеет несколько естественных корреляций; она соотносится с тем или иным временем суток, сезоном и божеством, которое, как считается, наделяет рагу особой силой. При этом речь здесь должна идти о совершенно особых закономерностях: музыкант творит мелодию не из простого желания создать красивую музыку, которая нравилась бы всем и в любое время. Его цель – вызвать в душе слушателя определенное чувство. Так, (1) хиндол рагу играют только на рассвете весной, чтобы вызвать в душах вселенскую любовь; (2) дипака рагу исполняют летним вечером, чтобы пробудить сострадание; (3) мега рага – полуденная мелодия сезона дождей, она должна вселять смелость; (4) бхайрава рагу можно услышать в августе, сентябре и октябре, эта мелодия несет покой; (5) шри рага исполняется во время осенних сумерек, она помогает обрести чистую любовь; (6) малкоунса рага звучит в зимнюю полночь и наделяет души доблестью.
   Таким образом, музыкальное искусство в Индии строится на законах звукового союза человека с Природой, которые, как принято считать, были открыты древними риши (мудрецами). Согласно индуистским представлениям, Природа представляет собой объективацию АУМ, то есть Первичного Звука, или Вибрирующего Слова. Как часть Первичного Творения, выраженного в Звуке АУМ, человек способен управлять любыми явлениями Природы при помощи определенных мантр, или песнопений.
   В своей автобиографии знаменитый Мастер Парамаханса Йогананда[46] упоминает исторические документы, сообщающие о некоей сверхъестественной силе, которой владел Мийан Тан Сен, придворный музыкант при Акбаре Великом (XVI в.). Однажды император велел ему исполнить ночную рагу при свете солнца, Мийан спел мантру, от звуков которой все окрестности дворца сразу же погрузились во тьму.
   В Индии октава разделяется на 22 шрути, или четвертьтона. Такое деление позволяет использовать в музыке тонкие оттенки звука, не передаваемые при помощи западной хроматической гаммы, состоящей из 12 полутонов. Каждая из семи основных нот октавы ассоциируется в индийской мифологии с тем или иным цветом и голосом птицы или животного: «до» – с зеленым и с криком павлина; «ре» – с красным и с пением жаворонка; «ми» – с золотом и с блеянием козла; «фа» – с желтовато-белым и с криком цапли; «соль» – с черным и с трелью соловья; «ля» – с желтым и с ржанием коня; «си» – с сочетанием всех цветов и с трубным криком слона. Итак, в этой системе нота «си» соотносится со всем спектром, а все другие ноты – с одним из цветов, что в определенной степени идентично корреляции свет-цвет; подобно тому как из Первичного Звука АУМ «разворачиваются» различные («вторичные») звуки, так и свет является истоком для всевозможных оттенков цвета.
   В основе индийской музыки лежат 72 тата, или гаммы. В распоряжении индийского музыканта – широкое поле для импровизации с традиционными мелодиями, или рагами. Сосредоточившись на определенном настроении основной темы, он орнаментирует ее в соответствии со своей фантазией. Индийский музыкант не играет по нотам, он каждый раз облачает в новые мелодии каркас раги, при этом нередко ограничивается единственным мелодическим рисунком, оттеняя его при повторении все новыми тональными и ритмическими вариациями. Другими словами, сила и очарование музыкального произведения в данном случае создаются с помощью многократного повторения тонких вариаций одной музыкальной темы.
   В санскритской литературе описано 120 тал, или временных интервалов. Талы, или ритмы, которые являют собой отражение естественных ритмов, таких как удвоенная продолжительность вдоха-выдоха во сне, когда вдох вдвое длиннее выдоха[47].
   В Индии давно признано, что человеческий голос совершеннее любых музыкальных инструментов. Поэтому индийская музыка в основном ограничивается тремя октавами – именно такой средний диапазон голоса. По этой же причине мелодии (сочетанию последовательных нот) уделяется больше внимания, чем гармонии (сочетанию одновременно звучащих нот); звуковой ряд, представляющий некоторое повествование, некий текст, таким образом, оказывается более интересным, нежели эксперименты с комбинациями звуков, со звуковой «смесью».
   Индийская музыка – искусство субъективное, духовное и индивидуалистическое; ее цель состоит не в симфонической безупречности произведения, но в достижении личной гармонии со Сверх-Душой. Все знаменитые песни Индии были созданы богоискателями. «Музыкант» – на санскрите бхагаватхар, то есть «воспевающий Бога».
   Эффективную форму духовного обучения представляют собой санкиртаны (музыкальные собрания), где от присутствующих требуется глубокая сосредоточенность и погруженность в суть мысли и звука. Поскольку человек по своей сути есть воплощение Творящего Слова, звуки оказывают на него самое интенсивное воздействие. Вообще религиозная музыка Востока и Запада дарует людям такую радость именно потому, что своими вибрациями она на какое-то время пробуждает внутренние духовные центры.
* * *
   Интересная информация содержится в известном тексте «Камасутра», в котором перечисляется то, что в Индии получило статус искусства: вокальная и инструментальная музыка, танец, рисование и рисование по трафарету, упражнение тела, парфюмерия, культура тела, маникюр и уход за кожей и волосами, кулинария, вышивание, ткацкое дело, плетение кружев, обработка драгоценных камней и металлов, столярное и плотницкое дело, изготовление станков, плетение корзин, лесоводство, скотоводство, обучение птиц разговору, переплетное дело. Всего текст называет 64 искусства. Число 64 здесь, конечно, не является случайным: оно перекликается и с количеством квадратов в мандале, и с количеством клеток в шахматах. В индийском искусстве все является обусловленным и все на своем месте.

Литература

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004.
   Бонгард-Левин Г. М. Древнеиндийская цивилизация. М., 1980.
   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999.
   Всеобщая история искусств. Институт теории и истории изобразительных искусств. Т. 2. Искусство средних веков. Книга вторая. – URL: http://bibliotekar.ru/Iskuss2/11.htm. http://bibliotekar.ru/Iskuss2/12.htm.
   Каниткар В. П., Оуэн Коул У. Индуизм. М., 1999.
   Темкин Э. Н., Эрман В. Г. Мифы Древней Индии. М., 1982.

   В написании главы также использованы материалы:

Глава 2. Искусство буддизма

Основные сведения о буддизме

   Из трех мировых, или международных, религий – буддизма, христианства и ислама – буддизм древнейшая и имеет наибольшее число последователей. Христианство и буддизм представляют собой религии спасения. Цель их одинакова, как ни различны пути к ней. Как и Христос, Будда поставил во главе своего учения нравственную работу над самим собой и любовь к ближнему.
   Буддизм как религиозно-философская система возник в VI–V веках до н. э. в Индии. Он, несомненно, представляет собой особую религию. Согласно основной концепции буддизма, человек – и только человек – занимает особое место в иерархии всех, в том числе и мифологических, существ, поскольку он один имеет возможность спастись от оков безначальной сансары, то есть стать архатом или буддой (просветленным). Боги не могут достичь этого, для этого они должны родиться людьми.
   Сансара означает перерождения, круг перерождений, материальный мир чувств, в противоположность духовному, олицетворяемому нирваной. Нирвана в буддизме рассматривается как высшая цель или состояние за пределами формы и определения, как конечная цель мистического пути[48]. (В японском дзэн-буддизме этому понятию соответствует сатори.)
   Буддизм чужд той неопределенности, в которую погружены все движения идей в Индии, готовой к самому широкому синтезу идей[49]. Буддизм – странная, причудливая, «атеистическая» религия. Это – атеизм, направленный на постижение Абсолюта. Абсолют, одно из ключевых понятий в буддизме, в котором практически нет идеи Бога-Творца, означает непостижимую Пустоту, Шунья. Понятие «Абсолют» присутствует также в некоторых других философско-религиозных системах, где оно коррелирует с безусловным, совершенным началом Бытия, свободным от каких-либо условий, сближаемым иногда с идеей Бога.
   Буддизм возник как реформаторское движение, направленное против брахманов, индуистских жрецов, с их чрезмерно сложными ритуалами. Характерно, что время его возникновения – это период «брожения», VII–VI века до н. э., когда в Индии возникает множество самых разнообразных школ и течений, некоторые из которых, как буддизм, отрицали Веды. Впрочем, в Индии буддизм навсегда остался чем-то вроде инакомыслия, не случайно он был в конце концов вытеснен за пределы Индии[50].
   Главные концепции брахманизма[51], повлиявшие на буддизм с самого начала его возникновения, – это две темы. Во-первых, это Атман и Брахман; отождествление индивидуальной души с Мировой Душой. Вторая тема – это сансара, представление о переселении душ, которое, как полагают, берет свое начало в тайных глубинах народных верований. Впрочем, оно удивительным образом перекликается с аналогичными идеями, встречающимися, например, у древних египтян. Итак, первую тему буддизм отбрасывает, вторую заимствует и развивает.
   В брахманизме понятие Брахман представляет собой многослойное понятие. Вначале это священная формула, звучавшая во время жертвоприношения. Постепенно Брахман начинает восприниматься как некая самостоятельная сила. В Упанишадах[52] Брахмана славят как Сущего, как великую космическую и психическую силу.
   Понятие Атман относится к субъективной реальности, к «я». Это «я» есть у любого живого существа, у каждого человека, оно теснейшим образом связано и с внутренней жизнью индивида, в то же время оно связывает каждого из них с Вселенной. Тождество Атмана (личного «я») и Брахмана – главная движущая сила брахманской мистики. Здесь присутствует вера в то, что индивидуальная душа, в сущности являющаяся частью Мировой Души, способна вернуться в ее глубины.
   В размышлениях индийцев сквозит ужас перед бесконечными перерождениями. Человеку кажется, что он вращается в замкнутом кругу рождений и смертей. Душа, запертая в материальном мире, ищет освобождения, что на санскрите называется мокша[53]. Этот же страх перед круговоротом перерождений присущ не только индийскому мировоззрению. О нем нередко упоминается в текстах античных гностиков[54].
   Непременным дополнением к учению о сансаре является концепция кармы[55]. В Ведах карма обозначает главным образом акт жертвоприношения. В Брахманах и Упанишадах карма – это поступок, действие в той мере, в какой они имеют трансцендентное значение. Итак, согласно учению о карме, всякое существо проходит через целую череду существований либо по восходящей, либо по нисходящей линии; оно поднимается или спускается по своеобразной «лестнице Иакова»[56]. Другими словами, согласно этому учению, наше нынешнее положение обусловлено кармой; оно является следствием поступков, совершенных в предыдущих жизнях. Карма, которая играет роль воздаяния по заслугам, воспринимается так же, как непреложный Закон. По словам Анри Арвона, карма – это нечто похожее на засорение механизма в процессе работы (от чего машина в конце концов выходит из строя) или на отложение солей в наших суставах (из-за чего нас с годами начинает мучить артрит). Иначе говоря, это некое бессилие и страдание, возникающие как итог накопления шлаков в результате той или иной деятельности[57].
   Специалисты говорят о несовместимости между учениями об Атмане – Брахмане и о сансаре. Это противоречие особенно ощутимо в учении Будды. Как известно, Будда считал, что отождествление индивидуальной души и Мировой Души не решает проблемы перерождений. В этом смысле Будда становится на сторону атеизма и материализма.
   В своем учении первые буддийские мыслители утверждают, что никакого высшего существа, то есть Бога, не существует. Асанги, один из буддийских мыслителей V века, говорил: «Живые существа не созданы ни богом, ни духом, ни материей». Последователи Будды убеждены, что перемены в мире не имеют начала, буддисты не признают никаких откровений, никакой мистики. Таким образом, буддизм – это религия без Бога, без откровения, без мистики. И вообще можно ли назвать религией то учение, которое проповедовал Будда[58]? Отрицание Вед с их священной традицией (шрути)[59] освобождает буддистов от необходимости каких-либо жертвоприношений и таинств.
   Будда учил: все усилия нужно направить к одной цели – освобождению. В сущности, его учение ограничивается только одной задачей, а именно поисками пути спасения. Некоторые называют буддизм «дисциплиной» (Л. де ла Валле-Пуссен). Действительно, это самоограничение – одновременно и его сила, и его слабость. Вообще говоря, дисциплина легко вписывается в любые религиозные рамки.
   Буддизм занимает уникальное место в истории Азии. Никакое другое движение, религиозное или историческое, не сравнится по степени воздействия с буддизмом, без влияния которого не остался ни один уголок Азии. На протяжении своей 2500-летней истории буддийская вера подвергалась преследованиям, конкурировала с сильным конфуцианством в Восточной Азии, видоизменялась под влиянием индуизма и местных религий, например, даосизма в Китае, синтоизма в Японии, религии бон в Тибете.
   Пик популярности буддизма приходится на первое тысячелетие новой эры. В Индии он постепенно пришел в упадок. Но получили распространение более поздние обряды и эзотерические школы буддизма.
   Буддизм многолик и многообразен. Противоречия и разногласия между последователями учения проявились уже на самых ранних этапах его истории, в сущности, уже после смерти Учителя. Согласно буддийским текстам, уже в начале III века преданные сторонники Будды разделились на восемнадцать школ. В течение веков выделились три большие ветви буддизма: Малая Колесница (хинаяна), Великая Колесница (махаяна) и Алмазная Колесница (ваджраяна).
   «Яна» означает «колесница»; на этой колеснице, считается, можно преодолеть поток перерождений и пристать к берегам нирваны. «Малая Колесница» – пренебрежительное обозначение, введенное сторонниками Великой Колесницы. Оно относилось к тем, кто строго придерживался буквы буддийского учения и не пытался расширить его до пределов всеобъемлющей религии. Сами приверженцы ранней разновидности буддизма называют ее тхеравада. Малая Колесница – это преимущественно южный вариант буддизма, она распространена на Шри-Ланке, в Мьянме, Таиланде и отчасти во Вьетнаме.
   Великая Колесница – северная ветвь буддизма; она в основном обосновалась в Китае, Корее и Японии. И, наконец, Алмазная Колесница безраздельно властвует в Тибете и Монголии. Эта ветвь буддизма именуется так, потому что предлагает некие магические процедуры, благодаря которым можно достичь высшей, божественной силы, столь же несокрушимой, как и алмаз (ваджра). Это – эзотерический буддизм. В целом необходимо отметить, что одним из решающих факторов успеха буддизма является его способность адаптироваться и развиваться внутри различных культур и их исконных верований.
   В Малой Колеснице учение Будды сохранилось в наименее измененном виде, в отличие от махаяны с ее мощным, новым для буддизма этическим учением. К началу нашей эры в буддизме возникло новое движение, которое стремилось к более широкому и более смелому истолкованию учения, а потому именовало себя Великой Колесницей, противопоставляя себя ограниченной Малой Колеснице. Махаяна утверждала, что старый канон не является полным. По мнению ее наставников, прежняя письменная традиция составляла лишь часть учения Будды и предназначалась для широкого круга слушателей, которые в эпоху Гаутамы были еще не настолько зрелы, чтобы воспринять мудрость во всей ее полноте.
   Высшая цель Великой Колесницы заключается не в том, чтобы самому вырваться из сансарического круговорота перерождений, – стремление, в сущности, эгоистическое, но в том, чтобы помочь другим достичь освобождения. Идеал махаяны – это не архат (главная после Будды фигура хинаяны), озабоченный только личной нирваной, а бодхисатва, который, дойдя до «порога» нирваны, отказывается в нее войти и остается жить в мире перерождений, чтобы спасти тех, кого он оставил за собой. Последователи махаяны придавали большое значение личной набожности и важной роли бодхисатв. Бодхисатва – букв. «тот, кто стремится к просветлению», потенциальный будда, в отличие от исторического Будды, – означает «достигший просветления (бодхи[60].
   В настоящее время как будто не сомневаются, что Будда реально существовал. Годы его жизни, как принято считать, – 623–544 до н. э. Впрочем, можно встретить и несколько иные даты. Будда происходил из благородного рода Шакья, правившего в небольшой области на склонах непальских Гималаев. При рождении он получил имя Сиддхартха. Ветвь рода Шакья, из которого происходил Будда, носила прозвище Гаутама, поэтому современники называли его Гаутама Шакьямуни («аскет, отшельник Гаутама из шакьев»). Напомним, что Будда означает «просветленный», это – титульное имя, полученное Сиддхартхой позже от своих приверженцев, после того как он достиг просветления, бодхи.

Принципы искусства буддизма

   Искусство буддизма предназначено для того, чтобы напоминать, поддерживать и усиливать вечные истины религии; и его развитие, и стиль могут рассматриваться как неотъемлемая часть религии. Так как конечная цель буддизма – выход за пределы реального мира, достижение нирваны, это требует создания возвышенных образов, более утонченных, чем реальные[61].
   Своеобразие буддийского восприятия жизни состоит в мистической составляющей его философии. Буддисты убеждены, что природа вещей – истинная реальность – сокрыта от человека, а чувства и логическое осмысление вводят его в заблуждение. Истинная реальность становится достижимой лишь в процессе мистического опыта. В буддизме махаяны интуитивно предпочтение отдается спасению, а не философскому осмыслению. Для всех буддистов спасение отождествляется с высшим знанием, достижение которого осуществляется в процессе медитативной практики.
   Искусство буддизма отводило важнейшее место отражению индивидуального стремления человека к совершенству. Жизнь Будды – здесь главный ориентир: буддизм ставит в центр Бытия – человека, правда человека выдающегося, каким в истории был Будда. Именно поэтому буддийское искусство, по существу, никогда не могло изображать ничего, кроме человеческого образа Будды, со всеми признаками отрешения его от мира[62].
   Буддизм использует целую систему подкреплений, или «напоминаний», например, дерево бодхи (индийская смоковница), появившееся в качестве символа от первоначального дерева бодхи, под которым сидел Будда, когда он получил озарение.
   В сущности, в эту систему напоминаний включено все, что имеет отношение к буддизму: и канонические тексты, и жилые помещения, и церемониальная утварь, и библиотеки. Все перечисленное работает в доктринальной системе.
   Какой-либо образ, многократно повторенный, считался особенно благодетельным. Видимо, с этой целью в храмах создавались тысячи одинаковых статуй или миллионы вотивных ступ[63], высекались рельефные изображения десяти тысяч Будд в пещерных святилищах. Эта тенденция, как считают специалисты, способствовала развитию ксилографии, широко использовавшейся буддистами.
   Буддийские произведения могут быть самыми разными (в том числе и по материалу, и по размеру) – от миниатюрных иллюминированных манускриптов до колоссальных статуй и монументальных деревянных конструкций.

   Рис. 15. «Отпечаток» ноги Будды.

   Почитание реликвий, связанных с жизнью Будды, является неотъемлемой частью всей религии. Весьма популярный объект поклонения – отпечаток стопы Будды, часто колоссальных размеров и покрытый символами. Он стал реликвией, поскольку считается, что Будда в прежней жизни оставил след на этой Земле (рис. 15).
   Буддийское искусство – это тщательно выверенное собрание образов и предметов, каждый из которых представляет собой важный символ. Так, изображение бедно одетого наставника выражает мотив аскезы; фигуры сострадательных спасителей передают мотив помощи, на которую верующие рассчитывают со стороны бодхисатв; изображения многоголовых свирепых существ символизируют трудности и преграды на пути спасения. В буддийском искусстве мистические образы и ритуальные предметы нагружены многослойной символикой.
   На протяжении всего существования буддизма существенные изменения происходили в буддийском искусстве, что отражало трансформацию многих религиозных концепций. Раскол буддизма на хинаяну и махаяну обусловил фундаментальные изменения внутри вероучения. Хотя все буддисты стремились к одной цели – к окончанию цепи перерождений, но личная вера и вмешательство бодхисатв стали характерной чертой махаяны, и увеличившийся пантеон обогатил служившее им искусство. Буддийское искусство махаяны, отражавшее все более и более проявлявшийся умозрительный и теоретический характер учения, предпочитает изображать небесных будд и бодхисатв. В то время как для тхеравады (или хинаяны) раннего буддизма, известного также как «учение старейших», характерны образы исторического Будды Шакьямуни и его воплощений.
   Искусство, которое развивалось вокруг религии, начавшейся с такого скромного события, как индивидуальный поиск смысла жизни, особенно в понимании тхеравады, продолжало отводить важное место изображению сюжетов, иллюстрирующих простую человеческую жизнь, хотя сама личность была совершенно неординарного масштаба. Отметим еще раз, что в буддизме (а это находит свое отражение и в искусстве) существует не культ Бога, которого как такового нет, а культ человеческой личности.
   В архитектуре буддизма особое место занимают сооружения, которые сами по себе являются объектом поклонения, – ступа или пагода. Эти сооружения являются центром монастыря в соответствии со своей ролью хранителя реликвий. Остальные сооружения – различные службы, предназначенные для поддержания жизни монастыря (библиотеки, кельи, молитвенные помещения и т. п.).

   Рис. 16. Монастырь Тофокудзи в Киото.

   Вся эта группа зданий была организована по единому плану, в целом представляющему человека, символа Вселенной. Именно по такой схеме строится, например, знаменитый монастырь Тофукудзи в Киото, в Японии (рис. 16). В Восточной Азии эти здания были окружены стеной и обычно ориентированы по центральной оси главными воротами на юг, за которой стояла пагода, за ней храм, завершали эту линию зал проповедей и задние ворота.
   В 1-м тысячелетии очень распространенными были пещерные храмы в скалах. Например, комплекс Бамиан в Афганистане с гигантской скульптурой Будды (взорванной талибами несколько лет назад) и многочисленные пещеры в Китае.
   Какова бы ни была архитектурная структура, буддийский культ предполагает ритуальный обход вокруг по часовой стрелке. Выдолбленные в скалах храмы для этих целей использовали специальную тропинку. В Восточной Азии храм постепенно вытеснил пагоду с ее центрального места. Таким образом, пагода оказалась за пределами огороженного центрального пространства, приобретя менее священный и более декоративный вид. И часто для симметрии к одной пагоде пристраивали вторую.

Буддийская ступа

   Особое место в тематике и символике буддийского искусства занимает ступа.
   Ступа (санскр. «макушка, куча камней, земляной холм») в буддийской архитектуре Индии, Непала, Средней Азии – культовое символическое и мемориальное монолитное сооружение полусферической формы; глинобитное, нередко облицованное камнями или каменное. Ранние ступы представляли собой хранилища реликвий Будды и буддийских святых (реликварии), позднее они превратились в мемориалы в честь событий, связанных с буддизмом. Форма ступы восходит к древним надмогильным курганам, она символически воплощает структуру Вселенной и отождествляется с небесным сводом. Ступа обычно увенчана так называемой дарохранительницей («священная гора», центр Вселенной) со шпилем, унизанным дисками – символами восхождения к божественной вершине Неба. Ступа обычно возвышается на круглой или квадратной платформе под открытым небом, внутри ограды с ориентированными по сторонам света четырьмя воротами, означающими «выходы во Вселенную»; через них проходят религиозные процессии для священного обхода ступы и поклонения ее святыням (рис. 17).

   Рис. 17. «Большая ступа». Санчи, Индия. II–I вв. до н. э.

   В некоторых странах получили распространение видоизмененные в соответствии с местными архитектурными традициями интерпретации ступы: дагоба, пагода, пранг, субурган. Классическим образцом индийской ступы является самая древняя ступа в Санчи (II–I вв. до н. э.). Форма этого монументального, сложенного из кирпича и камня сооружения, подчиненная выработанным пропорциям и правилам древности, символизирует священную гору Меру. Пронизывающий тело ступы врытый в землю столб (юпа) символизирует ось, проходящую через центр Вселенной, снаружи он подчеркнут как бы венчающими ось, нанизанными друг на друга зонтами (хармики) – небесными ступенями. Значительность и мощь сооружения усилены оградой – символом охраны святыни, отождествляемой со священным деревом бодхи. Перекладины четырех ворот, заполненные рельефными сценами из жизни Будды, оканчивающиеся правильными спиралями, – знак священных буддийских свитков – сутр.
   Существует скрытая аналогия между человеческим телом Будды и формой ступы. Ступа может рассматриваться как олицетворение мирового тела Гаутамы: ее разнообразные уровни, или ярусы, квадратные внизу, символизируют многочисленные планы, или уровни существования.
   В 1898 году Пеппе близ Пиправы в Тараи была найдена и вскрыта ступа, которая, как оказалось после тщательного исследования, содержала останки Будды. Эта ступа отличалась от других находящихся там ступ размерами и формой. На глубине 10 футов от вершины была обнаружена небольшая разбитая стеатитовая урна, наполненная глиной, в которой оказались шарики, кристаллы, золотые украшения, резные камни и т. п. Отсюда вглубь шла круглая шахта, заполненная глиной и выложенная каменной кладкой. На глубине 18 футов исследователи наткнулись на громадную каменную плиту, которая оказалась крышкой массивного ящика из песчаника. Крышка эта под давлением каменной кладки раскололась на четыре части, но ящик оказался все-таки замкнутым, так как отдельные куски крепко держались между собой благодаря способу крепления крышки. Ящик оказался выдолбленным из твердого мелкозернистого песчаника отличного качества, из массивной глыбы, явно привезенной издалека, так как поблизости такой породы не встречается. Внутри ящика стояла стеатитовая урна с надписью на ней, сделанной древним письмом брахми и на языке магадхи[64]: «Это хранилище останков Возвышенного Будды из рода Шакья есть благочестивое сооружение братьев с сестрами, детьми и женами». Рядом с урной стоял роскошный хрустальный сосуд, наполненный зернистыми звездочками из листового золота. Он был закрыт крышкой с ручкой в форме рыбы. Слева от урны стояла ваза, а перед ними плоский круглый ящичек с крышкой и ручкой; слева от вазы находилась вторая стеатитовая урна большей величины, но без надписи. Все эти сосуды были наполнены до половины украшениями из золота, серебра, драгоценных камней, хрусталя в форме звезд, цветов, фигурок мужчин и женщин, птиц, слонов и т. д., также кусочками листового золота, на которых оттиснуты изображения льва и мистический знак свастики, или крюкообразного креста. В меньшем разнообразии форм подобные же украшения были найдены и в одной буддийской ступе в Бхаттипролу в Декане, где стояли три хрустальных сосуда, но поменьше, чем в ступе Пиправы, хотя похожие по форме. Специалисты, изучавшие ступу в Пиправе, пришли к выводу, что она оставалась нетронутой до 1898 года, так что в подлинности останков Будды не может быть сомнений[65].

Символика буддийского искусства

   Некоторые исследователи полагают, что буддийское искусство значительно шире, чем искусство других религий, использует символы и эмблемы, которые обозначают сложные понятия. В целом есть основания полагать, что буддизм представляет собой более абстрактную религиозную доктрину, чем другие системы. Начиная с раннего периода, когда изображали дерево, пустой («уготованный») трон и колесо вместо Будды, учение опирается на символику репрезентации. Например, дерево бодхи является символом бодхи (просветления). Колесо, которое также стало эмблемой как просветления Будды, так и его первой проповеди, представляя момент, когда он останавливает Колесо Закона, присутствует и в позднейших версиях этого события[66].
   Важным символом является лотос (чинтамани – «драгоценность, исполняющая желания»), а также ваджра («алмаз»; «гром»).
   Важная тема в буддийском искусстве – змеиные цари (нагараджи), так как в Индии с древнейших времен поклонялись змеям, считая их воплощением духов рек и источников. Изображение нагарадж, связанных с темой воды, получило особенно яркое развитие в искусстве раннего буддизма.
   Представление о нагараджах соотносится с нагами, персонажами индуистской мифологии, полубожественными существами со змеиным туловищем и одной или несколькими человеческими головами. Считается, что нагам принадлежит подземный мир – Патала, где находится их столица и где они стерегут несметные сокровища Земли. Наги считаются мудрецами и магами, способными менять свой внешний вид. Существуют и нагини, женские существа. Среди наиболее известных нагов – тысячеголовый змей Шеша, поддерживающий Землю. В индийских источниках представление о нагах – божественных змеях – смешивается с представлением о нага – исторических племенах, живших на северо-западе Индии еще до прихода туда ариев. Предполагается, что реальные нага были племенами монголоидной расы, имевшими своим тотемом змею (кобру). Кстати, на северо-востоке Индии есть штат Нагаленд, существует также язык нага.
   В качестве иллюстрации к сказанному можно упомянуть известное изображение Шакьямуни, сидящего на троне из свернутых змеиных колец и под капюшонами царя змей Мучалинда (рис. 18).

   Рис. 18. Шакьямуни на змеином троне.

   Упоминавшийся выше символ ваджра символизирует неисчерпаемость энергии, он представляет абсолютную чистую силу Природы в ее могущественном проявлении и укрепляет тех, кто следует по пути к спасению.
   В системе буддийских символов особое место принадлежит предметам, используемым во время медитации для ускорения процесса осознания. В восточноазиатских школах (например, дзэн в Японии) для этих целей используется любой предмет, если он способствует внутреннему сосредоточению. Один из самых замечательных примеров такого рода заключает в себе всего-навсего шесть плодов хурмы, которые представляют возможность верующему самому свободно интерпретировать и анализировать. (Кстати, шесть плодов хурмы – одна из самых излюбленных тем японских художников.) Это то, что в буддизме называется «визуальными наставниками».
   Искусство буддизма использует также символику, связанную с животными. О значении змей речь уже шла выше. Лев ассоциируется с Буддой, указывая на его родовое имя «лев из рода Шакья», и эта связь подчеркивается «львиными тронами». Важные смыслы обнаруживает и образ слона.
   Влияние индуистского искусства на искусство буддизма проявляется и в образах защитников и воинов, восходящих к древним индийским фигурам плодородия: от стражников, охраняющих двери, до групп по 8 или 12 воинов, стоящих в ряд в соответствии со знаками Зодиака. Во всех индийских религиях богини играли значительную роль, начиная с ведического периода они уступили место мужским божествам. Впрочем, отзвуки древних культов богинь присутствуют и в индийском искусстве, и в искусстве буддизма. Имеются в виду прежде всего чувственные образы, символизирующие плодородие и изобилие, – якши (юноши) и якшини, наиболее известные и часто встречающиеся на резной ограде ступы.
   Ко времени появления тантризма, эзотерического буддизма[67], сложилась хорошо развитая иконография женских образов – от скульптурных изображений миловидных дев до сложных многоруких ужасающих видений.
   В ваджраяне, буддийской форме тантризма, женщина символизировала мудрость и изображалась как пассивная фигура в паре с мужским божеством – активным партнером, отождествляемым с состраданием.
   Среди самых интригующих и вызывающих изумление европейцев изображений – скульптура и живопись, представляющие пары, застывшие в любовных объятиях. Несмотря на живость поз, основная идея, хотя весьма тонко выражена, очень последовательна и логична: для спасения необходимы два качества – сострадание и мудрость. Наделяя мужчину качеством сострадания (упая), а женщину мудростью (праджня), эзотерический буддизм использовал для передачи учения самые элементарные силы Природы и основные инстинкты. Конечная цель в буддизме – устранение неведения – требовала искусного сочетания сострадания и мудрости, чтобы выйти за пределы этого земного мира и преодолеть иллюзии, ослепляющие верующего на пути к абсолютной правде буддизма. Среди величайших произведений буддийского искусства, особенно со второй половины 1-го тысячелетия новой эры, именно женские изображения занимают особое место. Знаменитая яванская Праджняпарамита воплощает такое же соединение мудрости и самоконтроля, какое можно встретить среди прекрасных мужских образов (например, образов Будды периода Гуптов, VII–VIII вв.). Таким образом, можно говорить о том, что искусство буддизма демонстрирует великую способность визуально представлять в высшей степени абстрактные понятия.
   Ваджра в ведийской и индуистской литературе – оружие Индры, палица грома; в буддийской литературе – «алмаз, молния», символ прочности и неуничтожимости. В ваджраяне это символ активного начала и сострадания. Учение ваджраяна базируется на представлении, что феноменальный, чувственный мир не нужно считать иллюзорным, как было принято в ранних школах.
   Такие эзотерические направления, как тибетский буддизм, не отказываясь от веры буддистов в абсолютную Пустоту, придавали большое значение реальному Миру. Они нашли истину в повседневной жизни и посредством сложных и тайных ритуалов открывали абсолютный смысл в обыденности; целью эзотерических школ было устранить невежество, чтобы открыть свет знания. Эзотерические ритуалы были основаны на убежденности в том, что материальные образы, или сенсорный опыт, могут сделать больше, чем просто указать путь. Настоящее понимание остается личным опытом человека. Такие направления, как чань в Китае и дзэн в Японии, также разделяют подобную убежденность в возможности неожиданного просветления, что сокращает длительный процесс традиционных школ буддизма.
   Таким образом, искусство это во многом возникло из намеков на тайну, поддерживающих секретные ритуалы эзотерического буддизма.

   Рис. 19. Тибетское Колесо жизни.

   Суть буддийского учения о сансаре буддисты символически передают образом «Колесо становления» (Калачакра). Наиболее характерно в этом отношении тибетское Колесо жизни (рис. 19).
   В центре колеса (в его ступице) сосредоточены три движущие силы: невежество, желание (или жадность) и пресыщение, представленные свиньей, петухом и змеей. Все они находятся в связи – буквально кусают за хвост друг друга. Ступицу объемлет круг, разделенный на две части – черную и белую. Фигуры белой половины поднимаются вверх, фигуры черной – опускаются вниз. Это изображение кармического движения фигур, совершающих восхождение к более высокому положению, и фигур, которые в ужасе опускаются к более низкому положению.
   Далее изображен следующий круг, который разделен спицами колеса на шесть царств сансары. Наверху находятся дева – боги на небесах, пребывающие в роскоши, удовольствиях и благодати. Справа от них изображены асуры, завистливые боги, демоны, обуреваемые желанием достичь верхнего царства. (Символ дерева, корни которого у асуров, а плоды – у дева.) Ниже располагается царство, где обитают голодные духи, или прета. Они – в состоянии вечного голода и жажды. Чего бы прета ни коснулись, все обращается в огонь и нечистоты. В самом нижнем царстве находятся существа, пребывающие в муках: сознание их наполнено болью и страхом, в то время как их поджаривают на огне, замораживают и подвергают ужасной смерти. Это – ад. Слева внизу находится царство животных. Они наделены примитивным сознанием, поэтому и велико их невежество. Постоянные усилия животных направлены на поиски пищи. Последнее царство – царство людей. День за днем они едят и пьют, они рожают детей, болеют, становятся старыми, дряхлыми и умирают. Под деревом – две фигуры: мудрые люди медитируют и размышляют обо всем, что видят. Здесь изображено страдание, которое видел Будда, а также высшая возможность человека размышлять о страдании и избежать его.
   Эти шесть царств представляют собой наши различные прошлые и будущие воплощения, которых нельзя избежать, никто и никогда не остается в одном и том же царстве навсегда – даже в царстве богов, поскольку они тоже являют собой те состояния ума, которыми обусловлены наши постоянные превращения.
   Для буддистов каждый человек включен как составная часть в непрекращающийся ритм Природы.
   В каждом царстве мы видим фигуру Будды, чье учение искусно приспособлено к нуждам населяющих каждое царство существ.
   Обод колеса разделен на 12 сегментов, в каждом из которых представлена какая-либо сцена. Сцены изображают переход существ из одного царства в другое и называются нидами. «Колесо сансары» держит в руках страшное существо с тремя глазами, клыками и короной черепов. Это – Яма, Господин Смерти. Это «Колесо» – символическое зеркало. Яма держит его перед каждым из нас.

Образ Будды

   По словам Т. Буркхардта, происхождение буддийского искусства от индуистского искусства – это своего рода алхимический процесс: буддийское искусство «растворило» космическую мифологию Индии и трансформировало ее в образы душевных состояний»[68]. Вместе с тем, по его мнению, оно «выкристаллизовало» тончайший элемент индуистского искусства, а именно квазидуховное качество человеческого тела. Именно это, в сущности, главное качество буддийского искусства «отливается» в несравненную формулу в сакральном образе Будды, вобравшем в себя все духовное блаженство, присущее древнему искусству Индии, и именно оно становится центральной темой, вокруг которой вращаются все остальные образы.
   Искусство буддизма балансирует между двух миров – духовного и физического – в физической форме, что позволило ему соединить эти миры в искусстве огромной значительности и выразительности.
   Таким образом, буддийское искусство выросло на почве искусства индуизма, впитав в себя все его возможности для передачи тончайших нюансов буддийских концептов, отражающих духовную позицию данной религии. Две формы, в которых решается эта позиция, являются здесь главными: тело Будды и лотос. Обе формы заимствованы из индуистского искусства и выражают, каждая по-своему, одно и то же: беспредельный покой Духа, осознавшего самого Себя. Более того, обе формы в буддизме служат опорой духовной реализации. Уже говорилось о том, что буддийское искусство является важнейшей опорой, визуальной опорой буддизма.
   Тема Божественного Человека, возведенного на лотосовый трон, является индуистской темой. В первой главе речь шла о ведийском алтаре, воплотившем образ «золотого человека» (Хиранья-пуруши), символа Пуруши, Божественной Сущности в ее аспекте неизменной сути человека. Согласно Ведам, все вещи происходят от Пуруши.
   Доктрина буддизма, являющегося, как уже говорилось, своеобразной атеистической религией, отрицает всякую божественность. В отличие от теоцентрических принципов других религий главным принципом буддизма является отрицание, с помощью которого он выстраивает эволюцию, как бы принимая человека и его небытие за отправной момент и создавая пирамиду, вершиной устремленную вниз и безгранично расширяющуюся кверху, по направлению к Пустоте (Шунья). Вершина пирамиды, обращенная вниз, здесь коррелирует с человеком, с человеческим началом. В религиях, строящихся на основе теоцентрического принципа, напротив, символом эволюции является пирамида, обращенная вершиной вверх. В таком типе пирамиды вершина представляет высшую, божественную реальность, являющуюся источником для всего сущего на Земле[69].
   Буддизм устанавливает сущность человека – или сущность вещей – только в результате «субъективного» пути, то есть в результате духовного осознания этой сущности. Он отвергает всякое иллюзорное, всякое чисто умозрительное утверждение сверхформальной реальности. Буддизм исходит из того, что всякая мысль об Абсолюте становится недействительной, по словам Т. Буркхардта, вследствие ошибочной перспективы. Поэтому Будда говорит, что его учение не касается источника Мира, или души, и имеет дело только со страданием и с путем избавления от страдания. «Четыре Благородные Истины» буддизма содержат понимание того, что есть страдание и его источник и каковы пути избавления от страдания[70]. Известно, что Будда намеренно уходил от сложных для постижения тем и предлагал сосредотачиваться, с его точки зрения, на главном.
   Понятно, почему буддийское искусство, по существу, никогда не могло изображать ничего, кроме главного образа Гаутамы со всеми признаками его отречения от Мира. Характерно в этом отношении известное изображение Будды: лишенный царственных атрибутов и сидящий в позе медитации, Будда держит в левой руке деревянную миску нищего, символ его отказа от внешнего мира; правая рука касается земли, в доказательство власти над ней. Таков «Будда Амитабха в раю Сукхавати»[71].
   Необходимо отметить очень характерную деталь: эта аскетическая фигура, напоминающая некоторых древних индуистских предшественников, в конечном счете вбирает в себя, несмотря на отсутствие украшений (являющихся непременным атрибутом индуистских иконографических образов), все солярные силы древнего индуистского искусства. Благодаря своей победе над становлением исторический Будда в действительности интегрировал в себя всю безраздельную полноту существования.
   Второй формой изображения Будды является лотос, который также становится главной темой в искусстве буддизма. Вспомним, например, лотосовый трон Будды, который возникает из заводи, как сам лотос рождается в илистых водах. Форма лотоса непосредственным, «безличным» и синтетическим образом выражает то, что человеческая форма Будды обнаруживает в более «личном» и более сложном образе.
   Кроме того, эта человеческая форма благодаря своей симметрии и статической полноте приближается к форме лотоса. Изображение сидящего Будды представляет его именно в позе лотоса, являющейся позой медитации. Будду называют «сокровищем в лотосе» (мани падме).
   Напомним, что в индуизме лотос символизирует Вселенную в ее пассивном аспекте, в качестве трона или вместилища божественного проявления, тогда как буддизм сравнивает лотос прежде всего с Душой, которая зарождается из темного и бесформенного состояния – грязи и воды – и распускается в свете Бодхи; Вселенная и Душа, тем не менее, соответствуют друг другу[72]. Полностью распустившийся лотос подобен колесу, которое является символом Космоса и Души.
   Буддийское предание, которое приводит в своей книге Т. Буркхардт, гласит: когда Будда Шакьямуни поднялся со своего места под деревом Бодхи после длительной медитации, избавившей его от подвластности жизни и смерти, под ногами его расцвели чудесные лотосы. Он сделал шаг в каждом из четырех направлений пространства и, улыбаясь, обратился к зениту и надиру. Тотчас же небесные существа приблизились к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Предание это, несомненно, наделяет Будду вселенскими, божественными чертами, сближая его с божествами. История, как ее излагает легенда, предвосхищает победу буддизма над индуистским Космосом, победу, которая нашла свое отражение в искусстве. Будда часто изображается с сонмом божеств, составляющих его ореол. Считается, что древние индуистские божества покидают свои троны на вечной горе и тяготеют с тех пор, как настоящие спутники, к сакральному изображению Будды. Эти индуистские божества на буддийских изображениях предстают как эфемерные эманации Будды. Несомненно, речь здесь должна идти о сакрализации Будды и его изображений (рис. 20, 21).

   Рис. 20. Будда (II век н. э.)

   Рис. 20. Будда (V век н. э.)

   Принято говорить о позиции относительного иконоборчества, характерного для буддизма и его искусства, что явилось, возможно, следствием проповедей самого Будды, по крайней мере его первой проповеди в Бенаресе, в которой он настаивал исключительно на отказе от страстей и сопутствующих им мыслей. Он запретил возведение памятника (четьи), к которому бы в знак почитания приносились дары верующих в отсутствие Будды. По всей вероятности, ранний буддизм намеренно избегал всяких изображений Будды. Согласно буддийским текстам, вступая в нирвану, Учитель сказал своим ученикам: «Учение и Устав, которые я вам проповедовал, должны стать вашими учителями, когда меня не станет».
   Впрочем, буддийское искусство знает образ Будды, завещанный им самим. Полученный благодаря «самоотражению» образ Будды представляет особую категорию и относится к сакральным ценностям. О нем повествуют легенды, в одной из которых говорится о неспособности художников собственными усилиями уловить подобие Гаутамы или постичь его размеры.
   Образ Шакьямуни, становясь образцом для других изображений, принял универсальный характер. Тем не менее он сохраняет в большей или меньшей степени сходство с историческим Шакьямуни. Как уже упоминалось, согласно легендам, он завещал свой образ потомству: царь Рудраяна, или Удаяна, послал к Благословенному художников, чтобы написать его портрет. Они пытались всуе уловить подобие Будды; тогда он заверил их, что духовная лень препятствует им в достижении цели, и приказал принести холст, на который он перенес свое подобие. Эта история напоминает христианскую традицию нерукотворного образа[73].
   Другая легенда повествует об ученике Будды, тщетно пытавшемся написать портрет Учителя; он не смог уловить правильные пропорции, и каждая мера оказывалась слишком ничтожной. В конце концов Будда заставил его начертить контур своей тени, отраженной на земле.
   Важный момент в обеих историях состоит в том, что сакральный образ предстает как отражение самого Будды. Что касается «меры», ускользающей от человеческого искусства, то она, подобно мере ведийского алтаря, соответствует сущностной «форме». Существует некая параллель между буддийским представлением и известной христианской концепцией: в Средние века «подлинная мера» тела Иисуса была передана потомкам запечатленной на колоннах.
   Другими словами, личность Будды непостижима для обычного ума и не поддается изображению. Но образ Учителя, который получили буддисты, как считается, есть проявление великого милосердия Будды, который дал в свое время обет не вступать в нирвану, не освободив сначала все существующее от сансары. Адепты буддизма уверены, что невозможно уловить и передать состояние Бодхи, которого достиг Будда, извне, с помощью умственного умозрения или умственного восприятия символов. Они также уверены, что само Бодхи будет светить.
   Специалисты говорят о «неизобразительном» характере раннего буддийского искусства. Характерно, что после смерти Будды в течение нескольких веков не было, по-видимому, никаких попыток к изображению Учителя и к почитанию его в известном материальном образе; в этом отношении первые века буддизма представляют некоторое сходство с первыми веками христианства, когда также не знали изображений Христа, Богоматери и т. д. и довольствовались только символами рыбы, ягненка, доброго пастыря, креста и т. д. На барельефах Санчи (II–I вв. до н. э.), которые принадлежат, пожалуй, к самым ранним скульптурным памятникам буддизма, Шакьямуни не изображен в человеческом подобии; его присутствие среди учеников и почитателей обозначено только символами, например, сакральным деревом Бодхи, украшенным драгоценными камнями, или Колесом Закона, помещенным на троне (рис. 22). Здесь опять-таки ощущается параллель с древними символами Христа, например, изображавшимися на дверях; древняя символическая иконография сохраняется вплоть до романского периода (XII–XIII вв.); в таких местах неохотно изображали Христа в человеческом облике, но, с другой стороны, свободно использовались монограммы в форме колеса и Древа Жизни. Символ «уготованного трона» обнаружен также на некоторых византийских иконах.
   

notes

Сноски

1

   Eliade M. Cosmos and History. The Myth of Eternal Return. N. Y., 1959. P. 30.

2

   О символе более подробно см.: Зубко Г. В. Древний символ. Истоки. Смысловая структура. Эволюция. М., 2008.

3

   Юнг К. Г. Комментарий к «Тибетской книге мертвых» // Тибетская книга мертвых. СПб., 1992. С. 9.

4

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 7.

5

   Дева в древнеиндийской мифологии в определенном смысле аналогичны ангелам, иногда понимаются как боги, в отличие от демонов.

6

   См.: Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 17.

7

   См.: Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 18.

8

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 20.

9

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 115–116.

10

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 20.

11

   Топоров В. Н. Пуруша // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 351.

12

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 23.

13

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 216.

14

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 26.

15

   Мотив рыбы, образованной пересечением кругов, часто встречается в декоративном искусстве. Он соотносится с так называемым Рыбьим пузырем (Весика писис, Vesica Piscis), в этнологии представляющим геометрический знак – символ начала творения Мира.

16

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 28.

17

   Имя Ваступуруша-мандала включает в себя важное понятие «мандала», которое в древнеиндийской традиции имеет многочисленные значения: «колесо», «кольцо», «орбита», «шар», «округ», «страна», «пространство», «совокупность», «общество», «собрание», «возлияние», «жертва» и т. п. Общий здесь семантический компонент – «круглый». Мандала – изначально мощный сакральный символ, геометрический знак сложной структуры. Наиболее универсальная интерпретация мандалы как модели Вселенной, «карты Космоса», причем Вселенная изображается в плане.

18

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 30.

19

   В древнеиндийской мифологии асуры (букв. «обладающие жизненной силой») – класс небесных персонажей, обладающих колдовской силой майя. Они и боги, и демоны, противники богов (дева). Асуры являются сознательными и поэтому в некотором отношении личными проявлениями тамаса, нисходящей тенденции существования. Западный человек сказал бы о «грубой материи», трансформированной в чистый символ божественности. Но индуистская символика гораздо сложнее. Она предлагает усматривать здесь символ существования (васту).

20

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 31.

21

   Шива – один из верховных богов в индуистской мифологии, входящий вместе с Брахмой и Вишну в так называемую триаду – Тримурти.

22

   У Шивы – три аспекта: он – Создатель Мира, Хранитель и Разрушитель.

23

   См.: Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 158.

24

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 33.

25

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 225.

26

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 35.

27

   Адитьи – особая группа древнеиндийских небесных богов. Их мать – Адити (букв. «несвязанность», «безграничность») – женское божество, мать богов-Адитьев; иногда характеризуется и как мать царей. Адитьи толкуются как солнечные боги и обычно соотносятся с двенадцатью месяцами.

28

   Раху – в древнеиндийской мифологии демон и планета, вызывающая солнечные и лунные затмения.

29

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 39.

30

   Так, в древнем святилище Нью-Грейндж (Ирландия) четыре внутренние камеры образуют квадрат, над которым находится купол внешнего покрытия.

31

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М. 1999. С. 42.

32

   Сансара – в этико-религиозных воззрениях индийцев обозначение мирского бытия, связанного с цепью перерождений и переходом из одного существования в другое. Идея сансары также связана с представлением о периодическом возникновении и уничтожении миров.

33

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 228–229.

34

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 230.

35

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 44.

36

   Топоров В. Н. Майя // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 89.

37

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 46.

38

   Этос (греч.) – термин античной философии, обозначающий характер какого-либо лица или явления. Например, этос музыки предполагает ее внутренний строй и характер воздействия на человека.

39

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004. С. 241–242.

40

   Топоров В. Н. Лотос // Мифы народов мира. Т. 2. М., 1988. С. 70.

41

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 47.

42

   Согласно индуистским представлениям, всё, все Сущее восходит к Первичному Звуку АУМ.

43

   «Освобождение» (мокша) – очень важное понятие в индуизме и буддизме. Оно означает освобождение от беспрерывного круга рождений и перерождений (сансара), что является одной из целей, наиболее полно выраженных в буддизме.

44

   Альбедиль М. Ф. Индуизм: Творящие ритмы. СПб., 2004 С. 245.

45

   Всего существует четыре веды: Ригведа (веда гимнов), Самаведа (веда песнопений), Яджурведа (веда жертвенных формул), Атхарваведа (веда заклинаний и заговоров).

46

   Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М., 2008. С. 217.

47

   Талы здесь явно соотносятся с талами, ключевыми единицами измерения, которые обязан знать мастер, создающий свои скульптуры. Тала, которая применительно к скульптуре означает, как уже говорилось выше, расстояние от линии волос до подбородка, складывается из более мелких единиц. Таким образом, совпадение терминов явно сигнализирует о сближении единиц измерения пространственных и временных «глубин».

48

   Согласно известному сравнению Будды, святой исчезает в нирване подобно пламени, которое угасает и исчезает в светильнике после того, как в нем заканчивается масло. Нирвана, которую буддисты всегда считали своей окончательной целью, рассматривается как совершенное освобождение, высшая благодать, обитель мира и остров спасения.

49

   Арвон Анри. Буддизм. М., 2005. С. 6.

50

   Там же. С. 20.

51

   Брахманизм – одна из заключительных стадий формирования индуизма как религии (1-е тыс. до н. э.).

52

   Упанишады (санскр. «сокровенное знание») – заключительная часть Вед, их окончание (веданта, букв. «конец Вед»); основа ортодоксальных, то есть принимающих авторитет Вед религиозно-философских систем Индии. Время создания Упанишад – VII–III века до н. э. – XIV–XV века н. э. В центре учения Упанишад – учение о тождестве Брахмана и Атмана.

53

   Арвон Анри. Буддизм. М, 2005. С. 24. (Мокша – одно из центральных понятий индийской философии и буддизма, высшая цель человеческих стремлений, состояние «освобождения» от страданий эмпирического существования с его бесконечными перевоплощениями – сансара).

54

   Гностицизм (от греч. «знающий») – религиозное дуалистическое учение поздней античности (I–V вв.), притязавшее на «истинное» знание о Боге и конечных тайнах Мироздания.

55

   Карма (санскр. «деяние») – одно из основных понятий индуизма и буддизма. В широком смысле – общая сумма всех совершенных всяким живым существом поступков и их последствий, определяющая характер его нового рождения, перевоплощения.

56

   Здесь имеется в виду лестница с ангелами, увиденная библейским патриархом Иаковом во сне. Лестница эта упиралась верхним своим концом в небо; некоторые ангелы поднимались, другие спускались. Лестница Иакова стала символом человеческих существований.

57

   Арвон Анри. Буддизм. М., 2005. С. 18.

58

   Там же. С. 29.

59

   В древней индийской традиции существуют две наиболее важные категории текстов: шрути (букв. «слышанное») и смрити (букв. «запомненное»). Тексты ведийского канона относят к первой, главной традиции, тогда как тексты смрити являются дополнительными, вспомогательными. Тексты шрути, таким образом, близки к текстам откровения.

60

   Будда («просветленный», букв. «пробужденный) в буддийской мифологии имеет следующие значения: 1. человек, достигший наивысшего предела духовного развития; 2. антропоморфный символ, воплощающий в себе идеал духовного развития.

61

   Фишер Роберт. Искусство буддизма. М., 2001. С. 8.

62

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 152.

63

   О ступах более подробно речь будет идти в специальном разделе.

64

   Известно, что сам Будда говорил на магадхи, языке области Магадхи. Согласно цейлонскому преданию, язык пали (букв. «письменный»), на котором написаны священные тексты хинаяны, – это тот же язык, что магадхи.

65

   Пишель Р. Будда. Его жизнь и учение. Ростов-на-Дону, 2004. С. 56–57.

66

   Фишер Роберт. Искусство буддизма М., 2001. С. 21–22.

67

   Эзотерический буддизм – особое явление, его корни – в индийском тантризме и индуизме. Это ваджраяна, то есть «путь ваджры», или «путь грома-и-молнии» (Алмазная Колесница). По мнению ряда исследователей, ваджраяна происходит из еще более древних, чем индуизм (доарийских, индских), источников. В ваджраяне упор делается на возможность достижения просветления в этой жизни.

68

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 150.

69

   Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 151–152.

70

   По мнению Т. Буркхардта, каждой из великих духовных традиций присуща характерная «экономия» средств, ибо человек не может использовать все возможные точки опоры одновременно или следовать двумя путями, несмотря на то что цель этих путей в принципе одна и та же. Традиция гарантирует, что предлагаемые ею средства достаточны для того, чтобы вести к Богу или за пределы этого мира (Буркхардт Т. Сакральное искусство Востока и Запада. Принципы и методы. М., 1999. С. 152).

71

   Амитабха – один из будд в буддийской мифологии махаяны и ваджраяны. Согласно легендам, Амитабха был бодхисатвой Дхармакара. После достижения состояния будды Амитабха создал совершенное поле – рай Сукхавати – и стал им управлять. Культ Амитабхи особенно распространен в Японии.

72

   Стоит вновь напомнить значение Бодхи, которое символизирует полностью пробужденное состояние бытия, обычно называемое «просветлением». Дерево Бодхи – это Мировое Древо, под которым Будда достиг Высшего Познания.

73

   Имеется в виду Спас Нерукотворный – образ Иисуса Христа, Спас на Полотне.
Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать