Назад

Купить и читать книгу за 139 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Вселенная Айн Рэнд. Тайная борьба за душу Америки

   Ее взгляды потрясли мир. Ее книга определила судьбу целой нации. Айн Рэнд, урожденная Алиса Розенбаум, наша бывшая соотечественница, по праву считается одной из самых ярких фигур XX века. Культовая писательница, сценарист, эссеист, философ, Айн Рэнд в своих художественных произведениях и многочисленных статьях с пугающей прозорливостью предсказала перемены, произошедшие в политике, экономике и общественной жизни. Ее знаменитый роман «Атлант расправил плечи» был продан общим тиражом более 7 миллионов экземпляров и по результатам исследования, проведенного в 1991 году для Библиотеки Конгресса США, признан второй после Библии книгой, которая наиболее сильно повлияла на жизнь американцев.
   Гэри Вайс – известный американский журналист, знаток финансового мира и автор нескольких работ о нем. В книге «Вселенная Айн Рэнд» Вайс рассказывает нам историю создательницы философии разумного эгоизма, знакомит с ее биографией, творчеством и общественной жизнью, приводит интервью с ее сторонниками и противниками, помогает постичь глубину ее работ и приблизиться к разгадке тайны этой великой женщины.


Гэри Вайс Вселенная Айн Рэнд: Тайная борьба за душу Америки

   Посвящается Сеймуру Цукеру
   и памяти Билла Уолмана,
   а также издателям и экономистам,
   которые неизменно верны
   своим твердым моральным принципам
   Если б деньгами
   Грехи искупались,
   Лишь богачи бы
   На свете спасались.
Мои испытания (народная песня)

Введение. Значение Айн Рэнд

   Начинался 2009 год, и ужасные последствия финансового кризиса проявлялись во всем. Первое потрясение уже прошло, но легче не стало. Поиски виновных были в самом разгаре.
   Я собирал материалы для журнальной статьи о Тимоти Гайтнере, только что назначенном министре финансов США, когда наткнулся на старую фотографию, которая, как мне показалось, могла послужить подходящей иллюстрацией к статье. Самый знаменитый наставник Гайтнера, бывший председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы США Алан Гринспен был запечатлен на этой фотографии в Белом доме, вместе с президентом Джеральдом Рудольфом Фордом и еще тремя людьми. Снимок был сделан в сентябре 1974 года, когда Гринспен только заступил на свой первый ответственный пост – председателя Совета экономических консультантов.
   Рядом с Гринспеном стояла женщина лет семидесяти. В последний раз я видел ее портрет на обложке одной книги: там она была моложе, но столь же величественна, с неизменной стрижкой каре. Выступая на телевидении, она запоминалась зрителям тем, что говорила с сильным русским акцентом и выражалась очень точно, формулируя фразу так, будто заранее записала ее на бумаге.
   Айн Рэнд – героиня из прошлого. У меня никогда не было повода писать о ней. Я много лет проработал репортером, освещая жизнь Уолл-стрит, – главным образом ее изнанку, а новости, связанные с Айн Рэнд, неизменно попадали в другие рубрики. Эта женщина существовала где-то на стыке литературы, философии, экономики и политики – «крайне правой» политики. Меня же интересовал «мир золотого тельца», к которому теории Рэнд, как мне казалось, не имеют ни малейшего отношения.
   Я ошибался. Причем очень долгое время.
   В 2009 году, глядя на старое фото, я понял, что Рэнд дает мне в руки утраченный фрагмент головоломки, над которой я бился с тех самых пор, как разразился финансовый кризис. За многие годы я ни разу всерьез не задумался о том, в чем причины происходящего, какова нравственная подоплека поступков, в результате которых мы все пострадали. Почему здравомыслящие, в основном честные финансисты, биржевики и исполнительные директора гонятся за деньгами с такой непоколебимой целеустремленностью, не заботясь о возможных последствиях своих действий? Что движет законодателями и правительственными чиновниками, которые поддерживают их? Ответ, казалось бы, очевиден: корыстолюбие, жажда высокого положения и власти, – а «теория захвата» объясняет бездействие правительства. Однако этих объяснений, видимо, недостаточно.
   В движениях и репликах ведущих актеров на театре финансового кризиса я видел определенную модель поведения.
   Ту же модель я усмотрел в ситуации, связанной с падением Джона Тейна, прямолинейного и поразительно работоспособного выходца со Среднего Запада, в котором видели будущего спасителя инвестиционного банка «Merill Lynch». Благодаря прекрасной системе паблисити, которая работала как отлаженный механизм, в глазах широкой общественности это был «Тейн-Голова», человек-калькулятор, безупречно честный руководитель. Сегодня его помнят главным образом как человека, купившего для своего офиса «комод на ножках» за 35 тысяч долларов, которые с этой целью были изъяты из акционерного капитала.
   Я наблюдал эту модель поведения и у Джона Полсона, менеджера хедж-фонда: помогая «Goldman Sachs» в создании финансовых инструментов, он корпел над субстандартными закладными, столь же выгодными для него, сколь разорительными для клиентов банка. Как человек блистательного ума, Полсон увидел, что финансовая система резво несется к краю пропасти. В отличие от менеджеров других хедж-фондов, которые били тревогу (за что были осмеяны), Полсон сделал свою ставку и сидел тихо, поменяв фишки на наличные в последний момент, когда система уже почти рухнула. Из беседы с Полсоном я вынес впечатление, что он посвятил всю свою жизнь одному делу – неуемному стяжанию денег. Сделка с «Goldman Sachs» стала кульминацией его деятельности, направленной на удовлетворение этой единственной страсти.
   Отчего же эти два образованных, профессионально состоявшихся человека оказались настолько эгоистичными, столь очевидно аморальными и несознательными? Откуда такая жадность? Как и многие другие, они являются носителями определенной системы взглядов. При этом не важно, была ли она принята ими сознательно или нет. Главное, что они живут в соответствии с нею.
   Эта подспудная, негласная система взглядов нашла отражение в той уверенности, которую Гринспен неустанно насаждал в Федеральной резервной системе: будто бы рынки – это некая высшая сила, новая «пятая власть». Такое отношение к жизни пронизывало всю финансовую систему и принималось, иногда даже с чрезмерным энтузиазмом, регулирующими органами и Конгрессом США при всех администрациях, а также значительной частью СМИ.
   Сначала я пришел к выводу, что здесь налицо целая система представлений, которую можно определить как «примат рынка». Но благодаря фотографии Гринспена, сделанной в 1974 году, меня вдруг осенило: ведь у этой «философии наживы» есть автор.
   Айн Рэнд все время была здесь, а я не замечал. И эта книга – попытка наверстать упущенное.
   Я писал свой труд не для того, чтобы пересказать историю жизни Айн Рэнд или в тысячный раз перечислить давно всем известные этапы финансового кризиса. Все это уже было мастерски сделано в многочисленных исследованиях и в финальном отчете Комиссии по расследованию причин финансового кризиса. Жизнь Айн Рэнд была тщательно изучена Дженнифер Бернс и Энн Хеллер, авторами виртуозно написанных биографий[1]. Книга Джона Кэссиди «Как обвалились рынки» с особенной проницательностью живописует подъем «утопических экономик», который, наряду с преклонением перед нерегулируемыми рынками, привел к краху 2008 года.
   Всё это теперь – история. Однако провал дерегулирования и неограниченного капитализма, кажется, уже ничего не значит. Вместо реформ за финансовым кризисом последовало сокращение расходов, опровержение, отрицание произошедшего. Уолл-стрит во главе с Джейми Даймоном, целеустремленным генеральным директором «JP Morgan Chase», резко выступила против самой идеи регулирования компенсаций и против любых ограничений свободного бизнеса, несмотря на возможные последствия. Были инициированы незначительные реформы, но Конгресс не утвердил соответствующие законодательные акты. Даже заговаривать о случившемся и обвинять банкиров было запрещено. Гринспен продолжал твердить свое, словно оракул древности: огосударствление – не выход. И за всем происходящим проступал призрак дамы, которая стояла рядом с Гринспеном на той фотографии почти сорокалетней давности: торжествующей Айн Рэнд, первой леди реакционной политики.
   С тех пор, как разразился финансовый кризис, идеи Рэнд переживают бурное возрождение: кажется, ничто не в силах ее остановить. Идет борьба за душу Америки, и Рэнд выигрывает. Она выигрывает потому, что ее не считают важной фигурой. Многие авторитетные личности сбрасывают ее со счетов, полагая второстепенным персонажем, сумасшедшей, сектанткой, экстремисткой. Вместо того чтобы анализировать и обсуждать ее труды – над нею просто смеются. Да, она была экстремисткой, но ее экстремизм актуален, он больше не топчется на заднем плане.
   Последователи утверждают, что Айн Рэнд – серьезный философ. Некоторые даже считают ее величайшим философом всех времен. А некоторые называют ее величайшим писателем всех времен, а ее роман «Атлант расправил плечи» – величайшим произведением в истории человечества. Недоброжелатели возражают: Айн Рэнд – шарлатанка, ее учение примитивно, вторично, противоречит нормам морали. Многие вообще отрицают, что она философ и что ее идеология является философией. Тем не менее я буду использовать термин «философия»: на мой взгляд, отрицать – значит неразумно преуменьшать бесспорное влияние Айн Рэнд.
   И уж точно бессмысленно отрицать, что Айн Рэнд была писательницей, драматургом, эссеистом и сценаристом. Все эти роли – второстепенные в ее жизни, которая была посвящена пропаганде радикальной формы свободного рынка, laissez-faire[2] капитализма. Сама Рэнд называла себя «радикалом от капитализма»[3]. «Капитализм» и «свобода» были для нее синонимами, точно так же, как «правительство» и «насилие».
   Она внедряла особую систему верований, переворачивая моральные ценности западной цивилизации с ног на голову. Плохое становилось хорошим, аморальное заслуживало восхищения, а похвальное оборачивалось злом. Она верила в индивидуализм и выступала против общественных институтов, которые приносили пользу не индивидам, а группам людей: такие институты она порицала, обвиняя в грехе коллективизма. Для нее каждый человек – словно остров. В параллельной вселенной ее идеологии быть «рационально-эгоистичным» – это единственно этичная форма существования. Бескорыстие же является злом. Айн Рэнд часто использовала это слово.
   Рэнд возникала на политической арене периодически, начиная с 1930-х годов и до самой смерти. Она была источником политической некорректности, а ее позиция казалась болезненно непоследовательной. Она была против участия США во Второй мировой войне – и поддерживала Израиль. Она резко не одобряла Вьетнамскую войну – и считала, что Дуайт Эйзенхауэр питает слабость к коммунизму. Она была сторонницей Барри Голдуотера – и порицала Рональда Рейгана за поддержку христианских фундаменталистов. Она выступала против расизма – и Закона о гражданских правах 1964 года. Она верила, что крупные бизнесмены – «преследуемое меньшинство», однако молчала, когда большой бизнес дискриминировал настоящие меньшинства, включая то, к которому принадлежала она сама. Она презирала хиппи – и воинскую обязанность. Она была представительницей элиты – и обожала детективы Микки Спиллейна. Она горячо защищала индивидуализм, ее герои были невосприимчивы к критике – однако сама она впала в глубокую депрессию, когда критика смешала с грязью ее последний и самый крупный роман «Атлант расправил плечи».
   Айн Рэнд называла свою философию объективизмом. Для нее самой и ее учеников идеал – это мир энергичных людей, где торжествуют продуктивность и справедливость. Это мир, где свобода витает и в залах власти, и в будуарах. Надоедливых родственников вышвыривают из домов. Брачные клятвы оказываются не нужны – как в личной жизни самой Айн Рэнд. В ведении правительства остаются лишь три института: армия, полиция и суды. Подоходный налог отменен, как и почти все услуги, финансируемые из налогов.
   Концепция радикального капитализма, созданная писательницей, в наши дни стала как нельзя более популярной. Ведь именно Рэнд – крестная мать «Движения чаепития», этого философического оплота правых сил, критикующих систему социального страхования и программу государственного медицинского обслуживания престарелых (Medicare). А при жизни она была лидером культа, прелюбодейкой, воинствующей атеисткой, сторонницей абортов, противницей антинаркотических законов.
   Рэнд могла быть в высшей степени невежественной в самых главных вопросах и при этом пугающе прозорливой. И пусть она сверхъестественно точно уловила суть американской души, ее книги доказывают, что жизнь обычных американцев она понимала плохо.
   Ее самый главный критик был не добросердечный либерал, а аристократичный лидер консервативного движения Уильям Фрэнк Бакли-младший. Его настолько возмутило отрицание со стороны Рэнд христианской морали, что он поручил Уиттакеру Чемберсу, перебежчику от коммунистов, написать о книге «Атлант расправил плечи» разгромную статью для журнала «National Review». «Поскольку большинство из нас не любит того же, чего не любит мисс Рэнд, – не любит так же горячо, как она, – многие готовы верить ей на слово», – писал Чемберс. Между тем, утверждает он, эта писательница смотрит на мир с ненавистью, и ее взгляды вызывают омерзение. «Почти с каждой страницы „Атланта“ звучит голос, который с тягостной неотвратимостью приказывает: „В газовую камеру – шагом марш!“».[4]
   «Это рассказ о противостоянии, где обе стороны в равной степени вызывают ненависть», – говорилось в обзоре журнала «The Washington Post». «Книга орет читателю в ухо, лупит по голове в надежде привлечь его внимание, а затем, когда он подчиняется, принимается многословно поучать его, из страницы в страницу», – насмешливо комментировал Грэнвилл Хикс[5], критик из книжного обозрения газеты «The New York Times». Несмотря на едкую критику, книга «Атлант расправил плечи» продавалась миллионами экземпляров и до сих пор остается бестселлером.
   Два главных романа Рэнд совершенно различаются по тематике. В «Источнике», который был написан в 1943 году и прославил писательницу, нет почти ни слова о капитализме. Главный герой живет словно нищий и даже не любит деньги. В «Атланте», опубликованном в 1957 году, все внимание сосредоточено на авторском идеале: создается концепция нерегулируемого, неподконтрольного государству, неподотчетного правительству капитализма. Герои романа чрезвычайно богаты. Рэнд всегда благоволила к радикальному капитализму, однако ей не хватало практических знаний в области экономики и промышленности. Недоставало одного важного ингредиента, который Рэнд отыскала после того, как написала «Источник». Имя ему было Алан Гринспен.
   Гринспен стал верным поклонником ее творчества с начала 1950-х годов. Он входил в узкий кружок приближенных, так называемый «Коллектив», члены которого встречались с Рэнд раз в неделю и составляли группу ее последователей. Они по главам читали и обсуждали «Атланта», и затем распространяли ее идеи. «Коллектив» с годами рассеялся, уничтоженный чистками и дезертирством, но Гринспен никогда не покидал Рэнд, никогда не сомневался в ней, даже если сомневались другие, как бы эксцентрично она себя ни вела.
   На протяжении 1960-х и 1970-х годов конформистски настроенные интеллектуалы и ученые бойкотировали Айн Рэнд. Ее репутация была не плохой – она была пагубной. В 1972 году Уильям О’Нил, преподаватель философии из университета Южной Калифорнии и автор одного из нескольких серьезных критических разборов, посвященных сочинениям Рэнд, сказал, что писать о ней – «опасное занятие»: «В интеллектуальных кругах ее либо полностью игнорируют, либо вовсе списывают со счетов. Те же, кто принимает ее всерьез настолько, чтобы изучать ее взгляды, рискуют навлечь на себя гнев общества».[6]
   Даже среди ультраправых у Рэнд было очень не много друзей. В ее персональном досье ФБР говорится, что Джон Эдгар Гувер по совету подчиненного в 1966 году категорически отклонил ее просьбу о встрече для обсуждения некоего «отчасти личного, отчасти политического вопроса».[7]
   На фотографии рядом с Гринспеном, в Овальном кабинете, теплым осенним днем 1974 года, Рэнд по-прежнему отделена от остальных, все такая же экстремистка, так и не смягчившая своих взглядов. Но, слава Алану Гринспену, теперь она позирует рядом с президентом Соединенных Штатов. Она снова окажется в Белом доме два года спустя, когда туда прибудет с визитом другой ее приверженец, Малкольм Фрейзер, премьер-министр Австралии. Рэнд почти не покидала своей нью-йоркской квартиры в Ист-Сайде, – разве что изредка, чтобы читать лекции. В последние годы жизни она превратилась в издерганную, ожесточенную старуху, бродившую по кварталу в домашнем халате.
   В это трудно поверить, учитывая, сколь значимы и влиятельны идеи Айн Рэнд в наши дни. Поразительный контраст! Она стала любимой героиней консервативной прессы и могущественной фигурой в Интернете. Группки верных последователей ведут блоги и форумы, посвященные Рэнд, создают информационные рассылки, есть даже сайт знакомств для ее приверженцев. Она, будто новый Бенджамин Франклин, вдохновляет виднейших политиков современности. Ее лаконичные высказывания вовсю цитируют правые. Она словно эдакий антипод Уилла Роджерса, начисто лишенный всякого юмора, мало к кому не испытывающий неприязни. Сторонники идей Айн Рэнд регулярно устраивают съезды по всей стране. Ее романы, от которых когда-то шарахалось научное сообщество, теперь изучаются в университетах и даже в школах. Хорошо еще, что книги бесплатно раздаются богатыми последователями и Институтом Айн Рэнд, учрежденным после ее смерти, дабы увековечить ее наследие.
   Но Рэнд не нужен институт ее имени. Ее романы лежали на прикроватных столиках американцев еще во времена «бэби-бума», задолго до основания института. Поработив «молчаливое поколение», она пошла дальше, приводя в трепет «поколение икс» и нынешних универсантов. Ее книги стали неотъемлемым атрибутом послевоенной Америки, универсальным чтением для подростков, как «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Рекламщик из сериала «Безумцы», обожающий Рэнд, олицетворяет собой сразу два периода, когда ее творчество вызывало ажиотаж: первый, недолгий, пришелся на 1960-е, когда она была лишь второстепенной фигурой, а второй, более значительный, мы наблюдаем сейчас.
   В 1975 году Стэнли Маркус, председатель правления сети магазинов «Neiman Marcus» из Далласа, открыто критиковал корпорации, которые мешали продвижению законопроектов, направленных на социальное развитие. «Кто из современного делового сообщества, – спрашивал он, – всерьез предложит Конгрессу отозвать Закон о детском труде или антимонопольный Акт Шермана? Или Закон о Федеральном резерве, или о регулировании фондовой биржи? Или о пособиях по нетрудоспособности? О социальной защите? О минимальной заработной плате? О государственном медицинском обслуживании престарелых? О гражданских правах? Все мы сегодня, – говорил он, – признаем, что эти законы составляют неотъемлемую часть единой системы, они делают нас сильнее».[8]
   Возможно, в 1975 году так и было, но только не сегодня. Благодарить – или порицать? – за это надо Айн Рэнд.

   Я читал «Источник» и «Атланта» в первой половине 1970-х годов. Не помню точно когда и не могу с уверенностью сказать зачем. Сомневаюсь, что дочитал эти книги до конца. В те времена мне нравились исторические труды и романы, удостоенные экранизации. Я помню, как начинал читать «Посмертные записки Пиквикского клуба», но так и не осилил; у меня до сих пор хранится экземпляр «Истории Второй мировой войны», который я много лет читал запоем, но фрагментами. Подозреваю, что я записал фамилию Рэнд, посмотрев в ночном телепоказе «Источник». Там играли суровый Гэри Купер и сексуальная Патриция Нил. Помню, мне понравилась музыка. Купер мне нравился всегда. В том фильме он был, как обычно, прямодушен, однако лишен привычной немногословности. Здесь герой Купера был попросту болтлив. А в конце он произносил один из самых длинных монологов в истории кино. Однако преодолеть скуку помогала одна составляющая, на которой держался весь фильм (и роман), взывавшая к моему мужскому естеству, – секс, много секса.
   В те времена Рэнд была почти культовой фигурой – в том смысле, в каком это слово используется в массовой культуре. У нее имелись поклонники, хотя это не бросалось в глаза. Тогда я не знал, что Рэнд открыто высказывалась против войны во Вьетнаме, считая ее безнравственной, – не по тем причинам, какие приводят обычно, а потому, что эта война не служила интересам США, то есть не была эгоистичной: президент Джонсон старался освободить далекую страну от ига коммунизма. Ненавидя коммунизм, Рэнд все же считала Вьетнамскую войну непростительной аферой, «чистейшим образцом слепой, бессмысленной, альтруистической, самоотверженной бойни»[9]. Звучит очень похоже на лозунги, с которыми выступали студенты Школы наук Бронкса. Правда, Рэнд ненавидела протестующих студентов и хиппи так же сильно, как коммунистов.
   Ее приводили в ярость трудно поддающиеся определению, самые обычные человеческие качества – великодушие и самопожертвование. В западном мире господствует убеждение, что альтруизм есть одна из главных характеристик зрелой цивилизованной личности. Мы рождаемся эгоистами и только со временем научаемся заботиться о других. Мы усваиваем, что эгоизм это плохо. Для Рэнд же младенческий эгоцентризм – правилен, эгоизм – хорош, а альтруизм противоречит достоинству и нравственности. Детей учат, что отдельные индивиды должны выполнять общую программу и работать в команде. «В команде нет места для „я“», – так говорят. Нужно делиться с другими. В «Источнике» Айн Рэнд поучает каждого погруженного в себя подростка: «Быть одиночкой – нормально. Тебе не нужны друзья. Тебе не нужно ни с кем делиться. Это твоя игрушка. Ты ее заслужил. Никому не давай. А младшая сестренка может найти себе другую».
   Герой «Источника» Говард Рорк – одиночка и крайний индивидуалист, не восприимчивый к чужим мнениям. Он – не командный игрок. У него почти нет друзей, нет семьи, единомышленников, даже приятелей-собутыльников нет. В самом начале романа он празднует свое исключение из технологического института. Он ни о ком не заботится и не ждет, что кто-то станет заботиться о нем. Он – человек, начисто лишенный общественного сознания. Он абсолютно эгоистичен, и цель книги – обозначить его позицию как чистейшее воплощение морали. Ближе к концу романа Рорк взрывает уже построенное жилое здание, и затем этот поступок оправдывают. (Здание строится в Квинсе, однако образа города и его жителей не возникает: персонаж по имени Гейл Винанд – самый недостоверный выходец из городских трущоб за всю историю мировой литературы, а американские декорации проступают лишь не многим отчетливее, чем в царстве грез из «Атланта».)
   Рэнд верила, что путь эгоизма естественным образом ведет в мир, где нет ни правительства, ни проклятого коллективизма. Ее роман «Атлант расправил плечи» представляет картину такого рая, рассказывая читателям, что происходит с Америкой, когда самые талантливые люди устраивают забастовку. По мнению автора, страна держится на выдающихся личностях, а не на простых смертных, которые вкалывают у конвейера или в плавильных цехах. Рабочие легко заменимы, но «творцы» – ни в коем случае. Герои Айн Рэнд занимаются тем, что аккумулируют деньги, не важно, заработанные или полученные по наследству. Они – олигархи и технократы, интеллектуалы и изобретатели. Все остальные – рабы, тянущие лямку за заработную плату, пашущие от звонка до звонка, подавляющее большинство заурядных персонажей, составляющих нацию, – не народ Рэнд. Такие люди ей не нужны. Их страдания и устремления – не ее забота, она не пишет о них, если только они не помогают проиллюстрировать ее идеологию или доказать ее правоту. Обыкновенные, слабые, престарелые – для Рэнд явно «недочеловеки». В одном из важнейших эпизодов «Атланта» поезд, заполненный таким отребьем, влетает в задымленный железнодорожный тоннель, который превращается в своего рода газовую камеру. Уиттакер Чемберс был слишком груб и прямолинеен, однако, давая оценку «Атланту», он не так уж сильно перегнул палку.
   Роман «Атлант расправил плечи» проливает свет на рэндианскую концепцию «нового объективиста»: это корыстолюбец и безбожник, независимый, равнодушный, хладнокровный. Мир «Атланта» напоминает фильм «Новые времена» с Чарли Чаплиным, только находится он в параллельной вселенной, где герой Чаплина оказывается преступником. На пространстве в тысячу двести страниц отважные капиталисты обводят вокруг пальца разных омерзительных бродяжек. Это мир богатых наследников – без благотворительности, мир адюльтера – без угрызений совести. Главная героиня книги – стройная и сексуальная (героини Рэнд всегда стройные и сексуальные) наследница железнодорожного магната, которая пытается спасти семейный бизнес от угрюмой, ненавидящей бизнесменов Америки. В кошмарном мире Рэнд рабочие эксплуатируют боссов. Не правительство связано по рукам и ногам промышленностью, а наоборот, злобные пособники государства преследуют и развращают механиков сталелитейных заводов и нефтяников. Главные злодеи Рэнд – это цепкие бюрократы и бизнесмены-предатели, которые сотрудничают с правительством сталинистов, чтобы обеспечить себе несправедливое преимущество перед сотоварищами.
   Ее идеальный герой – стройный и сексуальный изобретатель по имени Джон Галт. Он появляется ближе к концу романа, примерно так же, как Гарри Лайм входит в дверь в середине фильма «Третий человек», только Галт лишен обаяния, свойственного Орсону Уэллсу. Герои Рэнд всегда похожи на Галта: несгибаемые, правдивые, серьезные, склонные к философским монологам, целеустремленные и постоянно занятые работой. Если у них есть семья, это всегда лишь обременительная помеха, а детей не бывает никогда.
   Словно какой-нибудь коммуняка из фильма, снятого во второй период «Красной угрозы», Галт потихоньку трудится, чтобы уничтожить Америку, подстрекая к мятежу капиталистов и методично вовлекая всех «производителей» в забастовку. Все остальные могут катиться в ад, что они и делают в конце книги. Они гибнут, потому что электроэнергии нет, поезда застряли посреди безжизненных пустынь, общество расколото. Мерзавцы-бюрократы, коррумпированные капиталисты и обычные люди с тупыми физиономиями, едва ли не слабоумные, встречают именно ту судьбу, какую заслуживают.
   Когда я читал «Атланта» много лет назад, он меня не тронул. Мне показалось, что он написан на интеллектуальном уровне дешевого научно-фантастического чтива. Нелепо длинный и скучный роман, куда менее радикальный, чем прочая ерунда, популярная в то время, а постулируемый в нем «объективизм» был для меня таким же бессмысленным, как и другие недопеченные идеологии той эпохи. Я учился в государственной школе, потом в государственном колледже, плата за мое обучение была «отнята», как сказала бы Рэнд, у налогоплательщиков Нью-Йорка. В Нью-Йорке 1970-х годов гражданское население было озабочено главным образом не экономикой, а ростом преступности, результатами которого становились и настоящее отнятие денег, и социальная нестабильность. «Концепция эгоизма» Рэнд была будто специально разработана для того, чтобы оправдать давление на бедных и на средний класс. Лично у меня слово «коллективизм» ассоциируется в первую очередь с бесплатным университетским образованием: мне представляются люди вроде Джонаса Солка, которые не смогли бы самостоятельно оплатить обучение. Однако Айн Рэнд при слове «коллективизм» видятся голод и хаос послереволюционной России.
   Рэнд вышла из российской буржуазии и принадлежала к привилегированному классу. Она родилась в еврейской семье, где говорили по-русски: ее родные имели мало общего с говорившими на идиш грязными, нищими евреями, которые толпами приезжали в Америку, в основном еще до русской революции. Они пересекали Атлантику вынужденно, стремясь выжить, ехали палубными пассажирами на иммигрантских кораблях. Они были суеверны и религиозны. Они терпели, когда их, как скот, прогоняли через приемный пункт на острове Эллис, а потом набивали ими многоквартирные дома, отправляя работать на потогонках или пороховых заводах. В Америке взгляды многих таких иммигрантов становились более радикальными: из-за ужасных условий жизни люди делались социалистами и профсоюзными активистами. Однако подавляющее большинство не интересовалось политикой, они были сосредоточены на работе, семье и религии.
   Для Рэнд они были чужими, как марсиане. Она жила политикой, ее не волновала семья, она рано пришла к атеизму. Рэнд приехала в Америку в 1926 году, вскоре после ужесточения иммиграционного законодательства, целью которого было не допускать в страну выходцев из Восточной Европы, таких, как она. Приехала она по студенческой визе, а деньги родителей избавили ее от необходимости делить тяготы путешествия с палубными пассажирами (хотя из документов следует, что она путешествовала вторым классом, а не первым, как утверждают ее поклонники[10]). В Чикаго ее встретили зажиточные родственники, она просрочила свою визу, как и поколения других незваных нелегальных чужестранцев, и мгновенно влюбилась в страну, которая ее отвергала. Рэнд никогда не работала на потогонках или заводах, а потому и не могла проникнуться сочувствием к простым труженикам, а во владельцах фабрик и прочих капиталистах видела не безжалостных эксплуататоров, а героев, строителей и интеллектуальный ресурс общества.
   Население Нижнего Ист-Сайда, бедняки левацких взглядов, которые за несколько лет до приезда Рэнд выдвинули в конгрессмены социалиста, вызывали у нее отторжение. Неизвестно, писала ли она о них: если и писала, то ничего не публиковала. Ее героями были бизнесмены, «большие шишки» – люди, похожие на ее отца. Семья Рэнд потеряла все, когда большевики отняли у него дело, и отцовское унижение повлияло на всю жизнь дочери. В попытках американского правительства добиться социально-экономического равенства она видела стремление «принудить» одних людей (таких, как ее отец) помогать другим, менее удачливым.
   Все действия государства, которые не нравились Рэнд, она метафорически называла «выстрелами правительственной пушки»[11]. Она не признавала необходимости, продиктованной бедностью, она не знала нужды – наверное, потому, что у нее имелись богатые родственники, всегда готовые прийти на помощь (например, когда ей нужно было сделать аборт)[12]. Бессердечие и уверенность, что все кругом – ее должники, были свойственны Рэнд до конца жизни, ими же проникнута и ее идеология.
   Я рос рядом с эмигрантами из России, которые ненавидели свою родину так же сильно, как ненавидела ее Рэнд. И хотя в характерах всех этих людей мне видится некое сходство (то были не самые милые люди на свете), им пришлось перенести страдания, не ведомые Рэнд. Российские эмигранты, которых я знал лично, не имели больших талантов и им не сопутствовала удача. Они не стали сценаристами, им не посчастливилось познакомиться с Сесилем де Миллем. Они были простыми рабочими. А если даже и становились «предпринимателями» (портными или сапожниками), то лишь потому, что плохое знание английского языка не позволяло им получить более высокооплачиваемую работу.
   Роман «Атлант расправил плечи» был им настолько же чужд, как и мне, – чужд, как сочинения Элдриджа Кливера, который в отличие от Рэнд входил в список обязательного чтения для студентов городского колледжа Нью-Йорка. Да, мне довелось встречать российских эмигрантов-капиталистов: то были измученные работой лавочники, ворчливые таксисты и наркоторговцы со Сто тридцать пятой улицы. Рэнд полагала, что свободный, нерегулируемый рынок станет главным организующим центром свободного общества. Для меня же олицетворением свободного нерегулируемого рынка был Бенни-Жулик, торговец из фруктовой палатки, что стояла перед лавкой мясника на Кингсбридж-роуд. Бенни то и дело выкрикивал с пронзительным еврейским акцентом: «Подходи-покупай! Дыни медовые!» – подсовывая в сумки гнилье и норовя всучить покупателю десяток вместо дюжины.
   Дух этого человека доплыл с окраины до Уоллстрит. Вместо Бенни-Жулика, ставшего для меня архетипом капиталиста, появилась новая череда образов: респектабельные финансовые фирмы, которые обирают клиентов; грюндеры и гангстеры, которые сбывают облигации; менеджеры хедж-фондов, которые играют на рынке акций с таким же знанием дела, с каким Абадаба Берман манипулировал с тотализаторами на скачках, обеспечивая прибыль голландцу Шульцу. В прежнее время, не имея возможности получить образование, они бы стали букмекерами или торговали бы наркотиками. И вот, вместо краснолицего Бенни в заляпанной майке появился достопочтенный брокер Берни Мэдофф, который продает ценные бумаги на электронных торгах и носит белье с монограммой. Однако оба они сливаются для меня в одно целое – мелкая сошка и большая шишка.

   В 1960-е слава Айн Рэнд померкла. Ее идеи потеряли свое значение. Тот ужас, который она наводила на обозревателей и журнальных писак, сменился высокомерной снисходительностью. Серьезных критиков у Рэнд было мало, и на них никто не обращал внимания – возможно, справедливо. К чему суетиться из-за столь неприятной особы? Штудируя письменные выступления за и против Айн Рэнд, я был поражен тем, как мало критических разборов ее философии написано не либертарианцами и не объективистами. Одним из первых и, наверное, лучших критиков Рэнд, был известный психоаналитик доктор Альберт Эллис. Среди его многочисленных трудов отыскался небольшой томик 1968 года, переизданный в 2006-м, где детально исследуется объективизм. Эта книга стала первой звездой в кромешной темноте, но осталась в целом незамеченной[13]. Эллис умер в 2007 году, а самый знаменитый враг Рэнд из числа правых, Билл Бакли, скончался годом позже. Складывается впечатление, что Рэнд, умершая более двадцати пяти лет назад, пережила своих оппонентов.
   После 2008 года средства массовой информации отмечают рост интереса к Айн Рэнд, но для них она по-прежнему остается фигурой нелепой. Журнал «The New Yorker» опубликовал в апреле 2009 года заметку, где в весьма снисходительном тоне рассказывалось о ежемесячных встречах поклонников Рэнд на Манхэттене. Поклонники эти характеризовались как забавные чудаки[14]. Заметка написана в таком тоне, что читатель теряется: презрение авторов к героине столь очевидно, что нет смысла открыто выражать его. Точно так же можно было бы рассказать о встречах неонацистов или безумцев, утверждающих, что Земля – плоская. Большинству естественных врагов Рэнд, особенно из числа левых, казалось, что полемизировать с нею не стоит труда. Ее попросту не замечали, порой осмеивали, от ее объективизма отмахивались, считая его чем-то вроде радикальной версии либертарианства.
   Но вдалеке от всего этого, в глубоком тылу, в мире СМИ с правым уклоном к Рэнд относились очень серьезно. Ее объективизм как будто процветал на почве лишений и страхов послекризисной рецессии. Возрождение ее влияния происходило медленно, но верно, и достигло своего апогея к середине первого президентского срока Барака Обамы, политика которого вызывала столько нареканий. Осенью 2010 года, по запросу Института Айн Рэнд, был проведен опрос «Zogby»: он выявил, что 29 % из 2100 взрослых респондентов читали книгу «Атлант расправил плечи», и половина из них заявили, что роман повлиял на их мнение по ряду политических и этических проблем.
   Этот опрос стал чем-то вроде остроумной концовки некоей изощренной и жестокой шутки: неспособность рынков скорректировать последствия злоупотреблений – эта очевидная, вечная слабость капитализма – усилила влияние героини капитализма.
   Для многих представителей нового поколения рэндианцев объективизм стал не столько идеологией, сколько орудием реализации их жизненных целей. В телепередаче на канале «Fox News» Гленн Бек регулярно проклинает Уолл-стрит и в особенности банк «Goldman Sachs», излагая изощренные теории заговоров. И в то же время он популяризирует книги и теории женщины, которая души не чаяла в Уолл-стрит. При этом он ни разу не упомянул о том, что сопредседатель Института Айн Рэнд является заодно и генеральным консультантом «Goldman Sachs»[15]. Благодаря Беку, Джону Стосселу и прочим обозревателям канала «Fox», продвигающим идеи Айн Рэнд и регулярно упоминающим ее имя, она сделалась символом нового мышления, без которого невозможно сломить Обаму и вернуть бизнесу его законное место.
   Снизить налоги и возобновить борьбу против государственного контроля – загнать его в те границы, в каких он когда-то существовал – недостаточно. Теперь бизнес должен стать моральным лидером Америки.
   Рэнд проложит дорогу к сотворению новой нации, лучшей нации, той, которая ценит своих благодетелей – бизнесменов, создающих рабочие места, и ни в грош не ставит свое правительство. В начале 2009 года было продано в три раза больше экземпляров «Атланта», чем за весь предыдущий год[16]. И в последующие годы даже невразумительные ранние работы и эссе из антологий, малопонятные и педантичные, как и многие другие ее сочинения, продавались на удивление хорошо. В числе наиболее продаваемых оказалась и книга, призывающая читателя потакать собственным слабостям: называется она «Добродетель эгоизма». Это собрание эссе, очень трудных для чтения и понимания, опубликованное в 1964 году, стало одной из самых популярных книг по философии и этике, написанных на английском языке. Я не оговорился. Я не имел в виду, что эта книга – самая популярная в книжном магазине «Ayn Rand Bookstore», что находится в городе Ирвайне, в Калифорнии, в котором продаются исключительно творения Айн Рэнд. Я имел в виду именно то, что сказал: самая популярная из написанных на английском языке.
   В 1999 году, когда Рэнд была куда менее востребованной, чем сегодня, опрос читателей, проведенный издательством «Random House», поставил «Добродетель эгоизма» на первое место в списке лучших нехудожественных произведений, опубликованных с 1900 года. На третьем месте оказалась книга «Объективизм. Философия Айн Рэнд», опубликованная в 1991 году «интеллектуальным наследником» Рэнд, ее давним поклонником Леонардом Пейкоффом, соучредителем Института Айн Рэнд. Еще один опрос, проведенный примерно в то же время, показал, что читатели считают «Атланта» лучшим романом, опубликованным с 1900 года. Результаты подобных опросов можно запросто подтасовать, однако они недалеки от истины. Из рейтингов продаж компании «Amazon» следует, что популярность Рэнд существенно возросла еще до выхода в 2011 году экранизации романа «Атлант расправил плечи». «Добродетель» постоянно держится в числе бестселлеров «Amazon» в рубрике «Этика и мораль», намного обгоняя по популярности, например, «Профили мужества» Джона Фицджеральда Кеннеди.
   Рэнд однажды спровоцировала огромный скандал, назвав программу «новых рубежей» Кеннеди «фашистской». Теперь, полвека спустя, Рэнд взяла верх над теми, кто, услышав это ее высказывание, решил, что она чокнутая. Это ее посмертная месть Беннету Серфу, одному из основателей «Random House», который отказался печатать ее напыщенную проповедь о «фашистском новом курсе», в которой она сравнивала Кеннеди с Адольфом Гитлером[17]. «Добродетель» также держится в верхних строках рейтингов продаж на сайте Amazon.com в разделе книг по теории познания.
   Поскольку Рэнд никогда не излагала четко и ясно основных принципов своей философии, роман «Атлант расправил плечи» является для ее последователей главным письменным источником ее идей. За 2009 год было продано 600 тысяч экземпляров – рекорд всех времен. В том же году Институт Айн Рэнд распространил 347 тысяч бесплатных экземпляров книги по средним школам США и Канады. В апреле 2011 года, когда вышла экранизация романа, книга заняла четвертую строчку в списке продаж «Amazon». И когда мужской журнал «GQ» назвал Рэнд «самым влиятельным автором 2009 года», это не было преувеличением. Рейтинги защитников свободного рыночного капитализма, таких как Фридрих Хайек и Людвиг фон Мизес, тоже поднялись, но им далеко до Рэнд: и до ее живучести, и до популярности среди молодежи, и до доступности ее сочинений громадной аудитории. Журнал «The Economist» считает, что между головокружительным ростом продаж «Атланта» и сложностями в экономике, а также выбором способов их преодоления существует связь.[18]
   «Движение чаепития» было вдохновлено непосредственно идеями Рэнд, и ее влияние проявляется не только в лозунгах «Кто такой Джон Галт?» и «Айн Рэнд была права», которые все чаще звучат на митингах. Первое собрание «Чаепития» было подготовлено Риком Сантелли, который объявил себя «рэндианцем»[19], и Рэнд является душой целого движения в той же мере, что и Рональд Рейган, Гленн Бек или Иисус Христос. Писатель и эссеист Дэвид Фрум заметил в начале 2010 года, что «Движение чаепития» пытается «преобразовать Республиканскую партию США в партию Айн Рэнд».[20]
   Проникшись ее философией неограниченного, неогосударствленного капитализма, «Чаепитие» стало последней вариацией темы, давно звучащей в американской политике и описанной Томасом Фрэнком в книге 2004 года «Что случилось с Канзасом?». С течением времени граждан убедили голосовать за кандидатов, преданных интересам транснациональных корпораций, потому что избирателям якобы нравятся простые парни, которые презирают Голливуд. В наши дни человеку нет нужды скрывать, что он поддерживает интересы деловых кругов. В 2010 году, после самого грандиозного экономического бедствия со времен Великой депрессии, избиратели регулярно выступали против собственной экономической выгоды, голосуя за политиков, которые открыто ставят интересы большого бизнеса выше интересов простых людей, которых лишают права выкупа их имущества и вышвыривают на улицу. Капитализм – героическая сила, которую необходимо защищать от Обамы.
   Разница между 2004 годом и нынешним определяется именно ею – Айн Рэнд. Благодаря ей поддерживать баснословно богатых людей стало не только приятно, но и глубоко нравственно. И никаких серьезных возражений со стороны критиков Рэнд не последовало – лишь единичные попытки набить себе цену и подчеркнуть нравственность собственной позиции.
   В историю этот момент войдет как время упущенных возможностей. Финансовый кризис мог бы стать началом новой бизнес-эпохи, периода реформ и оздоровления экономики через ее огосударствление. Однако все пошло прахом из-за бездеятельности и пассивности, потому что избиратели проголосовали за кандидатов из числа приверженцев Рэнд, за ее попутчиков в дальнем путешествии. И те в результате получили контроль над нижней палатой Конгресса, провалили важную реформу Уолл-стрит, прикрыли финансирование регулирующих органов и остановили те робкие преобразования, которые все-таки были провозглашены.
   Новыми звездами республиканцев стали либо последователи Рэнд, либо сочувствующие ее взглядам. Рон Джонсон, борясь за место сенатора от штата Висконсин в 2010 году, обошел представителя демократов Расса Файнголда со своей политической платформой, насквозь пропитанной доктриной Айн Рэнд. Джонсон заявил, что «основополагающей» книгой для него стал «Атлант», и яростно защищал Рэнд, когда о ее идеях речь зашла в теледебатах с Файнголдом. Майк Ли – участник «Движения чаепития», кандидат от ультраправых, избранный в Сенат от штата Юта, во всем придерживается идеологии Рэнд и называет ее книги в числе своих любимых[21]. Рэнд Пол (названный так, вопреки слухам, вовсе не в честь Айн Рэнд) высказался против второго раздела Закона о гражданских правах 1964 года, где сказано, что места общественного пользования предназначены для всех людей, вне зависимости от их национальности, цвета кожи и вероисповедания. Позже он взял свои слова обратно, однако то был волшебный миг для сторонников Рэнд. Впервые за десятилетия кандидат от крупнейшей политической партии поддержал ее идею о том, что правительство не имеет права запрещать бизнесменам дискриминацию. Призывы к насилию, пусть неявные, можно найти и в некоторых заявлениях Шэрон Энгл, которые она сделала, когда баллотировалась в Сенат от штата Невада. Ее выпады против Второй поправки к Конституции США и намеки на возможность вооруженного восстания родились не на пустом месте: убийства, бомбежки, газовые атаки и грабежи составляют основу романа «Атлант расправил плечи».
   В 2011 году последователь Рэнд, Пол Райан, республиканец из Висконсина, стал главой Бюджетной комиссии Палаты представителей. Однажды на встрече, посвященной памяти Айн Рэнд, Райан заявил: «Если бы меня спросили, как я оказался на государственной службе, я сказал бы, что по большому счету меня вдохновила одна личность, один мыслитель, и это Айн Рэнд»[22]. По словам Райана, экономическая политика Обамы «будто взята прямо из романа Айн Рэнд». И никого из тех, кто знаком с идеологией Рэнд, нисколько не удивило, когда Райан отверг сложившийся политический курс и в апреле 2011 года обрушился с критикой на программу Medicare, которая была особенно ненавистна Рэнд – еще до официального принятия.
   Намерение Райана тщательно пересмотреть эту программу встретило жесткое сопротивление, однако причины ее сохранения – не прагматические, а, скорее, нравственные – до сих пор крайне редко выносились на обсуждение. Между тем сторонники Рэнд давно заготовили контраргументы, также морального свойства. В статье, опубликованной в «Chicago Tribune» за май 2011 года, Райан разнес по кирпичикам весь план программы Medicare, приправляя свои аргументы рэндианской риторикой. Он заявил, что благодаря плану, который он предложил, «лица пожилого возраста смогут действовать, как покупатели, сознающие стоимость товара, на прозрачном, конкурентоспособном рынке»[23]. Для Рэнд рынок был превыше всего, а потребители представлялись не отдельными личностями с ограниченной покупательской способностью, но могучей экономической силой, которая не нуждается в защите со стороны правительства. План Райана был шагом на пути к цели, к которой давно стремились объективисты: к упразднению программы государственного медицинского обслуживания престарелых.
   Рэнд стала эдаким Томом Джоадом от правых. Легко представить, как она заявляет: «Если где-то ведется борьба за то, чтобы богатые стали еще богаче, я буду там. Если где-то законодатель борется с банкиром, я буду там».
   Рэнд была там – и в 2010 году, и в 2011-м. Она с нами и сегодня.
   Рэнд – там, где Уолл-стрит ищет способ снять те немногие ограничения, которые были наложены на бизнес после финансового кризиса.
   Рэнд – там, где правые пытаются уничтожить план Обамы по здравоохранению, ссылаясь на предел задолженности, чтобы добиться небывалого сокращения расходов, ищут способ повернуть назад, к тем временам, когда еще не было ни «Нового курса», ни «Великого общества».
   Рэнд – там, и она прилагает все усилия, чтобы запугать Конгресс и протолкнуть программу правых.
   Рэнд – с нами, и даже спустя тридцать лет со дня своей смерти – воинственная как никогда. На 6 марта 2012 года приходится середина самой идеологически расколотой президентской кампании с 1972 года, когда Ричард Никсон сокрушил Джорджа Макговерна. Рэнд и ее последователи находятся в полной боевой готовности. Но как насчет нас, остальных?

   Наверное, вы догадались, что я – не поклонник Айн Рэнд, но если вы ожидаете, что я разверну антирэндианскую полемику, то будете разочарованы. Подбирая материалы для этой книги, я проникся уважением к самоотверженности и искренности ее последователей, оценил способность Рэнд играть на эмоциях американцев и влиять на национальный диалог.
   Нетрудно высмеять Рэнд и ее сторонников, назвав их маргинальной сектой. Ее кружок уже и раньше так именовали[24] и некоторые признаки сектантства до сих пор угадываются в поведении высших эшелонов рэндианского движения. Да, можно отмахнутся от Рэнд и ее последователей, как от сектантов, но тогда придется отмахнуться и от того факта, что на протяжении семи десятилетий ее призывы на ходят отклик не в сумасшедших, а в интеллектуально развитых, образованных, даже блистательных людях. Алан Гринспен в начале 1950-х годов, когда подпал под влияние Рэнд, был восходящей звездой в экономике. Так чем же ее идеология так притягивает людей вроде Гринспена?
   Работая над этой книгой, я старательно пересмотрел собственный идеологический багаж: главное в нем – глубокое и давнее убеждение, что капитализм необходимо держать в узде. И с этим багажом я погрузился в мир Айн Рэнд, будто влез в старый автобус компании «Trailways» с большим чемоданом. И моя ноша тяжело на меня давила, когда я возобновил путешествие, прерванное еще в ранней юности.
   Мне предстояло прочесть все ее книги и эссе. Познакомиться с ее последователями. В этом состоит священная и неприятная обязанность журналиста. Я думал, мне все это страшно не понравится.
   Оказалось, я недооценил Айн Рэнд.

1. Верующие

   Объективисты это знали. Один из них сказал мне: «Надеюсь, мы произведем на вас впечатление». Да, он знал.
   Он сказал это мне на одной из ежемесячных встреч последователей Айн Рэнд на Манхэттене. Со временем я стал постоянным участником этих собраний. Как ни странно, мне понравилось ходить туда. Мне все больше нравились люди, которые там собирались. Что еще более странно, мне понравились романы Рэнд. Я начал смутно сочувствовать ее убеждениям, хотя они и противоречили всему, чему меня учили, всему, что составляло мой жизненный опыт с самого детства. В ее произведениях было что-то особенно притягательное и убедительное, но что именно, я не смог бы сказать. Издатель Беннет Серф в свое время похожим образом воспринял саму Айн Рэнд. В своих мемуарах он писал: «Я поймал себя на том, что она мне нравится, хотя совсем этого не ожидал».[25]
   Роман «Атлант расправил плечи» пылился у меня на кофейном столике несколько недель, прежде чем я раскрыл его. Это было очередное издание в мягкой обложке, с предисловием Леонарда Пейкоффа – помощника, преемника и единомышленника Рэнд. В конце концов я заставил себя приняться за чтение. Сначала я был согласен с собой-подростком, что это не слишком хорошая книга.
   Меня отталкивал тяжелый слог Рэнд и слишком уж претенциозные имена персонажей. Негодяев звали как-нибудь вроде Больфа или Слагенхопа. Государственного чиновника, защищающего паразитов, звали Висли Мауч. Очень по-диккенсовски, только без диккенсовского остроумия. Эти герои физически непривлекательны и так и сыплют глупейшими высказываниями: словно подкидывают в воздух глиняных голубей, чтобы Рэнд могла палить по ним из дробовика.
   Вот пример:
   «– А что является истинным смыслом жизни, мистер Юбенк? – застенчиво спросила молодая девушка в белом вечернем платье.
   – Страдание, – ответил Юбенк. – Принятие неизбежного и страдание».[26]
   Юбенк выступает за принятие закона, ограничивающего тираж любой книги 10 тысячами экземпляров. Но что, если книга хорошая? «В литературе сюжет – это всего лишь примитивная вульгарность», – презрительно изрекает этот персонаж.
   Вот некоторые мои заметки, сделанные по ходу чтения: «неправдоподобно»; «антиамерикански»; «не учтены оборонительные интересы/позиция государства». (Очень странно для книги, изданной в разгар «холодной войны».) «Персонажи живут в моральном вакууме»; «презрение к бедным».
   Но затем, по мере того как перелистывались страницы, мое сопротивление ослабевало. Я начал восхищаться умением писательницы задавать ритм столь грандиозному повествованию. В ней все отчетливее проявлялся голливудский сценарист. Я был пристыжен. Чувство было такое, будто я читаю «Мою борьбу», радуясь вместе с фюрером тому, как остроумно он разоблачает вредоносных паразитов – моих собратьев. Я таскал тяжеленную книгу с собой в сумке, следя, чтобы обложка никому не попалась на глаза, пока я иду по улицам Гринвич-Виллидж, пропитанным духом коллективизма, стараясь не смотреть в лица прохожим.
   Мне стало ясно, что воззвания Айн Рэнд имеют не только политический характер. Совокупность ее романов образует нечто вроде «Большой энциклопедии объективизма»: это и художественное произведение, и идеологический букварь, и самоучитель. И во всем произведении психология человеческих отношений показана под определенным углом – вне семьи. У Рэнд никогда не было детей, она не особенно хорошо разбиралась во взаимоотношениях поколений, однако точно знала, как следует обращаться с дармоедами, жалкими негодяями и неудачниками, которые могут обнаружиться внутри отдельно взятого семейства. Она считала, что их нужно вышвыривать вон – без малейшего сожаления. Что касается супружеской измены… А что, собственно, тут такого? То, что подходит Хэнку Реардэну, уж точно подойдет и любому последователю этого стройного, сексуального, несгибаемого предпринимателя, многострадального добытчика, кормильца неблагодарной семьи и главного любовника Дэгни.
   Живые сексуальные сцены, страстные любовные треугольники и чуждый условностям взгляд на институт брака – это ложка меда, которым в «Атланте» и «Источнике» приправлен деготь философских воззрений писательницы. Она не выказывает, мягко говоря, никакого почтения к семейным ценностям. В обоих романах все главные персонажи – изолированные от социума экзистенциальные фигуры: примерно такие герои действуют в фильмах жанра нуар. Никаких Оззи и Харриет, никакого Варда Кливера в фантазийном мире Рэнд вы не найдете. Всего несколько детей, причем далеко не все они ведут себя по-детски. Ни Уолли, ни Бивера. Джун Кливер у Рэнд была бы жесткой руководительницей высокого ранга или изобретательницей новых методов переработки руды. Ко всяким там Фредам Рутерфордам и коллективистам, «получающим жизнь из вторых рук», из числа знакомых семейства Кливеров, здесь отнеслись бы с холодным презрением, которое только и свойственно персонажам Рэнд.
   Читая «Атланта» и «Источник», нетрудно полюбить индивидуализм и неогосударствленный капитализм, потому что в этих романах мир здоровых, молодых героев противопоставлен миру омерзительных негодяев. Никаких неуместных стариков, которые живут в доме престарелых и ходят под себя. Никаких безногих ветеранов, лишенных всякой поддержки. Никаких беженцев из дальних стран, чьи профессии не востребованы на рынке. Никаких съездов ку-клукс-клана. Никакой эксплуатации бедняков. Никаких трущоб, полных крыс. Никаких расовых меньшинств. Бедность и безработица – нечто чуждое и далекое. Единственный представитель низшего класса, с которым считается Дэгни, сезонный рабочий на железной дороге, оказывается объективистом, который знает, как добраться до Галта. Никто и ничто не нарушает однообразной картины, ничто не ломает стереотипов, никакие мигранты не клянчат гроши. Рэнд, выступая в роли Бога, делает этих людей невидимыми, обеляя тем самым души американских бизнесменов. Единственная социальная проблема в «Атланте» состоит в том, что правительство плохо относится к бизнесу и несправедливо обходится с богачами.
   Эти два труда Рэнд, своеобразно искажающие действительность, послужили интеллектуальной основой для собраний объективистов, на которые я приходил. Участники их были вежливы и терпеливы с теми, кто не успел еще подробно ознакомиться с трудами Рэнд (как и с забредавшими порой на эти встречи коллективистами), но следить за дискуссией было трудно, не зная как следует содержания ее романов и принятой в них системы понятий. «Проверим исходные положения»: такова была обычная присказка посвященных. Рэнд часто повторяла, что люди, не согласные с ней, в своем мыслительном процессе отталкиваются от неверных исходных положений.
   Участникам собрания меня представил мой первый гид в мире объективизма – и, кстати, гид по профессии. Его звали Фредерик Кукинхэм, и в свободное время он водил пешие экскурсии по «Нью-Йорку Айн Рэнд»[27]. Кроме того, он – автор несколько сумбурной, но любопытной книги, которую издал за свой счет; книга навеяна размышлениями об Айн Рэнд и называется «Эпоха Рэнд. Воображая будущее с позиций объективизма». Несмотря на название, Фредерик главным образом размышляет над философией Рэнд, а не представляет себе будущее. Это глубокомысленная книга, местами забавная, что крайне редко встречается в объективистской литературе. Автор явно скептически относится к хранителям идей объективизма из Института Айн Рэнд, и весьма далек от поклонения своей героине. Так, он подчеркивает, что хотя Рэнд выступала против расизма, «в ее работах так часто упоминаются „азиатские очаги заразы“ и „голозадые дикари“, жаждущие помощи от Соединенных Штатов, что ее неискренность в этом вопросе становится очевидной, пусть даже она и определяет «„дикаря“ как человека, верящего в магию».
   Фреда смущало мнение Рэнд о Махатме Ганди, высказанное в письме к Изабель Патерсон, журналистке правого толка. Рэнд писала всего через неделю после гибели Ганди[28], называя это убийство «почти жестоким проявлением исторической иронии», словно некий высший разум сделал «милый сардонический жест». Рэнд говорит: «Вот человек, который всю жизнь боролся, чтобы избавить Индию от власти Британии, во имя мира, братской любви и ненасилия. И он получил то, за что боролся».
   Фред пребывал в растерянности: «О чем это она толкует?» А по мне, так это очевидно. Ганди был альтруистом и заслужил такую судьбу. Вот одно из проявлений хладнокровия, столь свойственного Рэнд. Фред, не в силах разрешить загадку, замечает, хотя и с некоторым сомнением, что Рэнд и Ганди были в определенном смысле «союзниками», поскольку оба верили, что цель оправдывает средства. Лично я не могу представить себе двух менее схожих людей, даже при том, что Ганди был личностью почти рорковского масштаба.
   Прочитав его книгу и побывав на экскурсии, я понял, что Фред – независимый мыслитель и явно не член культа[29]. Мы встретились с ним за ланчем в кофейне «Au Bon Pain» в Нижнем Манхэттене, недалеко от того места, где была сделана известная фотография Рэнд, на фоне Федерал-холла, с большой золотой брошью в виде значка доллара.
   Фреду было за пятьдесят, бородка с проседью, и в целом он поразительно походил на Ричарда Дрейфуса. Когда не было экскурсий, он работал корректором в юридической конторе, а в свободное время пел в водевилях. Как и большинство отведавших рэндианского зелья, Фред познакомился с книгами Рэнд еще в детстве. Ему было одиннадцать, когда к нему в руки попал «Гимн», одна из ее ранних новелл, а у его брата на книжной полке нашелся «Атлант». Мальчик легко прочитал первое, короткое, произведение – историю некоего тиранического общества, в котором господствует коллективизм. То был мир, подобный миру «Атланта», но созданный более грубо: людей называют по номерам, а слово «я» вовсе изгнано из употребления. Роман «Атлант» оказался для Фреда в те годы слишком длинным, ребенку осилить его было трудно, но книга манила его, и в возрасте тринадцати лет он принялся за нее снова. И на сей раз прочел целиком.
   Пока мы сидели в кафе Государственного университета Нью-Йорка в Кортленде и закусывали сэндвичами, Фред рассказал мне, что «первым делом вступил в Либертарианскую партию». Либертарианцы в те годы были независимые квази-анархисты и вовсе не вписывались в консервативное движение так органично, как в наши дни. Даниел Эллсберг, на волне славы после дела с «Документами Пентагона», читал лекции в университетах. Фреду удалось заполучить его автограф на тот самый номер журнала «Reason», в котором было опубликовано интервью с ним. Эллсберг сказал тогда Фреду, что либертарианские взгляды журнала близки его собственным. Это неудивительно: ведь либертарианство, особенно в те далекие дни, всерьез привлекало и левых, и правых. Оно противостояло посягательствам на свободу личности в той же манере, что и Новые левые, и снискало себе дурную славу, выступая за легализацию марихуаны. (Рэнд, кстати, тоже была за легализацию марихуаны, хотя, разумеется, это не являлось главным пунктом ее программы.)
   В беседе с Фредом я упомянул одного из корреспондентов журнала «Ризн», с которым был когда-то знаком, но Фред никогда не слышал о таком человеке. «Я не слежу за новостями», – пояснил он. В свободное время он читал книги. Фред оказался человеком уравновешенным, прилежным, отлично знающим историю. Он регулярно, дважды в месяц, посещал заседания «круглого стола», посвященного Войне за независимость.
   Фред искренне сочувствовал взглядам Рэнд и даже присутствовал на ее похоронах в 1982 году: несмотря на холод, пришел на кладбище Северного Уэстчестера, чтобы посмотреть, как эту женщину опускают в могилу рядом с ее многострадальным мужем, добросердечным алкоголиком, бывшим актером Фрэнком О’Коннором. Фред встретился с Рэнд всего раз в жизни – «мельком», по его собственному выражению: подошел попросить автограф. Это было в 1978 году, после лекции Леонарда Пейкоффа «Основополагающие принципы объективизма», которая состоялась в отеле «Pennsylvania». Рэнд тоже присутствовала: она часто посещала лекции своих приближенных. Фред нашел ее в точности такой, какой ее представляла пресса: «Раздражительная, – сказал он. – И слегка сумасшедшая». Его это позабавило.
   Я спросил, что значила Рэнд для него лично, и Фред принялся философствовать: «Поскольку я был очень молод, когда познакомился с идеями Рэнд, у нее не было особенных конкурентов, – признался он. – Я часто задавался вопросом, как бы все обернулось, если бы я не взялся тогда за ее книгу или прочел бы что-нибудь совершенно другое».
   Меня несколько удивило, сколь сильно Рэнд повлияла на Фреда. Как ни странно, благодаря ей он стал терпимее относиться к профсоюзам и у него поубавилось энтузиазма по отношению к «холодной войне». Он родился и рос в консервативной среде: его родители были республиканцы, жители северного Нью-Йорка. Иными словами, по происхождению Фред – типичный представитель американского среднего класса. Его отец был менеджером в дорожно-строительной компании и участвовал в переговорах с задиристым профсоюзом водителей грузового транспорта, лидером которого был Джимми Хоффа. Неудивительно, что старший Кукинхэм был не в восторге от профсоюзов. «Именно Рэнд изменила мой менталитет и заставила меня сочувствовать профсоюзам. Она утверждала, что если у людей есть право учреждать компании, то у них также есть право учреждать профсоюзы», – рассказывал Фред.
   Он был прав. Рэнд выступала против закона Тафта – Хартли – послевоенного акта, который ослабил профсоюзы и сделал возможными законы о «праве на работу», которые не позволяли компаниям увольнять рабочих, не вступивших в профсоюзы. В письме от 1949 года Рэнд оспаривала «право правительства сдерживать профсоюзы, как и сдерживать экономическую деятельность любого человека».[30]
   «Люди такого не ожидают, – говорил Фред. – Многие либертарианцы и объективисты, мне кажется, этого не понимают. Они интуитивно боятся профсоюзов и ненавидят их». Вероятно, тот же инстинкт срабатывает у многих «правых»: они считают, что компании могут и должны объединяться для защиты собственных рациональных интересов (Рэнд возражала против антимонопольных законов), однако, если с той же целью объединяются наемные работники, это плохо.
   По словам Фреда, опять-таки именно Рэнд спасла его от паранойи во время «холодной войны». Благодаря ее идеям он не поддался общей антикоммунистической истерии и не увлекся теориями заговора. В качестве примера он сослался на ее эссе «Экстремизм, или Искусство очернения», которое было опубликовано в антологии «Капитализм. Незнакомый идеал». «Это, между прочим, – заметил он, – единственная работа, в которой Рэнд упоминает Джо Маккарти, да и то мимоходом, бросив единственную фразу: „Я не поклонница Маккарти“. В рассуждениях Фреда было зерно истины. Правда, в названном эссе Рэнд вовсе не порицала Маккарти или порожденную им паранойю, а, напротив, нападала на его критиков.[31]
   В середине 1990-х годов Фред был активным членом Либертарианской партии. Он подвизался на неблагодарной политической ниве, распространяя листовки на неприветливых окраинах Нью-Йорка. Со временем он избавился от иллюзий. В Нью-Йорке либертарианцы всегда занимали лишь крошечную часть политической арены, их влияние на избирателей было ничожным, как и роль в политическом диалоге. «Я вижу здесь недостаточную серьезность намерений», – сказал мне Фред. О «Чаепитии» он также был негативного мнения, характеризуя движение как «дилетантское» и считая, что перспектив у него даже меньше, чем у Либертарианской партии. «Провальное предприятие, – таков был вердикт Фреда. – Раздуто прессой».
   Фред рассказал мне о регулярных собраниях нью-йоркских объективистов, которые встречались в последнюю субботу каждого месяца. Проходили их встречи на Манхэттене, в самой обыкновенной кофейне на Восточной пятьдесят пятой улице. За сдвинутыми столами недалеко от входной двери сидело человек двадцать, в основном пожилых мужчин и женщин: некоторые из них сделались поклонниками Рэнд еще в 1960-е годы, когда ее помощник Натаниэль Бранден читал лекции в зале отеля «McAlpin» и в других аудиториях, расположенных на Манхэттене, обычно где-нибудь в районе Тридцать четвертой улицы. Последние тридцать лет своей жизни Рэнд прожила неподалеку отсюда, в неказистом районе рядом с Мюррей-Хилл, в восточной части Манхэттена. Здесь же располагался и офис Института Натаниэля Брандена, предшественника Института Айн Рэнд.
   Мюррей-Хилл был главной площадкой объективистов в последние тридцать лет жизни Рэнд на Манхэттене. Она вела скромное существование пенсионерки или в меру успешной писательницы, а вовсе не знатной дамы. Последним ее жилищем стала самая заурядная квартира в обычном доме на Тридцать четвертой улице. До того она жила на Тридцать шестой, в безобразной развалюхе послевоенной постройки. Некоторые из ближайших последователей Рэнд, в том числе Натаниэль и Барбара Брандены (второе и третье лица в объективистской иерархии), проживали неподалеку. Мне показалось странным, что встречи объективистов проходят не на Мюррей-Хилл или где-нибудь в окрестностях Уолл-стрит, учитывая историческую связь этих мест с объективизмом; к тому же в тех районах много дешевых кафе.
   Я оказался на одном из регулярных собраний, которые годом раньше подробно описал корреспондент журнала «The New Yorker». Ожидая увидеть фанатично настроенных «правых» со стальным блеском в глазах, я удивился, когда передо мной предстала галерея добродушных и скромных лиц. Атмосфера на собрании царила академическая, интеллектуальная, примерно такая же, как на собрании Менсы. В одном помещении собрались самые разные люди: бывший теннисист сидел рядом с менеджером хедж-фонда.
   Исторически эти встречи группы Айн Рэнд восходили к собраниям «Коллектива»: так Рэнд и ее последователи, с большой долей самоиронии, именовали еженедельные встречи, проходившие у нее на квартире в 1950–1960-е годы. Для объективистов «Коллектив» был чем-то вроде реки Иордан, в водах которой Алан Гринспен крестил верующих. Непосредственная связь между именем Рэнд и Манхэттеном была разорвана навсегда, когда «Коминтерн» рэндианского движения, Институт Айн Рэнд, через несколько лет после ее смерти открыл свою лавочку в округе Ориндж, в Калифорнии, где у объективистов нашлось множество единомышленников.
   Собрание проходило по заранее разработанному сценарию. Сначала завсегдатаи представились новичкам, затем началось общее обсуждение, и присутствующие приступили к позднему ланчу. (Несмотря на многочисленность участников, каждый расплатился отдельным чеком – очень характерно для людей, отрицающих коллективизм во всех его проявлениях.) Представление участников заняло много времени: члены собрания будто нарочно пользовались этой возможностью, чтобы поделиться наболевшим, рассказать о прочитанных книгах, сообщить о важных событиях, которые планируются в объективистской среде.
   Августовское собрание 2010 года состоялось на следующий день после митинга Гленна Бека, и мне казалось, что участники должны быть благодарны ему и полны энтузиазма. Ведь Бек – большой поклонник Рэнд. Он отзывается о ней с неизменным почтением, а его нападки на церкви, в защиту социальной справедливости вполне могли быть вдохновлены рэндианскими идеями. Но о вчерашнем событии никто не заговаривал. Члены группы словно хотели продемонстрировать этим, что они – ораторы, интеллектуалы и у них тут не митинг какой-нибудь. Председательствовал Бенни Поллак – уроженец Чили, ныне – сотрудник банка на Уолл-стрит, член-основатель «Скептиков Нью-Йорка» – группы, участники которой не спускают внимательного взгляда с лжеученых, шарлатанов от медицины и прочей подобной публики. Движение скептицизма давно меня привлекало, однако мне и в голову не приходило, что между скептицизмом и объективизмом может быть связь. Простой народ испытывает отвращение к мистицизму, который Рэнд упоминала частенько – в своей обычной презрительной манере.
   Я сидел между Фредом и Доном Гауптманом, жизнерадостным господином с каштановой бородой. Дон время от времени публиковал в объективистском бюллетене «The New Individualist» статьи на темы, связанные с Айн Рэнд, а однажды потратил на аукционе Christie’s 50 тысяч долларов на подлинные гранки интервью, которое Рэнд дала в 1964 году журналу «Playboy». «Я неплохо обеспечен», – пояснил он мне. Напротив меня сидел Сэнди, молодой помощник юриста из фирмы, работавшей в сфере миграционного права: парень только что перечел «Атланта» и «не нашел в этом романе ничего, с чем был бы не согласен». Через несколько человек от меня сидела Айрис Белл – графический дизайнер. Когда-то она работала на Рэнд: интервью с нею вошло в состав «Устной истории», которую вот-вот должен был опубликовать Институт Айн Рэнд. Айрис и ее муж Пол, который впервые узнал об объективизме в 1960 году, из радиовыступления Натаниэля Брандена, были на этом собрании самыми пожилыми объективистами. Их взгляды, устоявшиеся за многие годы, несколько отличались от взглядов остальных присутствующих.
   Если бы почти все участники собрания не были так зациклены на Рэнд, они ничем не отличались бы от самых обычных посетителей любого манхэттенского кафе, хотя в целом атмосфера в помещении царила серьезная. Похожим образом, как мне кажется, проходили и встречи «Коллектива», с той лишь разницей, что заправляла всем лично Рэнд. Многие члены «Коллектива» были друзьями и родственниками Барбары Бранден, и многие были канадцы, как и Брандены. Леонард Пейкофф, уроженец Виннипега, приходился Барбаре кузеном. Лучшая подруга Барбары, Джоан Митчелл, когда-то была замужем за Гринспеном: именно она приобщила будущего председателя Совета управляющих Федеральной резервной системы к философии Рэнд. Что касается расовой и национальной принадлежности участников, то среди них – и тогда, и теперь – было больше всего представителей белой расы, главным образом евреев. (Двое объективистов, присутствовавших на собрании в кофейне, когда-то даже едва не ударились в ортодоксальный иудаизм, но объективизм спас их.) Сильнее всего участники прежних и нынешних собраний различались по возрасту: «Коллектив» нынешний был старше тех, двадцатипятилетних, которые собирались некогда вокруг Рэнд.
   Было совершенно очевидно, что сюда пришли нормальные, хорошо устроенные в жизни люди, с интеллектом несколько выше среднего, и им приятно и уютно в их объективистском мире. Примкнув к объективизму, они обрели четко сформулированную идеологию и цель. Ежемесячные встречи стали для них спасением от современной американской жизни, полной ужасов коллективизма, эпизоды которой они изредка пересказывали друг другу во всех омерзительных подробностях (например, один из присутствующих рассказал о том, как у него произошла неприятная стычка в метро с хулиганами из профсоюза).
   Представление завсегдатаев новичкам плавно перешло в беседы на самые разные темы. Среди прочих выступил Энди Джордж – музыкант, которого с идеями Рэнд познакомили члены рок-группы «Rush», ее преданные поклонники. Энди привлек внимание собравшихся к «потрясающей экологической программе» под названием «Человек не вредящий». Он узнал о ней благодаря кабельному телеканалу «Planet Green», где был показан документальный фильм о нью-йоркской семье, целый год не употреблявшей продуктов, наносящих вред окружающей среде. Энди поместил в Интернете заметку, в которой резко раскритиковал этот безобидный эксперимент, ибо тот являл собой пример злостного альтруизма. Больше всего музыканта удручил тот момент, когда одному из героев фильма пришлось «выслушать нотацию от зажравшегося любителя органического земледелия из Гринвич-Виллидж, которого он [герой] обожает. Героя обвиняют в недостатке альтруизма, и все происходит, как в сцене между Эллсвортом Тухи и Питером Китингом», двумя презренными персонажами из романа Айн Рэнд «Источник».
   В целом собрание было настроено очень оптимистично: великое будущее объективизма не вызывало у них ни малейших сомнений. Пол Белл сообщил, что был приятно поражен, узнав, что Даг Макинтайр, ведущий ночного эфира на «Red Eye Radio», прочитал все книги Рэнд и при ее жизни подписывался на информационный бюллетень объективистов.
   Некто Бенни, признавая, что Рэнд – вездесуща, задался вопросом: действительно ли людей интересует ее философия, или же они видят в этой женщине лишь «знаменосца капитализма»? Хороший вопрос. Многие цитировали Рэнд, нахваливали ее или порицали, однако многие ли были действительно знакомы с ее взглядами?
   Фред согласился, что трудно вовлечь людей в обсуждение тех аспектов ее доктрины, которые не связаны напрямую с экономикой. «Например, мало кто готов говорить о ее эпистемологии», – заметил он. Это и беспокоило Бенни, потому что в национальном диалоге о капитализме и роли правительства в жизни общества «никогда не поднимается вопрос о том, что правильно. Морально ли это?» Взять хотя бы проблему налогообложения. «Налоги – аморальны». Вот мнение Бенни: национальный диалог по вопросу о налогах и расходах редко перерастает в обсуждение вопроса о том, что нравственно, а что нет. Правильно ли облагать богатых более высокими налогами, чем бедных? И так ли уж неправильно поступать иначе?
   Послышался неодобрительный ропот. Кто-то заметил, что в наши дни многие ведут себя, как Гейл Винанд из «Источника» – «человек практического склада, который совершенно не вдается в абстрактные аспекты того, что делает», тем самым позволяя манипулировать собой демоническому Эллсворту Тухи. (Тухи в этом романе – влиятельный архитектурный критик. Работая в газете Винанда, он поносит в своей колонке Говарда Рорка, а сам создает почву для процветания грехов альтруизма и коллективизма. В конце романа он обращает всю свою злобу на Винанда и уничтожает его газету.)
   Спустя некоторое время разговор зашел о старинных иммигрантских обществах самопомощи и о компании «Underwriters Laboratories» (UL) – сертифицированной частной организации, проверяющей безопасность различной продукции. Такие структуры своей деятельностью наглядно демонстрируют, что государству не обязательно брать на себя заботу о здоровье и безопасности граждан. Участникам собрания представлялось, что это – совершенно очевидное решение многих проблем. «Почему бы не учредить такие лаборатории для проверки качества косметики?» – предложил один из присутствующих.
   Я мало что знаю о UL, зато прекрасно осведомлен о деятельности Независимой бухарестской ассоциации помощи больным, в которую когда-то входили мои родственники со стороны отца. Ассоциация была основана в начале XX века евреями, приехавшими из Румынии. Она обеспечивала своим членам элементарную медицинскую помощь и похоронные услуги – и не ради политической выгоды, а просто потому, что многим беднякам была недоступна платная медицина. Богатым не нужны подобные организации, потому что у них есть деньги на врачей и на похороны. К 1970 году ассоциация занималась уже только предоставлением ритуальных услуг, задолго до того прикупив для своих стареющих членов участки на кладбищах Квинса и Лонг-Айленда. Что касается помощи больным, то эту часть ее деятельности давно взяли на себя страховые компании и программа Medicare. Если бы в те времена я высказал предположение, что «общество», как называли ассоциацию ее члены, поможет разрешить проблему кризиса национального здравоохранения, меня объявили бы ненормальным.[32]
   Такова правда о старинных иммигрантских обществах самопомощи. Их создание было мерой вынужденной, ибо в Америке не было службы социальной помощи для бедных и престарелых, но в конце концов правительство сумело обеспечить пожилых граждан медицинской помощью, и подобные организации вымерли за ненадобностью. Однако последователи Рэнд с жаром уцепились за мысль об их возрождении. «Правительство не заинтересовано в том, чтобы люди сознавали, что без него можно обойтись, и в школах об этом не рассказывают», – саркастически заметил Фред. Кто-то добавил, что был на экскурсии в Нижнем Ист-Сайде, которую проводит музей Тенемент, и эта экскурсия была насквозь политизирована. В ней доказывалось, что своим развитием общество обязано только «законодателям и правительству, а не инвесторам и промышленникам».
   Постепенно участники собрания подошли к обсуждению выступления Гленна Бека на митинге. Я ожидал, что они проявят сочувствие к нему и выкажут свою поддержку, но ничего подобного не случилось. А о том, что Бек обожает Рэнд, никто даже не упомянул.
   Собрание забеспокоилось. Проблема была фундаментальная и, кажется, явилась настоящим камнем преткновения. «Гленн Бек то и дело ударяется в религию и мистицизм», – заявил кто-то. «Никто не желает задумываться об исходных положениях», – твердила Джуди, технический менеджер проектов с Уолл-стрит и актриса любительской труппы. Ларри, прораб с Лонг-Айленда, заметил, что Бек однажды заявил, будто людям необходимо «не следовать разуму, а обратиться к Богу». Разрушительная идея!
   Ларри ссылался на одно из главных положений объективизма, отличающее его от прочих философий с правым уклоном. Объективизм агрессивно атеистичен, он отвергает все религии без исключений, всех целителей, мистиков и колдунов вуду, со всеми их куклами и булавками. Рэнд интуитивно понимала, что вера – антитезис рассудка. Она попросту не могла переварить альтруистические доктрины мировых религий, в особенности христианства.
   Очевидно, что склонность Бека к религии поставила последователей Айн Рэнд перед серьезной дилеммой. Благодаря поддержке этого человека книги Рэнд продавались, а ее имя постоянно звучало, чего не смог бы обеспечить в подобном масштабе никто другой. В начале 2010 года Бек даже посвятил роману «Атлант расправил плечи» целую программу, где главным гостем стал Ярон Брук, президент Института Айн Рэнд. Все рекламные мероприятия института и даже экранизация «Атланта» вряд ли бы осуществились, если бы Бек не преклонялся перед Рэнд.
   Я слышал, как участники собрания выражают обеспокоенность в связи с действиями Бека в таких словах, какие звучат только на политических собраниях. Джуди вопрошала, действительно ли Бек «подталкивает народ к рационализму или же, напротив, к страху, неуверенности, сомнениям, чтобы сказать потом: „Идите за мной, я поведу вас“»? Рационализм – одна из важнейших составляющих в системе верований Рэнд (иррациональной, как может показаться непосвященным).
   «Гленн Бек меня пугает, – заявила пожилая дама, давняя сторонница объективизма. – Если он дорвется до власти, то превратится в демагога».
   Я чувствовал, что присутствующие возмущены, категорически с чем-то не согласны. И мои ощущения подтвердились, когда Ларри рассказал, как в начале 2009 года основал на Лонг-Айленде группу в поддержку «Чаепития». Это движение тогда только еще зарождалось. Для этого ему пришлось на время оставить в стороне свою объективистскую идеологию. «Мне было не с кем ее обсуждать, – объяснил он. – Я не знал, что сказать собравшимся». Он обнаружил, что рядовые участники «Чаепития» недовольны Обамой – и только. Их недовольство не имело никакой философской подоплеки. «Я совершенно не понимал, действительно ли они ратуют за права и свободу личности или просто хотят возродить Республиканскую партию?» Чем дольше Ларри общался с участниками «Чаепития», тем сильнее становились его сомнения.
   «Люди религиозные – а я допускаю, что в глубине души многие из них объективисты, – по-прежнему тяготеют к лагерю республиканцев», – заметил Бенни.
   Пол Белл поднялся, чтобы высказаться. «Рэнд говорит, что перемены приходят между выборами, а не во время выборов, и сейчас именно такой момент – между выборами, – заявил он. – Вчера я потратил три часа на то, чтобы увидеть этот митинг „Восстановления чести“. Я наблюдал весь процесс, от начала и до конца, потому что хотел понять, что происходит». Пол сказал, что еще год или два назад подобное событие его напугало бы, но только не теперь. «Мне Гленн Бек даже понравился. В нем многое неприятно, особенно его недавнее обращение к Богу. Зато он умеет достучаться до людей».
   Пол с восхищением говорил о Саре Пейлин. Ему понравилось ее выступление на митинге. «Вот кого стоит принимать всерьез». Нравится она вам или нет, «но именно от нее можно ждать помощи в борьбе с тотальным коллективизмом, к которому склоняется наша страна».
   – Но разве она не показалась вам в высшей степени анти-интеллектуальной? – спросила Джуди.
   – Нет, – твердо ответил Пол.
   – Необразованной?
   – Нет, – сказал Пол. – Кто она, по-вашему? Главная интеллектуалка на всем белом свете или авторитетная фигура на политической арене? Ответ очевиден. И разве она не сильная личность, которая ничего не боится?
   Оценивая этот митинг, Пол высказал мнение, что Бек «знает верный диагноз, но вряд ли понимает, каким должно быть правильное лечение». Проблема состоит в том, «что слишком многим сегодня нужна религия». И обусловлено это, на его взгляд, «нарастающим ощущением, что в культуре царит безнравственность».
   – Почему вчерашние события меня не пугают? Слушайте все! – возгласил Пол. Разговоры и звон тарелок стихли. – Подобные люди теперь – наша единственная надежда. Только они могут спасти нашу страну. К тому же их больше, чем нас.
   – Какие люди? О ком вы? – спросил кто-то.
   – Люди, которые верят в Бога.
   Это заявление всех ошеломило. С тем же успехом можно было сказать хасидам в Вильямсбурге, что единственные достойные спасения люди – баптисты из соседней церкви.
   Пол продолжал:
   – Пробуждение религиозности сродни философской морали. – Послышались одобрительные возгласы. – И сейчас самое главное – избавиться от кретинов в обеих политических партиях. От кретинов, которые с дьявольским упорством уничтожают страну.
   – Страну? – вмешалась пожилая дама. – Весь мир!

2. Объективист дообъективистской эпохи

   Из присутствовавших на собрании объективистов Айрис Белл знала Рэнд лучше всех, поэтому я с нетерпением предвкушал знакомство с нею. Она не была участницей «Коллектива», как Гринспен, однако на протяжении пяти с лишним десятилетий Рэнд была для нее как свет в окошке. К тому же у меня сложилось впечатление, что эта дама мыслит очень независимо, а значит, сможет обрисовать мне полную картину происходящего.
   Айрис хотела (по крайней мере, не отказывалась) дать мне интервью, однако все время переносила встречу. У нее было много дел. Среди прочего, она организовывала ежемесячные собрания «Junto» – группы либертарианцев и объективистов, которую основал и финансировал Виктор Нидерхоффер, дилер по опционам и писатель. У меня уже был похожий опыт с Яроном Бруком, чей секретарь Курт Крамер игнорировал мои электронные письма и телефонные звонки, словно не в меру заботливая мамаша нежной восточной красавицы. Но на Айрис я возлагал большие надежды. Совсем недавно она возмущалась тем, как цензура Института Айн Рэнд сократила интервью, которое она дала для «Устной истории» Рэнд. В новом интервью она смогла бы высказать все как есть.
   Объективисты, собиравшиеся в манхэттенской кофейне, выказывали особенное почтение к Айрис, потому что она, подобно живой нити, связывала их с Рэнд. И для меня встречи с теми, кто лично знал Рэнд, были ценнейшим источником информации: они помогали получить верное представление о мировоззрении рэндианцев. Я заметил, что представители старшего поколения, в том числе Айрис, обычно рассматривали характер Рэнд и людей из ее окружения независимо от идеологии объективизма, которую поддерживали всем сердцем. От этого доверие к ним младших соратников возрастало, а лично для меня, независимого стороннего наблюдателя, – и ценность собраний с их участием.
   Айрис было лет семьдесят, однако годы пощадили ее, и было ясно, что во времена знакомства с Рэнд, сорок с лишним лет назад, она была настоящей красавицей. По профессии графический дизайнер, в те далекие времена Айрис оформляла обложки для брошюр, которые Рэнд издавала вместе с Натаниэлем Бранденом, пока они не разругались. Имя Айрис мимоходом упоминается в биографии Рэнд, написанной Энн Хеллер.
   За те несколько раз, когда я присутствовал на собраниях, у меня сложилось впечатление, что Айрис не в восторге от Института Айн Рэнд и его руководителей: похоже, ее сильно раздражало, что институт вцепился в наследие Рэнд мертвой хваткой. Однажды во время беседы после очередного собрания Айрис заметила мне, что дневники и записные книжки Рэнд, опубликованные институтом, подверглись цензуре. Дженнифер Бернс в своей биографии Рэнд, вышедшей в 2009 году, оценивает изъятые фрагменты как «существенные и проблемные».[33]
   Айрис и сама пострадала от объективистской цензуры. Она была одной из последних, у кого взяли интервью для сборника «Сто голосов» – антологии, опубликованной в конце 2010 года в рамках проекта «Устная история Айн Рэнд», осуществленного Институтом Айн Рэнд[34]. В беседе с институтским автором Айрис высказалась откровенно. Имела место «некоторая нечестность, о которой, как мне казалось, следовало рассказать», – заявила она на одном из собраний в кофейне на Манхэттене. Ей хотелось быть уверенной, что спустя годы то, что она «пережила, что видела собственными глазами, разговоры, которые вела с разными людьми», – все это сохранится для потомков. В 1999 году она дала институтскому автору четырехчасовое интервью – по ее воспоминаниям, «решительно негативное».
   Но когда Айрис получила сигнальный экземпляр антологии «Сто голосов», то с негодованием обнаружила, что ее высказывания не просто сократили, но и подвергли цензурной правке. «Они умудрились извлечь из моих слов все положительное», что «никак не вязалось с общим тоном беседы». Айрис переговорила со многими людьми, чьи интервью вошли в сборник, и выяснила, что с их высказываниями поступили точно так же.
   Я встретился с Айрис в ее квартире на Манхэттене, расположенной неподалеку от штаб-квартиры ООН, примерно в миле от последнего жилища Рэнд. Мы прошлись до одной из закусочных, расположенных под небоскребом Citigroup на Пятьдесят третьей улице: это довольно тихое место, хотя поблизости всегда топчется пара бездомных.
   Айрис с удовольствием рассказывала мне о своих родителях и своем воспитании, которым очень гордилась. Айрис Фюрстенберг, внучка евреев-иммигрантов из Восточной Европы, родилась в Чикаго. Родители ее были высокоинтеллектуальные люди, методичные и систематичные во всем. Их повседневная деятельность была основана на здравом смысле, и в детских воспоминаниях моей собеседницы запечатлелась прежде всего эта их рассудительность. Они познакомились в 1938 году и, решив пожениться, потратили следующие два года на то, чтобы «облечь в слова свои взгляды на жизнь, свои жизненные планы». Подобное стремление распланировать будущую жизнь покажется необычным и сегодня, и уж тем более оно было нетипично для представителей рабочего класса в Чикаго 1930-х годов. Хотя никто из ее родных не читал произведений Айн Рэнд, которая еще только начинала свою карьеру, Айрис, по ее собственному признанию, «воспитывалась, как объективист». Ее родители чувствовали, «чтобы по-настоящему понимать, что делаешь, сравнивать варианты и быть уверенной, что поступаешь правильно, необходимо облекать все свои мысли в слова». Так что когда в семье начали читать Рэнд, «все хором сказали: „Объективизм – это наше“».
   Хорошо продуманные, объективные требования родителей Айрис к собственной жизни отчетливо проявились в их жизненных планах. Они завели детей, «чтобы наблюдать, как те становятся личностями». Они сразу решили: дети будут расти для того, чтобы стать собой, а не осуществить мечты родителей. Это был совершенно новый подход, противоречащий сложившимся стереотипам. Слушая Айрис, я будто переносился в рэндианскую версию пьесы Клиффорда Одетса «Проснись и пой», в которой дедушка-марксист естественным образом превращается в объективиста.
   Фюрстенберги не получили хорошего образования, зато умели пользоваться библиотекой. В Публичной библиотеке Чикаго они перечитали все книги по воспитанию детей, желая узнать, как в различных культурах формируется личность. «Они хотели понимать, что делают», – подчеркнула Айрис. И результатом их усилий стало рациональное воспитание. Никаких манипуляций со стороны матери в семье Фюрстенбергов никогда не было. Никакого морального шантажа, никаких придирок. Когда Айрис отправилась на первое свидание, мать велела ей позвонить в половине одиннадцатого. Айрис спросила, зачем. Мать призналась, что сама не знает: просто так говорят дочерям все ее подруги.
   Тогда Айрис заметила ей, что если захочет заняться сексом, то сможет сделать это в любое время суток, а если попадет в аварию, то родителям позвонит полиция, так что в ее звонке домой не будет никакого смысла. «Мать согласилась, что я права», – вспоминала Айрис.
   Родители ее происходили из семей мелких торговцев, поэтому с жаром защищали свободное предпринимательство от хулителей вроде брата ее матери. То был типичный персонаж Одетса – почтовый служащий и коммунист. (Еще мне пришел на ум образ бузотера Ньюмана из сериала «Сайнфелд».) Идеология Рэнд отлично вписывалась в гармоничную картину домашнего капитализма, хотя ее книги появились в семье, когда Айрис исполнилось восемнадцать и она поступила в школу искусств, расположенную в центре Чикаго. Учиться она обожала: в школе даже напоминала учительнице, когда та забывала дать детям домашнее задание. Юная Айрис была невероятно целеустремленной и серьезной. Двое ее сокурсников уверяли, что она – настоящая героиня Айн Рэнд. Они только что прочитали «Атлант расправил плечи» и «Источник» и посоветовали Айрис ознакомиться с этими романами именно в той последовательности, в какой они были изданы.
   «Я прочитала, наверное, страниц десять из „Источника“ и поняла, что именно в таком мире я выросла, – вспоминала Айрис. – Мне было интересно, представляет ли автор (мужчина, как мне казалось), как на самом деле жили бы его герои».
   Именно такой жизнью Айрис всегда жила. Однако, прочитав еще немного, девушка поняла, что «Рэнд знала больше».
   В мир Айн Рэнд Айрис вошла стремительно. Она отправила по почте открытку, которая прилагалась к изданию «Атланта», и вскоре получила ответ от Института Натаниэля Брандена (персонального евангелического общества Айн Рэнд), в котором сообщалось, что институт в скором времени откроет серию лекций в Чикаго. Айрис записалась на первую лекцию, которую собирался читать лично Бранден. Потом ей позвонил чикагский представитель института, молодой человек по имени Эд Нэш, и пригласил на встречу с Бранденом в свою недурно обставленную холостяцкую квартирку на Раш-стрит.
   Для юной Айрис то был головокружительный взлет, стремительное перемещение из рядов обычных читателей в число специальных гостей, приглашенных институтом. Нэш был великолепен – политический активист и восходящая звезда прямого маркетинга. На встречу Айрис пришла, но головы от происходящего не потеряла. Собранием величественно правил Бранден. Проходило оно, судя по описанию, в том же ключе, что и встречи в кофейне на Манхэттене, только публика собралась более проницательная. Очевидно, Нэш, используя навыки, приобретенные им на ниве прямого маркетинга, специально подбирал молодых людей, ориентированных на философию объективизма. Бранден не особенно понравился Айрис: он показался ей напыщенным. Это его качество угадывается даже на фотографиях, сделанных спустя несколько десятилетий.
   Мероприятие тоже не произвело на Айрис особенного впечатления, зато она сама произвела впечатление на Нэша, который принялся терпеливо ухаживать за нею. Она в то время была увлечена одним симпатичным молодым человеком, с которым познакомилась в школе искусств. «Алмаз в пустой породе», – так она аттестовала этого юношу. Он был из «ковбойской семьи», из Техаса, разделял все фундаментальные американские ценности, но у него имелся непоправимый изъян: он не читал Рэнд и, что еще хуже, чем глубже девушка «погружалась в объективизм, тем сильнее он расстраивался». Айрис благосклонно отнеслась к Нэшу, который, что неудивительно, сочувствовал ее приятелю. Затем она порвала с однокурсником и стала встречаться с Нэшем.
   То есть «встречаться», наверное, не совсем подходящее слово, потому что через две недели они поженились. Свадьба состоялась в городской ратуше, очень скромная. «Мы хотели пригласить только лучших людей. Даже не знаю, какие недостатки мы обнаружили в наших общих друзьях, – вспоминала она, – но никто из них не оказался достаточно хорош, чтобы присутствовать на нашей свадьбе». Та же проблема возникла и со свадебным платьем: в итоге оно оказалось черным и без рукавов, потому что только к такому платью ни у жениха, ни у невесты не возникло претензий. «Теперь же я думаю:
   „Какое он вообще имел право высказывать свое мнение о моих нарядах?“ Мы были слишком привязаны друг к другу. А это не очень хорошо».
   Брак распался спустя пару лет. Как было принято в те времена у супругов-объективистов, Нэш отправился в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться с Натаниэлем и Барбарой Бранден, а возможно, и с кем-то еще из авторитетных лиц. Он хотел обсудить с ними перспективу развода. «Мне потом рассказывали, что он вроде как попросил у них разрешения, – пояснила Айрис. – Он позвонил мне из Нью-Йорка и спросил, если я правильно помню, так: „Мы еще влюблены друг в друга?“». Айрис ответила отрицательно, и все было кончено. Это случилось в 1964 или 1965 году. «В среде объективистов тогда царила полная сумятица, – заметила она. – Многие были готовы жениться или выйти замуж за первого встречного объективиста».
   К этому моменту я уже начал понимать, почему многое из того, что Айрис рассказала для «Ста голосов», вырезали. И чем больше анекдотов из жизни приближенных Рэнд она рассказывала, тем больше я понимал цензоров.
   Пока Айрис с Нэшем были женаты, они часто приезжали в Нью-Йорк. Во время первой своей поездки на восток они навестили одну знакомую Нэша – писательницу, которая прежде входила в кружок особо приближенных к Айн Рэнд. Случилось это накануне праздничной вечеринки, где Айрис должны были познакомить с Рэнд. Писательница сказала: «Я знаю, что завтра вечером вы встречаетесь с Рэнд. Поэтому я должна кое-что показать вам». Она пригласила гостью к себе в спальню и показала ей письмо из Института Натаниэля Брандена. Айрис не могла вспомнить, кем именно было подписано письмо, и лишь смутно помнила, о чем в нем говорилось. «Она что-то сделала неправильно. Я прочитала письмо дважды, но так и не поняла, что именно, – рассказывала Айрис. – Эта женщина сделала что-то такое, за что ее осудили, – не важно, что именно. Ей разрешалось и дальше посещать лекции, но запрещалось разговаривать с людьми из ближнего круга». Так Айрис впервые столкнулась с объективистским обычаем, существовавшим при жизни Рэнд и даже более популярным в наши дни, – с объективистской анафемой.
   Айрис вспоминала, что была потрясена до глубины души. Ее новую знакомую просто списали со счетов. «Теоретически, – лаконично пояснила Айрис, – я не должна была находиться в ее доме и разговаривать с нею, потому что она была отлучена от объективизма». Хозяйка показала Айрис это письмо лишь для того, чтобы гостья решила, готова ли она и дальше пользоваться ее гостеприимством: ведь «официальный объективист, зная о таком письме и понимая, что хозяйка исключена из круга приближенных, не захотел бы иметь с ней никаких дел».
   В то время совершилось множество изгнаний, много «судов». Айрис сказала: «Не знаю точно, как часто они происходили: раз в месяц, в неделю, три раза в неделю? Многих исключали, и исключенных все боялись». Однако, прочитав то письмо, Айрис «только плечами пожала». Обычай «отлучения» показался ей странным, но никак не повлиял на ее мнение о Рэнд.
   Странности продолжились и спустя несколько дней, уже непосредственно при знакомстве Айрис с Рэнд. Девушке пришлось испытать настоящее потрясение, и весьма неприятного свойства. Представляя свою молодую жену, Нэш сообщил Рэнд, что она участвовала в создании дизайна для рекламы Института Натаниэля Брандена. Рэнд спросила: «Скажите, вам нравится работать в рекламе?» Айрис обрадовалась, что ей «выпал шанс рассказать Рэнд о том, чего та не знает». И она стала рассказывать, как создается дизайн для рекламы. «Я произнесла примерно следующее: „Вы представляете себе, о чем людям важнее всего узнать, и изображаете это на переднем плане“».
   Тут Айрис заметила, что глаза у Рэнд широко распахнулись от гнева. Бедняжка не понимала, чем рассердила ее. Подошел Эд Нэш, извинился и отвел Айрис в сторонку. «Хоть убей, не пойму, что я такого сказала», – призналась она мужу. И Эд объяснил: «Ты сказала „изображаете“». «Я говорила так, будто учила ее делать рекламу. А надо было говорить безлично – „изображается“». Айн Рэнд не терпела, когда ей указывали, что делать, даже если это была просто фигура речи.
   Айрис расценила ее реакцию, как проявление некоторой эксцентричности: ведь ни она сама, ни ее родители не повели бы себя подобным образом. «Я понадеялась, что общение с таким человеком расширит мои горизонты. Потом стало ясно, что не расширит», – призналась мне Айрис.
   Спустя несколько месяцев она оказалась на собрании, на квартире у Рэнд. Там были и Бранден с Нэшем. Муж Рэнд, Фрэнк О’Коннор, тоже присутствовал, но сидел в сторонке. Обсуждались лекции, которые Нэш предлагал прочесть Рэнд, в том числе в конференц-центре «McCormick place» в Чикаго. Шел «нескончаемый разговор» о том, как лучше добраться до Чикаго: самолетом (Рэнд ненавидела самолеты) или поездом. И «если они [Рэнд и Бранден] все-таки полетят, то одним рейсом или разными: ведь что станет с объективизмом, если самолет рухнет, и оба лидера погибнут?»
   Айрис вмешалась в разговор, поскольку прочла недавно статью о том, что ездить по городу в автомобиле намного опаснее, чем летать самолетом. Не стоило этого делать. Рэнд не любила самолеты – и точка. Выступление Айрис было совершенно неуместным. «Эд Нэш и Натаниэль хором крикнули: „Айрис!“, – что означало „заткнись“, а Рэнд продолжала рассуждать, будто я не сказала ни слова. Моя мать в подобных ситуациях обычно говорила: „Послушай, Айрис, просто сообщи нам факт. Мы не сможем притвориться, будто не слышали“». Но для Рэнд во главе угла стоял вовсе не факт, даже когда обсуждались более важные вопросы, чем поездка в Чикаго. Однако этот случай врезался в память Айрис как пример того, насколько поведение Рэнд отличалось от принятого в ее семье, среди объективистов дообъективистской эпохи, для которых объективный факт был превыше всего, – даже если, сославшись на него, юная дочь отказывалась звонить обеспокоенной матери в половине одиннадцатого. «Рэнд хотелось уйти от реальности, разрушить ее», – пояснила Айрис. Но она не стала заострять внимание на этом инциденте. Не в ее правилах было критиковать людей за несоблюдение принципов объективизма, даже если эти люди называли себя объективистами и даже если речь шла о самой Айн Рэнд. «Просто я понимала, какие они на самом деле. А дальше – решала, хочу я дальше с ними общаться или нет». Даже если речь шла о Рэнд… но с нею Айрис общения не прервала.
   В середине 1960-х годов, после расставания с Нэшем, Айрис переехала в Нью-Йорк. Ее встретили приветливо, развод с Нэшем никак не повлиял на ее положение в кружке Рэнд. Она продолжила заниматься рекламой Института Натаниэля Брандена и делать обложки для бюллетеня Рэнд. На нее произвел большое впечатление отказ Рэнд пользоваться ее услугами даром: заказчица заявила, что за работу всегда нужно платить. Айрис познакомилась со многими знаменитостями из среды объективистов, в том числе с Пейкоффом. Он запомнился ей «странным мальчиком, который постоянно болтался поблизости». Еще она познакомилась с Гринспеном. Они сидели рядом на одном званом обеде, и у них завязалась непринужденная беседа о том, как приятно слушать музыку в самолете. В те далекие времена в сообществе объективистов светская жизнь била ключом: они совместно отмечали дни рождения, праздники, у них даже была своя софтбольная команда. И центром этой активности была Рэнд, хотя это не бросалось в глаза: она ничуть не походила на хлопотливую еврейскую мамашу, сравнить с которой ее мог бы разве что Бранден (хотя их отношения были несколько иными, чем у матери и сына).
   Айрис часто встречалась с Рэнд, и каждый раз какая-нибудь мелочь производила на нее большое впечатление. Так, однажды она пила кофе с пирожными в гостях у Рэнд. Этот случай она помнила во всех подробностях даже спустя полвека – даже марку кофе: «Chock Full O’Nuts». Кофе очень понравился Айрис, и она захотела еще чашечку. Рэнд, гостеприимная хозяйка, сказала, что сейчас принесет. Айрис тогда подумала: «Это же сама Айн Рэнд! А я заставляю ее идти на кухню за кофе и обратно!» Но Рэнд была только рада. Да, она была невероятно переменчива. Могла быть милой и великодушной – и в следующий миг становилась резкой и язвительной. Об отталкивающих чертах ее характера ни разу не упоминается ни в «Ста голосах», ни в прочих пропагандистских изданиях Института Айн Рэнд.
   Как сказано в официально утвержденной биографии, Рэнд «никогда не злилась, а если злилась, на то имелись веские основания». Айрис же утверждала, что хотя Рэнд никогда не кричала, порой «от нее полыхало такой яростью, что народ спасался бегством из комнаты или лекционного зала». Еще она добавила: «На мой взгляд, никаких „веских оснований“ для подобных эмоций обычно не бывало». Скажем, студент задавал Рэнд вопрос о Канте, а та реагировала так, словно перед ней стоял сам Кант во плоти, явившийся, чтобы сорвать лекцию. «Это было ужасно». По свидетельству Айрис, в институте такое случалось регулярно.
   Да и в повседневной жизни Рэнд нередко демонстрировала «темную» сторону своей личности. Как-то раз Айрис оказалась на вечеринке, где присутствовала Патриция Скотт, последовательница Рэнд, позже вышедшая замуж за Брандена. Она пришла, когда вечеринка была уже в разгаре, потому что смотрела нашумевшую бродвейскую постановку «Человек из Ламанчи». Айрис вспоминала: «Патриция была в таком восторге, что поспешила поделиться им со всеми. Она описывала декорации, костюмы, музыку. Когда она договорила, Рэнд принялась задавать вопросы: «В чем, по-вашему, цель искусства? Соответствует ли ей эта постановка?» Впечатление было такое, будто она режет Патрицию на маленькие кусочки, и продолжалось это до тех пор, пока от бедняжки ничего не осталось. Сначала Патриция говорила: «Я в таком восторге! Постановка чудесная!» А после вмешательства Рэнд сказала, что… я не помню точных слов, но смысл был в том, что мюзикл плохой. Герой мечтает о недостижимом. А это зло. Так чистейший восторг у меня на глазах обратился в хулу».
   Айрис открыла окно в мир Рэнд десятилетия назад, когда та была еще жива, а рэндианское движение мало чем отличалось от секты. Но что можно сказать о членах нынешнего узкого круга избранных объективистов? Кто они такие? Чем занимаются?
   Лучший способ выяснить это – познакомиться с теми, кто играет самую важную роль в любой организованной группе – объективистов ли, республиканцев, демократов или выпускников колледжа – с теми, кто дает деньги.

3. Победители

   В своих напыщенных речах о помощи «неудачникам», которых вышвырнули из собственных домов, Рик Сантелли задавал закономерный вопрос: «Эти люди – неудачники. Но кто же тогда победители?» Ответ напрашивался сам собой: победители – зажиточные коммерсанты, которые торгуют потребительскими товарами и поддерживают его, Сантелли. Богачи, лишенные общественного сознания и уверенные в том, что оно никому и не нужно. Они убеждены (на основании многочисленных аргументов), что гордость и полное отсутствие сострадания к менее удачливым людям – великие добродетели. Им надоело испытывать чувство вины за свое богатство.
   Я побывал среди них, в окружении победителей – ста пятидесяти влиятельных, хорошо одетых, оптимистично настроенных людей. Все складывалось в их пользу. То был удачный день, счастливый день, и вечером они собрались, чтобы поделиться друг с другом радостью от того, что они находятся на передовой; чтобы внести вклад в пропаганду своего образа жизни, а главное – образа мыслей.
   Отель «Wayne-Falkland» арендовать было нельзя, поэтому мероприятие по сбору средств «Революция Атланта, расправившего плечи», организованное Институтом Айн Рэнд, проходило в отеле «St. Regis», здание которого, истинный архитектурный шедевр, располагается на пересечении Пятой авеню и Пятьдесят пятой улицы. Оно было построено на рубеже веков и было настолько внушительным, что вызывало у меня робость. Чем ближе я подходил, тем больше чувствовал себя не в своей тарелке. Не войти ли мне через служебный вход? Это же настоящий дворец. Шикарный двойник «Wayne-Falkland» – возможно, самый элегантный отель в городе. От него так и веет ароматом денег, и неудивительно: ведь здесь назначена встреча богачей, которые не ведают угрызений совести.
   Была середина сентября 2010 года. «Движение чаепития», вдохновленное идеями Рэнд, судя по результатам многочисленных опросов и предварительных голосований, грозило смести всех на ноябрьских выборах. Правящая верхушка республиканцев была готова сдаться. Демократы угрюмо насупились, наблюдая наступление «Чаепития» с тем же настроением, с каким войска Южного Вьетнама в 1975 году бежали от танков cеверо-вьетнамской армии. Против них была выдвинута грубая сила, стиснутый кулак популистской энергии правых. С точки зрения людей, собравшихся в отеле, стране нужна была крепкая узда, интеллектуальная дисциплина. Здесь, в отеле «St. Regis», где сошлись воедино деньги, эта самая дисциплина и, главное, тщательно выверенные исходные положения, будет создан запас идеологического топлива, достаточный для того, чтобы развернуть Америку спиной к государственникам, альтруистам и социалистам.
   Да, забыл упомянуть: «Wayne-Falkland» нельзя было арендовать потому, что на самом деле его не существовало. Образ этого невероятно роскошного нью-йоркского отеля создан в «Атланте»: главные герои книги останавливаются в нем, когда приезжают в город. Фред Кукинхэм в своей пешеходной экскурсии говорил, что прообразом «Вэйн-Фолкленда», вероятно, послужил отель «Waldorf-Astoria»: дело в том, что в романе он находится неподалеку от железнодорожного терминала компании «Taggart Transcontinental», списанного, вероятно, с Центрального вокзала. Однако «Waldorf» уступает отелю «St. Regis» в роскоши. Обслуга работает там двадцать четыре часа в сутки. Он очень популярен среди дипломатов, и его очень любил Альфред Хичкок.
   До обеда все собирались в зале Людовика XIV, а сам обед проходил в Версальском зале. Людовик XIV правил Францией в XVIII столетии, он получил прозвище Король-Солнце. Его дворец в Версале был воплощением величия и великолепия, какое только можно купить на деньги, скопленные многими поколениями предков.
   Рэнд не любила Людовика XIV. В августе 1962 года в статье для газеты «Los Angeles Times» она написала, что, по ее мнению, этот король – «архетип деспота: претенциозная посредственность с грандиозными амбициями». Насколько я понимаю, в устах Рэнд это очень негативная характеристика, но куда больше ее терзало то, что главный советник короля, Жан-Батист Кольбер, «один из первых государственников современного типа», учредил «бесчисленные инструменты государственного управления и ввел законы, которые душили деловое сообщество»[35]. Выбор залов, названных в честь таких дикарей, для собрания спонсоров объективизма, стало для Рэнд, наверное, самым серьезным оскорблением с 1976 года, когда всего в нескольких ярдах от ее последней нью-йоркской квартиры была учреждена средняя школа Нормана Томаса.[36]
   Однако, приступая к изысканным закускам, участники встречи даже не подозревали об этом. Здесь никто не накидывался на угощение – все ели с изяществом. И кукурузные лепешки в меню не значились. Как и суп-мацебол. Кафе в центре Манхэттена, расположенное всего в нескольких кварталах от «St. Regis», не могло сравниться с этим лоском. Мои знакомые объективисты, высокоинтеллектуальные и явно низшего сорта (за исключением разве что Дона Гауптмана, человека весьма обеспеченного), были бы здесь не к месту, социально и демографически, на этом обеде по полторы тысячи долларов на гостя, где руководство Института Айн Рэнд позволило мне присутствовать с большой неохотой. Подозреваю, что институт был по какой-то причине заинтересован в моем участии: вероятно, руководству хотелось, чтобы я оценил масштаб их финансирования, хотелось оглушить меня звонкими речами, которые звучали весь вечер. И, разумеется, лично я был бы заинтересован в том, чтобы присутствовать на обеде, даже если бы не писал книгу: ведь там подавали самую вкусную еду, какую мне когда-либо доводилось пробовать.
   На моем пропуске значилось, что я должен сидеть за «коричневым столом». Сначала я решил, что это такой цветовой код, но потом увидел, что во главе моего стола сидит Джим Браун[37], руководитель и совладелец компании «Brandes Asset Management», который пожертвовал на этот обед 25 тысяч долларов. Через два человека слева от меня сидел Кэмерон, молодой Интернет-предприниматель, который не читает новостей. Не газет, а вообще никаких новостей. «Вам это нужно для работы, а мне нет», – заявил он мне убежденно. Должен признаться, я не нашелся сразу, что ему возразить, чтобы убедить его читать новости (или, если уж на то пошло, вообще что-либо читать). Мне до тех пор не доводилось дискутировать на подобную тему. Зачем читать новости? Зачем вообще читать?
   Тем не менее оказалось, что стол, за которым мы сидели, предназначен для представителей СМИ. Напротив меня сидел Эндрю Наполитано по прозвищу Судья, комментатор «Fox News», который прежде работал в Высшем суде Нью-Джерси. Рядом с Кэмероном сидел Курт Крамер, долговязый и худосочный консультант по связям с общественностью Института Айн Рэнд, вылитый персонаж из «Атланта», если бы не жиденькая светлая бородка: Рэнд всегда питала отвращение к растительности на лице.
   Я с неохотой оторвался от жареного на сковороде филе-миньон: мясо было приготовлено идеально, при этом розоватая вырезка контрастировала с блестящей в оливковом масле корочкой картофелин, приправленных шнитт-луком и чесноком, и с красными кляксами лукового мармелада. К микрофону вышел Ярон Брук и стал рассказывать, как он эмигрировал из Израиля – страны, которая во времена его детства задыхалась под ярмом зловонного социализма. То были волнующие воспоминания о тяжких испытаниях, но Брук преодолел волнение.
   Он был человек худощавый, раньше времени поседевший, с треугольным лицом, на носу – очки без оправы. Говорил с особым напором, который выдавал в нем опытного оратора. Голос Брука так и громыхал в усилителях, а выговор был скорее бостонский, чем тель-авивский, и напоминал речь Элмера Фадда: иногда «р» звучало как «у» неслоговое. Он лелеял классическую иммигрантскую мечту: Америка – страна возможностей. Будучи объективистом, Брук формулировал эту мысль несколько иначе: «Америка – страна индивидуальной свободы», – говорил он, и «у всех нас есть право быть свободными от принуждения, в особенности со стороны правительства». «Отцы-основатели США понимали, что главным нарушителем прав всегда было правительство».
   Брук был известным оратором, вел свои колонки в газетах, появлялся на кабельном телевидении, и в тот вечер он взял на себя обязанности распорядителя. Он стал преемником Леонарда Пейкоффа, некогда самого юного протеже Рэнд, которому теперь уже стукнуло восемьдесят и который широко улыбался с групповых фотографий «Коллектива». Как сообщил мне по электронной почте Крамер, отвечая отказом на просьбу об интервью с его боссом, Пейкофф «более-менее в отставке». Однако я точно знал, что тот работает над книгой, и я бывал на веб-сайте, с которого он регулярно рассылал подкасты. У меня имелся экземпляр его книги «Зловещие параллели», опубликованной в 1982 году; Рэнд ее очень хвалила[38] и даже сама написала к ней предисловие. В «Зловещих параллелях» Соединенные Штаты сопоставляются с Веймарской республикой, какой она была до нацизма. Это основательное, серьезное исследование, одна из глав которого называется «Кант против Америки». «Наперекор марксистской теории, большой бизнес был одной из наименее влиятельных сил в американской истории», – утверждает Пейкофф, варьируя одну из сквозных тем рэндианской литературы.[39]
   Как и в других произведениях, Пейкофф вторит здесь далекому голосу своей наставницы. Рэнд утверждала, что бизнес-элита Америки – на самом деле никакая не элита, а преследуемое меньшинство, дрожащее под кнутом коллективизма, несправедливо определенное в козлы отпущения, и только шаг отделяет его от газовой камеры или ГУЛАГа. «Любое движение, стремящееся поработить страну, любая диктатура или потенциальная диктатура нуждается в меньшинстве, из которого можно сделать козла отпущения, обвинить во всех бедах нации и использовать это как оправдание, чтобы потребовать для себя диктаторских полномочий, – утверждала Рэнд на лекции в 1962 году. – В советской России козлом отпущения стала буржуазия, в нацистской Германии – еврейский народ, а в Америке – бизнесмены»[40]. Эти и другие странноватые комментарии Айн Рэнд редко цитируются в речах, эссе и телевыступлениях светил объективизма.
   И в речи Брука не было ни капли апокалиптического экстремизма, даже когда он жаловался, что «страна плачевно сдает позиции во всех тех областях, из-за которых я и приехал сюда: в том, что касается свободы личности и роли правительства» в нашей жизни. «Все мы знаем, что лучше не становится, – сказал он. – Становится только хуже. Наша страна – нравится нам это или нет – банкрот».
   Но есть еще луч надежды, если только никто из собравшихся финансистов и их близких не позволит себе почивать на лаврах. «Скоро, в ноябре, нас ждет великая победа республиканцев. Я всецело за них, – заявил Брук, и публика ответила одобрительным мычанием. – Я голосую за республиканцев». Однако главная проблема, продолжал он, состоит не в недостатке сил у республиканцев, а в их искаженном мышлении, в «ненависти к бизнесу». И, что самое омерзительное, молодому поколению методично прививают то же искаженное мышление. Главная зараза гнездится в университетах. «Чем лучше университет, тем горячее он выступает против капитализма, против бизнеса, против рассудка, против всего того, что делает нашу страну великой», – сообщил Брук притихшей публике.
   Я пытался представить себе, как Гарвардская школа бизнеса, Йельская школа менеджмента и Уортонская школа бизнеса выступают против бизнеса, когда Брук в своей речи перешел от кризиса в образовании к постоянным неудачам общественного стимулирования. «Мы снова и снова наступаем на одни и те же грабли. Мы ничему не учимся». Предложил ли Обама достаточно обширный комплекс мер по стимулированию экономики, еще предстоит обсудить, но нынешний вечер был посвящен иной теме. Этот вечер был предназначен для активного расширения круга знакомств, для возлияний и бравурных речей.
   «Айн Рэнд понимала, что главным двигателем прогресса, главной силой, формирующей общество и историю, является философия, идеология. Если Институт Айн Рэнд и остается единственным в своем роде, так это потому, что мы воспринимаем идеологию всерьез, – говорил Брук. – Да, мы занимаемся политикой. Мы вмешиваемся в систему образования. Но во все наши занятия мы привносим философский взгляд, философский подход, который заставляет нас задаваться серьезными вопросами. Мы говорим об экономике, но мы говорим о ней не как об экономике в чистом виде. Мы говорим о ней как о фундаментальной идее, которая реализуется из соображений морали, личной выгоды или самопожертвования».
   «Мы – единственные, кто подходит к этому философски», – заявил он. И это правда. Только последователи Рэнд рассуждают о нравственной основе того, во что верят, а они верят, что капитализм – свободный, не контролируемый государством капитализм – единственно нравственная система. Брук и Бенни Поллак подметили то, что проглядела вся нация: все споры о социальных программах, о программе государственного медобслуживания престарелых, о системе налогообложения сводятся к противостоянию моральных концепций, разных представлений о добре и зле.
   Я ожидал, что публика зашикает, когда Брук произнес словцо, которым постоянно грешат последователи Рэнд, «самопожертвование». Однако многие были слишком заняты нежным шоколадным пирожным с кокосовым сорбетом и ягодным чатни. Мы отложили вилки, чтобы переварить глобальную проблему, которую Брук сформулировал, как поиск равновесия между рассудком – «использованием мозгов» – и верой, будь то «вера левых или вера правых. Не имеет значения». Вот в чем на самом деле состоит конфликт идеологий. «Консерваторы, либертарианцы – у них нет подобных идей, многие и слышать о них не хотят. Они не замечают этой зияющей пустоты».
   Заметьте: Брук поставил либертарианцев и консерваторов в один ряд. Трудно сказать, кого из них Рэнд презирала больше. Для нее либертарианцы были ничтожества, к тому же чокнутые, а в консерваторах она видела (как Стокли Кармайкл – в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения) вялых сторонников существующего порядка, которые довольствуются крохами с хозяйского стола. Одно ее эссе, написанное для антологии «Капитализм», называлось «Консерватизм. Некролог». Брук дополнительно скорректировал партийную линию, написав для сайта Института Айн Рэнд надгробное слово о неоконсерваторах.
   В своей речи в «St. Regis» он изложил мысль, которая, возможно, удивила бы ненавистников Рэнд из числа левых. Все происходящее в современном мире определяется не борьбой между капитализмом и социализмом или большим и малым правительством, а борьбой между разумом и верой. Рэнд развивала эту дихотомию с самого начала своей деятельности, и теперь она, как я вижу, приобретает популярность у интеллектуалов правого толка, но не в среде простых, неинтеллектуальных, незажиточных американцев, для которых вера в Бога – неотъемлемая часть жизни и быта.
   Жизнь самого Брука была захватывающим плаванием по религиозному мелководью, поскольку он родился в религиозной стране, которая в первые три десятилетия своего существования принимала даже сектантов от социализма. Несколькими годами раньше Брука цитировали в газете «Jerusalem Post»: журналистов привлекли его идеи по поводу Израиля, родившиеся из праворадикальных взглядов и отрицающие религиозную основу этого государства. Сама Рэнд стояла на произраильских позициях – не потому, что видела в рождении этого государства исполнение библейских пророчеств: просто для нее это был форпост западной цивилизации на диком Ближнем Востоке. Брук, в целом продолжая ту же линию, считал, что Израилю необходимо уничтожить Хамас и что израильские поселения на западном берегу реки Иордан крайне важны для безопасности Израиля, поэтому отказываться от них нельзя. Жители этих поселений его любят, что неудивительно, но чувство это не взаимное. В интервью «Post» Брук заявил: «Когда они соглашаются со мной, их исходные положения неверны и порочны». По его словам, «логика, по которой „Бог обещал это мне и дал это мне“ может привести только к кровопролитию и войне». Он выступил против государственной конфискации частных арабских земель для устройства поселений.[41]
   В романах Рэнд религия предстает врагом объективной реальности. В ее художественном мире нет ни католиков, ни протестантов, ни мусульман, ни иудеев. В них, как и на телевидении 1950-х годов, замалчивается вопрос расовой принадлежности. Обобщенно-американская природа ее персонажей была особенно очевидна в коротком документальном фильме о книге «Атлант расправил плечи», который Брук продемонстрировал собравшимся в «St. Regis». В съемках фильма участвовали и актеры, которые изображали персонажей «Атланта»: сплошь худые, белые, коренные американцы. «Истинные американцы» других цветов кожи тоже были показаны: они превозносили достоинства книги, пока мы потягивали калифорнийское шардоне. После показа раздались вежливые аплодисменты. Фильм был короткий, всего на несколько минут. При этом он заключал в себе ту же главную мысль, что и одобренный институтом пропагандистский фильм «Айн Рэнд. Смысл жизни», который хотя и смахивает на жития святых и зияет пробелами, был выдвинут в 1998 году на премию Академии.
   После просмотра фильма и после того, как высказались все желающие, Брук снова заговорил о важнейших проектах Института Айн Рэнд. Динамика данных на опросных листах «Zogby» свидетельствовала, что Рэнд упорно пробивается в сознание американцев, хотя и недостаточно энергично. Полным ходом шла подготовка к внедрению ее идей в их умы. Движение объективистов больше не собирается ждать, пока какой-нибудь ребенок случайно забредет в библиотеку или услышит от кого-нибудь об «Атланте» или «Источнике». Юным читателям выдадут хорошую порцию Рэнд, хотят они того или нет.
   «Каждый учитель английского языка в Соединенных Штатах получит от нас следующее предложение: если он согласится выдать ученикам книги Айн Рэнд, мы бесплатно доставим ему нужное количество экземпляров. Начиная работать в этом направлении, мы разослали несколько тысяч книг, – сообщил Брук. – Теперь же мы ежегодно рассылаем по триста пятьдесят тысяч экземпляров».
   Раздался гром аплодисментов, и высказать возражение было бы немыслимо.
   Айн Рэнд не верила в применение силы, она не верила в пользу государственных школ. Власть государства она именовала «пушкой». А тут речь идет о сотнях тысяч учеников, из которых многие, если не большинство, учатся в школах, финансируемых государством, под прицелом этой самой «пушки», и всех этих учеников под прицелом «пушки» заставляют читать книги женщины, которая пинками выгнала бы детей из школ и закрыла бы их навсегда.
   Романы Рэнд, уверял Брук, вполне подходят для изучения в школах – хотя бы уже потому, что они не скучны. Спорное утверждение. И если в средней школе вообще следует изучать творчество популярных авторов, то почему именно Рэнд? Только потому, что денежные мешки, собравшиеся в этом зале, могут тысячами поставлять ее книги в библиотеки? Лично мне кажется, что эти книги подходят для школьного изучения лишь в том отношении, что раздаются бесплатно в период бюджетных сокращений.
   Брук тут же выдал ответ на все очевидные вопросы, которые не были высказаны вслух. Книги Рэнд просто необходимо изучать. Почему? «Потому что мы считаем, что проблемы, стоящие перед нашей страной, имеют прежде всего философскую природу. И образование мы считаем главной такой проблемой». Брук явно повторялся, но я уловил его мысль.
   Противоречия стали множиться, когда Брук передал микрофон Таре Смит, преподавательнице философии из Техасского университета в Остине: в программе вечера эта дама значилась как «руководитель объективистских исследований, стипендиат фонда Anthem». Иными словами, она была эдаким Аланом Гринспеном от науки – объективисткой, работающей в государственном университете (притом что объективизм не приемлет государственной системы образования), преподающей основы философии и угрожающей уничтожить учебное заведение, под крышей которого она делится благой вестью объективизма со своими учениками. Рэнд писала в «Атланте»: «Противоречий не существует. Всякий раз, когда ты считаешь, что сталкиваешься с противоречием, проверь исходные положения. Ты обнаружишь, что одно из них ошибочно». Какое исходное положение было неверным в моем рассуждении? Разве только одно: объективизм свободен от противоречий.
   Институт Айн Рэнд, сказала Смит, интересуется гуманитарными проблемами не менее, чем экономикой и бизнесом. «И это необычно», – заметила она. Гуманитарные проблемы принято отодвигать на задний план как эзотерические, эгоистические. «То, что мы думаем, зависит от того, как мы думаем, – продолжала Смит. – И вот тут гуманитарная составляющая действительно очень важна».
   Речь идет о способности человека интерпретировать происходящее вокруг рационально. «Главная проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня – и в научном мире, и за его пределами, – это обилие благонамеренных людей, которым кажется, будто они рассуждают рационально и объективно, – говорила преподавательница. – Возможно, что вам, как и мне, в последние годы приходилось слышать многочисленные и очень жаркие политические дебаты по вопросам бюджетного дефицита, здравоохранения и прочим. Хочу спросить: не доводилось ли вам уходить с подобных дебатов, задаваясь вопросами: „И можно так думать? Как они вообще думают? Чего они не учитывают? И каковы будут реальные последствия их близорукости, их неумения думать?“».
   Объективизм, заявила она, дает ответ на эти вопросы, потому что учит мыслить объективно. «Долговременные, глубокие культурные изменения произведут глубокие изменения в мышлении людей», – утверждала она.[42]
   Перед собравшимися подобных вопросов не стояло, ибо их умы уже были настроены на объективное мышление. Аплодисменты переросли в настоящую овацию. Смит умело подчеркнула главную задачу собрания: не только оптимизировать мыслительные процессы, но еще и убедить присутствующих выписать чеки. В средствах массовой информации правых часто обвиняют в том, что они «искусственно формируют общественное мнение» в соответствии с тайными планами корпораций. Но здесь не было ничего тайного. О корпоративном спонсорстве говорилось открыто, и цель вечера была громко озвучена: изменить способ, которым американцы используют свои мозговые клетки.
   То была амбициозная программа промывки мозгов: обычно о подобных программах упоминают в связи с Северной Кореей или делают их основой сюжета научно-фантастических фильмов. Американцам твердят, что необходимо сопротивляться внушению и тоталитарным идеологиям. Но передо мной было собрание явно рассудительных, интеллектуальных американцев, которые отбивали ладони, аплодируя перспективе того, что юношеству будут насильно навязывать идеологизированную литературу, весьма далекую от общепринятых в Америке ценностей.
   Брук снова предстал перед довольной и сытой публикой. Это было похоже на закрытие биржевых торгов.
   «Мы оказались вовлечены в сложный конфликт, – заговорил он звучным голосом. – Это не экономическая борьба, не политическая борьба, не классовая борьба. Это борьба за мышление людей, что гораздо важнее. Борьба за то, что люди будут считать правильным или неправильным».
   Установка дана. Пусть с повторами, зато доходчиво. Я ощутил, как в окружающих поднялась искренняя радость. Опытный оратор, Брук чутко уловил опасения, надежды и устремления своей аудитории, сформулировал их и заставил прозвучать разумно и реалистично. А почему бы, действительно, не изменить образ мыслей американцев? Этот вечер не располагал задавать вопросы: «Разве это кого-то касается? Разве это разумная цель?» Ответ был бы: «Ну, разумеется, черт побери! Если только удастся заполнить достаточное количество газетных колонок, организовать достаточное количество телевизионных выступлений, внушить нашу идею достаточному числу правых политиков и участников „Чаепития“ и всучить достаточное количество книг достаточному количеству учителей, чтобы те вдолбили нужные мысли в головы достаточного количества учеников».
   После речей, когда собравшиеся объективисты уже просто общались и болтали, всех охватило ощущение довольства, а вовсе не предчувствие скорых сражений. Да, впереди много работы, но лед уже тронулся, прогресс налицо. Однако я почти все время чувствовал какую-то отчужденность. В речах угадывался скрытый подтекст, в особенности в речах Брука. Его мечта – изменить мышление американцев в лучшую сторону, – мечта высокая, поскольку потребность в этом огромна, однако цель, к которой он стремился, маячила далеко на горизонте: так Фудзияму видно из Токио.
   Удовлетворит ли этих людей что-нибудь, кроме полного отказа от всех социальных программ: от государственного медобслуживания престарелых, от системы социальной защиты, от всех государственных учебных заведений? От всех законов, хоть как-то ограничивающих бизнес? От всех федеральных и местных органов, за которыми оставят лишь право стрелять по врагам и тащить людей в суд? Ведь именно в этом состояла цель Айн Рэнд. В ее представлении, утопическая Америка – это страна, где экономика и все общество, вплоть до последнего егеря и дорожного рабочего, навеки освобождены от позорного ига государственности.
   Вот он – рай радикального капитализма, не менее бредовая мечта, чем социалистический рай, представлявшийся Марксу. Начисто лишенный всякого государственного контроля, капитализм Рэнд ни разу не осуществился за всю историю человечества. Ничего подобного не бывало ни в Англии времен Диккенса, ни в Америке в эпоху «баронов-разбойников», ни в ковбойских городах на западной границе, где безраздельно правил шестизарядный револьвер (а в Нью-Мексико – еще и Малыш Билли со своей бандой, члены которой называли себя «Законодателями»). Даже в самых отдаленных поселениях Дикого Запада имелись школа на один класс и почтовое отделение. Во времена яростной и ничем не сдерживаемой экспансии на запад целый народ был загнан правительственными пушками (настоящими) в совершенно необъективистские резервации, где людям пришлось жить на государственное пособие. Любой, кто читал Диккенса, знает, что кроме тюрем в викторианской Англии были еще и работные дома, содержание которых оплачивалось из налогов Скруджей. В 1936 году Рэнд и сама признала, что «полностью свободное капиталистическое общество до сих пор не было нигде построено».[43]
   Такова теория, грубая и бескомпромиссная. Но ведь есть еще и реальность, в которой вполне возможны были компромиссы – в тех случаях, когда затрагивались личные интересы Рэнд.
   На протяжении всей своей жизни Рэнд громко критиковала все правительственные программы, призванные помогать пожилым и неимущим гражданам. Она насмерть стояла против программы Medicare с самого первого дня, когда администрация Кеннеди только начала ее проводить. В выпуске бюллетеня «The Objectivist Newsletter» за январь 1963 года Рэнд высмеивала «гуманитарные» (именно так – в кавычках) проекты, которые, как ей казалось, обязательно будут «навязываться политическими средствами, следовательно, силой, огромному множеству человеческих существ».
   «Программа медицинского обслуживания престарелых – яркий пример подобного проекта, – писала она. – „Разве не желательно, чтобы пожилые люди были обеспечены медицинской помощью в случае болезни?“ – спрашивают его сторонники. Исходя из контекста, ответ очевиден: „Да, конечно, желательно“. У кого найдется причина сказать нет? Как раз на этом мыслительный процесс коллективистского разума прерывается, дальнейшее – в тумане».
   Этот «туман», продолжала она, «застилает собою такие факты, как порабощение и, следовательно, уничтожение медицинской науки, регламентация и раздробление медицинской практики, отказ от профессиональной этики, свободы, карьеры, амбиций, успеха, счастья, самой жизни для тех людей, которые должны обеспечивать достижение этой „желательной“ цели: я имею в виду врачей».
   Проект программы увяз в Конгрессе: ему не давала хода перепуганная оппозиция от организованной медицины и правых. Однако чуть позже, в 1965 году, он все же был утвержден, и последователи Рэнд продолжили свои выступления против государственного медицинского обслуживания. В 2008 году, высказываясь за внесение изменений в эту программу, Ярон Брук сформулировал объективистскую позицию по поводу оплачиваемой государством медицинской помощи престарелым. Эта позиция сводится к отказу от подобной помощи: «Если правительство гарантирует народу медицинское обслуживание, то цены должны взлететь до небес. Если счета за медобслуживание станет оплачивать кто-то другой, потребитель будет требовать для себя максимум медицинских услуг, не задумываясь об их реальной стоимости». Брук продолжает ратовать за «возврат к действительно свободной системе, где каждый индивидуум со всей ответственностью сознает стоимость оказываемых ему медицинских услуг». Такой подход обязательно «выпустит на волю всю мощь капитализма в медицинской сфере, и это неизбежно приведет к появлению медицины высокого уровня, которая будет американцам по карману. Давайте искать пути поэтапного сокращения государственного вмешательства в медицину».[44]
   Во всем этом нет ничего особенно удивительного, если не принимать во внимание, что сама Айн Рэнд пользовалась государственной программой Medicare.
   Под конец жизни, когда у ее мужа, Фрэнка О’Коннора, развилась деменция, Рэнд поняла: даже автору бестселлеров не хватит денег, чтобы удовлетворить все нужды человека преклонного возраста. У Рэнд был рак легкого, а Фрэнк страдал от болезни, лечение которой требовало интенсивной терапии и стоило бешеных денег. Эва Прайор, социальная работница, которая обслуживала Рэнд, рассказала в «Ста голосах», что ее знаменитая клиентка подала заявление на участие в Medicare и программе социального страхования. А ведь именно эти две государственные программы должны были в первую очередь погибнуть под пятой объективизма. Рэнд всю жизнь платила налоги, финансируя программу социального страхования, поэтому не видела в своем поступке никакого противоречия. Но Medicare? Программа, против которой она выступала с самого начала? Программа, которая порабощает медицинскую науку?
   Прайор и Рэнд, разумеется, спорили. Соцработница вспоминала: «Сначала мы достигли согласия по поводу корыстолюбия. Она была вынуждена признать, что такое явление, как корыстолюбие, существует. Врачи могут стоить гораздо больше, чем приносит продажа книг, и она может попросту разориться на счетах за лечение, не признавая этого факта [курсив мой. – Г. В.]». Рэнд «считала, что индивидууму не следует принимать ничью помощь», однако сама принимала ее. Когда на кону оказались экономические интересы самой Рэнд, то несчастные порабощенные врачи превратились в корыстолюбцев с загребущими руками – в «корыстолюбцев» в самом обычном, не рэндианском смысле этого слова, то есть в людей цепких, эгоистичных (опять-таки не в рэндианском смысле), причиняющих вред окружающим.
   Дело было сделано. «Вопрос был уже не в принципиальном согласии или несогласии. И для нее, и для Фрэнка это было необходимо»[45]. Так реальность разрушила идеологические грезы.
   Советую вам прочитать антологию «Капитализм», в особенности эссе Алана Гринспена «Посягательство на неприкосновенное». Это поможет вам понять, насколько на самом деле примечателен поступок Рэнд. В этом эссе, отражающем официальную рэндианскую доктрину, Гринспен говорит: «Именно „корыстолюбие“ бизнесмена, или, точнее, поиски выгоды, и есть непревзойденный защитник потребителя». Ошибка «коллективистов», утверждает он, состоит в том, что они отказываются видеть, как «это же своекорыстие вынуждает бизнесмена быть честным в делах и выпускать качественный продукт».[46]
   Как же получилось, что Рэнд не захотела, чтобы корыстолюбие врачей стало ее надежным защитником? А как насчет миллионов людей по всей Америке, которые зависят от программы Me dicare? Допустимо ли для них не полагаться на корыстолюбие, как на надежнейшего защитника? Разрешается ли им, в виде исключения, отступить в этом вопросе от объективистской идеологии, как сделала Рэнд?
   Если бы у Рэнд были дети, ходили бы они в государственную школу? Учились бы в государственном университете – Техасском, например? Учила бы Тара Смит ее внуков основам философского учения, которое выступает против того, чтобы государство учреждало учебные заведения вроде Техасского университета[47]?[48]
   Кто-то, возможно, назовет это лицемерием и будет не совсем прав, хотя и достаточно точен. Можно выразиться более вежливо, сказав, что в поведении Рэнд наблюдаются противоречия, которых, по мнению Рэнд, в принципе не бывает. Или, может быть, у объективизма нет никаких практических целей, кроме поддержки экономических интересов людей, которые его финансируют: рациональных, сосредоточенных на собственной выгоде, какие окружали меня в отеле «St. Regis», несмотря на то что объективизм потенциально угрожает уничтожить их всех, включая свою основательницу.
   Когда затрагиваются личные интересы, и противоречия, и идеология отступают на задний план. Только очень богатые люди, в число которых Рэнд не входила даже в самые удачные годы, могут позволить себе следовать идеологии объективизма в полной мере. Получая от Института Айн Рэнд гонорары, сумма которых в 2009 году[49] превысила 439 тысяч долларов, да еще жалованье директора инвестиционного фонда, – уйдя на покой, Брук, вероятно, сможет систематически придерживаться рэндианской философии и не пользоваться государственными программами.[50]
   Однако большинству людей подобная роскошь недоступна.
   Не знаю, как обстояли дела у остальных собравшихся в зале отеля. У меня сложилось впечатление, что все они без колебаний воспользуются программой Medicare, если все их траст-фонды, «золотые парашюты» или страховки не обеспечат им должного медицинского обслуживания. На собрании в «St. Regis» этот вопрос не обсуждался, и вряд ли он вообще подлежит обсуждению.
   Их мнение по поводу общественных интересов было сформировано Айн Рэнд, а она учила, что такого понятия, как общественный интерес, попросту не существует. Она писала: «Нет такого организма, как общество, потому что общество – это всего лишь сумма индивидуумов». А значит, «когда заходит речь о столкновении „общественных интересов“ с личными, кого-то непременно приносят в жертву чужим интересам и желаниям»[51]. Довод в высшей степени соблазнительный для зажиточных бизнесменов, которым нет ни малейшего дела до общественных интересов. Рэнд дала их бессердечию нравственное обоснование. Разумеется, общество может катиться ко всем чертям. Нет никакого общества! Однако налогоплательщики США оплачивали медицинские счета Айн Рэнд и Фрэнка О’Коннора только потому, что являлись полноправными членами общества и потому, что основывались на принципе морали: забота о престарелых – общественный интерес. А блюсти общественный интерес – правильно.
   Но это еще не вся ирония. Оплачивая медицинские счета женщины, которая выступала против государственной медицинской помощи престарелым и посвятила всю свою жизнь борьбе с государственной системой, создающей подобные программы, правительство проявило настоящий альтруизм – в некотором роде даже самопожертвование. Оно буквально спасло объективизм в лице его основательницы, как в 2008 году спасло Уолл-стрит, поддержав крупные компании, которые бы палец о палец не ударили, если бы мелкие компании или тем более обычные граждане попали в затруднительное положение по собственной вине.
   Однако в этом зале с роскошными люстрами, названном в честь дворца короля, которого Рэнд презирала, – в зале, где остатки дорогого ужина убирали со столов безмолвные официанты в униформе, для этого неразрешимого парадокса попросту не было места.

4. Банкир

   Для объективизма атеизм сродни фоновой музыке, которая постоянно звучит и не требует никакого признания. Герои Рэнд выступают в одиночку против целого мира, помощь смертных им не нужна, и не они тратят время на молитвы несуществующим богам. Рэнд отвергла религию и все дурное, что с нею связано, весь прилагающийся к ней багаж, который мешает человеку вести эгоистичную, пронизанную своекорыстием жизнь. Все неудобные аспекты религии, барьеры, мешающие без угрызений совести копить деньги, Рэнд называла мистицизмом. Другие называют их этикой и моралью.
   В произведениях Рэнд нет ни драматических сцен на тему «Бог умер», ни истерических воплей в духе Мадлен Мюррей О’Хэйер. Вот типичные для нее рассуждения об атеизме из романа «Источник»:
   Генри Камерон: Почему решил стать архитектором?
   Говард Рорк: Тогда я не знал. Теперь знаю: потому, что не верю в Бога.
   Генри Камерон: Брось! Говори по делу!
   Говард Рорк: Потому что люблю эту землю. И больше ничего так не люблю. Мне не нравится форма предметов на этой земле. Я хочу эту форму изменить.[52]
   Об атеизме не кричат с гордостью во весь голос, а бормочут себе под нос, даже шепчут. Взять, к примеру, отрывок из «Атланта», где Джон Галт говорит:
   «Они претендуют на знание способа существования бесконечно более высокого, чем удел вашего земного бытия.
   Фанатики духа называют это другим измерением, суть которого – отрицание измерений. Фанатики плоти называют это светлым будущим, суть его – отрицание настоящего. Чтобы существовать, надо обладать определенными свойствами. Какие свойства они могут приписать своим высшим сферам? Они продолжают рассказывать вам, чем это не является, но никогда не говорят, что же это такое. Все определения, которые они могут подыскать, суть отрицания: Бог есть то, что не дано познать ни одному человеку, говорят они и после такого заявления требуют считать это знанием; Бог – это не человек, небеса – это не земля, душа – это не тело, добродетель – это отсутствие выгоды, А – это не А, восприятие не связано с чувствами, знание не связано с разумом. Определения, которые они предлагают, ничего не определяют, лишь сводя все к небытию, нулю».[53]
   Этот отрывок процитирован на официальном сайте Института Айн Рэнд как отвечающий на вопросы: «Атеистичен ли объективизм?» и «Каково отношение объективизма к религии?» Там же цитируется фрагмент из интервью 1964 года для журнала «Playboy».
   Вопрос в интервью был задан такой: «Неужели, по вашему мнению, ни одна религия не принесла людям практической пользы?»[54]
   Рэнд отвечала: «Сама по себе религия – нет: в значении слепой веры, верования, не подтвержденного фактами реального мира и доводами рассудка или даже противоречащего им. Такая вера причиняет человеку огромный вред, она отрицает рассудок. Но необходимо помнить, что религия является и ранней формой философии: это первые попытки объяснить существование вселенной, выстроить систему человеческих ценностей, дать определение ценностям моральным – все это было связано с религией до тех пор, пока человек не дорос или не доразвился настолько, чтобы придумать философию».
   На оба вопроса можно было ответить просто, без отсылок к персонажам романов и многословных цитат. Да, объективизм атеистичен. Нет, Айн Рэнд не видела в религии никакой пользы.
   С тем же успехом Институт Айн Рэнд мог процитировать ее высказывание 1928 года. Религия, сказала она, это «величайшая отрава для человечества». Или взять цитату 1934 года: «Я хочу бороться с религией, как с источником всякой лжи и единственным оправданием страданий». Или вот еще одно высказывание, тоже 1934 года: религия – это «первый враг способности мыслить».[55]
   Следуя в этом за Рэнд, как и во всем остальном, последовательные объективисты были все эти годы воинствующими атеистами, начиная с Бранденов с их друзьями и родственниками из «Коллектива» и заканчивая нынешними последователями.
   Тема религии присутствовала где-то на задворках моего сознания, когда я остановился у гостиницы в центре Манхэттена, где должен был встретиться с Джоном Эллисоном, главным объективистом корпоративной Америки. Я никогда не был особенно религиозен, а чтение романов Рэнд, ее эссе и журнальных статей еще сильнее отдалило меня от религии. Я встретился с Эллисоном за два дня до Йом-Киппура, «дня искупления», поста и покаяния, самого священного праздника в иудаизме. Я не собирался участвовать в празднике и благополучно списал свое нежелание на влияние Рэнд. Мое рассудочное, обоснованное нежелание соблюсти этот праздник меня мучило. Я сознавал, что вовсю идут Дни трепета – период между еврейским Новым годом и Йом-Киппуром. Сказано, что у Господа есть книги, в которые он записывает имена тех, кто будет жить и кто умрет в наступающем году, – примерно так же, как корпорации решают в конце года, кого предстоит уволить. Меня это всегда немного пугало: возникало чувство скрытой угрозы, которому, впрочем, я не придавал большого значения. Ортодоксальные иудеи в это время года участвуют в многочисленных ритуалах. Раньше я тоже принимал участие в одном из них: трижды обводил вокруг головы рукой с зажатыми в ней деньгами, читая молитву. Но я отказался от этого обряда, рассудив, что жизнь мне продлит не он, а дополнительные часы, проведенные в спортзале.
   Несмотря на отказ от «опиума для народа», какие-то сомнения – Рэнд назвала бы их предрассудками – у меня оставались. Я надеялся развеять их во время встречи с Эллисоном. Обычно в средствах массовой информации его называют полным именем: Джон А. Эллисон Четвертый, – но в повседневной жизни этот человек совершенно чужд чопорности. Он умеет общаться с людьми из разных слоев общества, считается одним из лучших генеральных директоров и имеет опыт взаимодействия с персонажами вроде меня.
   Мы встретились в холле отеля, расположенного неподалеку от терминала «Taggart Transcontinental» (для вас – Центрального вокзала). Эллисон до некоторой степени походил на героя объективистского романа, поскольку был стройным и весьма рослым. Антрополог может порядком повеселиться, изучая телосложение последователей Рэнд. За все время, пока я писал книгу, я не встретил ни одного объективиста, который бы был низкорослым и страдал от лишнего веса.
   Эллисон оказался современной копией Мидаса Маллигана – финансиста, которого Рэнд увековечила в «Атланте» в образе основателя Ущелья Галта, объективистского рая, скрытого в Скалистых горах.
   Мой визави был одновременно и состоявшимся бизнесменом, и мыслителем-объективистом. Уверен, Рэнд очень дорожила бы его обществом. Мне кажется, она уважала людей, которые чего-то добились в жизни, гораздо больше, нежели окружавших ее подхалимов.
   В декабре 2008 года, в возрасте шестидесяти лет, Эллисон сложил с себя полномочия генерального директора «BB&T Corporation», финансовой холдинговой компании из Северной Каролины. Эта компания вышла из финансового кризиса относительно невредимой, хотя и вела агрессивную политику в некоторых вопросах: просто в иных, чем другие банки, которые серьезно пострадали или вовсе прекратили свое существование.
   Изначально банк «BB&T» был по-домашнему уютным и непритязательным. Название его расшифровывается как «Branch Banking & Trust». Но Эллисон применил подход Мидаса (выражаясь языком деловой прессы). В 1971 году он попал в этот сонный южный банк прямо из университета Северной Каролины. Пройдя все ступени карьерной лестницы, в 1989 году он стал генеральным директором. Заняв этот пост, Эллисон спланировал серию поглощений путем приобретения ценных бумаг. В результате реализации этого плана «BB&T» превратился из процветающего банка местного значения в главный региональный банк с активами на 136,5 миллиарда долларов против 4,5 миллиарда, имевшихся на тот момент, когда Эллисон принял должность, и 275 миллионов, которые наличествовали, когда он только начинал работать в этом банке. Эллисон стал Горацио Алджером банковского дела (правда, в 2008-м году его вынудили принять денежную помощь от государства, хотя он в ней не нуждался).
   Горацио Алджер был олицетворением протестантской трудовой этики, кальвинистской смеси веры и капитализма, которой не нашлось места в самоуверенном новом мире объективизма. Эллисон также подходит под определение человека организации: ведь вся его карьера связана с одной крупной компанией. Рэнд презирала тип корпоративного тунеядца, портрет которого создан Уильямом Х. Уайтом в его судьбоносной книге 1956 года. Уайт запечатлел типаж корпоративного коллективиста, который отказывается от своей индивидуальности и посвящает всего себя большой компании, ища защиты в ее утробе. В 1958 году в своей колонке Рэнд обличала «несчастных, обобществленных, отказавшихся от себя посредственностей, описанных мистером Уайтом»[56]. Джон Эллисон, человек организации, кажется, посвятил себя тому, чтобы сломать этот стереотип.
   «Вы объективист?» – спросил меня Эллисон в самом начале разговора. Я-то собирался изучать его систему верований, а он сразу стал интересоваться моей.
   Что ж, у него было полное право задать этот вопрос, потому что, в конце концов, если человек объективист (Рэнд, правда, предпочитала, чтобы ее последователи именовали себя «исследователями объективизма»), это сильнейшим образом влияет на его восприятие мира. Я расценил вопрос Эллисона не как вызов, а просто как выражение любопытства, желания понять, сможем ли мы разговаривать на одном языке. Я ответил, что не считаю себя объективистом, однако читал и «Источник», и «Атланта». Собеседника мой ответ, кажется, удовлетворил. Действительно, не прочти я этих романов, о чем бы мы вообще могли разговаривать? С тем же успехом марсианин мог бы вести диалог с католическим епископом.
   

notes

Примечания

1

   Burns J. Goddess of the Market: Ayn Rand and the American Right. New York: Oxford University Press, 2009; Heller A. C. Ayn Rand and the World She Made. New York: Nan A. Talese, 2009.

2

   Букв.: «позвольте делать» фр. – экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. – Примеч. пер.

3

   Rand A. Choose Your Issues // The Objectivist Newsletter. Vol. 1. No. 1. January 1962 (Irvine Calif: Second Renaissance, 1990). P. 1.

4

   Chambers W. Big Sister Is Watching You // National Review. December 28, 1957.

5

   Рецензия из «Washington Post» цитируется в изд.: Heller A. C. Ayn Rand and the World She Made. P. 282—283; см. также: Hicks G. A Parable of Buried Talents // New York Times Book Review. October 13, 1957.

6

   O’Neill W. F. With Charity Toward None: An Analysis of Ayn Rand’s Philosophy. Totowa, NJ: Littlefi eld, Adams, 1972. P. 3.

7

   Письмо Эдгара Гувера к Айн Рэнд от 13 декабря 1966 года; Morrell to Wick Memo (без даты); досье ФБР на Айн Рэнд предоставлено автору по запросу FIOPA, № 1154646-000.

8

   Silk L., Vogel D. Ethics & Profi ts: The Crisis of Confi dence in American Business. New York: Simon & Schuster, 1976. P. 219.

9

   Rand A., Branden N., Greenspan A., Hessen R. Capitalism: The Unknown Ideal. New York: Signet, 1967. P. 236. См. также осуждение Вьетнамской войны в другом эссе, в этом же издании (p. 224).

10

   В одном бережно хранимом мифе о Рэнд утверждается, будто ее мать продала свои драгоценности, чтобы она, урожденная Алиса Розенбаум, могла позволить себе билет первого класса до Нью-Йорка. Этому посвящен один из душераздирающих эпизодов документально-пропагандистского фильма «Айн Рэнд. Смысл жизни» (1997). В третьем классе ей плыть, действительно, не пришлось. Однако из списка пассажиров следует, что она ехала в комфортабельной, но не роскошной каюте второго класса. Список пассажиров парохода «De Grasse» от 19 февраля 1926 года, со строкой «Alice Rosenbaum», можно увидеть на сайте Ancestry.com. Все листы списка двойные, и на верху второго листа, где значится эта фамилия, указано: «Эти (желтые) страницы предназначены только для пассажиров второго класса».

11

   См., напр.: Rand A. Have Gun, Will Nudge // The Objectivist Newsletter. Vol. 1. No 3. March 1962. (Irvine, Calif: Second Renaissance, 1990.) P. 9.

12

   Heller A. C. Ayn Rand and the World She Made. P. 128.

13

   Ellis A. Are Capitalism, Objectivism, & Libertarianism Religions? Yes! Santa Barbara, CA: Walden Three, 2006.

14

   Widdicombe L. Talk of the Town: „Ayn Crowd“ // The New Yorker. April 13, 2009. P. 24.

15

   См.: Институт Айн Рэнд. Члены правления (The Ayn Rand Institute: Board Members // URL: http://www.aynrand.org).

16

   Sales of «Atlas Shrugged» Soar in the Face of Economic Crisis // The Ayn Rand Center for Individual Rights. February 23, 2009 (URL: http://www.aynrand.org/site/News2?page=NewsArticle&id=22647).

17

   Cerf B. At Random. New York: Random House, 1977. P. 252—253. Речь идет о ее эссе «Фашистский новый курс», основанном на лекции, прочитанной в Форд Холл Форуме в Бостоне (1962). Текст эссе можно найти в изд.: Rand A. The Ayn Rand Column. New Milford, CT: Second Renaissance Books, 1998. P. 95.

18

   Atlas Felt a Sense of Dйjа Vu // The Economist. February 26, 2009.

19

   Сантелли сказал: «Я понимаю, что это прозвучит не слишком гуманно, но к концу дня я становлюсь рэндианцем» (см. выступление на канале «CNBS» 19 февраля 2009 года: URL: http://www.cnbc.com).

20

   Frum D. The GOP’s Forgotten History // FrumForum. March 24, 2010. (URL: http://www.frumforum.com/the-gops-for-gotten-history).

21

   Rolly P. Mike Lee and the Big Tent Theory // Salt Lake Tribune. July 8, 2010.

22

   Gilbert C. Ryan Shines as GOP Seeks Vision // Milwaukee Journal-Sentinel, April 25, 2009.

23

   Ryan P. The Budget Debate We All Deserve // Chicago Tribune. May 16, 2011.

24

   Walker J. The Ayn Rand Cult. Chicago: Open Court, 1999.

25

   Cerf B. At Random. P. 250.

26

   Пер. Д. Костыгина. – Примеч. ред.

27

   Интернет-сайт Ф. Кукинхэма находится по адресу: www. indepthwalkingtours.com. Он знающий и обходительный гид, и его экскурсии помогают лучше познакомиться с Айн Рэнд.

28

   Cookinham F. The Age of Rand: Imagining an Objectivist Future World. New York: IUniverse, 2005. P. 226, 227, 228—229. См. также: Letters of Ayn Rand / Ed. by M. S. Berliner. New York: Dutton, 1995 (письмо к Изабель Патерсон от 7 февраля 1948 года).

29

   Фред в своей книге расходится с Институтом Айн Рэнд по ряду вопросов (см.: Cookinham F. The Age of Rand. P. 384).

30

   Letters of Ayn Rand / Ed. by M. S. Berliner. P. 443.

31

   В эссе «Экстремизм, или Искусство очернения» (впервые опубликовано в 1964 году) Рэнд действительно говорит, что она «не поклонница сенатора Маккарти». Однако из других высказываний следует, что она его поддерживает (см.: Heller A. C. Ayn Rand and the World She Made. P. 246—247). В эссе «Экстремизм…» она вовсе не стремится свести счеты с маккартизмом. По ее словам, причастность Маккарти к сфабрикованным делам против народа доказана не была. Цель эссе – осудить использование таких терминов, как «маккартизм» и «экстремист», которые, по мнению Рэнд, нужны лишь для очернения антикоммунистов. Следовательно, слово «очернение» в заглавии эссе, направленного против очернения правых, не вполне уместно.

32

   О старых еврейских обществах см. в блистательном исследовании М. Р. Вайссера: Weisser M. R. A Brotherhood of Memory: Jewish Landsmanshaftn in the New World. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1985.

33

   Burns J. Goddess of the Market. P. 291—292.

34

   Heller A. C. Ayn Rand and the World She Made. P. 361. Интервью Айрис Белл см. в изд.: 100 Voices: An Oral History of Ayn Rand / Ed. by S. McConnell. New York: New American Library, 2010. P. 227—231.

35

   Rand A. The Ayn Rand Column. New Milford, CT: Second Renaissance Books, 1998. P. 24—25.

36

   Н. Томас, лидер американских социалистов, «приберег самые едкие комментарии для махинаций американского бизнеса», – заметила «New York Times», когда открылась средняя школа (Fowler G. Dedication Hails Norman Thomas // New York Times. May 28, 1976).

37

   Букв.: коричневый (англ.). – Примеч. пер.

38

   Хвалил ее и сам Леонард Пейкофф. В подзаголовке к книге ее жанр определяется как «блистательное исследование».

39

   Peikoff L. The Ominous Parallels. New York: Penguin, 1982. P. 260.

40

   Rand A. et al. Capitalism. P. 45.

41

   Arfa O. You Don’t Fight a Tactic // Jerusalem Post. July 12, 2007.

42

   Смит упустила возможность изменить мой образ мыслей. Она отказалась дать интервью для этой книги.

43

   Рэнд А. Добродетель эгоизма. М.: Альпина Паблишер, 2012.

44

   Medicare’s «Free Market» Faзade (пресс-релиз Института Айн Рэнд от 18 июля 2008 года). URL: http://www.aynrand.org/site/News2?page=NewsArticle&id=19912&news_iv_ctrl=1221.

45

   Интервью с Эвой Прайор в изд.: 100 Voices. P. 520. Об отвращении Рэнд к программе Medicare, которая «угрожает гибелью профессиональной медицине», упоминается и в другом интервью (см.: Там же. P. 302).

46

   Greenspan A. The Assault on Integrity // Rand A. et al. Capitalism. P. 118—122.

47

   Powers: UT „must reinvent how we do business“ // Austin Business Journal. May 10, 2011.

48

   В случае с Техасским университетом государственное финансирование – вовсе не теоретический вопрос. В 2011 году законодательными органами штата был выпущен закон, согласно которому финансирование университета было сокращено на 20 %.

49

   Включая 180 тысяч премиальных, которых он не получил в 2010 году, согласно налоговым декларациям Института Айн Рэнд.

50

   Форма 990 на отчетный год, завершившийся 30 сентября 2009 года (Институт Айн Рэнд, Налоговое управление США, датировано 5 февраля 2010 года).

51

   Rand A. Check Your Premises: The Monument Builders // Objectivist Newsletter. Vol. 1. № 12. December 1962. P. 53.

52

   Пер. Д. Костыгина. – Примеч. ред.

53

   То же.

54

   Вопросы, часто задаваемые Институту Айн Рэнд (The Ayn Rand Institute FAQ) // Сайт Института Айн Рэнд (URL: http://www.aynrand.org/site/PageServer?pagename=faq_index).

55

   Journals of Ayn Rand / Ed. by D. Harriman. New York: Plume, 1999. P. 24, 66, 68.

56

   См.: Whyte W. The Organization Man. New York: Simon & Schuster, 1956; Rand A. The Ayn Rand Column. P. 112.
Купить и читать книгу за 139 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать