Назад

Купить и читать книгу за 112 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Исчезновение принца. Комната № 13

   В девятый том «Золотой библиотеки детектива» вошли рассказы Г. К. Честертона («Исчезновение принца», «Лицо на мишени», «Бездонный колодец», «Приоров парк», «Месть статуи») и роман Э. Уоллеса «Комната № 13».


Гилберт Кит Честертон Исчезновение принца Эдгар Уоллес Комната № 13

   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2011
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2011
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Предисловие

   Произведения, представленные в девятом томе «Золотой библиотеки детектива», посвящены не столько процессу криминального расследования, сколько анализу мотивов, побудительных причин человеческого злодейства.
   В своих новеллах Гилберт Кит Честертон скрупулезно анализирует преступные мотивы с позиций и формальной логики, и психологии, и социологии, будучи автором широко известных трудов в этой области знаний: «Что стряслось с миром?» (What’s Wrong with the World, 1910) и «Контуры здравого смысла» (The Outline of Sanity, 1926).
   Автор препарирует человеческую душу, заглядывая в самые, казалось бы, недоступные, интимные ее закоулки, исследуя потаенные извивы, где прячутся подспудные желания, подчас вступающие в жестокие противоречия с законами человеческого общежития и тем, что принято называть вселенской справедливостью.
   При этом Честертон не может не отметить явных расхождений и между этими двумя понятиями, особенно тогда, когда первое из них материализуется в виде реальной политики, вызывающей непреодолимое отвращение у героя многих новелл этой серии, детектива-любителя Хорна Фишера, который озвучивает авторскую позицию касательно этой и многих других реалий социального бытия.
   Эта позиция четко прослеживается в таких новеллах, как «Исчезновение принца», где политика одерживает решительную победу над честью, совестью, порядочностью и справедливостью, однако эта победа неубедительна и уродлива, как, впрочем, все, что можно назвать противоестественным. Все равно полиция выкурит бандитов из захваченного ими банка, все равно восторжествует справедливость на горе тем, кто попрал ее столь грубо и нагло.
   Именно она, эта вселенская справедливость, заставляет благонамеренного археолога-любителя надколоть лед искусственного пруда как раз в том месте, где, предположительно, под тонким слоем воды располагается губительный колодец и куда, опять-таки предположительно, должен провалиться, катаясь на коньках, хозяин поместья, потомок нескольких поколений безжалостных захватчиков, человек, о котором один из персонажей новеллы «Приоров парк» высказывается с исчерпывающей прямотой: «Есть такая штука – хамство джентльмена. И ничего отвратительнее я не знаю».
   Роковые ожидания полностью оправдываются, самым убедительным образом демонстрируя восстановление некогда попранной мировой гармонии.
   Подобного рода демонстрация имеет место и в новелле «Месть статуи», когда пойманный с поличным предатель в ходе дуэли пытается использовать в качестве подручного боевого средства стальной прут, подпирающий покосившуюся статую, и она, – скульптурное изображение Британии, той самой, которую он так вероломно предал, – обрушивается прямо на него…
   И когда прославленный генерал, герой новеллы «Бездонный колодец», поддавшись банальному чувству ревности, становится жертвой своего же преступного замысла.
   Нельзя обмануть Вселенную и действующий в ней Закон возмездия, так что та негативная энергия, которую излучает злодей, непременно, неотвратимо вернется к нему. Можно назвать это карой Божьей, в существование которой верят, увы, далеко не все, а можно определить как действие физических законов: сохранения и превращения энергии и тождества силы действия и силы противодействия. Просто и вполне доступно пониманию. Особо непонятливые либо пьют ими же самими отравленный кофе, либо совершают вынужденную экскурсию на эшафот.
   А произвольно вырванное из контекста выражение «Не судите, да не судимы будете…», столь популярное среди изобличенных злодеев, в действительности означает лишь то, что одинаково ответственны перед Законом и преступник, и его судья: «…ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Евангелие от Матфея. 7: 1, 2). И не более того. А судить можно и нужно, только по Закону.
   Ученики как-то спросили Конфуция:
   – Следует ли отвечать добром на зло?
   – Как можно отвечать добром на зло? – удивился великий философ. – На добро отвечают добром, а на зло отвечают справедливостью. Если же отвечать на зло добром, то чем же тогда отвечать на добро?
   Тема торжества вселенской справедливости находит свое отражение и в романе Эдгара Уоллеса «Комната № 13», где развязка лихо закрученного криминального сюжета в весьма значительной мере предопределена библейской сентенцией: «Кто роет яму, тот упадет в нее, и кто покатит вверх камень, к тому он воротится».
   Но почему, зачем он, в таком случае, роет эту яму? Вопрос, которым задаются и Уоллес, и Честертон, непрост, но и не так уж неразрешим, как представляется на первый взгляд. Любое преступление имеет определенный мотив, сформированный под воздействием целого ряда факторов, и прежде всего – тех или иных свойств личности преступника. В этом наборе, как правило, превалирует то, которое называется слабостью.
   Как заметил в свое время гениальный Вольтер, «только слабые совершают преступления: сильному и счастливому они не нужны».
   Слабые не признают естественного отбора. Они предпочитают искусственный, причем в своем особом, специфическом варианте, когда холодная вода их ущербных комплексов смешивается с кипящей лавой подсознательных влечений, и тогда рушатся все запретительные барьеры личности, выпуская на волю страшного мутанта, воплощающего в себе ярость зверя и мстительное коварство двуногого аутсайдера.
   Именно слабость делает человека рабом собственных страстей и пороков, именно она толкает его на путь насильственного перераспределения даров Природы. И тогда отвергнутый любовник убивает своего счастливого соперника, должник – кредитора, политик – своего конкурента, тогда член правительства торгует государственными секретами, а вор-рецидивист плетет губительную интригу вокруг своего товарища, решившего порвать с уголовным прошлым.
   Миру известно неисчислимое множество самых различных преступлений, но как удручающе убоги и однообразны их побудительные мотивы…
   Следует заметить, что примитивная, неразвитая натура проявляется не только в мотивации своих поступков, а и в сугубо поведенческом плане.
   Анализируя сложившуюся криминальную ситуацию, один из персонажей романа Эдгара Уоллеса «Комната № 13» отмечает, что «преступники попадаются чаще всего не из-за выдающегося ума сыщиков, а по собственной глупости или неосторожности. Сначала надевают перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев, а затем расписываются в книге для посетителей».
   Что ж, на то они и преступники.
   Говоря о них, Агата Кристи неоднократно употребляла словосочетание «врожденная бездарность».
   Что ж, каждому свое.
   И при этом ничто не бывает случайным, а даже если предположить нечто совершенно невероятное, то такое количество случайностей иначе, чем закономерностью, никак не назовешь.

   В. Гитин, исполнительный вице-президент Ассоциации детективного и исторического романа

Гилберт Кит Честертон
Рассказы 

Лицо на мишени


   Гарольд Марч, подающий надежды репортер-обозреватель, энергично шел через вересковые пустоши плоскогорья, окаймленные далекими лесами знаменитого поместья Торвуд-парк. Это был симпатичный юноша в твидовом костюме, с очень светлыми вьющимися волосами и ясными светло-голубыми глазами. Он был достаточно юн, чтобы, шагая под ярким солнцем, вдыхая ветер первозданной свободы, не забывать о политике и даже не пытаться о ней забыть. Ибо дело, которое вело его в Торвуд-парк, было напрямую связано с политикой – именно там ему назначил встречу не кто-нибудь, а сам канцлер казначейства сэр Говард Хорн, только что сообщивший о своем так называемом социалистическом проекте бюджета и согласившийся пространно изложить его основы в интервью со столь молодым, но одаренным журналистом. Гарольд Марч знал все о политике и ровным счетом ничего о политиках. Кроме того, он был весьма сведущ в искусстве, литературе, философии и культуре в целом – в общем, почти во всем, кроме того мира, который его окружал.
   Неожиданно, прямо посреди залитой солнцем и продуваемой ветрами равнины, он натолкнулся на расселину, до того узкую, что ее можно было бы назвать трещиной в земле. Однако она была достаточно широка, чтобы вместить небольшой ручей, который местами терялся в зеленых зарослях травы и кустов, точно карликовая река в карликовом лесу. У юного путешественника даже возникло странное ощущение, будто он – великан, взирающий на долину, населенную гномами. Впрочем, как только он прыжками спустился вниз, ощущение это пропало. Каменистые склоны расселины хоть и не превышали высоты обычного коттеджа, вид имели неприступный и чем-то напоминали стены пропасти. Когда он, охваченный пустым, но волнительным любопытством, пошел вниз по течению и увидел среди больших серых валунов и мягких, напоминающих огромные подушки мха зеленых кустов короткие поблескивающие ленты воды, у него возникло другое чувство. Теперь ему стало казаться, что разверзшаяся земля поглотила его и он очутился в каком-то подземном сказочном мире. А когда он увидал темнеющую на фоне серебристого потока фигуру сидящего на большом валуне человека, чем-то похожую на большую птицу, его охватило смутное предчувствие, что сейчас завяжется самое странное знакомство в его жизни.
   По-видимому, человек удил рыбу. По крайней мере, он сидел в позе рыболова, только еще неподвижнее. Марч несколько минут рассматривал незнакомца, как какую-нибудь статую, пока «статуя» не заговорила. Это был высокий светловолосый мужчина, с очень бледным и несколько безучастным лицом, с тяжелыми веками и горбатым носом. Когда лицо мужчины было оттенено широкой белой шляпой, светлые усы и гибкая фигура придавали ему молодой вид, но в ту минуту шляпа его лежала на мху рядом с ним, и журналисту было видно, что он лысоват и полысел слишком рано для своего возраста, а это, в сочетании с определенной отрешенностью в глазах, наводило на мысль, что мужчина привык к работе головой или даже к головной боли. И все же самым необычным в нем было то, что Марч осознал уже после того, как его рассмотрел: хоть этот человек и походил на рыболова, целью его была не рыба.
   Вместо удочки он держал в руках нечто вроде подсака, каким пользуются некоторые рыбаки, только его орудие больше походило на обычный игрушечный сачок – дети охотятся с ним на креветок и бабочек. Он время от времени опускал его в воду и, внимательно изучив улов (водоросли или ил), высыпал его обратно.
   – Нет, я ничего не поймал, – спокойно произнес он, будто отвечая на не произнесенный вслух вопрос. – Когда что-то попадается, приходится выбрасывать, особенно крупную рыбу. Но некоторые твари помельче мне интересны.
   – Вы ученый? – поинтересовался Марч.
   – Боюсь, скорее, любитель, – ответил странный рыбак. – Меня интересует то, что называют «феноменом фосфоресценции». Но дома-то не повесишь светильник из светящейся рыбины.
   – Да уж, – усмехнулся Марч.
   – Довольно нелепо было бы входить в гостиную с большой светящейся треской в руках, – продолжил незнакомец своим странным безразличным голосом. – А как было бы удивительно, если бы можно было разгуливать по комнатам с таким «фонарем» или вместо свечей использовать мелкую рыбешку. Некоторых морских существ вполне можно было бы вешать на потолок вместо ламп: к примеру, морская улитка, которая блестит вся, как звездное небо, или некоторые виды красных морских звезд, которые в самом деле светятся, как красные звезды. Но, разумеется, здесь я не их ищу.
   У Марча возникло желание спросить, что он тут ищет, однако, почувствовав, что не сможет поддержать беседу на должном ученом уровне, так как не обладает сколь-либо глубокими познаниями хотя бы даже в названиях глубоководных рыб, решил заговорить о более привычных вещах.
   – А замечательное тут местечко! – сказал он. – Такая крохотная лощина, да еще с речушкой. Похоже на одно из тех мест, о которых Стивенсон говорит: «Такое чувство, что здесь что-то обязательно должно произойти».
   – Я знаю, – ответил человек с сачком. – Наверное, потому что само это место, так сказать, «происходит», а не просто существует. Может быть, именно это Пикассо и некоторые кубисты пытаются выразить угловатостью и ломаными линиями. Посмотрите на эти стеноподобные низкие обрывы: они идут вниз четко под прямыми углами к поросшему травой склону, который как бы устремляется к ним. Это похоже на беззвучное столкновение, на волну, отхлынувшую от скалы.
   Марч посмотрел на низенький утес, нависший над зеленым склоном, и кивнул. Его заинтересовал человек, который так легко перешел от тонкостей науки к вопросам художественного восприятия, и он спросил у незнакомца, нравятся ли ему современные художники-кубисты.
   – В моем представлении кубисты недостаточно кубичны, – ответил тот. – Я хочу сказать, что им не хватает широты. Превращая вещи в математику, они сужают их. Лишите ландшафт живых, плавных линий, упростите его до прямых углов, и вы получите на бумаге простую диаграмму. Диаграммы тоже не лишены своеобразной красоты, но это красота иного порядка. Они ратуют за незыблемые вещи, холодные, вечные, так сказать, математические истины, то, что кто-то назвал «блеском вечной белизны, которая»…[1]
   Он вдруг замолчал, и прежде чем было произнесено следующее слово, что-то произошло. Произошло до того быстро и неожиданно, что они и понять ничего не успели. Сверху, из-за нависающей скалы, послышалось движение, шум, похожий на грохот поезда, и над ними возник большой автомобиль, который завис на вершине утеса, черным пятном заслонив солнце, точно боевая колесница, летящая навстречу гибели в какой-нибудь эпической поэме. Марч машинально вытянул руку в бессмысленном жесте, как будто хотел подхватить чашку, падающую со стола в гостиной.
   На какую-то долю секунды показалось, что автомобиль вот-вот сорвется с края обрыва и вознесется ввысь, как летучий корабль, но тут само небо будто перевернулось, и машина обрушилась в высокую траву. Тонкая струя серого дыма медленно поднялась из нее в притихший воздух. Чуть ниже на крутой зеленый склон упало тело человека с седыми волосами, руки и ноги его беспорядочно разметало, лицо было отвернуто в сторону.


   Эксцентричный рыбак бросил сачок и торопливыми шагами направился к месту аварии. Его новый знакомый последовал за ним. Приблизившись, они увидели картину, не лишенную черной иронии: погибшая машина все еще содрогалась и гудела, как заводской станок, тогда как человек лежал совершенно неподвижно.
   В том, что он был мертв, не оставалось никаких сомнений. Кровь вытекала на траву из большой дыры в черепе на затылке. Но лицо его, устремленное к солнцу, не пострадало и даже странным образом казалось притягательным. Это был тот случай, когда видишь лицо явно незнакомого человека, и тебе кажется, что ты его уже где-то видел. Мы думаем, что вот-вот память что-то подскажет, что еще немного, и мы вспомним его, но этого так и не происходит. Лицо было крупным, квадратным, с большими обезьяньими челюстями; плотно сжатые широкие губы превратились в тонкую линию; ноздри на коротком носу имели такой вид, будто с жадностью вдыхали воздух. Самым приметным на его лице были брови: одна из них вздернута под намного более острым углом, чем вторая. Марчу вдруг подумалось, что он никогда еще не видел более живого лица, чем этот мертвый лик. И обрамление из седых волос придавало этому пышущему звериной энергией лицу еще более необычный вид. Из кармана мертвеца торчали какие-то бумаги, среди них Марч заметил и несколько визитных карточек. Он прочитал имя вслух:
   – Сэр Хэмфри Тернбулл. Я где-то уже слышал это имя!
   Его компаньон лишь слегка вздохнул и какое-то время молчал, словно задумавшись, а потом просто произнес:
   – Несчастный умер. – После чего добавил еще несколько ученых слов, в которых его знакомый снова оказался несилен.
   – В таких обстоятельствах, – продолжил сей удивительно разнопланово образованный человек, – нам положено бы оставить все как есть, не трогать тела, пока об этом не будет сообщено полиции. Я бы добавил, что хорошо бы об этом не сообщать никому, кроме полиции. Не удивляйтесь, но мне не хочется попадаться на глаза кое-кому из наших соседей здесь. – Затем, словно спеша объяснить свою столь неожиданную откровенность, он добавил: – Я вообще-то приехал в Торвуд навестить своего двоюродного брата. Меня зовут Хорн Фишер[2]. Весьма сочетается с тем, чем я тут занимался, верно?
   – Так сэр Говард Хорн – ваш двоюродный брат? – удивился Марч. – Я сам направляюсь в Торвуд-парк к нему. Только, разумеется, по делу. Мне необходимо обсудить с ним его публичную деятельность и то, как он отстаивает свои принципы. По-моему, его бюджет – величайшее за всю историю Англии достижение. Если этот проект провалится, это будет самый героический провал в истории Англии. Вы, вероятно, тоже восхищаетесь своим великим родственником, мистер Фишер?
   – Очень, – ответил мистер Фишер. – Он лучший охотник из всех, кого я знаю. – А потом, словно извиняясь за то, что не разделил его восторга, с некоторым воодушевлением воскликнул: – Нет, действительно, он – превосходный стрелок!
   Так, словно его собственные слова взбодрили его, он прыгнул на нижние камни возвышающейся над ним скалы и стал проворно карабкаться по ним наверх, чего никак нельзя было ожидать от такого вялого человека. Несколько секунд он простоял на краю обрыва, обводя взглядом окрестности (его орлиный профиль четко выделялся на фоне голубого неба), пока его компаньон наконец не пришел в себя и не полез за ним следом.
   Верхний уровень представлял собой вытянутый, покрытый травой участок, на котором отчетливо виднелись следы разбившегося автомобиля, но самый край его был искромсан, будто раскрошен каменными зубами, повсюду валялись расколотые, раздробленные валуны всех форм и размеров. Было трудно поверить, что кто-то мог целенаправленно заехать в эту смертельную ловушку, тем более днем, при ярком солнечном свете.
   – Ничего не понимаю, – сказал Марч. – Он что, ослеп? Или был настолько пьян, что не видел, куда едет?
   – По его виду этого не скажешь.
   – В таком случае это самоубийство.
   – Не самый удобный способ покончить с собой, – заметил человек по фамилии Фишер. – К тому же не думаю, что бедный старина Пагги стал бы сводить счеты с жизнью.
   – Бедный старина кто? – удивленно переспросил журналист. – Вы что, знали этого несчастного?
   – Никто его особенно не знал, – туманно ответил Фишер. – Однако о нем, разумеется, знали многие. В свое время он наводил страх в парламенте, в судах и так далее. Особенно в связи с тем скандалом вокруг иностранцев, которых депортировали из страны как нежелательных лиц, когда для одного из них он добивался смертной казни за убийство. В конце концов все это ему настолько надоело, что он ушел в отставку и с тех пор только тем и занимался, что катался на своей машине. Он тоже собирался наведаться в Торвуд на выходные, но я не понимаю, зачем ему понадобилось нарочно сворачивать себе шею у самого порога. Думаю, Боров (мой двоюродный брат Говард Хорн) приехал специально, чтобы с ним встретиться.
   – Так Торвуд-парк не принадлежит вашему брату? – спросил Марч.
   – Нет. Когда-то он принадлежал Уинтропам, – ответил мистер Фишер. – Теперь им владеет другой человек, некто Дженкинс из Монреаля. Говард приезжает сюда пострелять. Я уже говорил, он изумительный стрелок.
   Эта повторная похвала меткости великого государственного деятеля удивила Гарольда Марча так, как если бы кто-то знал Наполеона исключительно как блестящего игрока в карты. Однако среди прочих нахлынувших на него неожиданностей в голове у него появилась еще одна полуоформившаяся мысль, которую он поспешил высказать вслух, пока она не ускользнула.
   – Дженкинс, Дженкинс… – произнес он, напрягая память. – Уж не тот ли это Джефферсон Дженкинс, сторонник социальных реформ? Я имею в виду того Дженкинса, который отстаивает новый закон о фермерских наделах и коттеджах? Прошу прощения, но с ним встретиться было бы интереснее, чем с любым министром!
   – Да, это Говард посоветовал ему перейти на коттеджи, – кивнул Фишер. – Он сказал, что породистость скота улучшалась и так уже слишком часто, и люди начинают посмеиваться. Ну, и пэрство, разумеется, тоже надо чем-то заслужить, бедняга до сих пор не лорд. Смотрите-ка, а мы не одни.
   Они шли по следам автомобиля, оставив его позади в овраге, где он все еще громко гудел, как какой-то громадный жук, раздавивший человека. Колеи в земле вывели их к повороту дороги, которая одним концом шла в том же направлении, что и следы машины, и вела к видневшимся вдалеке воротам парка. Было очевидно, что машина ехала по длинному прямому отрезку пути со стороны парка и вместо того, чтобы свернуть по дороге налево, продолжила ехать прямо, по траве навстречу гибели. Но внимание мистера Фишера приковало к себе не это открытие, а нечто более существенное. На углу белой дороги, неподвижная, как указательный столб, темнела одинокая фигура. Это был крупный мужчина в грубом костюме охотника, с непокрытой головой и взъерошенными волнистыми волосами, которые придавали ему какой-то диковатый вид. При ближайшем рассмотрении первое впечатление рассеялось, и фигура приобрела более привычный вид: джентльмен просто вышел из дому без шапки, не особенно тщательно причесавшись. Как издалека, так и вблизи было видно, что он очень крепок, и вообще, мужчина чем-то напоминал какое-то благородное дикое животное, что особенно подчеркивали его глубоко посаженные, если не сказать запавшие глаза. Впрочем, у Марча не было времени рассмотреть его внимательно, поскольку, к его безмерному удивлению, проводник его спокойным голосом обронил: «Привет, Джонни» – и, не обмолвившись ни словом о катастрофе, прошел мимо него, как будто тот действительно был указательным столбом. Факт будто бы незначительный, но ему суждено было стать первым в череде невероятных событий, к которым вел Марча его новый эксцентричный друг.
   Человек, мимо которого они прошли, с подозрением проводил их взглядом, но Фишер продолжал невозмутимо шагать по прямой дороге, к воротам большого поместья.
   – Это Джон Берк, путешественник, – наконец снизошел он до объяснения. – Я думаю, вы о нем слышали. Знаменитый охотник на крупную дичь и все такое. Простите, что не остановился, чтобы вас познакомить, но я не сомневаюсь, вы с ним еще встретитесь.
   – О, я, конечно же, читал его книгу! – горячо воскликнул Марч. – Особенно мне понравилось, как он описывал тот эпизод, когда они узнали, что слон подошел к ним, только когда громадная голова заслонила луну.
   – Да, юный Холкетт пишет чертовски увлекательно. Что? Вы разве не знали, что Холкетт написал за Берка его книгу? Единственный предмет, с которым умеет управляться Берк, это ружье, но книгу-то им не напишешь. Нет, тут, конечно же, не все ложь, он действительно храбр, как лев, или даже храбрее.
   – Вы, похоже, решительно все о нем знаете, – заметил Марч, удивленно рассмеявшись. – Да и не только о нем.
   Высокий лоб Фишера неожиданно покрылся морщинами, во взгляде появилось странное выражение.
   – Я знаю слишком много, – произнес он. – В этом моя беда. В этом беда всех нас, вот что главное! Все мы знаем чересчур много. Друг о друге, о себе. Именно поэтому нечто мне неизвестное так заинтересовало меня сейчас.
   – Что же это? – полюбопытствовал его спутник.
   – Почему умер этот бедолага.
   Они прошли по прямой, как линейка, дороге почти милю, время от времени заводя подобные разговоры, и у Марча появилось неповторимое ощущение, будто весь мир выворачивается наизнанку. Нельзя сказать, чтобы мистер Фишер о ком-то из своих родственников и знакомых из высшего общества отзывался откровенно неодобрительно, кое о ком он говорил даже с восторгом. Только все они стали казаться совершенно иными мужчинами и женщинами, которые просто имели те же имена, что и мужчины и женщины, о которых чаще всего писали газеты. И все же никакие яростные обвинения не могли открыть глаза молодого журналиста шире, чем эта холодная осведомленность. Ощущение было такое, будто он оказался по другую сторону театральных кулис.
   Они дошли до больших ворот со сторожкой, к удивлению Марча, не останавливаясь, миновали их и продолжили путь по бесконечной белой ровной дороге. Но до встречи с сэром Говардом времени оставалось еще много, а ему было любопытно узнать, чем закончится эксперимент его нового друга. Открытая равнина давно осталась позади, и теперь половина белой дороги казалась серой в тени огромных сосен Торвудского парка, которые сами походили на серые столбы под навесом. Казалось, что здесь даже днем, когда вокруг светит яркое солнце, царит ночной мрак. И все же скоро среди них стали то и дело появляться просветы, напоминающие отблески окон из разноцветных стекол. Дорога шла все дальше и дальше, пока деревья не стали расступаться и густой лес не сменился молодыми рощицами, в которых, по словам Фишера, целыми днями охотились гости. Пройдя еще ярдов двести, путники наконец увидели первый поворот.
   Здесь стояло нечто вроде старой полуразвалившейся харчевни с вывеской, на которой еще можно было различить название: «Виноградные гроздья». Вывеска от старости почернела, и буквы на ней были почти не видны, но саму ее трудно было не заметить, потому что она очень четко вырисовывалась на фоне неба и серых лугов. Хотя надо сказать, что вид это заведение имело не более приветливый, чем виселица. Окинув взглядом неказистое здание, Марч заметил, что выглядит оно так, будто вместо вина здесь подают уксус.
   – Хорошо сказано, – оценил Фишер. – Да так оно и есть, если вы настолько глупы, что станете заказывать здесь вино. Но пиво тут совсем неплохое, да и бренди тоже.
   Марч, пребывая в некотором недоумении, вошел следом за Фишером в трактир, и возникшее у него смутное чувство отвращения отнюдь не растаяло, когда он увидел хозяина заведения, никоим образом не походившего на тех веселых и гостеприимных трактирщиков, которых описывают в романах. Этот тощий черноусый мужчина почти не раскрывал рта, зато черные глаза его почти все время находились в движении. Однако каким бы неразговорчивым он ни был, Фишеру все же удалось извлечь из него кое-какие сведения, для чего пришлось заказать пива и завести разговор об автомобилях (что, надо отметить, удалось ему далеко не с первого раза). Он явно считал трактирщика большим знатоком машин, посвященным во все таинства устройства механизма, управления и ошибок управления этими средствами передвижения. Фишер ни на миг не спускал с собеседника пламенного взора, точно Старый Моряк в известной поэме[3]. Результатом этого загадочного разговора стало своего рода признание в том, что определенная машина соответствующего описания останавливалась рядом с трактиром примерно час назад, и из нее вышел некий уже не молодой мужчина, который обратился к хозяину трактира за технической помощью. На вопрос, не просил ли посетитель оказать ему помощь какого-либо иного рода, трактирщик коротко ответил, что джентльмен наполнил флягу и взял пакет бутербродов. И с этими словами не очень радушный хозяин торопливо вышел из зала и захлопал дверьми где-то в темных глубинах своего заведения.
   Оглядев усталым взором пыльную, унылую комнату, Фишер в задумчивости уставился на стеклянный ящик с чучелом птицы внутри, над которым на стене висело ружье, похоже, единственное украшение этого безрадостного места.
   – Пагги любил пошутить, – заметил он. – Хоть шутки его были обычно довольно мрачными. Но, когда человек покупает пакет бутербродов, собираясь свести счеты с жизнью, согласитесь, это уж слишком мрачная шутка.
   – Если уж на то пошло, – ответил Марч, – люди вообще не так часто запасаются бутербродами у самой двери богатого дома, если собираются в нем остановиться.
   – Верно… Верно, – поглощенный какими-то своими мыслями, повторил Фишер, а потом вдруг вскинул ожившие глаза на собеседника. – Черт возьми, а ведь верно! Вы совершенно правы! И это наводит на весьма необычную мысль, не так ли?
   Какое-то время Марч молча смотрел на него, а потом отчего-то нервно вздрогнул, когда дверь харчевни распахнулась и еще один человек быстро подошел к стойке. Он швырнул на нее монету, потребовал бренди и лишь после этого заметил двоих посетителей, которые сидели за непокрытым деревянным столом у окна. Когда он повернулся, вид у него был довольно озадаченный, и тут Марча ждала еще одна неожиданность, поскольку товарищ его по-свойски приветствовал вновь прибывшего, который оказался не кем иным, как сэром Говардом Хорном.
   Выглядел он намного старше, чем на своих портретах в иллюстрированных газетах, что свойственно всем политикам. Гладкие светлые волосы государственного мужа были тронуты сединой, но круглое лицо его казалось почти смешным, тем более что римский нос в сочетании с живыми, яркими глазами делал его чем-то похожим на попугая. Шапка его сползла на затылок, а под мышкой он держал ружье. Гарольд Марч по-разному представлял себе встречу с великим политиком-реформатором, но никогда не думал, что он при этом будет держать в руках ружье и пить бренди в трактире.
   – Так ты тоже остановился у Джинка, – сказал Фишер. – Похоже, к нему весь свет съехался.
   – Да, – ответил канцлер казначейства. – Тут прекрасная охота. Дичь так и идет… По крайней мере, та, которая не идет к Джинку. Никогда не встречал такого паршивого охотника с такими замечательными охотничьими угодьями. Нет, сам-то он чудесный парень и все такое, я против него и слова не скажу, но он так и не научился ружья держать, пока паковал свою свинину или чем он там занимался. Говорят, он как-то отстрелил кокарду со шляпы собственного слуги. М-да, держать слуг с кокардами – в его духе. Еще один раз он попал в петуха на флюгере на своей дурацкой золотой беседке. Это, наверное, единственная птица, которую он подстрелил за свою жизнь. Ты сейчас туда идешь?
   Фишер расплывчато ответил, что у него есть еще кое-какие дела, поэтому он придет чуть позже, после чего канцлер казначейства покинул трактир. Марчу показалось, что знаменитый политик был немного расстроен или несколько спешил, когда заказывал бренди, но после разговора успокоился, хоть разговор этот оказался не совсем таким, как ожидал журналист. Через несколько минут Фишер тоже направился к двери. Он вышел на середину дороги, постоял, глядя в том направлении, откуда они пришли, потом прошел в эту сторону около двух сотен ярдов и остановился.
   – Пожалуй, что здесь, – произнес он.
   – Что здесь? – не понял его спутник.
   – Здесь был убил тот бедняга, – вздохнув, пояснил Фишер.
   – Это как же? – удивился Марч. – Ведь он разбился о камни в полутора милях отсюда.
   – Нет. – Фишер покачал головой. – Он не падал на камни. Разве вы не заметили, что он упал на мягкую траву на склоне ниже? Ну, а я помимо этого заметил и то, что тогда у него в голове уже была пуля. – Помолчав немного, он добавил: – В трактире он был жив, но умер задолго до того, как его машина разбилась о камни. Следовательно, его застрелили, когда он ехал в своей машине по этой прямой дороге, думаю, где-то на этом месте. После этого машина, конечно же, продолжила свой путь, потому что остановить ее или развернуть было просто некому. Довольно хитро придумано, ведь большинство людей, как и вы, обнаружив тело так далеко от места убийства, решит, что это был просто несчастный случай, в котором нельзя винить никого, кроме самого водителя. Убийца, должно быть, дьявольски умен.
   – Но разве выстрел не услышали бы в трактире или еще где-нибудь? – спросил Марч.
   – Услышали бы. Но не придали бы этому значения. И это, – продолжил он, – лишний раз говорит об уме преступника. Здесь ведь весь день идет охота. Очень вероятно, что стрелок специально подобрал время, чтобы его выстрел совпал с пальбой охотников. Сомнений нет, это выдающийся преступник. Но этим его таланты не ограничиваются.
   – Что вы имеете в виду? – спросил его компаньон, у которого засосало под ложечкой от непонятно откуда взявшегося предчувствия беды.
   – Он к тому же и выдающийся стрелок, – сказал Фишер, после чего резко повернулся и пошел по узкой, заросшей травой тропинке, даже не тропинке, а простого следа от тележки, который обозначал конец земель поместья и начало открытых верещатников. Постояв немного в раздумье, Марч побрел за ним следом. Когда он снова увидел Фишера, тот стоял у просвета между разросшимися до невероятных размеров колючими сорняками и смотрел на крашеный деревянный забор. За забором огромными серыми колоннами вздымались растущие в ряд тополя, которые своими кронами наполняли небо темно-зеленой тенью и шелестели листьями на медленно утихающем ветру. Близился вечер, и гигантские тени тополей растянулись едва ли не на половину всего луга.
   – Вы случайно не выдающийся преступник? – дружелюбным голосом поинтересовался Фишер. – Я вот на такого не тяну. Боюсь, что из меня вышел бы разве что какой-нибудь третьеразрядный домушник.
   И прежде чем его компаньон успел ответить, он взялся руками за забор и перемахнул на другую сторону. Марч последовал его примеру без особого труда, но с нешуточной тревогой на сердце. Тополя росли так часто, что им с трудом удалось протиснуться между их стволами, но за ними они натолкнулись на густую живую изгородь. Лавровые кусты переливались темно-зелеными листьями на клонящемся к закату солнце. Что-то в этих живых преградах пробудило в нем ощущение, будто он пробивается не на открытое пространство, а в какой-то дом с закрытыми ставнями. Словно он проник внутрь через заколоченную дверь или окно и обнаружил, что дальнейший путь преграждает мебель. Преодолев лавровые заросли, они вышли на некое подобие земляной террасы, которая одной травянистой ступенькой переходила в широкий ровный газон, похожий на лужайку для игры в шары. За ним виднелось лишь одно здание – невысокая оранжерея, которая казалась далекой от всего вокруг и чем-то напоминала сказочный стеклянный домик, стоящий посреди лесной полянки. Фишеру был прекрасно знаком одинокий вид этого уголка огромного поместья. Он понимал, что это место – бóльшая насмешка над образом жизни аристократов, чем заросшие бурьяном развалины. Ибо за ним заботливо ухаживают, хотя оно никому не нужно, по крайней мере никто о нем не вспоминает. Тут постоянно поддерживается порядок в ожидании хозяина, который никогда здесь не появляется.
   Однако, посмотрев на дальнюю сторону лужайки, он заметил предмет, который явно не ожидал здесь увидеть. Это была тренога, служащая подставкой для большого диска, похожего на круглую крышку стола, поставленную на бок. И лишь после того, как они спустились на лужайку и приблизились к этому сооружению, Марч понял, что это мишень. Она была старой, краска на ней облупилась, серые концентрические круги выцвели. Возможно, ее построили в те далекие викторианские дни, когда вошла в моду стрельба из лука. Марчу представились дамы в пышных кринолинах и джентльмены в нелепых шляпах, с бакенбардами, которые, точно призраки прошлого, возникли в этом забытом саду.
   Неожиданный возглас Фишера, который больше присматривался к мишени, заставил его вздрогнуть.
   – Смотрите-ка! – воскликнул он. – Кто-то изрешетил эту штуку из ружья. Да к тому же совсем недавно! Надо полагать, старина Джинк пытался здесь научиться стрелять.
   – Да, и, похоже, это у него не очень-то получилось, – рассмеявшись, сказал Марч. – Смотрите, отверстия разбросаны как попало по всей мишени и ни одного рядом с яблочком.
   – Как попало, – повторил Фишер, который, наклонившись, все еще внимательно рассматривал мишень. Могло показаться, что он согласился со спутником, но Марч заметил, что глаза его заблестели под сонно опущенными веками и разогнулся он как-то уж чересчур медленно. – Извините, – сказал он, ощупывая карманы. – Кажется, у меня с собой где-то было кое-что из моих химикатов. Дайте мне еще минуту, а потом мы пойдем в дом. – И он снова наклонился к мишени и стал пальцем что-то размазывать вокруг каждого пулевого отверстия, какое-то тускло-серое вещество, насколько было видно Марчу. А потом они в сгущающихся сумерках пошли по длинным зеленым аллеям к большому дому.
   И снова эксцентричный следователь повел себя необычно. Вместо того чтобы войти через парадную дверь, он пошел вокруг дома, пока не увидел открытое окно, куда забрался сам и помог влезть своему спутнику. Судя по всему, они попали в комнату, где хранилось оружие. Ряды обычных ружей на птицу стояли у стены, но на столе у окна лежала пара винтовок потяжелее и более грозного вида.
   – О, это, надо полагать, оружие Берка. Для охоты на крупную дичь, – сказал Фишер. – Я и не знал, что он здесь их хранит. – Он поднял одну из винтовок, бегло осмотрел и, нахмурившись, положил обратно. И как только он это сделал, в комнату торопливо вошел странного вида молодой человек. Он был темноволос и коренаст, с выпуклым лбом и бульдожьей челюстью. Сухо извинившись, он сказал:
   – Я оставил здесь винтовки майора Берка. Он сегодня уезжает и просит их упаковать.
   И он унес обе винтовки, даже не взглянув на Марча. В открытое окно им была видна его невысокая темная фигура, когда он шел через погруженный в полумрак сад. Фишер вылез через окно и смотрел ему вслед.
   – Это Холкетт, я вам о нем рассказывал, – сказал он. – Я знал, что он состоит кем-то вроде секретаря при Берке и занимается его бумагами, но о том, что он имеет какое-то отношение еще и к его оружию, мне известно не было. Хотя он из тех молчаливых, практичных людей, которым по силам любое дело. Такого человека можно знать много лет и даже не догадываться, что он – чемпион по шахматам.
   Он двинулся в том же направлении, что и секретарь, и вскоре они подошли к остальной компании, расположившейся на лужайке. Среди смеющихся и разговаривающих людей огромным ростом и растрепанной гривой выделялся охотник на львов.
   – Кстати, – заметил Фишер, – когда мы разговаривали о Берке и Холкетте, я сказал, что писать при помощи ружья довольно затруднительно. Теперь я в этом не так уверен. Вам не доводилось слышать, скажем, о художнике, достаточно умном, чтобы ружьем рисовать? Среди этих людей есть такой удивительный мастер.
   Сэр Говард, увидев Фишера и его друга журналиста, радостно замахал рукой и представил последнего майору Берку и мистеру Холкетту, а заодно уж (как бы между прочим) и самому хозяину поместья, мистеру Дженкинсу, невзрачного вида человечку в ярком твидовом костюме, к которому все присутствующие обращались с каким-то восторгом, как к младенцу.
   Неугомонный канцлер казначейства все еще рассказывал о птицах, которых добыл он, о птицах, которых добыли Берк с мистером Холкеттом, и о птицах, которых так и не удалось добыть Дженкинсу, хозяину. Похоже, для него это был своего рода пунктик.
   – А что вы со своей крупной дичью? – довольно агрессивно накинулся он на Берка. – Да в крупного зверя не попадет разве что слепой. Попробовали бы вы попасть в птицу! Тут надо быть настоящим снайпером.
   – Совершенно верно, – вставил Хорн Фишер. – Вот если бы сейчас из кустов вылетел какой-нибудь гиппопотам, или если бы вы здесь разводили летающих слонов, вот тогда…
   – В такую птичку попал бы и старина Джинк! – воскликнул сэр Говард, захохотал и хлопнул хозяина по спине. – Если стрелять в стог сена или в бегемота, тут уж он точно не промахнется, верно, Джинк?
   – Послушайте, друзья, – громко произнес Фишер. – Давайте отвлечемся на минуту и постреляем в кое-что другое. Нет, не в бегемота, я нашел тут другого необычного зверя. У этого зверя три ноги и один глаз, и раскрашен он во все цвета радуги.
   – Что за ерунду вы несете?! – воскликнул Берк.
   – Пойдемте, сами увидите, – весело ответил Фишер.
   Люди, подобные собравшимся на лужайке, редко отказываются от чего-то абсурдного, поскольку им всегда не хватает новизны. Зайдя в оружейную комнату, они с серьезным видом снова вооружились и вереницей пошли за проводником. Лишь сэр Говард задержался на секунду, чтобы очередной раз в восторге показать на знаменитую золоченую беседку, на крыше которой все еще восседал подбитый золотой петух. Вечер уже был на исходе, когда они добрались до отдаленной лужайки у тополей и согласились на новую бессмысленную затею – пострелять в старую мишень.
   Последние блики света погасли на лужайке, и тополя на фоне заката стали казаться огромными султанами на пурпурном катафалке, когда праздная компания, обогнув мишень, наконец заняла позицию для стрельбы. Сэр Говард снова игриво хлопнул по плечу хозяина, предлагая ему сделать первый выстрел. Мистер Дженкинс поднял ружье еще более неуклюже, чем ожидали его насмешливые друзья.
   И в ту же секунду, словно ниоткуда, раздался страшный крик. Звук этот был настолько неестественным и до того не соответствовал обстановке, что его можно было принять за крик какого-то неведомого существа, которое кружило над ними в воздухе или пряталось неподалеку в темном лесу. Но Фишер понял, что вопль этот исторгли побледневшие уста Джефферсона Дженкинса из Монреаля, и никто, увидев в тот миг лицо Джефферсона Дженкинса, не назвал бы его неприметным. Тут же поляна огласилась потоком гортанных, но добродушных ругательств со стороны майора Берка, когда он и остальные двое мужчин увидели, что было перед ними. Мишень, выступающая над черной травой, напоминала темную фигуру усмехающегося гоблина, и она улыбалась в самом прямом смысле. У нее были два глаза, светящиеся, как звездочки, такими же яркими точками были обозначены вздернутые открытые ноздри и уголки широкого рта. Несколько белых точек над глазами изображали седые брови, и одна из них почти вертикально шла вверх. Это был прекрасный шарж, выполненный яркими штрихами и точками, и Марч узнал это лицо. Оно холодно светилось в темнеющей траве, точно какое-то подводное чудище вылезло из морских глубин в сумеречный сад, только на шее его сидела голова мертвеца.
   – Обычная светящаяся краска, – прокомментировал Берк. – Это старина Фишер так развлекается со своим любимым фосфором.
   – Да это никак Пагги имелся в виду? – заметил сэр Говард. – А ничего, похоже получилось.
   Все, кроме Дженкинса, рассмеялись. Когда смех умолк, он издал звук, какой, вероятно, издал бы зверь, если бы попробовал засмеяться, а Хорн Фишер быстро подошел к нему и сказал:
   – Мистер Дженкинс, мне нужно немедленно поговорить с вами наедине.
   Вскоре после жутковатой, почти гротескной сцены, которая разделила небольшую компанию в саду, Марч встретился со своим новым другом Фишером на условленном месте у маленькой речушки на склоне под нависшей скалой.
   – Разумеется, я специально пошел на эту уловку – разрисовать фосфором мишень, – с мрачным видом пояснил Фишер. – Но был лишь один способ заставить Дженкинса выдать себя – его нужно было неожиданно испугать. Когда он увидел на мишени, с которой тренировался, лицо застреленного им человека, да еще горящее потусторонним светом, он не сдержался. Чего я, собственно говоря, и ждал.
   – Боюсь, что даже сейчас я не совсем понимаю, – признался Марч, – что именно он сделал и почему.
   – А должны бы, – невесело улыбнувшись, ответил Фишер. – Ведь это вы натолкнули меня на правильное решение. Да-да, вы. И сделали это весьма толково. Вы сказали, что человек не станет запасаться бутербродами перед обедом в богатом доме, и были совершенно правы. Из этого следовало, что, хоть он и направлялся туда, обедать там он не собирался. Ну, или думал, что обедать ему там, скорее всего, не придется. Мне сразу стало понятно: он подозревал, что визит его будет неприятным, или прием окажется сомнительным, или же он сам откажется от гостеприимства. А потом мне вдруг пришло в голову, что раз Тернбулл в прошлом был грозой определенных сомнительных личностей, может быть, и сейчас он ехал туда для того, чтобы кого-то обличить. Подозрение сразу же пало на хозяина – Дженкинса. Я не сомневаюсь, что Дженкинс был тем самым «нежелательным иностранцем», которого Тернбулл обвинял в другом убийстве. Но, как видите, у этого господина в запасе был еще один патрон.
   – Но вы же говорили, что убийца – очень хороший стрелок, – возразил Марч.
   – Дженкинс – хороший стрелок, – сказал Фишер. – Настолько хороший, что смог выдать себя за мазилу. Хотите знать, что еще, после вашей подсказки, указало мне на Дженкинса? Рассказ моего двоюродного брата о том, какой он никудышный стрелок. Одним выстрелом он сбил кокарду со шляпы, другим попал во флюгер. Человек должен быть превосходным стрелком, чтобы стрелять настолько плохо. Только настоящий снайпер может сбить кокарду, а не саму шляпу, а то и голову. Если бы выпущенные им пули действительно летели произвольно, шансы тысяча к одному, что они не попали бы в такие неожиданные и необычные предметы. Они были специально выбраны, и именно потому, что они настолько неожиданны и необычны. Такие казусные случаи превращаются в анекдоты, которые потом рассказывают в обществе. Он не снимал подбитый флюгер с беседки, чтобы увековечить эту сказку, сам же притаился в ожидании со своим смертоносным ружьем, надежно защищенный фальшивой репутацией худшего стрелка в мире.
   Однако это еще не все. Вспомните саму беседку. Я имею в виду ее внешний вид. Все то, из-за чего над Дженкинсом подтрунивают: позолота, кричащие цвета, вся эта пошлость, которая нужна для того, чтобы внушить всем, что он – не более чем выскочка. Но дело в том, что выскочки обычно так себя не ведут. Господь свидетель – в обществе нет числа выскочкам, и повадки их хорошо известны. И вот как раз так выскочка не стал бы себя вести ни за что на свете. Как правило, такой человек стремится как можно раньше разузнать, что правильно, а что нет, что можно, а чего нельзя, и первым делом полностью вверяет себя в руки всяческих оформителей и знатоков искусства, которые все делают за него. Вряд ли в мире найдется еще хоть один миллионер, который отважился бы изобразить на своем кресле такую золоченую монограмму, как ту, в ружейной комнате. И еще, обратите внимание на саму фамилию. Такие фамилии, как Томпкинс, Дженкинс или Джинкс, звучат смешно, но не пóшло. Я имею в виду, сами по себе они вульгарны, но не обычны. Если хотите, обыкновенны, но не обычны. Такие фамилии и выбирают, чтобы казаться незаметным, обычным человеком, но на самом деле они очень необычны. Среди ваших знакомых много Томпкинсов? Такая фамилия встречается намного реже, чем, скажем, Талбот. С одеждой у нашего парвеню примерно та же история. Дженкинс одевается, как какой-нибудь карикатурный персонаж из «Панча»[4]. Но это потому, что он и есть карикатурный персонаж. Я хочу сказать, что это вымышленный образ. Он – сказочное животное. Он не существует.
   Вы никогда не думали, каково это, быть человеком, которого не существует? Человеком с вымышленным характером, которому нужно соответствовать всегда и всюду, ради чего приходится отказаться не только от своих талантов: стать ханжой с новым лицом и посадить свои таланты под новый замок. Этот человек выбирал себе маску с выдумкой, очень изобретательно. До такого до него никто не додумывался. Негодяй хитрый рядится неотразимым джентльменом, уважаемым дельцом, филантропом и святым, но эдаким шутом гороховым в кричащем клетчатом костюме – такой маскировки еще никто не применял. Только подобный образ должен быть очень утомительным для человека, действительно способного на многое. Ведь это – повидавший виды тертый калач, хваткий, хитрый, зубастый. Он не то что стрелять, он вам картину нарисует и на скрипке сыграет. Такой человек может найти применение своим скрываемым талантам, но его всегда будет неудержимо тянуть проявить их там, где в этом нет никакой надобности. Если он умеет рисовать, он в задумчивости станет рисовать на промокательной бумаге. Я думаю, он не раз рисовал так лицо несчастного Пагги. Наверное, это даже вошло у него в привычку – то, что сначала он делал пером и чернилами, потом он повторил ружьем и пулями, точнее, выстрелами, но суть от этого не изменилась. Он нашел в глубине двора старую мишень и не удержался, решил тайком пострелять, как иногда тайком прикладываются к бутылке. Со стороны кажется, что дыры от пуль рассеяны по всей мишени в беспорядке, и это так. Но они не случайны. Все они находятся на разном расстоянии друг от друга, но именно в том месте, где он хотел их видеть. Нигде так не требуется математическая точность, как в утрированном шарже. Я и сам в свое время баловался рисованием и уверяю вас, расставить точки именно в тех местах, где они должны стоять, очень и очень непросто, даже пером, когда бумага под рукой. А сделать это из ружья, через весь сад – это истинное чудо, и человек, способный творить такие чудеса, будет всегда испытывать страстное желание это делать, пусть даже только по ночам.
   Хорн Фишер замолчал. А через какое-то время Марч задумчиво произнес:
   – Но он не мог подстрелить его, как куропатку, из одного из тех маленьких ружей.
   – Да, поэтому я и пошел в ружейную комнату, – ответил Фишер. – Он воспользовался одной из винтовок Берка, но Берк узнал звук своего оружия. Именно поэтому и выбежал в таком растрепанном виде и без шапки. Но он не увидел ничего, кроме быстро удаляющейся машины. Он немного прошел следом за ней, но потом решил, что ошибся.
   Они снова замолчали. Фишер сел на большой камень и замер так же, как во время их первой встречи. Он смотрел на серебристо-серую воду ручья, журчащую среди кустов. А потом Марч взволнованно воскликнул:
   – Но сейчас-то правда ему известна!
   – Никто, кроме меня и вас, не знает правды, – успокаивающим тоном ответил Фишер. – Но я не думаю, что мы с вами когда-нибудь поссоримся.
   – Что вы имеете в виду? – мягко, словно успокаивая его, произнес Марч. – Что вы сделали?
   Хорн Фишер какое-то время смотрел на небольшой бойкий поток, потом сказал:
   – Полиция доказала, что это был несчастный случай.
   – Но вы же знаете, что это не так.
   – Я уже говорил вам: я знаю слишком много, – промолвил Фишер, не отрывая глаз от ручья. – Я знаю и это, и огромное количество других вещей. Я знаю жизнь этого общества и знаю, как все происходит. Я знаю, что этому человеку удалось внушить всем мысль, что он – неизлечимый простофиля, объект для насмешек. Кому придет в голову заводить дело на комиков, вроде старика Тула[5] или Малыша Тича?[6] Скажи я Говарду или Холкетту, что старина Джинк – убийца, они умрут от смеха у меня на глазах. Я не говорю, что их смех был бы невинным, хотя, по-своему, он может быть искренним. Боров мне нравится, я не хочу, чтобы он пошел по миру, а это случится, если Джинк не заплатит за пэрский титул. На последних выборах они были дьявольски близки к провалу. Но на самом деле причина, по которой я этого не сделаю, одна – это невозможно. Мне просто никто не поверит. Для всех это немыслимо. Подбитый петушок на золотой беседке все равно обратит это в шутку.
   – Вы не думаете, что смолчать будет низко? – спокойно спросил Марч.
   – Я много о чем думаю, – ответил Фишер. – Если люди, которые в один прекрасный день взорвут динамитом все общество вместе с его законами, не знаю, проиграет ли от этого человечество. Но не стоит винить меня только за то, что я слишком хорошо знаю, что такое общество. Ведь поэтому я и убиваю время на вещи наподобие вонючей рыбы.
   Он снова примостился у ручья и прибавил:
   – Я уже говорил – большую рыбу приходится выбрасывать в воду.

Бездонный колодец

   Посреди рыжих и желтых песчаных морей, растянувшихся от Европы в ту сторону, где восходит солнце, в зеленом оазисе существует удивительный, не похожий ни на что вокруг островок, который тем не менее типичен для такого места, поскольку международные соглашения сделали его аванпостом британской оккупации. Место это знаменито среди археологов, но не старинными памятниками, а чем-то, что больше всего напоминает простую дыру в земле. Однако на самом деле это круглая шахта, наподобие колодца, которая когда-то в незапамятные и еще не установленные точно времена, должно быть, служила частью большой оросительной системы и, вероятно, древнее всего, что можно сыскать в этих старинных землях. Черный провал колодца окружен зеленым поясом пальм и опунций, но из каменных надстроек не сохранилось ничего, кроме двух массивных, изъеденных временем глыб, стоящих, как пилоны у врат в пустоту. Некоторые из археологов, наделенные более богатым воображением, поддавшись определенному настроению на восходе луны или на закате солнца, бывает, усматривают в них едва различимые черты фигур или ликов, чудовищностью превосходящих вавилонские, тогда как археологи, мыслящие более прозаически, и в более прозаические дневные часы видят в них лишь два бесформенных камня. Впрочем, необходимо заметить, что не все англичане – поклонники археологии. Многие из тех, кто оказывается в местах, подобных этому, в политических или военных целях, имеют другие увлечения. Как это ни печально, но факт остается фактом: англичане, пребывающие в этом восточном изгнании, умудрились превратить зеленую поросль оазиса и песок в небольшое поле для гольфа, с уютным зданием, в котором размещается клуб с одного края, и этим древним памятником старины с другого. Нет, они не превратили этот стародавний колодец в лунку, поскольку, если верить легенде, он вообще не имел дна, да и с практической точки зрения это было неразумно, так как любой спортивный снаряд, угодивший в эту черную бездну, можно было считать пропавшим в буквальном смысле слова. Но они часто в перерывах прохаживались вокруг него, беседуя и куря сигареты, и сейчас один из них как раз вышел из клуба и увидел другого, который с несколько мрачным видом смотрел в колодец.
   Оба англичанина были в светлых костюмах и белых тропических шлемах, повязанных сверху тюрбанами, но этим их сходство в основном и ограничивалась. Почти одновременно они произнесли одно и то же слово, вот только интонации были совершенно разными.
   – Вы уже слышали? – спросил человек, вышедший из клуба. – Изумительно!
   – Изумительно, – ответил человек у колодца. Но первый мужчина произнес это слово так, как юноша может произносить его в адрес девушки, а второй – так, как старик может отзываться о погоде – искренне, но без всякой страсти.
   И интонации эти были для обоих мужчин в достаточной степени характерны. Первый, некто капитан Бойл, выглядел молодцевато и молодо, имел темные волосы и огненный взгляд, только взгляд этот был огненным не по-восточному – в нем читались пылкость и честолюбие запада. Второй мужчина, гражданский чиновник Хорн Фишер, был старше и явно прожил здесь дольше. Глядя на его полуопущенные веки и вислые желтые усы, нельзя было не подумать о том, до чего странно, даже парадоксально видеть англичанина на востоке. Кровь у него была слишком горяча, чтобы он мог позволить себе утратить хладнокровие.
   Никто из них не посчитал необходимым уточнить, что именно было изумительным, ибо то поистине были бы слова, пущенные на ветер. Весть о блестящей победе английских отрядов под верховенством ветерана столь многих блестящих побед лорда Гастингса над грозным объединенным войском турок и арабов газеты уже успели разнести по всей империи, включая и этот ее маленький аванпост, расположенный так близко к полю боя.
   – Ни одна другая нация в мире не способна на такое! – горячо воскликнул капитан Бойл.
   Хорн Фишер по-прежнему глядел в колодец, но почти сразу откликнулся:
   – Да, мы действительно наделены искусством не совершать ошибок. Это то, что так и не удалось понять несчастным пруссакам. Сами они только то и умеют, что совершать ошибки, а потом жить с ними. Чтобы не совершать ошибок, действительно нужно иметь определенный талант.
   – О чем это вы? – спросил Бойл. – Какие ошибки?
   – Ни для кого ведь не секрет, что он чуть не обломал там зубы, – ответил Хорн Фишер. Мистер Фишер имел привычку утверждать, что ни для кого не являются секретом вещи, знать о которых было позволено лишь одному человеку из двух миллионов. – К тому же нам чертовски повезло, что Траверс подоспел так вовремя. Просто удивительно, до чего часто нас спасает заместитель главнокомандующего, даже когда главнокомандующий – великий полководец. Вспомните хотя бы Колборна при Ватерлоо.
   – Теперь империи может отойти целая провинция, – заметил второй мужчина.
   – Я думаю, Циммерны будут настаивать на границе по линии канала, – задумчиво промолвил Фишер. – Хотя ни для кого не секрет, что сейчас расширение границ не всегда так уж выгодно.
   Капитан Бойл нахмурился с несколько озадаченным видом. Он смутно догадывался, что ни о каких Циммернах в жизни не слыхивал, поэтому ему оставалось одно – невозмутимо заметить:
   – Мыслить нужно в масштабах империй.
   Хорн Фишер улыбнулся, и надо отметить, что улыбка у него была очень приятной.
   – Здесь все мы – всего лишь маленькие англичане, – сказал он. – Будь его воля, он бы и носа не высунул с Британских островов.
   – Простите, но я вас не понимаю, – подозрительным тоном произнес молодой человек. – У меня такое впечатление, будто вы не в восторге от Гастингса и… и… вообще от всего.
   – Я восхищаюсь им бесконечно, – ответил Фишер. – Он как никто подходит для этого поста. Гастингс понимает мусульман и может делать с ними все, что захочет. Именно поэтому я против того, чтобы натравливать на него Траверса, хотя бы из-за этой последней заварухи.
   – Я, право, не понимаю, к чему вы клоните, – откровенно признался второй мужчина.
   – Ну и правильно делаете, – пренебрежительно заметил Фишер. – Но к чему все эти разговоры о политике? Вы слышали арабскую легенду об этом месте?
   – Боюсь, что арабские легенды меня мало интересуют, – сухо отозвался Бойл.
   – Это большая ошибка, – ответил Фишер. – Тем более с вашей стороны. Лорд Гастингс сам превратился в арабскую легенду, и это, возможно, величайшее из его достижений. Если его репутация пошатнется, это ослабит наши позиции по всей Азии и Африке. Ну так вот, эта легенда о колодце, который уходит в глубь земли, никто не знает как глубоко, всегда приводила меня в трепет. Сейчас она имеет магометанскую форму, но я не удивлюсь, если на самом деле предание это появилось задолго до рождения самого Магомета. Вся эта история связана с человеком, которого они называют султаном Аладдином. Нет, это, конечно же, не тот Аладдин, которого мы знаем по сказке про лампу, похож он на него только тем, что имел дело с джиннами или гигантами, или чем-то наподобие. Говорят, он повелевал гигантами, строившими для него нечто наподобие пагоды, которая вздымалась все выше и выше, выше всех звезд. «Наивысшее для величайшего», – как говорили люди, когда строили Вавилонскую башню. Только строители Вавилонской башни были обычными, скромными людьми, мышами по сравнению с Аладдином. Они хотели всего лишь достичь небес – сущая безделица. А ему была нужна башня, которая достигла бы небес и ушла еще выше, и более того, он хотел, чтобы она продолжала расти бесконечно. Но Аллах сбросил его на землю, поразив молнией, которая пронзила землю, оставив дыру, и стала погружаться все ниже и ниже, пока не образовался колодец, не имевший дна так же, как его башня должна была не иметь вершины. Вот по этой перевернутой башне тьмы душа султана и падает вниз, и падению этому не будет конца.
   – Ну и странный вы человек, – сказал Бойл. – Вы говорите так, будто верите в эти сказки.
   – Может быть, и верю, но не в сказки, а в заложенную в них мораль, – ответил Фишер. – Но вот идет леди Гастингс. Вы, кажется, знакомы.
   Клуб у поля для гольфа, разумеется, посещали не только любители гольфа, служил он и для множества других целей. Это был единственный культурный центр гарнизона, помимо военного штаба (в котором царили сугубо военные порядки), где могли собираться люди из общества. Здесь были бильярдная, бар и даже превосходная справочная библиотека для тех безрассудных офицеров, которые относились к своей работе серьезно. К ним относился и сам великий генерал, его серебряно-седая голова с бронзовым лицом, точно голова отлитого из бронзы орла, часто склонялась там над библиотечными картами и книгами. Великий лорд Гастингс верил в силу науки и учебы, как и в некоторые другие суровые жизненные идеалы, и бывало по-отцовски напутствовал юного Бойла, наведывавшегося в этот храм просвещения гораздо реже. Вот и сейчас молодой человек вышел на площадку для гольфа через застекленные двери клуба после одного из таких коротких уроков. Впрочем, прежде всего клуб служил местом, где протекала светская жизнь дам (по крайней мере здесь их бывало не меньше, чем мужчин), и в подобном обществе леди Гастингс чувствовала себя королевой почти так же, как в бальном зале собственного дома. Она была в высшей степени предсказуемой особой и, как кто-то подметил, испытывала безграничное желание таковой казаться. Леди Гастингс была намного младше своего супруга, и бесспорная красота ее порой таила в себе неведомую опасность. Когда она выпорхнула из клуба и увела с собой молодого солдата, мистер Хорн Фишер с несколько насмешливой улыбкой проводил ее глазами, после чего его сделавшийся печальным взгляд обратился к зеленым колючим зарослям вокруг колодца, состоящим большей частью из тех кактусов, в которых толстые, мясистые листья растут без ножек или веток прямо из других листьев. В его живом воображении тут же появилось зловещее ощущение диких зарослей, бессмысленных и бесформенных. На западе растение тянется вверх, чтобы увенчаться цветком, который и является его смыслом и сутью, здесь же беспорядочное нагромождение отростков напоминало ночной кошмар, в котором из рук вырастают руки, а из ног ноги.
   – А провинции к империи все прибавляются, – с улыбкой произнес он и, погрустнев, добавил: – Пожалуй, я все же был не прав.
   Размышления его прервал сильный, но приветливый голос. Фишер поднял глаза и улыбнулся, увидев лицо старинного друга. Нужно заметить, что голос его был намного более приветливым, чем лицо, которое с первого взгляда можно было бы назвать и мрачным. Квадратная челюсть, тяжелые насупленные брови – типичное лицо блюстителя закона – принадлежало человеку самому что ни на есть порядочному, хоть сейчас он и был прикомандирован на полувоенных началах к полиции этого дикого края. Кутберт Грейн в большей степени был криминологом, нежели юристом или полицейским, хотя в этом более варварском окружении с успехом сочетал в себе все три ипостаси. Он раскрыл не одно загадочное восточное преступление. Однако, поскольку мало кто был знаком или испытывал тягу к подобному увлечению или, вернее сказать, области знаний, его интеллектуальная жизнь проходила в одиночестве. Хорн Фишер был одним из немногих исключений, ибо имел удивительный талант разговаривать почти с кем угодно практически на любую тему.
   – Ботаникой занимаетесь? Или археологией? – поинтересовался Грейн. – По-моему, круг ваших интересов, Фишер, поистине безграничен. Я бы даже сказал: если вы чего-то не знаете, то об этом и знать не стоит.
   – Ошибаетесь, – довольно резко, даже с горечью в голосе (что было для него очень необычно), возразил Фишер. – Я знаю как раз то, чего лучше б и не знать вовсе: темная изнанка вещей, вся эта закулисная возня, грязные интриги, подкуп и шантаж, которые зовутся политикой. Разве стоит гордиться тем, что ты побывал во всех этих сточных канавах? Нет, я стану этим хвастать перед мальчишками на улице.
   – Что вы имеете в виду? Что это с вами? – удивился его друг. – Никогда вас раньше таким не видел.
   – Мне стыдно перед собой, – ответил Фишер. – Я только что вылил ушат холодной воды на воодушевление одного мальчика.
   – М-да, такое объяснение исчерпывающим никак не назовешь, – заметил знаток криминалистики.
   – Причиной его воодушевления была, разумеется, эта чертова газетная белиберда, – продолжил Фишер, – но мне-то стоило знать, что в таком возрасте идеалами могут стать даже иллюзии. Иллюзии ведь лучше реальности. Вот только, лишая молодую душу даже самых отвратительных идеалов, ты берешь на себя очень неприятную ответственность.
   – Что же это за ответственность? – поинтересовался его друг.
   – Когда такое происходит, слишком велика вероятность того, что он направит свою энергию на что-то еще худшее, – ответил Фишер. – И путь его может оказаться бесконечной дорогой… Бездонной ямой, глубокой, как этот бездонный колодец.
   В следующий раз Фишер увидел своего друга только две недели спустя, когда забрел в сад во дворе клуба, с противоположной от спортивной площадки стороны. Озаренный ярким солнцем пустыни, сад этот был насыщен сочными цветами и сладкими запахами субтропических растений. Грейн был не один. Рядом с ним были еще двое мужчин, один из них – теперь уже знаменитый заместитель главнокомандующего, известный всем как Том Трейверс – худощавый, темноволосый, выглядевший старше своих лет мужчина, лоб которого прорезала глубокая морщина, а в форме черных усов чувствовалась какая-то мрачность. Им только что подал черный кофе араб, который сейчас временно выполнял обязанности слуги при клубе, хотя был всем известен (если не сказать, сделался знаменит) как старый слуга генерала. Звали его Саид, и от остальных семитов отличался он тем, что необычайно вытянутое желтое лицо его и высокий узкий лоб непонятно чем производили довольно-таки зловещее впечатление, даже когда он приятно улыбался.
   – У меня этот парень никогда не вызывал полного доверия, – признался Грейн, когда араб удалился. – Хотя это так несправедливо по отношению к нему, ведь, насколько я знаю, он абсолютно предан Гастингсу и даже, говорят, спас ему жизнь. Но арабы часто бывают такими – преданными лишь одному человеку. Знаете, гляжу на него и невольно думаю, что перерезать горло любому другому ему ничего не стоит, и он может сделать это тихо, предательски.
   – Как вам сказать, – с кислой улыбкой отозвался Трейверс, – пока он не трогает Гастингса, общество готово мириться с его присутствием.
   Воцарилось неловкое молчание, полное воспоминаний о недавнем великом сражении, а потом Хорн Фишер сдержанно произнес:
   – Газеты – это еще не все общество, Том. На их счет можете не беспокоиться. В вашем обществе правда всем прекрасно известна.
   – Думаю, нам лучше сейчас не обсуждать генерала, – заметил Грейн, – он только что вышел из клуба.
   – Он не сюда идет, – сказал Фишер. – Просто жену до машины провожает.
   И действительно, генерал, появившийся вслед за супругой, обогнал ее, чтобы открыть садовую калитку. Как только он отошел, леди Гастингс повернулась и что-то сказала мужчине, сидевшему на плетеном кресле в тени двери, единственному, кто остался в опустевшем клубе, кроме троих, задержавшихся в саду. Фишер присмотрелся к тени и увидел, что это был капитан Бойл. В следующий миг, к их удивлению, рядом с клубом вновь возник генерал, он взбежал по ступенькам и тоже бросил пару слов Бойлу. После этого он подал знак Саиду, тот подбежал к ним с двумя чашками кофе, и оба мужчины с чашками в руках вернулись в клуб. Тут же в сгущающихся сумерках разлилось белое свечение, указывающее на то, что в библиотеке, расположенной с другой стороны здания, зажглись электрические лампочки.
   – Кофе и ученые книги, – угрюмо произнес Трейверс. – Что еще нужно для учебы и или теоретических исследований? Ну что ж, мне пора. Тоже нужно поработать.
   Он неторопливо встал и, попрощавшись с собеседниками, скрылся во мгле заката.
   – Надеюсь, Бойл будет заниматься наукой, – сказал Хорн Фишер. – Меня и самого он немного беспокоит. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом.
   Разговор о чем-то другом затянулся, возможно, дольше, чем они предполагали, и наступила тропическая ночь. Изумительная луна выкрасила все вокруг серебром, но, прежде чем она сделалась достаточно яркой, Фишер успел заметить, что свет в библиотеке резко погас. Он стал ждать, пока мужчины выйдут из клуба, но никто так и не показался.
   – Наверное, они решили пройтись по полю для гольфа.
   – Да, вероятно, – кивнул Грейн. – Вечер-то какой чудесный.
   Прошло секунды две-три, и они услышали обращенный к ним крик, доносившийся откуда-то из тени клуба, и с изумлением увидели Трейверса, который чуть ли не бежал к ним, выкрикивая на ходу:
   – Скорее! Пойдемте со мной. С той стороны, на площадке, кажется, произошло что-то очень нехорошее.
   Они бросились в здание и, миновав курительную, в полнейшей темноте как в прямом, так и в переносном смысле, ворвались в библиотеку. Надо сказать, что Хорн Фишер, хоть и держался все время с безразличным видом, был наделен необычным, почти сверхъестественным чутьем, и он мгновенно почувствовал, что случилось что-то действительно серьезное. В библиотеке он налетел на какой-то предмет мебели и, чуть не вскрикнув от ужаса, отскочил назад, потому что предмет этот повел себя так, как не должна себя вести никакая мебель. Он зашевелился, как живое существо! Сначала подался назад, а потом ударил в ответ. Хорошо, что Грейн сразу включил свет – он увидел, что всего лишь врезался в одну из вращающихся книжных стоек, которая и толкнула его, повернувшись вокруг оси; однако его невольный прыжок вырвал из его подсознания ощущение чего-то таинственного и жуткого. В библиотеке было несколько таких стоек. На одной из них стояли две кофейные чашки, на другой лежала большая раскрытая книга. Это было исследование египетских иероглифов Баджа с вклеенными цветными иллюстрациями, на которых изображались странные птицы и боги. Пробегая мимо, Фишер бросил на фолиант беглый взгляд и на секунду задумался о том, насколько странно, что именно в этом месте, именно в это время оказался раскрытым не какой-нибудь трактат по военной науке, а такая книга. Он даже краем глаза заметил пустое место на книжной полке, откуда этот фолиант был снят, и пустота эта показалась ему отвратительной, как черная дыра в ряду зубов на каком-нибудь зловещем лице.
   Еще пара минут, и вот они уже на другом конце поля, перед бездонным колодцем. В нескольких ярдах от него, в лунном свете, почти таком же ясном, как солнечный, они увидели то, ради чего явились сюда.
   Великий лорд Гастингс лежал на земле ничком, застыв в неестественной позе, его согнутая в локте рука упиралась в землю большим костистым кулаком, пальцы впились в пышную, густую траву. В нескольких футах от него на четвереньках стоял Бойл, почти такой же неподвижный, и неотрывно смотрел на тело. Возможно, виной тому было испытанное им потрясение и случай, но в звериной позе и перекошенном лице его было что-то жутко нескладное, неестественное. Он производил такое впечатление, будто разум покинул его. За ними не было ничего, кроме чистой синевы южного неба и края пустыни, да еще два огромных камня возвышались у колодца. Именно при таком свете и в такой обстановке люди чаще всего и усматривали в их неровностях черты огромных злых ликов, глядящих вниз, в колодец.
   Хорн Фишер наклонился и прикоснулся к сильной руке, которая все еще цеплялась за траву, – она была холодна, как камень. Тогда он опустился рядом с телом на колени, еще что-то проверил, послушал, пощупал, после чего встал и с уверенным отчаянием в голосе изрек:
   – Лорд Гастингс умер.
   Наступила гробовая тишина, а потом Трейверс довольно грубо заметил:
   – Это по вашей части, Грейн, так что вы и допрашивайте капитана Бойла. Я не понимаю, что он там бормочет.
   Бойл уже совладал с собой и поднялся на ноги, но физиономия его все еще была до того перекошена, что казалось, будто ему нацепили маску или приделали лицо другого человека.
   – Я смотрел на колодец, – произнес он, – и, когда повернулся, он упал.
   На лицо Грейна наползла хмурая туча.
   – Как вы говорите, это дело по моей части, – сказал он. – Так что, во-первых, попрошу вас помочь мне перенести его в библиотеку, чтобы я мог все осмотреть более внимательно.
   Когда тело отнесли в библиотеку, Грейн повернулся к Фишеру и голосом, к которому уже вернулись уверенность и сила, сказал:
   – Сначала я хочу закрыться там и внимательно все осмотреть. Вас же попрошу оставаться с остальными и провести предварительный допрос Бойла. Я поговорю с ним позже. Да, и позвоните в штаб, пусть пришлют полицейского. Когда явится, пусть будет рядом, пока я не позову.
   Не сказав больше ни слова, великий криминалист удалился в освещенную библиотеку, закрыв за собой дверь. Фишер, не успевший ничего ответить, повернулся и спокойным негромким голосом заговорил с Трейверсом.
   – Странно, – сказал он, – что это случилось именно здесь, прямо перед этим местом.
   – Было бы еще более странно, – ответил Трейверс, – если бы выяснилось, что это место сыграло какую-то роль в том, что произошло.
   – Мне кажется, та роль, которую оно не сыграло, еще важнее, – отозвался Фишер.
   С этими очевидно бессмысленными словами он повернулся к потрясенному Бойлу, взял его под руку, и в лунном свете они стали прохаживаться по полю, о чем-то тихо разговаривая.
   Уже начал пробиваться первыми лучами рассвет, когда Кутберт Грейн погасил свет в библиотеке и вышел из клуба. Фишер со своим обычным отстраненным видом слонялся по полю, но вызванный им полицейский стоял чуть поодаль навытяжку, терпеливо дожидаясь, когда его позовут.
   – Бойла я отослал с Трейверсом, – небрежно обронил Фишер. – Трейверс присмотрит за ним, да и выспаться ему надо.
   – Удалось из него что-нибудь вытянуть? – спросил Грейн. – Он рассказал, чем они с Гастингсом занимались?
   – Да, – ответил Фишер. – В конце концов он мне все очень подробно описал. Он рассказал, что после, того как леди Гастингс уехала на машине, генерал предложил ему выпить кофе в библиотеке и заодно поговорить о местных древностях. Он стал искать книгу Баджа на одной из вращающихся стоек, но тут генерал сам нашел ее на книжной полке на стене. Просмотрев несколько иллюстраций, они вышли из клуба (судя по всему, что-то подтолкнуло их к этому) и направились к старому колодцу. Когда Бойл заглянул в него, он услышал у себя за спиной какое-то жужжание, повернулся и увидел, что генерал лежит на земле в том положении, в котором мы его нашли. Он опустился на колени, чтобы осмотреть тело, но тут страх парализовал его и он не смог ни приблизиться, ни прикоснуться к телу. Да только, по-моему, совершенно не важно, почему он оказался на четвереньках. Люди, переживающие настоящее потрясение или сильнейшее удивление, иногда принимают самые необычные позы.
   Грейн с мрачной усмешкой выслушал его и, немного помолчав, сказал:
   – Что ж, почти все, что он рассказал вам, – сущая правда. Это действительно очень четкое и последовательное изложение того, что произошло. Вот только обо всем, что на самом деле важно, он умолчал.
   – Вы там что-то выяснили? – спросил Фишер.
   – Я выяснил все, – ответил Грейн.
   И когда Грейн спокойным уверенным тоном стал рассказывать, Фишер слушал его, храня угрюмое молчание.
   – Вы были совершенно правы, Фишер, когда говорили, что парень мог сбиться с пути и встать на темную дорожку, ведущую к яме. Уж не знаю, имеет ли какое-то отношение к этому (как вы считаете) ваше влияние, но с генералом он последнее время не очень ладил. Это скверная история, и я не хочу много об этом говорить, но ни для кого не секрет, что и супруга его тоже не жаловала. Не знаю, как далеко это зашло, по крайней мере достаточно далеко, чтобы они стали скрывать это. Помните, леди Гастингс заговорила с Бойлом? Она тогда сказала ему, что спрятала записку в библиотеке в книге Баджа. Генерал это услышал или узнал каким-то другим образом, поэтому первым делом взял эту книгу с полки и нашел записку. После этого он потребовал от Бойла объяснений, что, разумеется, вылилось в сцену. Однако для Бойла это вылилось и еще кое во что. Это вылилось в то, что перед ним встал ужасный выбор, в котором жизнь одного старика означала для него полный крах, а его смерть – успех и даже счастье.
   – Ну, хорошо, – осторожно произнес Фишер, – допустим, я понимаю, почему он не рассказал вам о роли женщины в этой истории. Но как вы узнали про записку?
   – Я нашел ее у генерала, когда осматривал тело – пояснил Грейн. – Но я обнаружил вещи и похуже. Его тело застыло в такой позе, которая характерна при отравлении определенными азиатскими ядами. Я изучил кофейные чашки, и в одной из них, в гуще, обнаружил яд – моих познаний в химии на это хватило. Дело было так: генерал, оставив свою чашку на книжной стойке, направляется к книжному шкафу. Бойл тем временем, делая вид, что осматривает стойку, подсыпает в его чашку яд. Воздействие яда начинается через десять минут, и за десять минут они успевают пересечь поле и дойти до бездонного колодца.
   – Понятно, – произнес Фишер. – А как же бездонный колодец?
   – А что? – не понял его друг. – Какое отношение к этому имеет бездонный колодец?
   – Никакого, – кивнув, ответил Фишер. – Именно это и смущает меня больше всего.
   – Но с какой стати какой-то дыре в земле иметь отношение ко всей этой истории?
   – В нашем случае это не просто дыра в земле, – заметил Фишер. – Впрочем, я пока что не стану на этом настаивать. Кстати, я должен вам еще кое-что сказать. Я говорил, что отослал Бойла с Трейверсом и что Трейверс присмотрит за ним, но на самом деле я это сделал и для того, чтобы Бойл присмотрел за Трейверсом.
   – Как? Неужели вы подозреваете Тома Трейверса?! – воскликнул его друг.
   – Он недолюбливал генерала намного больше, чем Бойл, – заметил Хорн Фишер с равнодушным видом.
   – Старина, вы, по-моему, что-то путаете, – усомнился Грейн. – Говорю же вам, в одной из чашек я нашел яд.
   – Конечно же, без Саида тут не обошлось, – добавил Фишер. – Вопрос только, что им двигало, ненависть или деньги. Мы ведь знаем, что этот человек способен на все.
   – И мы знаем, что он не стал бы вредить хозяину, – возразил Грейн.
   Фишер пожал плечами.
   – Как знать. Надеюсь, вы правы. И все же я хотел бы осмотреть библиотеку и взглянуть на кофейные чашки.
   Он пошел в дом, а Грейн тем временем обратился к ожидающему полицейскому и передал ему какую-то записку с указанием телеграфировать ее из штаба. Полицейский козырнул и поспешил выполнять поручение, а Грейн направился следом за другом в библиотеку и застал его там у книжной стойки, на которой стояли две пустые чашки.
   – Здесь, как вы говорите, Бойл искал книгу Баджа или делал вид, что искал, – сказал Фишер.
   Говоря это, он присел, чтобы посмотреть на корешки томов на вращающейся полке, так как вся она была не выше обычного стола, но в следующую секунду отскочил, как ужаленный.
   – О Боже! – крикнул он.
   Мало найдется людей (если таковые вообще сыщутся), которые видели бы, чтобы мистер Хорн Фишер когда-нибудь вел себя так, как в тот миг. Он метнул взгляд на дверь, увидел, что открытое окно ближе, сорвавшись с места, выпрыгнул в него, как бегуны перепрыгивают через препятствие, и без оглядки помчался через поле вслед за удаляющимся полицейским. Грейн, который, разинув рот, провожал взглядом стремительно удаляющегося друга, вскоре увидел, как высокая нескладная фигура направилась в обратную сторону. К Фишеру полностью вернулись его обычная расслабленность и безучастный вид. Он шел, обмахивая себя листком бумаги – телеграммой, которую успел перехватить.
   – Хорошо, что я успел его догнать, – прокомментировал он. – Нельзя допустить, чтобы о том, что произошло, узнал кто-нибудь. Гастингс должен умереть от удара или сердечного приступа.
   – Да что, черт возьми, случилось?! – не выдержав, вскричал криминалист.
   – Беда в том, – сказал Фишер, – что через несколько дней нас ожидает приятный выбор: либо повесить невинного человека, либо развалить к чертовой матери Британскую империю.
   – Вы что же, – спросил Грейн, – хотите сказать, что это дьявольское преступление останется без наказания?
   Фишер, внимательно посмотрев на него, ответил:
   – Наказание уже свершилось. – А потом, задумавшись на миг, продолжил: – То, как вы восстановили события, заслуживает восхищения, друг мой, и почти все, что вы рассказали, соответствует действительности. Двое мужчин с чашками в руках действительно вошли в библиотеку. Они действительно поставили чашки на книжную стойку и вместе пошли к колодцу. Один из них действительно замыслил убийство, ради чего и подсыпал яд в чашку другого. Но сделано это было не в ту минуту, когда Бойл смотрел на вращающуюся книжную полку. Он действительно оглядел ее в поисках книги Баджа с запиской внутри, только я думаю, что к тому времени Гастингс уже переставил ее в книжный шкаф у стены, и это было частью его гнусного плана. Как человек просматривает невысокую вращающуюся книжную полку? Обычно он не прыгает вокруг нее на четвереньках, как лягушка. Он просто вращает ее прикосновением руки.
   Фишер говорил, глядя в пол, брови его были нахмурены, а в глазах под тяжелыми веками горел свет, который не часто можно было там увидеть. Мистицизм, обычно подавляемый его выработанным с годами скептицизмом, пробудился от спячки, голос то и дело менял интонацию и неожиданно начинал звучать по-другому, словно разом разговаривали два человека.
   – Именно так и поступил Бойл. Он просто прикоснулся к этой штуке, и она начала вращаться, легко и плавно, как вращается наш мир. Да-да, именно, как вращается наш мир, ибо рука, которая повернула ее, принадлежала не ему. Верховный Творец, который вращает колесо звезд, прикоснулся в тот миг к этой стойке и заставил ее описать круг, чтобы свершить свой праведный суд.
   – Кажется, – медленно заговорил Грейн, – я начинаю смутно догадываться, какая страшная идея появилась у вас в голове.
   – Все очень просто, – сказал Фишер. – Когда Бойл выпрямился, случилось нечто такое, чего не заметил ни он сам, ни его враг, чего никто не заметил. Кофейные чашки поменялись местами.
   При этом ошеломительном известии на суровом, будто высеченном из камня лице Грейна не дрогнула ни одна черточка, но голос его, когда он заговорил, зазвучал на удивление слабо.
   – Я понял, – произнес он. – И вы правы, чем меньше будет об этом разговоров, тем лучше. Это не любовник пытался избавиться от мужа, а… наоборот. Если что-либо подобное станет известно о таком человеке, нам всем тут конец. Вы с самого начала догадывались об этом?
   – Меня с самого начала, как я и говорил, поставил в тупик бездонный колодец, – совершенно спокойным голосом ответил Фишер. – Не потому, что он имел какое-то отношение к этому делу, а наоборот, потому что никак не был с ним связан.
   Он на секунду замолчал, как будто выбирая, с какой стороны начать, а потом продолжил:
   – Если человек знает, что его враг умрет через десять минут и ведет его к краю бездонного провала, обычно это делается для того, чтобы сбросить в него тело. Для чего же еще? У любого дурака хватит мозгов додуматься до этого, а Бойл совсем не дурак. Итак, почему же Бойл не сделал этого? Чем больше я об этом думал, тем сильнее подозревал, что в этом убийстве произошла, так сказать, какая-то ошибка. Кто-то привел кого-то на это место, чтобы сбросить тело в колодец. Но это так и не было сделано! У меня сразу появилась смутная, неоформившаяся догадка, что произошла какая-то путаница, перемена ролей, а потом, в библиотеке, я присел и машинально повернул книжную стойку, и в ту же секунду мне стало понятно все, потому что я увидел, как чашки завертелись, точно небесные светила.
   Помолчав, Кутберт Грейн произнес:
   – А что мы сообщим в газеты?
   – Сегодня из Каира приезжает мой друг Гарольд Марч, – сказал Фишер. – Он талантливый и успешный журналист. Но главное, он – кристально честный человек, поэтому он не должен узнать правды.
   Полчаса спустя Фишер уже снова ходил перед клубом с капитаном Бойлом, на лице которого на этот раз были написаны крайнее удивление и замешательство, а во взгляде сквозила какая-то тоска, как будто, узнав правду, он сделался мудрее.
   – Так что же будет со мной? – говорил он. – Меня уже не подозревают? Или потом на суде признают невиновным?
   – Я надеюсь и верю, – отвечал Фишер, – что вас не станут подозревать. Но и снимать с вас обвинение не будут. Дело в том, что на генерала подозрение пасть не должно ни в коем случае. Следовательно, пасть оно не должно и на вас. Любое подозрение против него, а тем более подобная история сотрясет империю от Мальты до Мандалайя. Мусульмане, питая к нему суеверный ужас, считали его героем. Да что говорить, его почти можно было назвать мусульманским героем на службе Британии. Конечно же, он так хорошо понимал их еще и потому, что сам имел примесь восточной крови. Он получил ее от матери, танцовщицы из Дамаска. Об этом все знают.
   – Все знают, – механически повторил Бойл, глядя на него немигающими глазами.
   – Я думаю, это сказалось и на его ревности, и на том, какую жестокую месть он замыслил, – продолжил Фишер. – Но, как бы там ни было, это преступление камня от камня не оставило бы от нашего влияния среди арабов, тем более что оно, можно сказать, попирает законы гостеприимства. Вам оно кажется отвратительным, а мне внушает ужас. Есть такие вещи, которые никак нельзя допустить, и, черт подери, пока я жив, этого не случится!
   – Как вас понимать? – спросил Бойл, с любопытством глядя на него. – И почему вы так переживаете из-за этого?
   Хорн Фишер посмотрел на него с непонятным выражением.
   – Наверное, – сказал он, – потому что я – всего лишь маленький англичанин.
   – Вечно вы меня в тупик ставите. Никогда я не понимал этих ваших штучек, – с сомнением в голосе произнес Бойл.
   – Неужели вы считаете, что Англия настолько мала, – в холодном голосе Фишера послышались нотки волнения, – что не способна удержать человека, находящегося в нескольких тысячах миль от ее берегов? Вы много раз читали мне лекции об идеальном патриотизме, но сейчас, мой юный друг, настало время вам и мне проявить свой патриотизм на практике, и на этот раз не прикрываясь ложью. Вы, не сомневаясь в нашей правоте, говорили так, будто все и всегда у нас шло хорошо, и успех наш, прокатившись по всему миру, триумфальным крещендо воплотился в Гастингсе. Но поверьте, здесь у нас все пошло не так, и Гастингс был единственным воплощением нашей правоты. Его имя было единственным, на что нам оставалось уповать, и, клянусь Господом, оно не должно быть забыто. Еще полбеды, что кучка чертовых евреев-ростовщиков загнала нас сюда, где у Англии нет совершенно никаких интересов и где все силы ада обрушиваются на наши головы только потому, что носатый Циммерн ссужал деньги половине кабинета министров. Еще полбеды, что старый процентщик из Багдада заставляет нас сражаться ради своих интересов, но мы не сможем воевать, если отрубить нам правую руку. Единственной нашей удачей были Гастингс и его победа, которая на самом деле принадлежала не ему. Теперь этот груз ляжет на плечи Тома Трейверса… И ваши.
   Немного помолчав, он указал на колодец и сказал чуть более спокойным голосом:
   – Я говорил вам, что не верю в философию башни Аладдина. Я не верю в империю, которая будет расти, пока не достигнет небес. Я не верю, что британский флаг будет бесконечно подниматься ввысь, как та башня. Но если вы думаете, что я позволю этому флагу опускаться все ниже и ниже, в бездонный колодец, в темноту и позор под глумливые насмешки тех самых евреев, которые высосали из нас все соки… Нет, я не допущу этого, и ничто меня не переубедит, пусть лорд-канцлера будут шантажировать хоть двадцать миллионеров с их продажными газетенками, пусть премьер-министр женится хоть на двадцати американских еврейках, пусть Вудвиль и Карстерс скупят акции хоть двадцати рудников. Если нам все же суждено пасть, что ж, все в руках Божьих, но мы не должны раскачивать эту лодку.
   Бойл смотрел на него в изумлении, чуть ли не в ужасе, во взгляде его сквозило даже отвращение.
   – Иногда мне кажется, – произнес он, – что вам известна какая-то страшная истина.
   – Так и есть, – ответил Хорн Фишер. – Я и сам не в восторге от своего небольшого багажа знаний и собственных выводов. Но поскольку в некоторой степени они могут уберечь вас от виселицы, я не думаю, что у вас есть основания для недовольства.
   И словно устыдившись своей похвальбы, он развернулся и медленно пошел к бездонному колодцу.

«Приоров парк»

   Когда двое мужчин (один – архитектор, а второй – археолог) сошлись на широких ступенях большого дома в имении под названием «Приоров парк», человек, их пригласивший, а это был лорд Балмер, с характерной для него ветреностью, вдруг решил, что у них есть много общего. Надо признать, что мыслям лорда Балмера была присуща не только ветреность, но и некоторая туманность, поскольку особой связи, кроме того что слова «архитектор» и «археолог» начинаются с одной и той же последовательности букв, он между этими двумя людьми не усмотрел. Миру остается лишь пребывать в священном неведении относительно того, стал бы он, руководствуясь тем же принципом, знакомить проповедника с пропойцей или космополита с костоправом. Он был рослым светловолосым молодым человеком с бычьей шеей, он не скупился на жесты и имел привычку похлопывать перчатками и поигрывать тростью.
   – Вы найдете, о чем поговорить, – жизнерадостно сказал он. – Старые дома и все такое. Кстати, этот дом тоже очень старый, хоть мне как раз и не следовало бы об этом распространяться. Вы простите, я на минутку – нужно проверить, что там с пригласительными (сестра на Рождество решила гулянье устроить). Вас, разумеется, мы тоже ждем в гости. Джулиет хочется чего-то вроде маскарада – чтоб там аббаты, крестоносцы всякие. Короче говоря, наши предки.
   – Я полагаю, вряд ли среди ваших предков были аббаты, – с улыбкой произнес археолог.
   – Разве что двоюродный дедушка, – рассмеялся лорд, после чего обвел блуждающим взором ухоженный парк перед домом с искусственным прудом, украшенным старой каменной нимфой посередине, к которому вплотную подступала рощица высоких деревьев, сейчас казавшихся серыми, безжизненными и промерзлыми, поскольку суровая зима была в разгаре. – Похолодало-то как! – продолжил его светлость, поеживаясь. – Сестра надеется, кроме танцев еще и катание на коньках, если получится, организовать.
   – Смотрите, как бы ваши предки не утонули! – предостерегающим тоном произнес архитектор. – Если крестоносцы явятся в доспехах…
   – А, ерунда! Не утонут, – ответил Балмер. – В этом нашем драгоценном озере все равно не больше двух футов. – И одним из своих несдержанных жестов он вонзил трость в водную гладь, чтобы показать, как там мелко. Вода преломила ровную линию трости, из-за чего показалось, будто он опирается на поломанную палку. – Худшее, что может случиться, – это какой-нибудь аббат ни с того ни с сего плюхнется на лед, – добавил он разворачиваясь. – Ну что ж, au revoir[7]. Я дам вам знать, что и как.
   Археолог и архитектор были оставлены одни на широких каменных ступенях, оба они улыбались, но независимо от того, насколько общими были их интересы, внешне они разительно отличались друг от друга, а наблюдатель, наделенный живым воображением, мог бы даже сказать, что они являли собою полную противоположность. Первый, некий мистер Джеймс Хэддоу, прибыл сюда прямиком из сонных глубин Судебных Иннов [8], забитых кожаными папками и казенными бумагами, поскольку закон был его профессией, а история – всего лишь любимым увлечением. Помимо прочего он выполнял обязанности юридического советника при имении «Приоров парк». Впрочем, сам он сонным совершенно не казался, а напротив, был очень даже бодр и энергичен. Яркие, проницательные голубые глаза его так и бегали, а рыжие волосы аккуратностью укладки не уступали изяществу элегантного костюма. Второй мужчина, которого звали Леонард Крейн, явился сюда из шумной, почти базарной обстановки конторы строителей и торговцев недвижимостью, расположенной в ближайшем пригороде, которая пригрелась в самом конце ряда хлипких новостроек. Стены в ней были сплошь увешаны яркими чертежами и объявлениями, начертанными аршинными буквами. Но только очень внимательный человек, и то со второго взгляда, мог бы заметить в его сонных глазах проблеск того, что называется зрением, а вот его песочные волосы хоть и были не особенно длинными, удивляли особенной неопрятностью. Очевидная, хоть и грустная правда заключалась в том, что архитектор был художником. Однако одной лишь артистичностью натура его далеко не исчерпывалась, было в нем и нечто, не поддающееся определению, что-то такое, что кое у кого вызывало даже опаску. Несмотря на свою всегдашнюю сонливость, он нет-нет да и поражал своих знакомых внезапной тягой к искусству, а то и к спорту, как будто им овладевали воспоминания о какой-то прежней жизни. Тем не менее в этот раз он поспешил откровенно признаться своему новому знакомому, что ровным счетом ничего не смыслит в его увлечении.
   – Не стану прикидываться, – улыбнувшись, сказал он. – Я почти ничего не знаю об археологах, разве что, если человек еще что-то помнит из греческого, это говорит о том, что он изучает старину.
   – Да, – не особо приветливо ответил Хэддоу. – Археолог – это человек, который, изучая старые вещи, обнаруживает, что они новые.
   Крейн, внимательно посмотрев на него, снова улыбнулся.
   – Можно ли из этого сделать вывод, – сказал он, – что что-то из того, о чем мы говорили, относится именно к той категории древностей, которые на самом деле не так уж стары?
   Его компаньон немного помолчал, и улыбка на его грубоватом лице слегка потускнела, когда он спокойным голосом ответил:
   – Стена вокруг парка действительно очень старая. Ворота в ней выполнены в готическом стиле, и я не заметил следов ни разрушения, ни реставрации. Но сам дом и поместье в целом… Короче говоря, вся та романтика, которой наделяют это место, на самом деле имеет намного больше общего с современной романтикой, едва ли не с романтикой пользующихся нынче спросом дешевых романов. Ну вот, например, само название поместья, «Приоров парк». Тот, кто его слышит, тут же воображает себе мрачное средневековое аббатство, освещенное призрачным лунным светом. Не побоюсь предположить, что кто-то из спиритуалистов уже успел обнаружить здесь призрак какого-нибудь монаха. Но, согласно единственному достоверному источнику, который мне удалось разыскать, место это было названо «Приоровым» по той же причине, по которой какое-нибудь другое деревенское поместье называется, скажем, «Поджеровым» или «Смитсоновым». Когда-то здесь стоял дом некоего мистера Приора, возможно, обычная ферма, которая служила ориентиром для местных жителей. И таких примеров великое множество как здесь, так и в любом другом месте. Взять хотя бы наш пригород. Когда-то это была деревня, и из-за того, что многие произносили ее название невнятно и смазано, вместо «Холинуолл» – «Холиуэлл», нашлись такие романтично настроенные поэты средней руки, которые превратили его в Холи Уэлл, то есть Священный Кладезь (Holy Well), с колдовством, чарами, феями и так далее, придав привкус кельтской мифологии всей округе. В то время как любой знакомый с фактами человек знает, что Холинуолл – это всего лишь Хоул-ин-уолл, то есть Дыра в стене (Hole in Wall), и название это своим появлением, скорее всего, обязано какому-нибудь пустяковому происшествию. Это я и имею в виду, когда говорю, что мы чаще обнаруживаем не старые вещи, а новые.
   Однако Крейн, кажется, уже несколько утратил интерес к этой небольшой лекции о старине и новизне, и причина его невнимательности вскоре стала понятна, вернее даже очевидна. Сестра лорда Балмера, Джулиет Брэй, медленно направлялась через лужайку к дому. Рядом с ней шел некий джентльмен, за ними следовали еще двое. Надо сказать, что юный архитектор в ту минуту пребывал в том не поддающемся логическому анализу состоянии, когда трое ему были предпочтительнее, чем один.
   Мужчина, идущий рядом с леди, был не кем иным, как знаменитым князем Бородино, слава которого была, по крайней мере, не меньше той, которую положено иметь любому высокопоставленному дипломату, действующему в интересах того, что именуется «тайной дипломатией». Сейчас он объезжал различные английские поместья, и что именно делал он для дипломатии в «Приоровом парке», было покрыто такой тайной, что ему позавидовал бы любой дипломат. Первое и самое очевидное, что можно сказать о его внешности: он выглядел бы настоящим красавцем, если бы не был совершенно лысым. Впрочем, утверждение это тоже можно назвать чересчур прямолинейным. Ибо, как фантастически это ни звучит, правильнее сказать, что видеть растущие волосы на его голове было бы не менее удивительно, чем видеть их на бюсте какого-нибудь римского императора. Он был высок и одет согласно моде на зауженные талии, что в значительной степени подчеркивало его склонность к полноте. В петлицу у него был вставлен красный цветок. О двух джентльменах, идущих позади, можно сказать, что один из них тоже был лысым, хоть облысение его было не таким полным и более ранним, поскольку вислые усы его еще сохранили пшеничную желтизну, а взгляд, если и казался тяжелым, причиной тому была не старость, а некоторая апатия. Это был Хорн Фишер, и, как обычно, на любые темы он разговаривал спокойно и даже лениво. Его спутник являл собою фигуру более яркую, и даже более зловещую, и весу ему придавало то, что он был самым старым и самым близким другом лорда Балмера. Все называли его просто мистер Брэйн, но за этой суровой простотой крылось осознание того немаловажного факта, что некогда он служил судьей и полицейским чиновником в Индии и что у него имелись враги, которые те меры, которыми он боролся с преступностью, ставили в один ряд с самими преступлениями. Внешне он походил на обтянутый коричневой кожей скелет, с темными глубоко посаженными глазами и черными усами, скрывавшими выражение рта. Хоть он и производил впечатление человека, окончательно лишенного здоровья какой-нибудь страшной тропической болезнью, движения его были намного более оживленными, чем у его вялого спутника.
   – Решено! – с великим воодушевлением объявила леди, едва приблизившись на расстояние достаточно близкое, чтобы слова ее были услышаны. – Всем нужно быть в маскарадных костюмах и на коньках, хоть князь и говорит, что одно с другим не вяжется. Но ничего. Скоро начнется мороз, а у нас в Англии это редкость, так что такой шанс упускать нельзя.
   – Мы в Индии тоже не круглый год на коньках катаемся, – заметил мистер Брэйн.
   – Да и Италия как-то не наводит на мысль о морозах, – сказал итальянец.
   – Италия в первую очередь наводит на мысль о морозах, – возразил мистер Хорн Фишер. – Я имею в виду мороженщиков. В нашей стране большинство считает, что вся Италия населена одними мороженщиками да шарманщиками. У нас их и в самом деле очень много. Может, это войско, вторгшееся к нам в такой маскировке?
   – А что, если это хорошо организованная тайная сеть наших лазутчиков? – с несколько презрительной улыбкой произнес князь. – Представьте, целая армия шарманщиков ходит с механическими органами по всей стране и собирает информацию. Что уж и говорить об их обезьянках, те не только информацию соберут.
   – Вообще-то шарманщики действительно хорошо организованы, – с легкой улыбкой отозвался мистер Хорн Фишер. – Мне, к слову, приходилось страдать от холода в Италии, и даже в Индии на гималайских склонах. По сравнению с ними наш маленький замерзший пруд будет выглядеть очень даже удобной площадкой.
   Джулиет Брэй была красивой молодой брюнеткой с темными бровями и беспокойными глазами. В ее довольно властной манере разговаривать проскальзывали нотки добродушия и даже великодушия. Почти во всем она помыкала своим братом, хотя этот аристократ, как и многие другие люди туманных убеждений, мог встать на дыбы, когда его припирали к стенке. Разумеется, она помыкала и своими гостями, причем настолько, что сумела убедить их принять участие в своем средневековом маскараде, даже самых почтенных из них и тех, кто противился этому более всего. Создавалось даже впечатление, что ей, как какой-нибудь ведьме, были подвластны и силы природы, ибо мороз стал стремительно крепчать, и уже вечером озеро покрылось льдом, сверкающим в лунном свете, точь-в-точь как мраморный пол, и прежде чем наступила ночь, они танцевали и катались по нему на коньках.
   «Приоров парк» или, что более правильно, весь окружающий его Холинуолл, некогда был единым поместьем, но со временем превратился в пригород Лондона. Если раньше он был всего лишь зависимой деревушкой, то теперь под каждым его окном можно было увидеть признаки приближения великого города. Впрочем, мистеру Хэддоу, занимавшемуся историческими исследованиями как в библиотечной тиши, так и, скажем, в полевых условиях, от этого не было никакой пользы. Благодаря сохранившимся документам он уже знал, что «Приоров парк» изначально был чем-то вроде фермы Приора, названной по имени кого-то из здешних жителей, но новые социальные условия не позволяли ему проследить историю по местным традициям. Если бы до этих дней дожил хоть один настоящий сельский житель, он бы мог рассчитывать услышать от него какую-нибудь старую легенду о мистере Приоре, в каком бы отдаленном прошлом тот ни жил. Но населявшее эти места нынешнее племя кочевников, состоящее из всевозможных мелких служащих и ремесленников, постоянно переезжающих из одного пригорода в другой и переводящих своих детей из школы в школу, не могло сформировать целостное общество, помнящее свои корни. Все они обладали той забывчивостью по отношению к истории, которая повсеместно распространяется вместе с образованием.
   Тем не менее, когда следующим утром он вышел из библиотеки и увидел голые промерзшие деревья, стоявшие черным леском вокруг пруда, он вдруг почувствовал себя так, будто находится вдали от города в сельской глуши. Старая стена, обегающая парк, ничуть не портила картины, место казалось деревенским и романтическим. Можно было даже легко представить себе, будто глубины этого леса тянутся почти бесконечно по далеким долам и взгорьям. Серость, чернота и серебро зимнего леса казались еще суровее, еще мрачнее рядом с пестрой карнавальной компанией, которая стояла на замершем пруду и его берегу. В веселой суматохе гости уже успели вырядиться в причудливые наряды, и теперь рыжеволосый адвокат в строгом костюме оказался среди них единственной современной фигурой.
   – Вы не собираетесь переодеваться? – спросила Джулиет, негодующее качнув в его сторону высоченным голубым париком четырнадцатого века, который, как это ни странно, прекрасно сочетался с ее лицом. – У нас все должны быть в средневековых костюмах. Даже мистер Брэйн надел какое-то коричневое платье и говорит, что он – монах. А мистер Фишер раздобыл на кухне пару старых мешков от картошки и сшил их вместе. Наверное, он тоже монах. А вот князь, тот просто неотразим в изумительном пурпурном костюме кардинала. Того и гляди кого-нибудь отравит. Вы просто обязаны тоже кем-нибудь стать.
   – Я стану кем-нибудь чуть позже, – ответил он. – Пока что я остаюсь не более чем собирателем древностей и юристом. Мне нужно повидаться с вашим братом, насчет кое-каких юридических вопросов и поисков, которые он просил меня провести. Хм, я, пожалуй, перед ним буду выглядеть, как средневековый придворный управляющий, явившийся с докладом.
   – Вы бы видели брата в его наряде! – воскликнула девушка. – Он просто стал другим человеком. Бесконечно преобразился, если так можно выразиться. О, да вот и он сам, во всей красе!
   Благородный вельможа и в самом деле неспешно и величественно шествовал к ним в великолепном красно-золотом одеянии шестнадцатого века, сверкая золоченой рукоятью меча и покачивая плюмажем на шляпе. В тот миг во всем облике лорда было что-то большее, чем обычная картинность жестов и движений. Впечатление создавалось такое, будто перья на его шляпе вросли ему в голову, если так можно выразиться. Он повел полой длинного шитого золотом плаща, точно театральный царь эльфов крыльями, и даже выхватил из ножен шпагу и стал ею размахивать, как размахивал тростью. В свете последующих событий во всей этой избыточности можно было усмотреть что-то жутковатое и зловещее, что-то, как говорится, потустороннее. Но в ту минуту никто этому не придал значения, разве что кому-то пришло в голову, что он, наверное, пьян.
   По дороге к сестре первым, кто попался ему на пути, был Леонард Крейн (во всем ярко-зеленом, с рожком и мечом, как и подобает Робин Гуду), так как стоял он ближе всех к леди, где и оставался несоразмерно большую часть вечера. Как выяснилось, катание на коньках было одним из его скрытых талантов, и теперь, когда ледовые потехи завершились, он, кажется, был не прочь продолжить тесное общение. Возбужденный Балмер в шутку сделал в его сторону выпад обнаженной шпагой по всем правилам фехтования и провозгласил довольно затасканную цитату из Шекспира о неком грызуне и некой венецианской монете[9].
   Возможно, в тот миг Крейна тоже переполняли чувства, хоть внешне он и оставался спокоен, но, так или иначе, он молниеносно выхватил свой меч и искусно парировал удар. И тут, ко всеобщему изумлению, шпага Балмера как будто выпрыгнула из его руки, взлетела в воздух и со звоном упала на лед.
   – Ну, знаете! – воскликнула леди, изображая возмущение. – Вы, оказывается, еще и фехтовать умеете!
   Балмер поднял шпагу скорее в замешательстве, чем с недовольством, что только усилило впечатление, будто в ту минуту он был несколько не в себе, и резко повернулся к своему адвокату со словами:
   – Насчет поместья поговорим после ужина. Однако я пропустил почти все катание, а лед вряд ли до завтрашнего вечера продержится. Встану завтра пораньше и сделаю пару кругов в одиночку.
   – Ну, я вас своим присутствием так уж точно не побеспокою, – обычным уставшим голосом произнес Хорн Фишер. – Если и начинать день со льда, как это делают американцы, я предпочитаю его в кубиках. Но в декабре вставать рано утром – увольте! Кто рано встает, того простуда ждет!
   – От простуды я не умру! – ответил Балмер и рассмеялся.
   Сначала каток парами и по трое стали покидать приглашенные соседи, а затем засобирались на ночь и те, кто остановился в доме, таких среди участников ледового маскарада была добрая половина. Соседи, которых всегда приглашали в «Приоров парк» на подобные увеселения, либо уходили пешком, либо уезжали на автомобилях; юрист-археолог вернулся в Судебные Инны поздним поездом, чтобы заняться бумагой, которую попросил подготовить его клиент; почти все остальные гости так или иначе были на пути к своим кроватям. Хорн Фишер, будто намеренно лишая себя оправдания за отказ вставать рано утром, первым ушел в свою комнату, но каким бы сонным он ни казался, заснуть он не мог. Он взял со стола старую книгу по топографии этих мест, откуда Хэддоу почерпнул первые сведения об истинном происхождении названия поместья, и углубился в чтение, поскольку, будучи по натуре своей человеком смирным, но и немного не от мира сего, мог с одинаковым интересом читать книги на любые темы. Время от времени он делал заметки, если находил в ней что-то такое, что подтверждало его собственные выводы. Комната его находилась ближе остальных к окруженному рощей пруду, поэтому в ней было тише, чем во всем остальном доме, но до его слуха не доносилось никаких отголосков недавнего ледового праздника. Он внимательно изучил все тезисы, доказывающие происхождение названия фермы мистера Приора от дыры в стене, и окончательно отделался от романтических бредней насчет монахов и волшебных колодцев, когда вдруг осознал, что слышит тихий шум, тревожащий промерзшую тишину зимней ночи. Шум был не очень громкий – несколько тяжелых гулких ударов, как будто кто-то стучал в закрытую деревянную дверь, требуя, чтобы его впустили. Потом раздалось тихое поскрипывание или потрескивание, точно преграду либо открыли, либо она подалась под ударами. Мистер Фишер открыл дверь своей спальни и прислушался, но, поскольку с нижних этажей доносились оживленные разговоры и взрывы смеха, решил, что, если это стучат с улицы, стук обязательно кто-нибудь услышит, да и что дом останется без защиты, тоже можно не бояться. Он вернулся к окну и посмотрел на замерзший пруд и освещенную луной статую в окружении темнеющих деревьев. Снова прислушался. Но тишина уже снова царствовала над этим спокойным местом. Еще долго он напрягал слух, но не услышал ничего, кроме далекого гудка отправляющегося поезда. Потом, напомнив себе о том, как много непонятных звуков слышится тому, кто не может заснуть даже в самую обычную ночь, пожал плечами и устало побрел в постель.
   Проснулся он внезапно. Рывком сел в постели – в ушах у него, точно раскат грома после удара молнии, стоял отголосок душераздирающего вопля. Какой-то миг он просидел неподвижно, а потом выпрыгнул из кровати, накинул свой маскарадный костюм, сшитый из мешков, который носил весь вчерашний день, и первым делом бросился к окну. Ставни на нем закрыты не были, но плотная штора задвинута так, что в комнате все еще царил полный мрак. Отодвинув штору и выглянув во двор, он увидел, что над окружавшим маленький пруд черным лесом уже брезжит серебристо-серый рассвет. Больше он не увидел ничего. Несмотря на то что разбудивший его звук совершенно точно шел оттуда, место это в лучах утреннего солнца казалось таким же неподвижным и пустым, как и при лунном свете. А потом длинные вялые пальцы, которыми он держался за подоконник, медленно сжались, словно в попытке унять дрожь, а внимательные голубые глаза расширились от ужаса. Может показаться, что подобное проявление чувств было преувеличенным и бессмысленным, если вспомнить, какими аргументами он успокоил себя прошлым вечером, но то был совсем другой звук. Причиной его могло быть что угодно, от ударов топором по дереву до откупоривания бутылок. Но в природе существовал лишь один-единственный источник того звука, который только что эхом прокатился по еще погруженному в сон темному дому. Это был голос человека, и, что еще хуже, Фишер узнал этот голос.
   К тому же он понял, что голос взывал о помощи. Ему даже показалось, что он расслышал сам призыв «Помогите!», вот только, каким бы коротким ни было это слово, прозвучало оно так, будто человек, выкрикнувший его, захлебнулся криком, словно в тот самый миг на него накинулись или стали душить. В памяти Фишера сохранились только отзвуки этого странного вопля, и все же у него не было сомнений в том, кому принадлежал голос. Он был совершенно уверен, что между ночной темнотой и предрассветным полумраком в последний раз прозвучал мощный бычий голос Фрэнсиса Брэя, барона Балмера.
   Сколько он простоял у окна, Фишер не знал, но к жизни его пробудило первое замеченное им в этом полузамерзшем месте движение. По тропинке за озером, прямо напротив его окна, шел человек. Ступал он медленно и мягко, словно крадучись, но был собран и совершенно спокоен. Величественная фигура в прекрасных алых одеждах – это был итальянский князь, все еще в костюме кардинала. Многие из живших в доме по просьбе леди последние пару дней носили маскарадные костюмы вместо своей обычной одежды, и сам Фишер, находя свои мешки очень удобными и практичными, с удовольствием надевал их вместо халата. И все же этот красный попугайский костюм на столь ранней пташке казался необычно строгим и законченным. Впечатление было такое, будто пташка эта бодрствовала всю ночь.
   – Что случилось?! – крикнул Фишер, высунувшись из окна, и итальянец повернул к нему большое желтое лицо, похожее на медную маску.
   – Лучше обсудим это внизу, – ответил князь.
   Фишер бегом спустился вниз и натолкнулся на князя в дверях, своей мощной фигурой он загородил дверь.
   – Вы слышали крик? – первым делом спросил Фишер.
   – Я услышал какой-то звук и вышел, – ответил дипломат. Лицо его оставалось в тени, поэтому выражения его нельзя было разобрать.
   – Это был голос Балмера, – уверенно произнес Фишер. – Клянусь, это был его голос.
   – А вы хорошо его знали? – спросил итальянец.
   Вопрос этот мог показаться неуместным, хотя и не был лишен логики, поэтому Фишер коротко ответил, что лорда Балмера он знал, но не близко.
   – Похоже, что никто его хорошо не знал, – негромким голосом продолжил князь. – Никто, кроме этого человека, мистера Брэйна. Брэйн намного старше Балмера, но, по-моему, у них было много общих тайн.
   Фишер весь вздрогнул, точно стряхнул с себя оцепенение, и воскликнул новым энергичным голосом:
   – Погодите, давайте лучше выйдем и проверим, что там стряслось!
   – Лед, похоже, начал таять, – спокойно, почти бесстрастно промолвил дипломат.
   Когда они вышли из дома, темные пятна и разбегающиеся звездами трещины на сером гладком поле действительно указали на то, что лед начал ломаться, как и предсказывал хозяин поместья, и воспоминание о дне вчерашнем вмиг напомнило о загадке нынешней.
   – Он знал, что сегодня потеплеет, – заметил князь. – И специально хотел выйти покататься пораньше. По-вашему, он мог крикнуть, потому что провалился в воду?
   Фишер посмотрел на него с недоумением.
   – Кто-кто, а Балмер не стал бы реветь во все горло из-за того, что промочил ноги. Ничего другого здесь с ним случиться не могло. Человеку с его ростом вода в озере доходит едва ли до колена. Посмотрите, даже водоросли на дне и то видно, как через толстое стекло. Нет, провали Балмер лед, он бы не стал при этом голосить, хотя потом, наверное, много чего сказал бы. Мы бы наверняка уже слышали, как он носится здесь, по этой дорожке, с проклятиями, топает ногами и требует немедленно подать новые ботинки.
   – Будем надеяться, мы еще увидим его за этим безобидным занятием, – заметил дипломат. – В таком случае, кричали, наверное, в лесу.
   – Не в доме, это точно! – подтвердил Фишер, и они устремились в погруженный во мрак зимний лес.
   Посадка темной массой возвышалась на фоне огненно-рыжего восхода – черная полоса голых деревьев, которые казались не жесткими, ощетинившимися, а мягкими, точно покрытыми перьями. Спустя много часов, когда те же густые, но аккуратные заросли снова потемнели, но уже на фоне зеленоватых оттенков заката, начавшиеся на рассвете поиски все еще продолжались. Постепенно медленно собирающимся в группки обитателям поместья становилось очевидно, что в их компании не хватает одного, самого важного участника. Гости нигде не могли найти своего хозяина. Слуги сообщили, что ночевал он у себя (о чем говорило состояние его постели), но ни коньков, ни маскарадного костюма они не нашли, как если бы он встал пораньше, чтобы выполнить свое обещание. Однако был обыскан весь дом, от крыши, до подвала, была прочесана вся территория поместья, от стен вокруг парка до пруда в его середине, но никаких следов лорда Балмера обнаружить так и не удалось, ни живого, ни мертвого. Хорн Фишер, охваченный страшным предчувствием, уже и не надеялся найти его живым, но другая, совершенно неожиданная загадка заставляла его морщить высокий лоб: если лорда Балмера нет среди живых, куда могло подеваться его тело?
   О том, что Балмер мог сам по какой-то причине куда-нибудь уйти, он тоже подумал, но в конце концов отбросил эту идею, поскольку она не согласовывалась с тем криком, что он услышал на рассвете. Были и другие причины отказаться от этой мысли: небольшой парк окружала старая высокая стена, в которой имелся лишь один выход, и привратник открыл эти ворота только поздно утром, а до того, по его словам, никто к ним не приближался. Фишер был совершенно уверен, что перед ним математическая загадка о закрытом пространстве. С самого начала он инстинктивно относился к этой трагедии так, что если бы труп обнаружился, это стало бы для него даже облегчением. Он бы опечалился, но не ужаснулся, если бы наткнулся на тело аристократа, висящее на ветке собственного дерева, как на виселице, или увидел бы его плавающим в собственном пруду, как комок бледных водорослей. Ужасало его то, что он не находил ничего.
   Вскоре Фишер обратил внимание, что даже, когда ему казалось будто он пробирался туда, куда кроме него никто и не подумал бы заглянуть, он был не один. Даже на самых безмолвных, почти потаенных полянах, даже у самых далеких и заброшенных уголков старой стены он замечал, что следом за ним, точно его тень, появлялась еще одна фигура. Уста, скрытые за черными усами, были так же безмолвны, как глубоко сидящие глаза подвижны, они беспрестанно бегали туда-сюда, но было видно, что индийский блюститель закона, мистер Брэйн, взял след, как старый охотник в погоне за тигром. Поскольку он был единственным другом исчезнувшего, ничего подозрительного в этом не было, поэтому Фишер решил заговорить первым.
   – Неудобно как-то в молчанку продолжать играть, – сказал он. – Может быть, сломаем лед безмолвия? Поговорим о погоде например?.. Которая, кстати сказать, лед на пруду уже сломала. Я знаю, это довольно печальная метафора в данном случае.
   – Не думаю, – коротко ответил Брэйн. – Я сомневаюсь, что лед как-то с этим связан. Не вижу, каким образом он может иметь к этому делу какое-либо отношение.
   – Как вы намерены поступить? – поинтересовался Фишер.
   – Мы, разумеется, послали за полицией, но я надеюсь найти что-нибудь до их приезда, – ответил англо-индиец. – Не могу сказать, что я в восторге от методов полицейской работы в этой стране. Слишком много волокиты, всяких habeas corpus[10] и тому подобного. Нам в первую очередь нужно проследить, чтобы все, кто здесь был, остались в поместье. Проще всего было бы собрать всю компанию в доме и, так сказать, пересчитать. Недавно отсюда ушел только адвокат, который все вынюхивал что-то про старину.
   – Он тут ни при чем. Он же еще вчера уехал, – сказал Фишер. – Через восемь часов, после того как водитель Балмера посадил его на поезд, я слышал голос самого Балмера так же отчетливо, как сейчас ваш.
   – А в привидений вы не верите? – спросил человек из Индии и, чуть помолчав, добавил: – Есть еще один человек, которого мне хотелось бы найти, прежде чем мы отправимся за адвокатом, у которого наверняка есть алиби в Иннер темпл[11]. Что случилось с тем парнем в зеленом костюме, с архитектором, который лесником вырядился? Что-то я давно его не видел.
   До приезда полиции мистеру Брэйну удалось собрать в одном месте всю компанию. Настроение у всех было подавленное. Когда Брэйн снова помянул юного архитектора, заметив, что тот не спешит показываться, перед ним предстала еще одна загадка, своего рода психологический казус совершенно неожиданного свойства.
   Если Джулиет Брэй восприняла известие об исчезновении брата мужественно, с мрачным стоицизмом, в котором, возможно, было больше оцепенения, чем горя, то, когда всплыл другой вопрос, она заволновалась и даже рассердилась.
   – Мы не собираемся делать никаких выводов. Ни о ком, – как обычно, коротко и отрывисто говорил Брэйн. – Но мы бы хотели побольше узнать о мистере Крейне. Тут о нем, похоже, никто ничего не знает. Откуда он взялся? Похоже, это просто совпадение, что вчера он скрестил шпаги с несчастным Балмером, которого, к слову, мог и убить, раз уж он оказался таким искусным фехтовальщиком. Конечно, это не повод начинать кого-либо подозревать, но у нас вообще нет ни одного подозреваемого. Пока не приехала полиция, все мы – всего лишь свора весьма посредственных ищеек-самоучек.
   – К тому же еще и снобов, – добавила Джулиет. – Из-за того что мистер Крейн – гений, который сам всего достиг, вы готовы сделать из него убийцу, хоть и не осмеливаетесь сказать об этом вслух. Только потому, что у него под рукой оказалась игрушечная шпага, и он знал, как ею пользоваться, вы хотите убедить нас, что он ни с того ни с сего пустил ее в ход, точно кровожадный безумец? А из-за того, что он мог заколоть брата, но не сделал этого, вы заключаете, что он сделал это потом. Каково?! Это так вы пытаетесь установить истину? Ну а насчет того, что он исчез, вы ошибаетесь точно так же, как и во всем остальном, потому что вот он идет.
   И действительно, зеленая фигура мнимого Робин Гуда отделилась от серых стволов и направилась к ним.
   Шел он медленно, но спокойно, был заметно бледен. И Брэйн, и Фишер, раньше всех остальных обратили внимание на одну особенность его зеленого костюма. Рожок все еще висел у него на перевязи, но меч исчез.
   Немало удивив собравшихся, Брэйн не заговорил об очевидном факте, но, не выходя из роли следователя, как бы сменил тему.
   – Итак, теперь, когда все в сборе, – спокойным голосом произнес он, – я хочу начать с одного вопроса: кто-нибудь видел лорда Балмера сегодня утром?
   Взгляд бледного Леонарда Крейна прошелся по лицам собравшихся, остановился на Джулиет. Губы его слегка напряглись, он произнес:
   – Я видел.
   – Он был жив? – тут же спросил Брэйн. – Как он выглядел? Во что был одет?
   – Выглядел он прекрасно, – с какой-то особенной интонацией ответил Крейн. – Одет был, как и вчера, – в пурпурный костюм, скопированный с портрета одного из его предков, жившего в шестнадцатом веке. Коньки он нес в руке.
   – А шпага висела на боку, надо полагать, – добавил добровольный следователь. – А где ваш меч, мистер Крейн?
   – Выбросил.
   В последовавшей тишине во многих головах невольно появились самые красочные картинки.
   Все уже привыкли к своим маскарадным костюмам, которые на фоне темно-серого с серебряными просветами леса казались настолько яркими и разноцветными, что движущиеся фигуры чем-то походили на оживших святых с витражей какого-нибудь храма. Впечатление подчеркивалось еще и тем, что многие из них, не особенно задумываясь, облачились в наряды епископов или монахов. Однако из всех событий последних дней им больше всего запомнилось происшествие отнюдь не монашеского толка, а именно тот миг, когда две фигуры, одна в ярко-зеленом, а вторая в кроваво-красном, скрестив клинки, на короткий миг образовали в воздухе серебряный крест. Хоть то и было пустое дурачество, в этом нельзя было не увидеть определенного драматизма. Было волнительно и тревожно думать о том, что в рассветной мгле те же фигуры могли принять те же позы, но уже с трагическим финалом.
   – Вы с ним повздорили? – неожиданно спросил Брэйн.
   – Да, – ответил стоявший неподвижно человек в зеленом. – Вернее, он повздорил со мной.
   – Что же вы с ним не поделили? – спросил следователь, и на этот вопрос Леонард Крейн не ответил.
   Как ни странно, Хорн Фишер лишь вполуха прислушивался к этому судьбоносному разговору. Его полусонные глаза лениво следили за князем Бородино, который в эту минуту направился к темной стене леса, где он задержался на какую-то секунду, словно задумавшись, а потом скрылся среди деревьев.
   Из неуместной рассеянности его вырвал голос Джулиет Брэй, в котором зазвенели новые решительные нотки:
   – Если сложность в этом, лучше внести ясность сразу. Я обручена с мистером Крейном, и когда мы рассказали об этом брату, он этого не одобрил. Вот и все.
   Ни Брэйн, ни Фишер не выказали ни малейшего удивления, только первый спокойным голосом добавил:
   – Все, за одним лишь исключением: он и ваш брат, чтобы обсудить это, отправились в лес, где мистер Крейн и «потерял» меч да и самого своего спутника.
   – А могу ли я узнать, – спросил Крейн, и на бледном лице его мелькнуло нечто вроде насмешки, – что, по-вашему, я сделал с тем или с другим? Давайте рассмотрим вашу блестящую догадку. Допустим, я – убийца. Если это так, то вам придется доказать, что я еще и маг-чародей. Если я своим мечом, который не дает вам покоя, проткнул вашего друга, что я сделал с его телом? Отправил его за тридевять земель на семи драконах? Или всего лишь превратил его в белоснежную лань?
   – Вы выбрали неподходящее время для острот, – строго произнес англо-индийский судья. – Не в вашу пользу говорит то, что вы можете шутить в подобной ситуации.
   Сонный, даже скучающий взор Фишера был все еще устремлен в сторону леса, и вскоре в сером хитросплетении тонких стволов он усмотрел движущуюся ярко-красную массу, подобную мятежной предзакатной туче, и на тропинке снова появился князь в костюме кардинала. Брэйн, возможно, полагал, что князь отправился в лес на поиски меча, но тот, вернувшись, нес в руке не меч, а топор.
   Несоответствие между ярким маскарадным убранством гостей и мрачной загадкой создало любопытную психологическую атмосферу. Сначала всем было ужасно неловко из-за того, что на них были глупые праздничные наряды, тогда как происходящее больше напоминало похороны. Многие уже успели вернуться и переодеться в более траурные или хотя бы более строгие костюмы. Но, как ни удивительно, это породило странное ощущение, будто начался второй маскарад, еще более фантасмагорический, чем первый. А когда они привыкли к виду своих смехотворных убранств, многих – сильнее всего самых впечатлительных (Крейн, Фишер и Джулиет), но в той или иной степени вообще всех, кроме практичного мистера Брэйна, охватило непонятное чувство. Им стало казаться, будто они – призраки своих же собственных предков, вышедшие из темного леса к мрачному озеру, и им надлежит сыграть определенные роли в каком-то полузабытом действе. Движения разноцветных фигур как будто имели какое-то значение, давным-давно определенное, как смысл фигур в геральдике. Действия, настроения, предметы – все воспринималось, как аллегории, пусть даже непонятные. И все они почувствовали, когда наступил решающий миг, хоть и не могли понять, что же произошло. Каким-то образом они подсознательно поняли, что вся эта история получила новый, трагический поворот, когда увидели стоящего между мрачными голыми деревьями князя в кричаще-красном облачении, со склоненным бронзовым лицом и с новым воплощением смерти в руке. Они и сами не знали почему, но два меча вдруг действительно стали казаться игрушечными, и вся связанная с ними история развалилась и была отброшена в сторону, как поломавшаяся игрушка. Бородино выглядел, как облаченный в наводящие ужас красные одежды палач, несущий топор, чтобы покарать преступника. И преступником был не Крейн.
   Мистер Брэйн из индийской полиции посмотрел на новый предмет и строго, почти даже грубо произнес:
   – Зачем вы его принесли? Это топор дровосека.
   – Естественная ассоциация идей, – заметил Хорн Фишер. – Если вам случится встретить в лесу кошку, вы непременно решите, что это дикая кошка, хоть она могла только что улизнуть из какой-нибудь гостиной с мягким диваном. Кстати говоря, могу вас уверить, что это не топор для рубки деревьев. Это разделочный топор, топор для мяса или что-то в этом роде, просто его кто-то выбросил в лесу. Я в этом уверен, потому что сам видел его в кухне, когда подбирал картофельные мешки для своего костюма средневекового пустынника.
   – И все же в нем есть кое-что любопытное, – заметил князь и протянул инструмент Фишеру, который взял его и внимательно осмотрел. – Секач мясника и был пущен по назначению.
   – Несомненно, это и есть орудие убийства, – тихо произнес Фишер, согласно кивнув.
   Брэйн, как завороженный, неотрывно смотрел на поблескивающее голубым лезвие топора. Глаза его возбужденно горели.
   – Я вас не понимаю, – наконец произнес он. – На нем же нет… Нет никаких следов.
   – Этим топором не была пролита кровь, – ответил Фишер. – И все же преступник воспользовался именно этим орудием. Он был совсем близко к своей цели, когда орудовал им.
   – Как вас понимать?
   – Когда он убивал, его рядом с жертвой не было, – пояснил Фишер. – Плох тот убийца, которому, чтобы убить, нужно обязательно находиться рядом с жертвой.
   – Хватит говорить загадками, – сказал Брэйн. – Если хотите что-то посоветовать, потрудитесь выражаться яснее.
   – Единственный совет, который я могу предложить, – задумчиво произнес Фишер, – нужно провести небольшое исследование местной топографии и архивных документов. Говорят, здесь когда-то жил некий мистер Приор, у которого где-то поблизости была ферма. Я думаю, кое-какие подробности быта покойного мистера Приора могут пролить свет на эту страшную историю.
   На это Брэйн, насмешливо хмыкнув, заметил:
   – И чтобы отомстить за смерть моего друга, вы не можете предложить ничего более дельного, чем топографические исследования.
   – Я бы первым делом узнал правду о дыре в стене.
   Позже, на исходе ненастных сумерек, под сильным западным ветром, окончательно взломавшим лед на озере, Леонард Крейн уже который раз упорно обходил высокую стену, окружавшую этот небольшой лесок. Вперед его вела отчаянная надежда найти решение этой загадки, которая уже бросила на него тень и даже угрожала его свободе. Полицейские инспекторы, уже взявшие расследование в свои руки, не арестовали его, но Крейн знал, что, если только он попытается отдалиться от поместья, его тут же возьмут под стражу. Туманные намеки Хорна Фишера, хотя он и отказывался что-либо объяснять, растормошили артистическую натуру архитектора, заставив его мозг усиленно работать, и он принял решение во что бы то ни стало расшифровать этот иероглиф, подступаться к нему с любой стороны, хоть сверху вниз, пока он не раскроет свое истинное значение. Если к этому делу имеет отношение какая-то дыра в стене, он найдет эту дыру. Хотя, по правде говоря, до сих пор он не нашел не то что дыры, даже какой-нибудь мало-мальски заметной трещины в этом сооружении.
   Профессиональные познания позволили ему определить, что вся каменная кладка стены относится к одному периоду времени и выполнена в едином стиле. Кроме ворот, не проливших никакого света на эту тайну, он не обнаружил ни единого места, где можно было бы что-то спрятать или через которое можно было бы пробраться на другую сторону. Идя по узкой тропинке между закругленной каменной стеной и уходящей на восток серой волной перистых деревьев, глядя на поднимающиеся отсветы невидимого заката, которые вспыхивают на гонимых бурей через все небо тучах и перемешиваются с первым голубоватым светом луны, медленно набирающей силу у него за спиной, Крейн почувствовал, что у него уже начинает идти кругом голова от бесконечного кружения вокруг этой не имеющей ни начала ни конца непреодолимой преграды. Разум его уже работал на грани безумия; он начал думать о четвертом измерении, которое само по себе является дырой, готовой поглотить все что угодно; о том, что в чувственном восприятии его открывается новое окно, через которое можно увидеть все под новым углом, в новом загадочном свете, еще не открытом наукой излучении, которое позволит ему увидеть тело Балмера, жуткое и светящееся, проплывающее в мертвенно-бледном ореоле над лесом и стеной. К тому же его настойчиво преследовал еще один намек Фишера, который казался не менее жутким, – его слова о том, что ко всему этому имеет какое-то отношение мистер Приор. Он даже видел что-то жутковатое в том, что этого человека всегда почтительно называли «мистер Приор». У него мурашки бегали по спине еще и оттого, что искать корни трагического происшествия ему придется в быту умершего много лет назад фермера. Вообще-то он уже выяснил, что попытки узнать что-либо о семье Приоров не принесли никаких результатов.
   Луна набрала силу, ветер разогнал тучи и сам затих в судорожных порывах, когда Крейн снова вышел к искусственному озеру перед домом. Вообще, что-то неуловимое делало его искусственность очевидной, и все это место походило на классический ландшафт, по которому прошелся кистью Ватто[12]: палладийский фасад здания, пепельно-серый под бледным лунным светом, языческая обнаженная нимфа посреди пруда, отсвечивающая тем же серебром. К немалому удивлению Крейна, он заметил подле мраморного изваяния еще одну фигуру, сидящую почти так же неподвижно. Все тот же графитовый карандаш очертил наморщенный лоб и линии терпеливо напряженного лица Хорна Фишера, который все еще был в грубом костюме отшельника и, похоже, решил окончательно уподобиться своему образу. Как бы там ни было, он посмотрел на Леонарда Крейна и улыбнулся, будто именно его тут и дожидался.
   – Послушайте, – сказал Крейн, встав напротив него. – Вы не могли бы рассказать мне хоть что-нибудь? Я имею в виду, об этом деле.
   – Скоро мне придется рассказать о нем все и всем, – ответствовал Фишер. – Но у меня нет причин не поделиться с вами первым. Только сначала я хочу узнать: что на самом деле произошло, когда сегодня утром вы встретились с Балмером? Меч свой вы действительно выбросили, но вы не убили его.
   – Я потому его и не убил, что выбросил меч, – ответил архитектор. – Я специально это сделал… Иначе не знаю, чем бы наша встреча могла закончиться. – Помолчав довольно долго, он продолжил спокойным голосом: – Покойный лорд Балмер был очень легкомысленным джентльменом. Необычайно легкомысленным. С теми, кто на него работал, он был очень общителен, и когда в доме проводились какие-нибудь праздники или развлечения, всегда звал в гости своего адвоката и архитектора. Но у него была и другая сторона, которая проявлялась, когда они пытались стать ему ровней. Когда я сказал ему, что мы с его сестрой обручились, произошло нечто такое, о чем я не могу, да и не хочу говорить. Мне это показалось какой-то бурей неудержимого безумства. Хотя я думаю, что на самом деле истина до боли проста. Есть такая штука – грубость джентльмена, и это самое отвратительное качество, которым бывают наделены люди.
   – Я знаю, – произнес Фишер. – Вся тюдоровская знать в эпоху Возрождения была такой.
   – Странно, что вы упомянули об этом, – продолжил Крейн, – потому что, когда мы разговаривали, у меня появилось такое ощущение, будто все мы повторяем какое-то событие из прошлого и что я – действительно какой-то лесной разбойник, которого поймали и привели на суд этого человека в красном наряде и с перьями в шапке, сошедшего со старинного фамильного портрета. Во всяком случае, он вел себя как хозяин, Бога не боялся, а человека в грош не ставил. Естественно, я не захотел перед ним преклоняться, а просто развернулся и ушел. Не знаю, может быть, я бы и убил его тогда, если б задержался еще хоть ненадолго.


   – Да, – кивнул Фишер. – Предок его был хозяином, и сам он был хозяином. Конец истории. Все сходится.
   – Что сходится?! – воскликнул его собеседник, неожиданно потеряв самообладание. – Я вообще ничего понять не могу. Вы посоветовали искать ответ в дыре в стене, но никаких дыр я там не нашел.
   – А их там и нет, – спокойно отозвался Фишер. – В этом и заключается тайна. – Немного подумав, он добавил: – Разве что назвать это дырой в стене, окружающей весь мир. Знаете что, я, если хотите, расскажу вам, но, боюсь, для этого понадобится вступление. Вам придется понять одну из особенностей разума современного человека. Склонность, которой люди поддаются, не замечая этого. Тут недалеко, в деревне, или в пригороде, есть трактир с вывеской, на которой изображен святой Георгий с драконом. Предположим, я начну доказывать всем, что это – не более чем искаженное, образное изображение короля Георга[13] и драгуна. Множество людей поверит мне, даже не подумав в этом усомниться, и лишь потому, что такое толкование этого образа кажется им более прозаическим, а потому и больше похожим на истину. Мое толкование превращает нечто романтическое и легендарное в нечто современное и обыденное. И это каким-то образом придает всему рациональное звучание, хоть и противоречит здравому смыслу. Конечно же, найдутся и такие, кто вспомнит, что видел святого Георгия на старых итальянских картинах или читал о нем во французских балладах, но многие, очень многие ни о чем таком даже не задумаются. Мой скептицизм заставит их проглотить свой скептицизм. Современная интеллигенция не приемлет ничего, что основывается на авторитетном суждении, но она принимает на веру все, что лишено авторитета. Нечто подобное произошло и здесь.
   Когда кому-то из историков пришло в голову заявить, что «Приоров парк» не имеет ничего общего с церковью, а получил свое название по фамилии какого-то вполне современного человека – Приор, никто даже не стал проверять это предположение. Никому из тех, кто пересказывал эту историю, даже не пришло в голову проверить, а существовал ли вообще в природе какой-то мистер Приор, видел ли его кто-нибудь, слышал ли о нем. На самом деле, здесь действительно существовало приорство[14], которое постигла судьба большинства приорств – некий знатный господин в шапке с перьями, живший в тюдоровскую эпоху, попросту отобрал его силой у церковников и превратил в свой дом. Творил он вещи и пострашнее, о чем вы еще услышите. Впрочем, я это рассказываю к тому, чтобы вы поняли механизм этого фокуса. Тот же самый фокус срабатывает и в другой части этой истории. Название этого места пишется, как «Холинуолл» на самых лучших картах, составленных учеными, которые, не без улыбки, ссылаются на тот факт, что произносилось оно, как «Холиуэлл» самыми неграмотными и забитыми бедняками. Только вот пишется оно неправильно, а произносится как раз правильно.
   – Вы хотите сказать, – быстро спросил Крейн, – здесь в самом деле существовал колодец?
   – Он до сих пор существует, – ответил Фишер. – И истина на дне его.[15] – Произнося эти слова, он вытянул руку и указал на водную гладь перед собой. – Колодец расположен где-то здесь, под водой, – и это не первая связанная с ним трагедия. Человек, построивший этот дом, сделал нечто такое, что даже такие негодяи, как он, делают нечасто, и в те смутные времена, когда монастыри грабились и разорялись. Колодец этот, по преданию, был связан с каким-то святым чудотворцем, и последний приор, охранявший это место, сам был своего рода святым, и уж наверняка он заслуживает того, чтоб его называли мучеником. Он воспротивился новому хозяину и попытался не позволить ему осквернить это священное место, но знатный аристократ в гневе зарубил его и бросил тело священника в колодец; туда же через четыреста лет отправился потомок узурпатора, в том же пурпуре и в той же гордыне.
   – Но как такое могло случиться, – воскликнул Крейн, – чтобы Балмер провалился именно в этом месте?!
   – Дело в том, что лед был специально ослаблен именно в этом месте, – ответил Хорн Фишер. – И сделал это единственный человек, который знал о колодце, и для этого он воспользовался кухонным топором. Я сам слышал удары, но тогда не понял, что это. Колодец спрятали под искусственным озером только потому, что истину нужно было скрыть за вымышленной легендой. Разве вы не видите, что аристократы-язычники к тому же еще решили окончательно лишить это место святости, установив здесь скульптуру языческой богини, как римский император, возводящий храм Венеры над Гробом Господним? Но любой образованный человек при желании все еще может восстановить истину. А у этого человека такое желание было.
   – О ком вы говорите? – спросил Крейн, смутно догадываясь, каким будет ответ.
   – Это единственный из нас, у кого есть алиби, – ответил Фишер. – Джеймс Хэддоу, адвокат и любитель старины. Он уехал еще вчера, накануне трагедии, но оставил на льду черную звезду смерти. Поместье он покинул внезапно, хоть и собирался остаться, я полагаю, после какой-то неприятной сцены с Балмером, которая произошла во время их делового разговора. Вы и сами знаете, что Балмер мог кого угодно довести до белого каления. К тому же, надо полагать, сам юрист был нечист на руку, и его клиент мог угрожать ему разоблачением. Впрочем, лишь мои предположения относительно природы человеческого характера заставляют меня думать, что человек может обманывать в том, что касается его профессии, но никогда не станет ловчить с тем, чем занимается для души. Хэддоу мог быть нечестным адвокатом, но не мог не быть честным историком. Напав на след правды о священном колодце, он решил раскопать всю эту историю. Его не сбили с толку газетные басни насчет мистера Приора и дыры в стене, он выяснил все, даже точное месторасположение колодца. И труд его был вознагражден, если превращение в убийцу можно считать наградой.
   

notes

Примечания

1

   Слова из элегии английского поэта-романтика Перси Биши Шелли «Адонаис» (1821).

2

   Фишер (Fisher) по-английски – «рыболов». (Здесь и далее примеч. перев.)

3

   Речь идет о «Поэме о Старом Моряке» (1798) Сэмюэля Тэйлора Кольриджа.

4

   «Панч» – еженедельный сатирический журнал, издававшийся в Лондоне в 1841–1992 гг.

5

   Тул, Джон Лоуренс (1830–1906) – английский актер, известный своими ролями в фарсах и комических мелодрамах.

6

   Малыш Тич (настоящее имя – Харри Рельф, 1867–1928) – знаменитый английский комедиант мюзик-холла.

7

   До свидания (фр.).

8

   Судебные Инны – четыре корпорации барристеров (адвокатов) в Лондоне, существующие с XIV в., а также принадлежащие им здания.

9

   Речь идет о знаменитой сцене из «Гамлета» (акт III сцена 4), когда Гамлет пронзает шпагой прячущегося за ковром Полония, восклицая при этом: «Что крыса? Ставлю золотой, – мертва!»

10

   Предписание о доставке в суд содержащегося под стражей лица для выяснения правомерности содержания его под стражей (лат.).

11

   Старейший и известнейший из Судебных Иннов.

12

   Ватто, Антуан (1684–1721) – французский живописец.

13

   Во время выхода рассказа в свет Великобританией правил король Георг V (1865–1936).

14

   Небольшой мужской или женский монастырь.

15

   «Истина – на дне колодца» – изречение греческого философа Демокрита.
Купить и читать книгу за 112 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать