Назад

Купить и читать книгу за 232 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Августейший бунт. Дом Романовых накануне революции

   Автор книги увлекательно пишет о последних Романовых, делая акцент на конфликтах в императорском доме, где политика и борьба за влияние тесно переплелись с личными обидами и ссорами. Пытается найти ответ на вопрос, почему накануне отречения от престола Николай II оказался в одиночестве, хотя у царя были многочисленные родственники, и почему одни члены царской семьи плели заговоры и замышляли убийство других.


Глеб Сташков Августейший бунт: Дом Романовых накануне революции

   © Сташков Г. В., 2013
   © Оформление, издательство "БХВ-Петербург", 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

   В марте 17-го года, подписывая отречение, Николай II был в полном одиночестве. Никто не пришел к нему на помощь. «Кругом измена и трусость и обман», – записал он в дневнике.
   Политики, генералы – этих еще можно понять. Но у царя были родственники, в числе которых более десятка великих князей – военных в генеральских чинах. Ни один из них палец о палец не ударил, чтобы спасти своего императора.
   Как же так вышло? Почему люди, которым сам Бог велел защищать существующий строй, в решающие дни остались в стороне?
   Почему в феврале 17-го из шестнадцати великих князей четверо находились в ссылке?
   Как брат царя Михаил Александрович стал героем книги жандармского генерала Герасимова «На лезвии с террористами»?
   «Когда-нибудь романист, обладающий талантом Золя, изберет историю последних Романовых в качестве сюжета для большого романа-хроники, и это будет произведением не менее замечательным, чем “История Ругон-Маккаров”», – мечтал великий князь Александр Михайлович.
   Не претендуя на талант Эмиля Золя, я решил написать книгу о последних Романовых. В наше время пишут о них немало. Почти всегда – в восторженных тонах: и Николай II был замечательным человеком, и его жена, и его мать, и великие князья.
   Остается загадкой, почему накануне революции одни замечательные люди плели заговоры и замышляли убийство других замечательных людей.
   Если разобраться, окажется, что с конца царствования Александра II императорскую фамилию непрерывно раздирали противоречия. Политические, династические, личные. При жестком Александре III недовольство не выходило наружу, при мягком Николае II скандал следовал за скандалом.
   Конфликты в императорском доме – это тема моей книги. Конфликты были самыми разными. Политика и борьба за влияние тесно переплетались с личными обидами и ссорами. Я старался не упустить ничего.
   В общем, не люблю длинных предисловий.

Глава I
Начало разлада

   Если посмотреть на жизнь императорской семьи, бросается в глаза одна закономерность. Консервативно настроенный император – Николай I, Александр III или Николай II – обязательно примерный семьянин. Как только царь – реформатор, в семье непременно разброд и шатания.
   Петр I отправил свою первую супругу в монастырь. Александр I, по язвительному замечанию Герцена, любил всех женщин, кроме жены. Александр II искренне любил одну женщину, но тоже «кроме жены».
   Наверное, эта закономерность не случайна. Все-таки семейные ценности – основа консервативной идеологии. Естественно, при архиконсервативном Николае I в императорском доме царили мир и спокойствие.
   Строго говоря, царь не был таким уж примерным семьянином. «Он имел любовные связи на стороне – какой мужчина их не имеет», – несколько легкомысленно пишет фрейлина двора баронесса Мария Фредерикс. Более того, его любовница Варвара Нелидова жила прямо во дворце. Но «все это делалось так скрыто, так благородно, так порядочно», что «никому и в голову не приходило обращать на это внимание»[1].
   Делалось это, видимо, не так уж скрыто, если знали фрейлины, и, возможно, не так уж благородно и порядочно, но безусловно одно: никому и в голову не могло прийти осуждать Николая I. Для семьи он был таким же самодержцем, как и для всей страны. Жена безропотно ему подчинялась, да и император относился к ней нежно и почтительно. Младший брат Михаил искренне считал, что цель его жизни – во всем помогать старшему брату. Дети благоговели перед отцом и, прямо скажем, его побаивались.
   Николай I был строг как к себе, так и к окружающим. Скажем, наследник престола мог запросто угодить под арест за какую-нибудь ошибку на параде. Николай I контролировал даже книги, которые читали его дети. Например, наследнику Александру Николаевичу, взрослому человеку, имевшему собственных детей, не разрешалось читать «Записки» Екатерины II, поскольку отец считал их аморальными и безнравственными. Дело-то, конечно, было в другом. В своих записках Екатерина недвусмысленно намекает, что Павел I родился не от законного супруга, а от графа Салтыкова. Из-за подобных откровений, ставивших под сомнения права Романовых на престол, воспоминания императрицы и были зачислены в разряд нелегальной литературы. Впрочем, их читала дочь Николая – Мария Николаевна. Она вообще была единственным человеком в семье, которая не боялась отца. (Для нее в Петербурге был построен Мариинский дворец, где сейчас заседают депутаты местного Законодательного собрания, проявляющие гораздо меньше строптивости, чем любимая дочь грозного самодержца.)
   «Порядок и дисциплина» – девиз Николая I. Будущее детей было расписано как по нотам: Александр станет императором, Константин будет командовать флотом, Николай – кавалерией, а Михаил – артиллерией. Все ясно, все четко.
   Александр II ослабил вожжи, дав некоторую свободу стране, и она тут же пошла вразнос. Та же история повторилась в семье.
   Любопытно посмотреть на имена, которые давали своим детям великие князья. Николай I свято чтил память отца – Павла I. У Павла было четыре сына – Александр, Константин, Николай и Михаил. У Николая I тоже было четыре сына, и имена им он давал в той же последовательности, что и отец: Александр, Константин, Николай и Михаил. Все четверо назвали своих старших сыновей в честь отца – Николаями. А вот сыновья Александра II такой почтительностью к отцу уже не отличались. Александр Александрович назвал своего первенца в честь деда – Николаем, а Владимир Александрович и вовсе Кириллом (младшие сыновья Александра II детей, по крайней мере законных, не имели).
   Самые сложные отношения сложились у Александра II со своим вторым сыном – Александром, который после внезапной смерти старшего брата в 1865 году стал наследником престола. В том же году у Александра Александровича случился роман с фрейлиной Марией Мещерской. Настолько пылкий, что 20-летний Александр, пожалуй, единственный раз в жизни решился на безумство. Он хочет отречься от престола и жениться на своей возлюбленной. Александр II, естественно, ни о чем таком даже слышать не желает. Но сладить с сыном оказалось не так просто, и император, по словам близкого к царской семье графа Шереметева, «сжался и несколько отдалился от него»[2]. Действительно, сын обладал гораздо более твердым характером, чем отец. Хотя с женитьбой на Мещерской, конечно, ничего не вышло.
   В 1865 году случилось еще кое-что, повлиявшее на отношения императора и наследника. Александр Александрович близко сошелся со своим учителем Константином Победоносцевым. С этого времени тот стал его постоянным советником и наставником. Победоносцев был человеком умным, образованным, красноречивым. Его политические взгляды – это консерватизм, доведенный до крайности, почти до абсурда. Россию он называл ледяной пустыней, по которой ходит лихой человек. Стоит только слегка разморозить – и все рухнет. Поэтому ничего менять не нужно, любые реформы сделают только хуже. Особую ненависть он питал к западноевропейскому парламентаризму, который называл «великой ложью нашего времени». Разумеется, Победоносцев не сочувствовал либеральным реформам Александра II и своему ученику внушал такое же отношение к ним. К концу 60-х у наследника сложилась своя система взглядов, весьма далекая от взглядов отца: национализм, упор на особый, в корне отличный от Европы, путь развития.
   Между отцом и сыном росло недоверие. Александр Александрович знал, что его личная переписка перлюстрируется III отделением. Наследник собирает вокруг себя противников реформ, создает что-то вроде оппозиционной партии.
   Еще одной причиной ссоры «отцов и детей» стал роман императора с княжной Екатериной Долгорукой, который начался все в том же злосчастном 1865 году и продолжался до самой смерти Александра II. Это увлечение уже не воспринималось как благородное и порядочное. Особенно негодовал наследник Александр Александрович.
   Во-первых, женившись, он превратился в примернейшего семьянина, любящего мужа и отца. Во-вторых, цесаревич обожал свою мать – Марию Александровну. «Папа́ мы очень любили и уважали, – писал он в письме к жене, – но по роду своих занятий, заваленный работой, он не мог нами столько заниматься, как милая, дорогая Мамб. Еще раз повторяю: всем, всем я обязан Мамб, и моим характером, и всем, что есть!»[3] Связь отца с княжной, которая была на 30 лет моложе Александра II и на два года моложе самого цесаревича, оскорбляла его до глубины души.
   В конце 70-х Россию потряс революционный кризис. «Народная воля» устроила настоящую охоту на царя, покушения следовали одно за другим. Либералы открыто требовали конституции, а втайне сочувствовали революционерам[4]. Власть потеряла всякую опору в обществе. Казалось бы, общая опасность должна была сблизить царя и наследника. Ничего подобного. Их отношения, наоборот, резко ухудшились.
   В окружении Александра II все чаще говорят о конституции. В окружении Александра Александровича все чаще говорят о неспособности царя справиться с ситуацией. Победоносцев уже не просто брюзжит на либеральные реформы, а нападает (не публично, конечно, а в частной переписке) лично на Александра II: «он жалкий и ничтожный человек», «Бог поразил его», «воля в нем исчезла: он не хочет слышать, не хочет видеть, не хочет действовать»[5]. Любой другой, попади это письмо в руки полиции, угодил бы за такие слова в Сибирь.
   В 1880 году друзья Александра Александровича – генерал Фадеев и граф Воронцов-Дашков – выступают со своей программой, которую они изложили в книге «Письма о современном состоянии России» и опубликовали за границей. Любопытная деталь: ближайшие друзья наследника престола печатают свою программу за границей, почти нелегально. Фадеев и Воронцов-Дашков нападают на европейский парламентаризм, взамен предлагая «живое народное самодержавие». Правда, с земскими соборами, как в допетровской Руси.
   Земские соборы – это важно. Это какое-никакое, а народное представительство. Причем более близкое к европейскому парламенту, чем знаменитая «Конституция Лорис-Меликова», которая заключалась в том, чтобы привлечь выборных от земств и городов к рассмотрению некоторых законопроектов. Кстати, проект Лорис-Меликова рассматривался в Особом совещании под председательством наследника. И Александр Александрович, согласившись с мнением большинства, тоже его одобрил.
   Политические разногласия между двумя Александрами, безусловно, были. Но они сильно преувеличены историками, которые по привычке противопоставляют одно царствование другому. Наследника прежде всего бесила беспомощность власти в борьбе с террористами. А главной причиной ссоры – практически разрыва – между отцом и сыном была вовсе не политика, а чисто семейные дрязги.
   22 мая 1880 году умерла от туберкулеза жена Александра II – Мария Александровна. В последние годы царь почти не обращал на нее внимание. Придворные, привыкшие держать нос по ветру, тоже отвернулись от больной императрицы. Тем более тут же, в Зимнем дворце, жила Екатерина Долгорукая с тремя детьми, рожденными от Александра II. Мария Александровна умерла ночью, в полном одиночестве. Лишь на утро камер-фрау Макушкина обнаружила бездыханное тело.
   Такое отношение к смертельно больной жене, конечно, не делает чести царю-освободителю. Но, как говорится, седина в голову, бес в ребро. Едва похоронив жену, не дожидаясь окончания траура, 62-летний Александр II решил узаконить свои отношения с Екатериной Долгорукой. И даже придумал отговорку: «Я хочу умереть честным человеком и должен спешить, потому что меня преследуют убийцы»[6]. 6 июля в походной церкви Большого Царскосельского дворца они тайно, но вполне законно обвенчались. На церемонии присутствовали только свидетели: со стороны жениха – министр двора граф Адлерберг и генерал Баранов, со стороны невесты – генерал Рылеев и ее близкая подруга Варвара Шебеко, по некоторым данным, тоже имевшая неплатонические отношения с любвеобильным царем.
   В указе Сенату Александр признавал себя отцом троих детей Долгорукой – Георгия, Ольги и Екатерины. Вскоре супруге был пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской. Юрьевскими становились и все ее дети.
   Александр II обещал до истечения срока траура хранить в тайне свой новый брак, но слово не сдержал. Известие о женитьбе царя произвело больший эффект, чем разорвавшаяся в Зимнем дворце бомба Степана Халтурина. Одно дело роман, пусть даже продолжительный, пусть с детьми, пусть по факту и означающий семейные отношения, но совсем другое – законный брак.
   Учреждение императорской фамилии требовало, чтобы браки были равнородными, т. е. с представителями царствующих или владетельных домов. Правда, морганатические (неравнородные) браки допускались, но только с разрешения императора. Можно сказать, что Александр II сам себе разрешил, так что юридически не к чему придраться.
   Однако императорскому семейству было не до юридических тонкостей. Придворные и высшие сановники раскололись на две партии – сторонников и противников княгини Юрьевской. Родственники же царя сплоченными рядами выступали против. Если мужчины скрежетали зубами, но сдерживались, то женщины выражали свой гнев не стесняясь.
   Жена Константина Николаевича, брата царя, «решительно отказалась» представляться Юрьевской, заявив: «Я с места не тронусь». И действительно не поехала в Зимний, а добилась, чтобы царь с молодой женой сами приехали к ней в Мраморный дворец. «Другие великие княгини последовали примеру своей тетки»[7]. Для нас – не велика проблема, а по понятиям того времени – бунт.
   Дочь царя Мария Александровна писала отцу: «Я молю Бога, чтобы я и мои младшие братья, бывшие ближе всех к Мамб, сумели бы однажды простить Вас»[8].
   Мария Павловна, невестка Александра II, в письме к немецким родственникам тоже не стеснялась в выражениях: «Так грустно, что я просто не могу найти слова, чтобы выразить мое огорчение. Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты». Собственно, не очень понятно, почему законная жена императора не может присутствовать на ужинах. И совсем странно слышать про церковные службы от Марии Павловны, которая в нарушение всех традиций отказалась принять православие, оставаясь лютеранкой. Впрочем, она пытается объяснить свою неприязнь к молодой жене царя: «Так как княгиня весьма невоспитанна, и у нее нет ни такта, ни ума, вы можете легко себе представить, как всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего»[9]. Сама Мария Павловна почему-то не задумывается, что русской великой княгине не подобает разносить по всему миру сплетни о супруге русского императора.
   О дурных манерах княгини Юрьевской пишет и Победоносцев: «Когда она говорит, как-то странно взмахивает руками, и эти движения вульгарны до крайности и безобразны. Видно по всему, что имея мало даров от природы, она не получила и никакого воспитания. Словом сказать – девка девкой»[10].
   Разумеется, к этим свидетельствам нужно относиться крайне осторожно. Все они – из лагеря яростных, непримиримых противников Юрьевской. Вообще-то княгиня закончила Смольный институт, так что вряд ли не имела ни такта, ни воспитания.
   Отношение царской семьи к княгине Юрьевской красочно описывает в своих воспоминаниях великий князь Александр Михайлович. Его отец – Михаил Николаевич – служил наместником на Кавказе, жил в Тифлисе, поэтому Михайловичи стояли как бы в стороне от дворцовых сплетен и интриг. В конце 1880-го они поехали в Петербург – в эпоху бесконечных покушений на Александра II Михаил Николаевич счел своим долгом быть рядом с братом. Уже в поезде дети стали свидетелями неприятной и, вообще говоря, удивительной для их дружной семьи сцены.
   Войдя в салон-вагон к Михаилу Николаевичу, «мы тотчас поняли, что между нашими родителями произошло разногласие. Лицо матери было покрыто красными пятнами, отец курил, размахивая длинной черной сигарой, – что бывало чрезвычайно редко в присутствии матери».
   Михаил Николаевич сообщил, что в Петербурге им предстоит встретить новую императрицу.
   «– Она еще не императрица! – горячо перебила моя мать, – не забывайте, что настоящая императрица всероссийская умерла всего только десять месяцев назад! (Тут Александр Михайлович явно путает: императрица умерла еще раньше. – Г. С.)
   – Дай мне кончить… – резко перебил отец, повышая голос, – мы все – верноподданные нашего государя. Мы не имеем права критиковать его решения. Каждый великий князь должен так же исполнять его приказы, как последний рядовой солдат».
   Когда Михаил Николаевич сказал, что от второго брака у царя есть трое детей, произошла и вовсе анекдотическая сцена.
   «Мы пятеро переглянулись…
   – Сколько лет нашим кузенам? – прервал вдруг молчание мой брат Сергей, который даже в возрасте одиннадцати лет любил точность во всем.
   Отцу этот вопрос, по-видимому, не понравился.
   – Мальчику семь, девочкам шесть и четыре года, – сухо сказал он.
   – Как же это возможно?.. – начал было Сергей, но отец поднял руку.
   – Довольно, мальчики! Можете идти в ваш вагон.
   Остаток дня мы провели в спорах о таинственных событиях Зимнего дворца. Мы решили, что, вероятно, отец ошибся и, по-видимому, государь император женат на княгине Юрьевской значительно дольше, чем 10 месяцев. Но тогда неизбежно выходило, что у него были две жены одновременно. Причину отчаяния моей матери я понял значительно позже. Она боялась, что вся эта история дурно повлияет на нашу нравственность: ведь ужасное слово “любовница” было до сих пор совершенно исключено из нашего обихода».
   Возможно, эта история и вправду повлияла на нравственность Михайловичей: один из них заключит морганатический брак, а трое будут иметь постоянных любовниц.
   Александру Михайловичу княгиня Юрьевская понравилась. Поэтому он и описывает ее совсем не так, как другие. Никаких дурных манер или отсутствия воспитания. Скорее наоборот: «Княгиня Юрьевская любезно отвечала на вежливые поклоны великих княгинь и князей», «мне понравилось выражение ее грустного лица и лучистое сияние, идущее от светлых волос». Она явно нервничает, стесняется. Невольно проникаешься сочувствием к молодой женщине, живущей с любимым человеком в атмосфере всеобщей ненависти и презрения. «Ей, конечно, удалось бы покорить сердца всех мужчин, но за ними следили женщины, и всякая ее попытка принять участие в общем разговоре встречалась вежливым, холодным молчанием»[11].
   Очень далеко от описания того же Победоносцева: «Красоты в ней не нахожу… Когда она говорит, неприятно слушать. Говорит, едва двигая губами, будто механическая кукла, носовым, глухим, разбитым голосом. Голос этот на меня очень неприятно действовал – он просто противный, отвратительный. Если б возле меня жила в доме особа, так говорящая, я чувствовал бы себя неловко… Не видно, чтоб она держала себя скромно и сдержанно. Она постоянно вмешивалась – в послеобеденном кружке – в разговор, выпуская резкие замечания и отзывы…»[12].
   Можно, конечно, сказать: на вкус и цвет, мол, товарища нет. Но дело тут не во вкусе. И даже не в цвете лица княгини Юрьевской – единственном, кстати сказать, что Победоносцев в ней одобрил. Для Победоносцева молодая жена царя – прежде всего политический противник. Он считает, что именно она влияет на Александра II в либеральном духе. Так что впечатления 14-летнего Александра Михайловича – нейтрального наблюдателя, далекого от политики и вообще от двора, – вызывают больше доверия. Вот и вернемся к его воспоминаниям.
   «На обратном пути из Зимнего Дворца мы были свидетелями новой ссоры между родителями:
   – Что бы ты ни говорил, – заявила моя мать, – я никогда не признаю эту авантюристку. Я ее ненавижу! Она – достойна презрения. Как смеет она в присутствии всей императорской семьи называть Сашей твоего брата.
   Отец вздохнул и в отчаянии покачал головой.
   – Ты не хочешь понять до сих пор, моя дорогая, – ответил он кротко, – хороша ли она или плоха, но она замужем за государем. С каких пор запрещено женам называть уменьшительным именем своего законного мужа в присутствии других? Разве ты называешь меня “ваше императорское высочество”?
   – Как можно делать такие глупые сравнения! – сказала моя мать со слезами на глазах. – Я не разбила ничьей семьи. Я вышла за тебя замуж с согласия твоих и моих родителей. Я не замышляю гибели империи.
   Тогда настала очередь отца рассердиться.
   – Я запрещаю, – он делал при этом ударение на каждом слове, – повторять эти позорные сплетни! Будущей императрице вcepoсcийcкой вы и все члены императорской семьи, включая наследника и его супругу, должны и будете оказывать полное уважение! Это вопрос конченный!»[13]
   Михаил Николаевич не зря упомянул наследника и его супругу. Именно они, а особенно Мария Федоровна, были самыми непримиримыми противниками княгини Юрьевской. Александр узнал о свадьбе своего отца только через полтора месяца, причем далеко не первым.
   Александр II, желая хоть как-то наладить отношения со старшим сыном, пригласил его с семьей к себе в Крым. Хотел как лучше, а получилось даже не как всегда, а гораздо хуже. Княгиня Юрьевская с детьми жила уже не в «тайном домике», как в былые годы, а в Ливадийском дворце. Царь пытался подружить свою жену и жену наследника, а заодно и их детей. Вполне нормальное желание. Но в итоге чуть ли не ежедневно возникали ссоры и выяснения отношений.
   Мария Федоровна описывает этот своеобразный отдых в несколько истерическом и полном высокомерия письме к матери: «Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать… Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе, я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но, как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и государем разыгрывались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей. Помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться. Однажды в воскресенье перед обедней в присутствии всего общества он жестко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила, что не понимает, почему я отношусь к ее детям, как к зачумленным»[14].
   Кстати, Александр Александрович относился к детям Юрьевской, т. е. своим сводным братьям, гораздо лучше. Эти «незаконнорожденные отпрыски» вовсе не казались ему «ужасными». «Мальчик милый и славный и разговорчивый, а девочка очень мила, но гораздо серьезнее брата», – записал он в дневнике. Это, впрочем, ничего не значит. Просто Александр Александрович, будучи суровым со взрослыми, очень любил детей – и своих, и чужих. Но его впечатления от крымского отдыха были ничем не лучше, чем у жены. «Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело!» – жаловался он младшему брату Сергею. Правда, тут же давал дельный совет: «Против свершившегося факта идти нельзя и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю Папа́»[15]. Вскоре, однако, не выдержали нервы и у Александра Александровича. Венчания царю показалось мало, и он решил короновать свою ненаглядную Катю. Как морганатическая супруга она не имела прав и привилегий, положенных членами императорской фамилии. Но после коронации становилась уже не светлейшей княгиней, а императрицей. А ее дети – великими князьями.
   Александр II вспомнил про Петра I, который тоже короновал вторую жену, и тоже, кстати, Екатерину. В Москву специально послали чиновника, чтобы покопался в архивах и выяснил все подробности той коронации. Он выяснил, но вернулся обратно уже после убийства царя.
   По словам высокопоставленного сановника Куломзина, «наследник объявил императору, что если состоится коронация Юрьевской, он с женой и детьми уедет в Данию, на что последовала со стороны Александра II угроза в случае такого отъезда объявить наследником престола сына, рожденного от брака с Юрьевской, – Георгия»[16].
   Звучит, конечно, дико. Ведь помимо Александра у царя было еще четверо сыновей от первого брака. При чем здесь Георгий? Но Анатолий Николаевич Куломзин – человек серьезный, видный государственный деятель и ученый, не доверять ему нет никаких оснований.
   Скорее всего, царь, что называется, ляпнул сгоряча. Романовы, как правило, были вспыльчивы. Но тем не менее. Какими же были отношения царя со всеми своими законными детьми, если он мог сказать такое! Причем это была далеко не единственная угроза. Ближайший в то время соратник царя Лорис-Меликов рассказывал фрейлине Александре Толстой: «Однажды в порыве гнева государь даже заявил наследнику, что отправит его вместе с семьей в ссылку». «Положение наследника становилось просто невыносимым, – вспоминает Толстая, кстати говоря, двоюродная тетка и близкий друг Льва Николаевича. – И он всерьез подумывал о том, чтобы удалиться “куда угодно”»[17].
   Трудно сказать, чем закончилась бы семейная распря. Конец этой истории положил Игнатий Гриневицкий. Брошенная им бомба оборвала жизнь царя-освободителя.
   Смертельно раненого Александра II привезли в Зимний дворец. «Вид его был ужасен, – пишет присутствовавший при этом Александр Михайлович, – правая нога была оторвана, левая разбита, бесчисленные раны покрывали лицо и голову. Один глаз был закрыт, другой – смотрел перед собой без всякого выражения». Только в этот трагический день – 1 марта 1881 года – члены семьи наконец поняли, что любовь княгини Юрьевской к Александру II была глубокой и искренней. «Княгиня Юрьевская вбежала полуодетая. Говорили, что какой-то чрезмерно усердный страж пытался задержать ее при входе. Она упала навзничь на тело царя, покрывая его руки поцелуями и крича: “Саша! Саша!” Это было невыносимо. Великие княгини разразились рыданиями».
   Агония длилась 45 минут. Потом «лейб-хирург, слушавший пульс царя, кивнул головой и опустил окровавленную руку.
   – Государь император скончался! – громко промолвил он.
   Княгиня Юрьевская вскрикнула и упала, как подкошенная, на пол. Ее розовый с белым рисунком пеньюар был весь пропитан кровью»[18].
   Александр Михайлович не приукрашивает. Мария Федоровна, еще недавно метавшая в княгиню громы и молнии, написала матери: «Вид горя несчастной вдовы разрывал сердце. В один момент вся неприязнь, что мы к ней испытывали, исчезла, и осталось только величайшее участие в ее безграничном горе»[19].
   У гроба Александра II разыгралась сцена, достойная пера любимого Марией Федоровной Достоевского. Александр Александрович с женой, т. е. уже император Александр III и императрица, подошли к Юрьевской. «Некоторое время, показавшееся мне вечностью, – вспоминает генерал Мосолов, которого мы еще не раз будем цитировать, – обе женщины стояли лицом друг к другу. Если бы Мария Федоровна протянула ей свою руку, то княгиня обязана была бы сделать глубокий реверанс и поцеловать ее. Но внезапно княгиня упала в объятия своей свекрови, и обе женщины разрыдались». Любовь к покойному императору «смела прочь все правила этикета»[20].
   Вдова Александра II и жена Александра III были ровесницами. Видимо, это и запутало Мосолова, назвавшего Марию Федоровну «свекровью». Свекровью-то как раз была княгиня Юрьевская, а Мария Федоровна, наоборот, доводилась ей невесткой.
   Трогательная сцена закончилась не слишком романтично. Порыдав, женщины разошлись в разные стороны. Мария Федоровна отправилась на панихиду, куда допускались только члены императорской фамилии, а княгиня Юрьевская осталась ждать другой панихиды, для простых смертных. Ее, законную жену императора, так и не признали членом семьи.
   А вскоре Александр III выделил светлейшей княгине годовое содержание в 100 тысяч рублей и намекнул, что видеть ее не желает. Юрьевская уехала в Ниццу, где и умерла в 1922-м, в возрасте 74 лет. Не самая, кстати, плохая судьба, если учесть, как закончили жизнь многие Романовы.
   Но морганатические браки продолжали преследовать семейство Юрьевских. Несостоявшийся император Георгий Юрьевский закончил Сорбонну, потом вернулся в Россию и служил в гвардии. Женился на графине Зарнекау, дочери принца Константина Ольденбургского, тоже от морганатического брака. Их сын Александр, видимо, по примеру деда, под старость лет воспылал любовной страстью. В 56 лет он женился на швейцарке Урсуле Веер де Грюнек, и в 1961 году у них родился сын Георгий, правнук Александра II. Он жив и даже время от времени поговаривает о правах на российский престол.
   Старшая дочь княгини Юрьевской Ольга в Ницце вышла замуж за графа Георга-Николая фон Меренберга, внука Александра Сергеевича Пушкина и сына герцога Нассауского, опять же от морганатического брака.
   Младшая дочь сначала была замужем за князем Барятинским, а после его смерти – за князем Оболенским. В эмиграции они развелись, и дочь российского императора зарабатывала на жизнь концертным пением. Она дожила до 81 года и умерла в Англии в 1959 году.
   Читатель вправе спросить, зачем я так подробно рассказываю о семейной склоке, которая закончилась в 1881 году и не имела продолжения. Объясняю.
   За всей этой историей наблюдал мальчик Ники, будущий император Николай II. Тогда 12-летнего Ники веселило, что у него, оказывается, есть 8-летний дядя Гога. Но через 35 лет Николай окажется в точно такой же ситуации, как его дед. Накануне трагического 2 марта 17-го вся императорская семья ополчится против его жены Александры Федоровны так же, как накануне 1 марта 81-го ополчилась против княгини Юрьевской. Снова из всех дворцовых щелей поползут слухи, сплетни, клевета.
   Морганатическая супруга и законная императрица. Ловелас Александр и примерный семьянин Николай. Казалось бы, ничего общего. Но только на первый взгляд. Претензии, предъявляемые их женам, будут одни и те же: происхождение и вмешательство в политику.
   Княжна Долгорукая была «низкого» происхождения. И никто не вспоминал, что она вообще-то Рюриковна. В отличие, кстати, от Романовых. В «высоком» происхождении Александры Федоровны никто, конечно, не сомневался. Но она была «немка», а значит, не могла не сочувствовать врагу. Ведь Россия вела с Германией войну. И опять же никто не вспоминал, что Александра Федоровна – внучка королевы Виктории и двоюродная сестра «союзного» английского короля Георга V. Никто из Романовых не вспоминал, что все они потомки Екатерины II и Петра III, то есть принцессы Ангальт-Цербстской и герцога Гольштинского. И почти у каждого из них мать – немецкая принцесса.
   Великосветские сплетники рассказывали байки, что Долгоруковы/Долгорукие – проклятье дома Романовых. Когда-то Петр II обручился с Екатериной Долгоруковой (опять же – Екатерина!), после чего тут же заболел и умер. Через много лет другие великосветские сплетники болтали, что Гессен-Дармштадтские – проклятье для всех, ведь они передают гемофилию.
   Как видим, происхождение – вовсе не главное. Ведь и первая жена Александра II – Мария Александровна – была внебрачной дочерью герцога Гессенского, и об этом прекрасно знали во всех европейских дворах. Но Николай I дал согласие на брак, и никто уже не смел слова пикнуть. Другое дело, когда есть желание и возможность позлословить. Тогда изъяны в родословной найдутся у кого угодно. А уж у Романовых, кстати говоря, – в первую очередь. Павел I, вполне вероятно, родился от графа Салтыкова. Есть даже версия, что Екатерина родила мертвого ребенка, которого подменили другим, взятым у финских крестьян.
   Известный историк Я. Л. Барсков после революции рассказывал, как однажды его вызвал Александр III и, плотно закрыв дверь, спросил, чьим сыном был Павел I.
   – Не исключено, что от чухонских крестьян, – честно ответил историк, – но, скорее всего, он сын графа Салтыкова.
   – Слава тебе господи, – сказал Александр III, перекрестившись, – значит, во мне есть хоть немного русской крови.
   Есть подозрение, что сын Павла Николай I был рожден от гоф-фурьера Бабкина. Обо всем этом, если интересно, можно прочитать в книге замечательного историка и скрупулезного источниковеда Натана Эйдельмана[21].
   И Юрьевскую, и Александру Федоровну ненавидели прежде всего за вмешательство в политику. Про княгиню говорили, будто она покровительствовала графу Лорис-Меликову. Что было вполне справедливо. Действительно, покровительствовала.
   В конце царствования Александра II Михаил Лорис-Меликов добился исключительного положения в российской властной иерархии. После взрыва в Зимнем дворце он назначается главным начальником Верховной распорядительной комиссии. По сути, диктатором. Все государственные органы должны были оказывать Комиссии «полное содействие». Все распоряжения главного начальника «должны подлежать безусловному исполнению и соблюдению всеми и каждым». Правда, уже через полгода Комиссию закрыли, а Лорис-Меликов стал министром внутренних дел. Впрочем, с самыми широкими полномочиями.
   Он пытался беспощадно бороться с террористами, но при этом найти общий язык с умеренно-либеральной частью общества. Победить террористов не получалось, договориться с либералами – тоже. Ситуация ухудшалась с каждым днем. Во всем винили незадачливого диктатора. Он, мол, попустительствует террористам, а возможно, даже сам с ними связан. Да к тому же «стал послушным орудием в руках княгини Юрьевской»[22]. И ладно бы только он. Но ведь сам царь «очутился в рабском подчинении княгини Юрьевской»[23]. Как ни крути, во всех бедах виновата она.
   Александра Федоровна окажется как бы в зеркальной ситуации. Если Юрьевская была виновата в либерализме, то Александру Федоровну, наоборот, обвинят в реакционности, в нежелании идти на уступки общественному мнению. Но сути дела это не меняет. Снова всех собак повесят на жену царя. Она назначает не тех министров и вертит ими, как захочет. Царь, разумеется, «в рабском подчинении». Даже слова будут те же. Травля Александры Федоровны была отрепетирована на княгине Юрьевской. Другими, естественно, людьми, но теми же омерзительными методами.
   Их высочества далеко не всегда являлись верной опорой престола. Более того, они являлись этой опорой только тогда, когда глава семьи держал их в «ежовых рукавицах». Как именно – об этом в следующей главе.

Глава II
В большом респекте

   «Император Александр III вообще шутить не любил и держал всю царскую семью в большом респекте», – писал в воспоминаниях Сергей Витте. Очевидно, под «респектом» Витте понимал не «уважуху», как нынешние рэперы, а как раз «ежовые рукавицы»: «он держал всех великих князей и великих княгинь в соответствующем положении; все его не только почитали, уважали, но и чрезвычайно боялись»[24].
   Добиться такого смирения новому императору было непросто. Его отцу – Александру II – в какой-то степени повезло с родственниками. Когда он взошел на престол, все великие князья были его детьми, младшими братьями или племянниками. Император был не только официальным главой семьи, но и старшим мужчиной в доме Романовых.
   Александру III «по наследству» достались дяди. Они были старше, опытнее, занимали видное положение.
   Прежде всего это относится к великому князю Константину Николаевичу, второму сыну Николая I. Честно говоря, не понимаю, почему этот выдающийся государственный деятель до сих пор как-то обойден вниманием. Уж во всяком случае он наработал на серию «Жизнь замечательных людей» не меньше, чем его дядя Константин Павлович или его сын Константин Константинович, которые удостоились этой чести.
   Константин родился в 1827 году и был на 9 лет младше Александра II. Однако братья были близки. Константин блестяще учился, быстро взрослел и вообще талантом, характером и целеустремленностью превосходил старшего брата. Поэтому-то Александр и Константин были близки, но без сердечности. Старший брат ревниво относился к успехам младшего. Константин был образованнее. Говорили, что именно по этой причине Александр II, став отцом, заботился об образовании только старшего сына. Не хотел, чтобы с его первенцем повторилась та же история, что и с ним самим.
   Константин с детства был честолюбив. Он знал, что Екатерина Великая назвала своего внука Константином не просто так. Она мечтала разгромить Османскую империю, восстановить Византию и посадить его на престол в Константинополе. Однако Константин Павлович в итоге оказался не императором в Константинополе, а наместником в Варшаве. По иронии судьбы, тот же путь пройдет и Константин Николаевич. Хотя ребенком он грезил о Константинополе и даже разработал план его захвата, отец охладил пыл не в меру воинственного сына.
   Николай I решил, что его второй сын должен командовать флотом и произвел четырехлетнего Константина в генерал-адмиралы – высшее воинское звание, соответствует фельдмаршалу. Через год подумали, что генерал-адмиралу неплохо было бы обучиться морскому делу, и определили в учителя Федора Литке, известного мореплавателя, адмирала, ученого, будущего президента Академии Наук. Шестнадцать лет Литке учил великого князя и превратил в грамотного, толкового моряка. Отношения между учителем и учеником не прерывались до самой смерти Литке в 1882 году.
   В 1849-м Константин участвовал в Венгерском походе, а проще говоря, в подавлении венгерской революции. Его письма отец назвал лучшими отчетами, которые ему доводилось читать. Константин получил орден Св. Георгия 4-й степени, был назначен в Государственный совет и возглавил комиссию по составлению нового Морского устава. Ему в это время всего 23 года.
   Став императором, Александр II тут же поручает брату управление всеми морскими делами. Должность, конечно, почетная, но, как сейчас говорят, расстрельная. Крымская война показала, что русский парусный флот может побеждать только турок, с флотом же великих европейских держав не идет ни в какое сравнение. Его нужно было возрождать с нуля.
   Константин с ходу принялся за дело: отменил во флоте телесные наказания, улучшил условия службы и подготовку морских офицеров. При нем флот из парусного стал паровым, а из деревянного начал превращаться в броненосный. Денег на перевооружение вечно не хватало, великий князь тратил свои.
   «Нет ни одной ветви управления в России, в коей произведено было бы в последние годы столь много реформ. Морское министерство являет в русской администрации зрелище европейского оазиса в азиатской степи»[25]. Это мнение князя Петра Долгорукова дорогого стоит. Дело не только в его исключительной осведомленности о тайнах российского двора. Князь – политический эмигрант, озлобленный памфлетист, приятель Герцена, который вообще-то ко всем соратникам Александра II относился с нескрываемым презрением.
   В советские времена заслуги Константина Николаевича в деле возрождения флота замалчивались, нынче же возносятся до небес. Его сравнивают аж с Петром I. Константин действительно преуспел в административных преобразованиях, а вот в судостроении успехи оказались гораздо скромнее. К этому мы еще вернемся.
   В любом случае, возрождение флота не главное дело в жизни великого князя. Константин всегда был сторонником отмены крепостного права. И доказал это на деле, освободив своих крестьян. В отличие от Александра II, который, будучи наследником, об отмене крепостного права и не думал. Именно Константин убедил брата начать реформу и «все время был его советником, вдохновителем и руководителем». «Без всякого сомнения, русские крестьяне обязаны Константину Николаевичу и своею свободою, и своими земляными наделами»[26].
   Мы привыкли думать, что при отмене крепостного права обидели крестьян. Но почти все помещики считали ровно наоборот: они были уверены, что оскорбили и разорили именно их. Ненависть к вдохновителям реформы просто зашкаливала. Александр II, как часто с ним бывало, проявил слабость и, грубо говоря, сдал своих соратников. Их отправили в отставку, а Константина – от греха подальше – путешествовать по Европе.
   Но вскоре вернули. И назначили на очередную расстрельную должность. На этот раз расстрельную в прямом смысле слова – наместником в бурлящую Польшу. Уже на второй день в него стреляли. «Только сел в коляску, – описывает покушение сам великий князь, – выходит из толпы человек, я думал – проситель. Но он приложил револьвер мне к груди в упор и выстрелил. Его тотчас схватили. Оказалось, что пуля пробила пальто, сюртук, галстук, рубашку, ранила меня под ключицей, ушибла кость, но не сломала ее, а тут же остановилась, перепутавшись в снурке от лорнетки с канителью от эполет»[27].
   В Польше Константин Николаевич успехов не снискал. Его примирительная политика никого не устраивала. Началось восстание, для подавления которого либерально настроенный великий князь явно не годился. В октябре 1863 года Константина отозвали.
   Но уже через два года царь назначил брата председателем Государственного совета. Государственный совет – законосовещательное учреждение, которое могло одобрить законопроект, могло не одобрить – юридически это не имело никакого значения. Но Александру II хотелось, чтобы его проекты одобрялись, и желательно, единогласно. Константин играет во всем этом несколько странную роль. Он проталкивает либеральные законы, что не так-то просто. В Госсовет обычно назначали отставных сановников. В то время это были люди эпохи Николая I. Мягко говоря, консерваторы. Константин Николаевич обеспечивал большинство. Грубо обрывая и резко останавливая несогласных. В общем, парламент – не место для дискуссий.
   Константина Николаевича называли деспотом. Причем такие разные люди, как либеральный князь Петр Долгоруков, консервативнейший граф Сергей Шереметев и умеренный статс-секретарь Александр Половцов.
   Характер у великого князя был не сахар. Насмешливый, резкий, вспыльчивый по природе, он более всего отталкивал своим высокомерием. «Говорил он отрывисто, резко, щеголял простою и грубою речью», и даже «монокль в его глазу придавал физиономии его вызывательное выражение»[28]. У него «довольно дерзкая и бесцеремонная манера рассматривать людей в монокль, пронизывая вас жестким, но умным взглядом»[29].
   Не лишенный психологической наблюдательности, князь Долгоруков по-своему объясняет характер Константина Николаевича. На него с детства сыпались упреки: Костя скучен, Костя – педант. Это озлобило юного великого князя, а «полубожеские почести, воздаваемые отцу его подлыми царедворцами, внушили ему глубокое презрение к людям»[30]. Звучит правдоподобно.
   Конечно, брат императора мог позволить себе любые манеры. Но Константин Николаевич допустил ошибку. Он восхищался старшим сыном царя Николаем, считая того чуть ли не совершенством. Однако в 1865 году Николай умер. Наследником стал Александр Александрович, «Косолапый Сашка», как называл его великий князь. Константин Николаевич даже не думал скрывать своего презрительного отношения к цесаревичу. А может, просто не умел.
   Естественно, наследник в ответ тоже не жаловал своего дядю. И готов был верить любым слухам, которые распускали про Константина. А в этом плане великий князь был абсолютным рекордсменом. Чего только про него не говорили!
   Консерваторы не могли открыто критиковать царя. Поэтому выбрали своей мишенью его брата, который, якобы, и внушал царю все вредные либеральные идеи. Болтали, будто бы накануне отмены крепостного права Константин заявил: «Плевать я хочу на русское дворянство». Во время польского восстания 1863 года влиятельный журналист Катков обвинял великого князя в измене. Дескать, он хочет отделить Польшу от России и стать ее королем[31].
   Дальше – больше. Константин уже хочет стать не польским королем, а российским императором. На это его, мол, подбивает окружение. Великий князь действительно был своеобразным центром притяжения либеральных бюрократов и всячески продвигал их по службе. Скажем, его личный секретарь Александр Головнин стал министром народного просвещения, потом видным членом Государственного совета. Катков всюду рассказывал, что целью Головнина было «довести страну до коренного переворота, чтобы посадить в. кн. Константина Николаевича на престол и самому управлять его именем»[32].
   Договорились до того, что брат царя связан с террористами. После убийства Александра II поползли слухи, что Константина Николаевича арестовали по делу «Народной воли».
   С середины 70-х Константина Николаевича начали критиковать и как генерал-адмирала. Причем самым главным критиком был наследник Александр Александрович. У цесаревича имелись на то свои резоны: его любимый брат Алексей пошел по военно-морской части и мечтал занять место Константина Николаевича.
   Впрочем, для критики были и вполне реальные поводы. За 20 лет генерал-адмирал действительно создал оборонительный флот из тридцати броненосцев для защиты побережья Финского залива и еще двенадцати судов, способных к крейсерским действиям на океанских коммуникациях. Правда, лишь один корабль был в состоянии «принять бой в открытом море с броненосцами противника»[33].
   А вот с Черноморским флотом дела обстояли совсем плохо. В 1871 году Россия отказалась от условий Парижского мира, которые запрещали ей иметь флот на Черном море. Но морское ведомство никак не отреагировало на успехи ведомства дипломатического. Из современных кораблей построили только две «поповки» – «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». «Поповки» – это круглые мелкосидящие корабли с сильной артиллерией и броней, но невысокими мореходными качествами. Их сконструировал адмирал Андрей Попов, отсюда и название.
   Доброхоты прожужжали цесаревичу все уши, какая дрянь эти «поповки». Даже Победоносцев, не имевший ни к армии, ни к флоту ни малейшего отношения, жаловался наследнику: «Да, жаль, что наше морское министерство не желает обращать внимания на хорошие корабли, а исключительно занялось погаными поповками и сорит на них русские миллионы десятками»[34].
   Проблема, конечно, заключалась не в «поповках». Константин был большой патриот и «глубокий эконом». Он мыслил масштабно. Мечтал об экономически развитой России. Поддерживал отечественного товаропроизводителя. Поэтому с середины 60-х гг. полностью отказался размещать военные заказы за границей. Но частная российская промышленность была слаба, а казенная, как всегда, неэффективна. Корабли строились долго и стоили дорого.
   Темпы судостроения в 70-е годы были ниже, чем в Англии, Франции и Германии, с чем еще можно смириться. Но они уступали даже Италии и Австрии. А по дороговизне работ Россия вообще не имела равных в Европе. Одна строевая тонна обходилась Германии в 315 рублей, Франции – в 391 руб., Италии и Австрии – по 397 руб., Англии – в 441 руб., России же – в 817 руб.[35]. Похоже на нынешнюю сравнительную стоимость квадратного метра асфальта.
   Денег в бюджете хронически не хватало. Константин это понимал и интересы своего ведомства не лоббировал. Поэтому «в техническом отношении русский флот держался вполне на современном уровне», но, учитывая дороговизну работ, кораблей строили мало. В результате Россия еще больше увеличила отставание от Англии и Франции, а к концу 70-х, когда за дело принялась Германия, «стала утрачивать и позиции третьей морской державы»[36].
   Но гораздо важнее, чем детские счеты и морские споры, были общеполитические разногласия между наследником и его дядей. Константина вообще в семье не любили и «смотрели как на опасного либерала»[37]. Хотя великий князь был скорее умеренным конституционалистом.
   За время царствования Александр II всерьез обсуждал четыре проекта конституции. Тут надо иметь в виду, что под Конституцией тогда понимался не свод законов, а введение народного представительства в той или иной форме. В отличие от Александра I второй Александр никогда не был инициатором подобных проектов – он просто соглашался их рассматривать.
   В 1863 году министр внутренних дел Петр Валуев предложил создать депутатскую палату при Государственном совете (членов Госсовета назначал император). Через три года появился второй проект. Его автором был Константин Николаевич. Он предлагал учредить две депутатские палаты – земскую и дворянскую, которые рассматривали бы все дела, касающиеся этих институтов. В то время земства и дворянские собрания активно ходатайствовали об этом, так что великий князь, можно сказать, просто шел на поводу у общественного мнения. Его предложения начали обсуждать, но тут прозвучал выстрел Каракозова – первое покушение на царя. О конституциях надолго забыли. Третий и четвертый проекты – столь же скромные – представили шеф жандармов граф Петр Шувалов в 1874 году и Лорис-Меликов перед самой гибелью императора.
   Но еще до Лорис-Меликова, в 1880-м, Константин Николаевич убедил царя вернуться к его проекту 14-летней давности. Царь назначил совещание. Все собравшиеся поддержали предложения великого князя, и только наследник Александр Александрович разнес их в пух и прах. Его мнение оказалось решающим – от проекта решили отказаться. Консервативный племянник победил либерального дядю.
   Была у Александра III и еще одна – возможно, самая главная – причина не любить Константина Николаевича: личная жизнь великого князя, скандалы в его семействе. Константин женился по любви. В 18 лет он встретил принцессу Александру Саксен-Альтенбургскую и сразу же заявил: «Она или никто!» Да никто, собственно, и не возражал. Они поженились, принцесса стала великой княгиней Александрой Иосифовной, тетей Санни, как называли ее в кругу семьи. Исчерпывающее описание молодой Александры дает фрейлина Анна Тютчева, дочь поэта: «Великая княгиня изумительно красива и похожа на портреты Марии Стюарт. Она это знает и для усиления сходства носит туалеты, напоминающие костюмы Марии Стюарт. Великая княгиня не умна, еще менее образована и воспитана, но в ее манерах есть веселое молодое изящество и добродушная распущенность, составляющие ее прелесть»[38].
   Константин без ума от своей «жинки», как он ее величает. У них шестеро детей. Но что-то вдруг разладилось. «Веселое изящество» великой княгини сменилось страстной религиозностью и увлечением мистицизмом. К тому же она совершенно не разделяла либеральных взглядов мужа.
   Где-то в конце 60-х Константин знакомится с балериной Мариинского театра Анной Кузнецовой, внебрачной дочерью великого русского трагика Василия Каратыгина. К шестерым законным детям прибавляются еще пять – от Кузнецовой (трое сыновей умерли в раннем возрасте, а двум дочерям была дана фамилия Князевы). Константин не делает тайны из своего романа – они открыто разъезжают вместе по России и за границей. В 1876 году он покупает для нее за 64 тысячи рублей одноэтажный особняк на Английском проспекте, 18. За 10 тысяч достраивает второй этаж. Еще 9 тысяч уходит на мебель[39].
   Константину не до семьи. В смысле, не до официальной семьи. Он с ней даже не живет. Великую княгиню он называет северной казенной женой, Кузнецову – настоящей.
   А заняться семьей ему бы не помешало. В 1874 году в доме Константина Николаевича разразился небывалый, абсурдный, не укладывающийся ни в какие рамки скандал. Его старший сын оказался вором. Банальным уголовником.
   Эта история стоит того, чтобы ее рассказать. Причем начать нужно не издалека, а с нашего времени. Летом 1998-го на захоронение останков семьи Николая II приехал принц Михаил Греческий. В холле гостиницы «Астория» он увидел старуху на костылях, к которой подошел и поклонился князь Николай Романов. Через несколько дней Михаил оказался у нее в гостях. Спросил, кто она. Оказалось, его троюродная сестра, внучка великого князя Николая Константиновича. Сам Михаил Греческий – внук его сестры Ольги Константиновны, которая вышла замуж за короля Греции Георга. Михаил сначала не поверил. Но пришлось. Действительно, Наталья Романовская-Искандер жила в Советской России и – что самое интересное – выжила (она умерла в 1999 году). Ее мать развелась, вышла замуж второй раз, и отчим дал девочке свою фамилию – Андросова. В итоге внучка великого князя жила в Москве, на Арбате. Достаточно спокойно, если не считать того, что выступала в цирке. На мотоцикле. В номере «гонки по вертикали». И даже стала мастером спорта СССР. Правда, переломав все кости. Отсюда и костыли.
   Потрясенный Михаил Греческий начал собирать материалы и написал биографию своего троюродного деда[40]. Приврал, конечно, с три короба, зато читается как детективный роман.
   Николай Константинович был красив, талантлив. Первым из Романовых окончил Академию Генштаба, причем с серебряной медалью. Участвовал в Хивинском походе, отличился в боях. Был любимцем не только отца, но и дяди – императора Александра II.
   Но, как говорится, дурной пример заразителен. Узнав о романе отца с Кузнецовой, Никола (так его звали в семье), решил, что и он ничем не хуже. Начались пьянки, случайные связи. В принципе, ничего удивительного для молодого великого князя того времени. Но удержу Николай Константинович не знал. Его отец – либерал, он же будет похлеще отца. Пьяный Никола декламировал стишки собственного сочинения:
Будь проклята, кровавая династья!
Уж близится кончина самовластья![41]

   Николай Константинович знакомится с американской актрисой Фанни Лир, она же миссис Блэкфорд, она же Гэтти Эйли. Собственно, Фанни Лир не была актрисой, разве что «по жизни». Она была, что называется, профессиональной соблазнительницей.
   Никола влюбляется до беспамятства. Он осыпает любовницу подарками, возит в Европу. А тем временем из дома начинают пропадать вещи.
   В апреле 1874 года Александра Иосифовна обнаружила, что из киота иконы Владимирской Божьей Матери исчезли бриллианты. Икона – вещь сакральная, к тому же свадебный подарок Николая I. Тут уже не просто воровство, а святотатство.
   Александра Иосифовна сразу же заявила, что украл Никола. Такие уж к тому моменту были отношения между сыном и матерью. Отец сомневался. Слух дошел до Александра II, и он поручил дело петербургскому градоначальнику Федору Трепову, а потом самому начальнику III отделения и шефу жандармов графу Петру Шувалову. Бриллианты обнаружили в ломбарде. Вскоре нашелся и человек, который их туда сдал, – адъютант великого князя.
   Николай Константинович все отрицал. Устроили очную ставку. Адъютант сказал, что бриллианты ему передала Фанни Лир. И тогда Никола взял всю вину на себя. Достаточно благородно.
   Михаил Греческий выдвигает совершенно фантастическую версию случившегося. Фанни Лир жила эдакой «шведской семьей» – с Николаем и неким поручиком Савиным. Поручик был другом Софьи Перовской, и деньги нужны были на революцию. Великий князь сочувствовал революции и обещал достать миллион. Но поначалу крал по мелочовке – серьги, гемму из топазов. На миллион не тянуло. Однажды, изрядно выпив, вся компания отправилась в Мраморный дворец и в спальне Александры Иосифовны устроила «групповуху». Потом великий князь, что называется, вырубился, а Савин с Фанни стащили бриллианты. К сожалению, греческий Михаил не приводит никаких доказательств. Скорее всего, передает слухи, которых о Николае Константиновиче ходило столько, что хватило бы еще на несколько книг.
   Не менее фантастическую версию предлагает и современный автор Инна Соболева. Она обвиняет… графа Шувалова. Дескать, начальник III отделения сознательно подставил Николая, чтобы подкопаться под его отца, которого ненавидел (последнее – правда). Сначала он подсунул великому князю Фанни Лир, а потом разработал всю операцию по краже бриллиантов[42]. Полная, разумеется, чушь. Во-первых, никакой начальник III отделения – даже всесильный Петр Шувалов, которого называли Петром IV, – никогда не рискнул бы подставлять великого князя. Во-вторых, политическая полиция тогда – до убийства Александра II – просто не умела устраивать провокации. И вряд ли решила бы потренироваться не на ком-нибудь, а на любимом племяннике императора.
   Мы не знаем, что двигало Николаем Константиновичем. Разобраться в его мотивах никто не мог и тогда, а теперь и подавно. Больше всего Шувалова и Константина Николаевича удивило, что Никола не выказал ни малейшего раскаяния.
   Ему втолковывали, что чистосердечное признание смягчает вину. Но Никола на «сотрудничество со следствием» не шел. Как настоящий вор в законе. Точнее, вор вне закона: великим князьям закон не писан. В самом прямом смысле. Судить их мог только император.
   Александр II собрал семейный совет. Посовещавшись, вынесли решение. Великий князь публично объявлялся душевнобольным. Ему запрещалось жить в Петербурге. Он лишался имущества, доходов, званий и наград. В документах о царской фамилии не позволялось упоминать его имени. Он как бы перестал существовать.
   Всю оставшуюся жизнь Николай Константинович провел в ссылках. Женился. Александр III признал морганатический брак, но выслал великого князя подальше – в Туркестан. Там он снова женился, не разводясь с первой женой. То есть стал двоеженцем. А что? Признали сумасшедшим – получайте! В 1917-м он приветствовал свержение монархии, а на следующий год, уже при большевиках, умер. Большевики устроили пышные похороны.
   Вернемся к Александру III. Как пишет Витте, «может быть, у императора Александра III был небольшой ум – рассудка, но у него был громадный, выдающийся ум – сердца». И что же должен был подсказать императору «выдающийся ум сердца»? Дядя Константин Николаевич – либерал. Живет с танцовщицей. Его сын ворует бриллианты. Ясное дело, либерализм до добра не доводит. Вот и отец, Александр II, увлекшись либеральными идеями, женился на проклятой княжне Долгорукой. А кто влиял на отца в первую очередь? Константин Николаевич.
   Не трудно понять, каким было отношение Александра III и к либерализму, и к либералам, и к Константину Николаевичу. Брат Александра III Владимир был свидетелем жуткой сцены у постели умирающего Александра II. Константин Николаевич стоял на коленях и рыдал, а наследник, без пяти минут император, «в припадке нервного раздражения кричал: ”Выгоните отсюда этого человека…”»[43].
   Может, какой-нибудь другой император и задумался бы о заслугах дяди или хотя бы об уважении к старшему члену семьи. Но только не Александр III. В марте 1881 года он вступил на престол, а уже в мае вызвал к себе Головнина, доверенное лицо Константина Николаевича. Велел передать великому князю, что ему, императору, неудобно увольнять своего дядю, так что пусть тот сам подаст в отставку.
   С обеих должностей – и генерал-адмирала, и председателя Государственного совета. Кроме того, император просил великого князя, отдыхавшего в своем крымском имении, не считать «себя обязанным торопиться приездом в Петербург»[44].
   Более чем прозрачный намек на то, что в столице Константину Николаевичу больше делать нечего. И более чем суровый. Ведь он-то бриллиантов не воровал, да и вообще никаких преступлений не совершал. Но Александр III считал, что в Петербурге Константин «сделается центром недовольных»[45]. Одного этого подозрения было достаточно, чтобы, по сути, отправить Константина Николаевича в ссылку. Ничего не скажешь, «в большом респекте» держал Александр III своих родственников.
   Царю пришлось повозиться и со вторым своим дядей – Николаем Николаевичем, которого обычно называют Старшим, чтобы не путать с его сыном, тоже Николаем Николаевичем.
   На первый взгляд, Николай Николаевич Старший – выдающийся человек: фельдмаршал, главнокомандующий в русско-турецкую войну. Памятник ему стоял на Манежной площади в Петербурге, а в Болгарии стоит до сих пор. На самом же деле, третий сын Николая I – человек-недоразумение. Чистой воды.
   «Великий князь Николай Николаевич, не одаренный ровно никакими способностями, имеет особую специальность, в коей едва ли найдет себе соперника: это воспитание и улучшение пород петухов и куриц», – пишет о нем язвительный князь Долгоруков[46]. А совсем не язвительный князь Петр Кропоткин вспоминает, что великий князь «неведомо почему был очень популярен среди мелких лавочников и извозчиков»[47].
   Оба свидетельства – абсолютная правда. В начале царствования Александра II Николай Николаевич «жил добрым и попечительным помещиком», «развил у себя куроводство» в курятнике, «устроенном по всем научным правилам». «Много занимался и рогатым скотом», хотя больше всего любил лошадей. Был избран покровителем Императорского общества акклиматизации животных и растений. Не удивительно, что в своей среде «он не находил ни в ком поддержку», и «над ним скорее глумились»[48].
   Личная жизнь Николая Николаевича была еще более запутанной, чем у его брата Константина. Он женился на дочери герцога Ольденбургского, которая доводилась ему двоюродной племянницей: он – внук Павла I, она – правнучка. Великая княгиня, как деликатно выражается Витте, «была в некоторой степени анормальной»[49]. К тому же некрасивой и «одевалась намеренно дурно»[50]. Да еще и с мужем «была резка и насмешлива», «отталкивала его резко, холодно, непозволительно»[51].
   Естественно, Николай Николаевич сошелся с другой – с балериной. Звали ее Екатерина Числова. Он оказался первым из императорской семьи, кто стал открыто сожительствовать с любовницей. Александр II для виду повозмущался, а потом плюнул. У него самого начинался роман с княжной Долгорукой. К тому же и жена Николая Николаевича хотя была женщиной крайне религиозной, но не без греха – ее подозревали в связях со священником Лебедевым. В конце концов, она построила в Киеве монастырь и стала жить в нем. Не забывая и про священника Лебедева.
   А Николая Николаевича тем временем назначили командовать гвардией и петербургским военным округом. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов он – главнокомандующий на Балканах. Мягко говоря, посредственный. По правде говоря – бездарный.
   Начиналось все хорошо. А потом – стояние под Плевной. Три безуспешных штурма с огромными потерями. После третьего у главнокомандующего окончательно сдали нервы. «Как видно, я неспособен быть воеводой! – заявил он царю. – Ну и смени меня, пойду заниматься коннозаводством»[52]. А затем и вовсе предложил отступать в Румынию. Главнокомандующего кое-как успокоили, а осаду Плевны доверили генералу Тотлебену, который руководил обороной Севастополя еще в Крымскую войну.
   Наконец, Плевна пала, а русские войска двинулись к Константинополю. Однако царь боялся вмешательства Англии, поэтому велел Константинополь не занимать.
   А дальше началась путаница, которая в итоге привела к разрыву между Александром II и его братом. Англичане, опасаясь появления в проливах русских, послали в Дарданеллы флот. Царь, опасаясь появления в проливах англичан, решил в ответ оккупировать Константинополь. Он планировал договориться об этом с турками, с которыми как раз велись мирные переговоры, а если не получится, то «занять Царьград даже силою». Составили телеграмму главнокомандующему. Но тут же канцлер Горчаков и военный министр отговорили царя: это, мол, приведет к войне с Англией. Тогда составили новую телеграмму: занимать Константинополь только в том случае, если англичане появятся в Босфоре[53]. Когда канцлер с министром ушли, царь снова передумал и решил в любом случае занимать Константинополь. А потом снова передумал и, окончательно запутавшись, послал главнокомандующему обе телеграммы.
   Конечно, в такой ситуации и более умный человек, чем Николай Николаевич, мог бы прийти в замешательство. Царь считал, что дал приказ захватить Константинополь. Николай Николаевич считал, что такого приказа не было.
   19 марта, уже после заключения Сан-Стефанского мира с Турцией, Николай Николаевич получил очередное распоряжение. На этот раз вполне конкретное. Поскольку «разрыв с Англией почти неизбежен», нужно занять несколько турецких укреплений на берегах Босфора. А туркам поставить ультиматум: либо пусть вместе с нами воюют против Англии, либо пусть не мешают.
   Николай Николаевич приказа не выполнил, а вскоре попросил его отозвать. Явно рассчитывая, что его, победоносного полководца, дошедшего до пригородов Константинополя, да еще и популярного среди извозчиков и лавочников, будут упрашивать остаться. Но царь, взбешенный самовольством брата, упрашивать не стал, а назначил вместо него Тотлебена. Теперь уже взбесился Николай Николаевич. По словам адъютанта великого князя, «признавая гениальность Тотлебена, как сапера, он обозвал его в остальном пентюхом»[54].
   Александр II присвоил Николаю Николаевичу звание генерал-фельдмаршала, но до конца жизни винил брата, что из-за него войска не заняли Константинополя, а Россия лишилась почти всех плодов победы. По поводу плодов – очень сомнительно, ведь столкновение с Англией могло обернуться для России поражением похуже, чем в Крымскую войну. А вот по поводу Константинополя царь был прав. Путаница с телеграммами, конечно, имела место, но желание царя Николай Николаевич все-таки понял. Его адъютант Дмитрий Скалон издал два толстых тома своих дневников, чтобы прославить и обелить начальника. Но в одном месте все же проговорился. Еще до заключения мира великий князь просил передать турецкому уполномоченному, чтобы тот «не упускал из виду, что я, вопреки приказания государя императора, до сих пор не занял Константинополя только для того, чтобы пощадить их (турок. – Г. С.) и дать им возможность удержаться»[55].
   Зачем главнокомандующему русской армией понадобилось щадить турок – это загадка. Впрочем, не единственная. Другая – безобразное снабжение армии. Наследник Александр Александрович пишет жене: «Интендантская часть отвратительная, и ничего не делается, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное, и казну обкрадывают в огромных размерах»[56].
   Пошли слухи, что в махинациях замешана Числова, а через нее и сам великий князь. Специально созданная комиссия постановила, что Николай Николаевич к хищениям не причастен, а виновен лишь в недосмотре. Впрочем, дела о коррупции в высших эшелонах власти у нас, как известно, всегда разваливаются.
   Царь ограничился тем, что в 1880 году лишил Николая Николаевича постов командующего гвардией и петербургским военным округом. Между братьями фактически наступил разрыв. Правда, княгиня Юрьевская сообщила великому князю, что за несколько дней до смерти царь будто бы сказал: «Я его восстановлю»[57].
   Восстановить мог новый император – Александр III. Политических разногласий с Николаем Николаевичем у него точно не было. Великий князь был противником либеральных преобразований и осуждал реформаторов в окружении Александра II. Причем больше всех – своего брата Константина Николаевича, «деятельности которого он не сочувствовал и не скрывал своих взглядов и своего мнения о брате»[58].
   Но Николай Николаевич живет с балериной и подозревается в хищениях. Этого достаточно, чтобы отстранить его от всяких дел. За ним осталась только ритуальная должность генерал-инспектора кавалерии.
   Если великий князь и был коррупционером, то не слишком успешным. По крайней мере, он оказался по уши в долгах. Александр III – помимо всего прочего и рачительный хозяин – запрещает Николаю Николаевичу самостоятельно вести свои финансовые дела и передает их в департамент уделов. По существу, великий князь признается недееспособным.
   Правда, решение запоздало. Долги достигли таких размеров, что после смерти отца его дети вынуждены продать Николаевский дворец (ныне Дворец Труда) и на время превратиться в «августейших бомжей».
   Последние годы жизни Николая Николаевича были трагическими. В 1889 году умерла Числова, и великокняжеский рассудок – и до того не слишком крепкий – окончательно отказал. Бывший главнокомандующий начал атаковать всех встречных женщин с присущей кавалеристам энергией. Александр III приказал вывести сбрендившего дядюшку из Ниццы и поместить в Крыму под надзором врачей и адъютантов. Там он и умер в 1891 году. Все вздохнули с облегчением.
   Единственным дядей, к которому Александр III относился хорошо, был Михаил Николаевич, младший сын Николая I. Князь Долгоруков уверяет, что он «в отношении способностей умственных находится на полдороге между Константином Николаевичем и Николаем Николаевичем». Государственный секретарь Александр Половцов более категоричен: между Михаилом и «столь же немудрым его братом Николаем почти нет разницы»[59].
   Зато он примерный семьянин и не сторонник либеральных преобразований. Однако царь симпатизировал дяде только как человеку, а не государственному мужу. Почти 20 лет Михаил Николаевич прослужил наместником на Кавказе. Вступив на престол, Александр III упразднил наместничество и назначил дядю председателем Государственного совета. Вместо другого дяди – Константина Николаевича. Казалось бы, повышение, но в реальности – почетная отставка.
   В отличие от отца Александр III не придавал Госсовету большого значения – это лишь «помогающее мне и правительству учреждение». Царь постоянно утверждал законопроекты, которые получали в Совете меньшинство. Свое место во властной вертикали Михаил Николаевич понимал и достаточно откровенно обрисовал Половцову: «Государь решительно никакого доверия к моим мнениям не имеет и избегает говорить со мной о делах»[60]. А Половцов, в свою очередь, столь же откровенно обрисовал позицию Михаила Николаевича: «Ему все равно; на все согласен, во всем безгласен»[61].
   Положение Михаила Николаевича несколько изменилось при новом императоре – Николае II. Нет, в политическом плане все осталось, как и прежде. Роль Государственного совета и его председателя нисколько не возросла. Скорее наоборот. Хотя формально все законопроекты должны были обсуждаться в Госсовете, существовали и лазейки. Скажем, утвержденный царем доклад министра или высочайший указ имели силу закона и в Государственный совет вообще не поступали. Иногда таким образом, без обсуждения в Государственном совете, принимались важнейшие решения. Например, введение золотого стандарта в 1897 г. Удивительно, но знаменитая денежная реформа Витте даже не была проведена как закон – просто указ императора.
   Михаил Николаевич не протестовал – не то воспитание. «Он был бы идеальным советником молодого императора, если бы не был столь непреклонным сторонником строгой дисциплины, – пишет об отце великий князь Александр Михайлович. – Ведь его внучатый племянник был его государем, и как таковому, ему надлежало оказывать беспрекословное повиновение. Когда Николай II говорил ему: “Я полагаю, дядя Миша, что необходимо последовать совету министра иностранных дел”, мой отец кланялся и “следовал совету” министра иностранных дел». В общем, «он был одним из немногих людей, которые… жили по заветам императора Николая I»[62]. А когда в 1905 году жить и управлять по заветам императора Николая I стало совсем уж проблематично, великий князь получил отставку.
   Впрочем, не будучи авторитетом в вопросах политики, Михаил Николаевич имел большой авторитет в делах семейных. Как-никак он был, можно сказать, патриархом семьи, к тому же «носил большую черную бороду и весь его вид внушал огромное уважение»[63]. В самом начале царствования Николая II великий князь даже потребовал, чтобы по воскресеньям семейство собиралось вместе за обедом. Несколько раз собрались и бросили. И все же Михаил Николаевич, как мог, старался улаживать семейные ссоры и дрязги. После его смерти в 1909 году отношения в среде величеств и высочеств окончательно разладились.
   Отодвинув в сторону дядюшек, Александр III не успокоился. Не склонный к реформам в стране, он решил реформировать императорскую семью. Царю показалось, что великих князей развелось слишком много – аж 22 человека. Престиж великокняжеского титула падает, да и денег на их содержание жалко. Александр III постановил, что великими князьями будут считаться только родные сыновья и внуки императора (или царствующего, или его предшественников) по мужской линии.
   Собственно, все великие князья на тот момент и так были императорскими сыновьями или внуками. Но вот сын Константина Николаевича – Константин Константинович – собирался жениться. У него должны были появиться собственные дети. А они уже доводились императору – Николаю I – только правнуками.
   Обсуждение нового закона об императорской фамилии тянулось почти три года. Но 23 июня 1886 года у Константина Константиновича, наконец, родился сын Иоанн. Дальше медлить было уже нельзя. И 2 июля вступило в силу новое «Учреждение об императорской фамилии». Великими князьями считались теперь только дети и внуки императора. Им полагалось ежегодное пособие в 230 тысяч рублей.
   Правнуки императора становились князьями императорской крови. К ним следовало обращаться не «ваше императорское высочество», а просто «ваше высочество». И орден Андрея Первозванного им полагался не при крещении, а при достижении совершеннолетия. Все это, конечно, чрезвычайно унизительно, но все-таки терпимо. Самое страшное заключалось в другом. Князья крови получали единовременное пособие в миллион рублей – и больше ничего. Миллион, разумеется, гораздо хуже, чем 230 тысяч ежегодно.
   Разумеется, закон не вызвал энтузиазма у тех великих князей, чьи потенциальные дети или внуки должны были лишиться титула. Другими словами, почти все семейство было против. Но царь, «упрямый и настойчивый, так запугал членов своей семьи, что вслух ни одного протеста высказано не было. Чувство обиды от этого, конечно, не уменьшилось»[64].
   Что можно сказать в заключение? Положение дел в царской семье при Александре III было точно таким же, как и во всей стране. Любое недовольство жестко пресекается. На фоне полного внешнего спокойствия идет глухое внутреннее брожение, готовое вырваться наружу при малейшем послаблении. Да, стабильность. Да, порядок. Но они обеспечиваются только за счет личных качеств самодержца.
   К тому же в семейных делах Александр III не был последователен. Он строг со своими дядями, осуждает их беспорядочную личную жизнь, но закрывает глаза на собственных младших братьев. Можно сказать, балует их. А они – Владимир, Алексей, Сергей – не только не образцы добродетели, но и крайне честолюбивы. Будучи братьями Александра III, они в свою очередь приходились дядями наследнику, которому предстояло стать императором. И столкнуться с теми же проблемами: дяди старше, опытнее, авторитетнее. Если Александр III поставил старших родственников на место за полгода, то Николаю II потребуется на это 10 лет.

Глава III
Две императрицы

   20октября 1894 года в Крыму в возрасте 49 лет умер Александр III. Официальный диагноз: нефрит – острое воспаление почек.
   Смерть царя обросла легендами. Говорили, что Александр много пил, оттого и умер. Но это было, так сказать, народное творчество. Как и байки, будто именно он изобрел плоскую флягу, чтобы прятать от жены выпивку в голенище сапога.
   Сейчас популярна другая версия. Во время крушения царского поезда в Борках 17 октября 1888 года Александр III держал то ли на плечах, то ли на руках крышу вагона, пока вся семья не выбралась. Отчего надорвался, заболел и умер. Эта легенда, пущенная Витте, которого не было на месте катастрофы, кочует из книги в книгу, из статьи в статью.
   6 ноября императрица в письме к своему брату, греческому королю Георгу I, рассказывала о крушении: «Как раз в тот самый момент, когда мы завтракали, нас было 20 человек, мы почувствовали сильный толчок и сразу за ним второй, после которого все мы оказались на полу и все вокруг нас зашаталось и стало падать и рушиться. Все падало и трещало как в Судный день. В последнюю секунду я видела еще Сашу, который находился напротив меня за узким столом и который затем рухнул вниз вместе с обрушившимся столом»[65].
   Александр III действительно был богатырь. Гнул серебряные монеты. Мог порвать колоду карт. Но крышу он не держал. Вряд ли обожающая его супруга стала бы скрывать подвиги мужа.
   Эта история – сама по себе не столь важная – весьма характерна. Мы видим, сколько вымыслов и небылиц можно прочитать про Романовых даже в относительно серьезных изданиях.
   На престол вступил 26-летний Николай II. Он – один из главных героев этой книги, так что подробно останавливаться на нем сейчас не буду. Отмечу лишь самое главное.
   Николай был абсолютно не готов к правлению и прекрасно об этом знал.
   «Он сознавал, что он сделался императором, – вспоминает друг детства и юности цесаревича великий князь Александр Михайлович, – и это страшное бремя власти давило его.
   – Сандро, что я буду делать! – патетически воскликнул он. – Что будет с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!
   Помочь ему? Мне, который в вопросах государственного управления знал еще менее, чем он! Я мог дать ему совет в области военного флота, но в остальном…»[66]
   Остается загадкой, почему Александр III совсем не вводил наследника в курс дел. Став императором, Николай II, к примеру, с удивлением узнал, что Россия больше не дружит с Германией, а, наоборот, заключила союз с враждебной ей Францией.
   Забавный эпизод рассказывает в своих воспоминаниях Сергей Витте. В 1893 году Александр III спросил его, кого бы назначить председателем Комитета по строительству Сибирской железной дороги. Витте предложил наследника. «Государь был очень удивлен.
   – Как, – спрашивает, – да вы, – говорит, – скажите, пожалуйста, вы знаете наследника-цесаревича?
   Я говорю:
   – Как же, ваше величество, я могу не знать наследника-цесаревича?
   – Да, но вы с ним когда-нибудь о чем-нибудь серьезном разговаривали?
   Я говорю:
   – Нет, ваше величество, я никогда не имел счастья о чем-нибудь говорить с наследником.
   – Да ведь он, – говорит, – совсем мальчик; у него совсем детские суждения: как же он может быть председателем комитета?»[67]
   Мальчику с детскими суждениями было на тот момент 25 лет. Через год он станет императором. Усвоив, по сути, только одно «суждение»: самодержавная власть от Бога, и охранять эту власть есть его долг перед Богом.
   Николай не обладал твердостью и решительностью отца. Когда говорят или пишут об императоре Николае II, всегда всплывает слово «окружение». Создается ощущение, что он всегда находится под чьим-то влиянием. Но как мы увидим, это не вполне верное ощущение.
   Нас интересует прежде всего семейное окружение царя. И начнем мы с двух женщин, которых он искренне и нежно любил, но которые, к сожалению, не любили друг друга. Мать и жена. Свекровь и невестка. Скольким семьям знакома эта проблема. Но не все семьи – императорские.
   Перед нами не просто свекровь и невестка, а две императрицы: вдовствующая и царствующая. Великосветское окружение следило за каждым их шагом. Да что там шагом – за каждым жестом, за каждым поворотом головы. И, конечно, сравнивало. Каждый раз не в пользу молодой императрицы. А великосветские бездельники любили поболтать. Женщины разносили слухи бесчисленным кузинам и кумушкам. Мужчины – сослуживцам по гвардейским полкам. От них сплетни переходили к нижним чинам, но уже в таком искаженном виде, что обожающая мужа Александра Федоровна выглядела Мессалиной и Агриппиной в одном лице.
   Попробуем и мы сравнить двух императриц. По возможности – беспристрастно.
   В июне 1864 года старший сын Александра II, наследник российского престола Николай Александрович отправился за границу. Никса, как звали цесаревича в семье, должен был посмотреть на Европу, а заодно подыскать себе невесту. В Копенгагене 21-летний наследник встречает 16-летнюю принцессу Дагмар. Встречает – и, как говорится, любовь с первого взгляда. Что немаловажно – хотя и не слишком важно при династических браках – взаимная. Он высок, строен, хорош собой. Кроме того, умен, весел и прекрасно образован.
   Правда, наследник частенько хворает, жалуясь на боли в спине. Но его отец – император Александр II – уверен, что Никса просто капризничает и «бабится».
   Дагмар красотой не блистала. Роста была и вовсе крохотного, отсюда семейное прозвище – Минни. Но эти маленькие недостатки искупались исключительным обаянием. К тому же она далеко не глупа. Отец – датский король Кристиан IX – называл старшую дочь Красивой, младшую – Доброй, а среднюю – Дагмар – Умной.
   «Я счастлив, я влюбился», – пишет Никса родителям.
   «Она так симпатична, проста, умна, весела и вместе с тем застенчива»[68].
   Родители с обеих сторон не возражают, и 20 сентября 1864 года состоялась помолвка. Потом молодые провели вместе 10 дней. Можно было бы сказать – самых счастливых. К сожалению, правильным будет сказать – единственных счастливых.
   После «медовых» десяти дней жених продолжил путешествие, а невеста осталась готовиться к свадьбе, намеченной на лето. Им, конечно, и в страшном сне не могло присниться, при каких обстоятельствах они встретятся снова. Через два месяца, подъезжая к Флоренции, Никса почувствовал такую боль в спине, что не смог даже выйти из поезда. Его перевозят в Ниццу. Врачи – и русские, и французские – с удивительным упрямством повторяют, что наследник страдает ревматизмом, и ничего страшного в этом нет. Николаю все хуже и хуже, а доктора продолжают твердить, что болезнь не опасна. Эскулапы прозрели только тогда, когда наследника хватил паралич. И, поставив, наконец, правильный диагноз (воспаление костного мозга), заявили, что положение безнадежно.
   К умирающему Николаю мчится отец, по дороге захватив с собой и невесту. В оставшиеся двое суток Дагмар, как сиделка, ухаживает за женихом, которому так и не суждено было стать ее мужем. Вместе с ними приехал и младший брат Никсы – Александр. Братья очень любили друг друга, несмотря на абсолютную несхожесть. Александр не слишком красив, грузен, неуклюж и застенчив. У него мрачный нрав и минимальные знания. И все же Никса, отмечая «умственную неразвитость» брата, ценил его «возвышенную душу».
   Вполне естественно, что общее горе сблизило Дагмар с Александром. Существует красивая легенда, будто Николай перед смертью, соединив руки невесты и брата, прошептал: «Хочу, чтобы вы были вместе». Никаких подтверждений у мемуаристов эта легенда не находит, но поверим в нее хотя бы из эстетических соображений.
   12 апреля 1864 года наследник престола Николай Александрович умер. Дагмар оказалась в каком-то двусмысленном положении – и не жена, и не вдова. А ставший наследником Александр вернулся в Россию, где у него в самом разгаре любовный роман с княжной Мещерской. Видимо, чувства его обуревали нешуточные, поскольку он хочет отречься от всего и жениться на княжне. Александр II, разумеется, в бешенстве. Княжну высылают за границу, а наследнику велят немедленно ехать в Копенгаген и просить руки Дагмар. Не пропадать же добру, в конце концов. Пусть переходит по наследству от старшего брата к младшему.
   И тут оказывается, что датскую принцессу Александр тоже любит. И так переживает, что девять дней не решается с ней объясниться. Но приходится. «И тогда я сказал, что прошу ее руки, – пишет Александр в дневнике. – Она бросилась ко мне обнимать меня. Я сидел на углу дивана, а она на ручке. Я спросил: может ли она любить еще после моего милого брата? Она ответила, что никого, кроме его любимого брата, и снова крепко меня поцеловала. Слезы брызнули и у меня, и у нее»[69].
   В сентябре 1866-го Дагмар покидала Данию. Большая толпа народа собралась проводить ее. Один датчанин вспоминает: «Вчера наша дорогая принцесса Дагмар прощалась с нами. За несколько дней до этого я был приглашен в королевскую семью и получил возможность сказать ей “до свидания”. Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку»[70]. Этот датчанин – Ханс Кристиан Андерсен. Обо всем этом он вполне мог бы написать сказку. Как всегда – романтичную и трогательную.
   Хотя, если вдуматься, Дагмар в этой истории выглядит несколько легкомысленной. Или неискренней. Не успела похоронить любимого жениха и уже бросается на шею к следующему. Но не будем судить ее строго. Выбора у нее все равно не было. Она все же принцесса датская. А в Датском королевстве в это время очень даже неспокойно. Над страной нависла угроза – набирающая мощь Пруссия. Только что пруссаки отняли у датчан Шлезвиг-Гольштейн, и неизвестно, что еще можно от них ожидать. В этих условиях брак с наследником российского престола оказался более чем кстати. А с каким именно наследником – дело, с политической точки зрения, десятое.
   Кристиан IX вообще удачно пристраивал своих детей: Дагмар стала российской императрицей, Александра, которая Красивая, – английской королевой, Георг занял вакантный греческий престол. Недаром датский король заработал прозвище «европейский тесть».
   В России Дагмар без колебаний перешла в православие. Так что с 12 октября 1866 года она больше не Дагмар, а Мария Федоровна. А с 28 октября – жена цесаревича Александра Александровича.
   Общество встретило ее восторженно, она «на всех произвела чарующее впечатление»[71]. Не удивительно, ведь Мария Федоровна считала, что «ее главная роль как императрицы – очаровывать всех, кто с ней общался»[72].
   У нее обаятельная улыбка, она приветлива, общительна, жизнерадостна. Она до мозга костей светская женщина. Любит балы, приемы, скачет верхом, катается на коньках. В отличие, кстати, от мужа, который балы терпеть не мог, а лошадей боялся. Мария Федоровна как бы компенсировала собой некоторую неотесанность супруга.
   Она встречается с Достоевским, Тургеневым, посещает мастерские Антокольского, Поленова, Репина. Тютчев и Майков посвящают ей стихи, а Чайковский – романсы. Балакирев сочиняет гимн в ее честь.
   И она, в свою очередь, интересуется русской культурой. Даже ошибки в русском языке и произношении кажутся современникам очаровательными.
   Конечно, после смерти мужа Мария Федоровна меняет образ жизни. Вдовствующей императрице не к лицу пропадать на балах и прочих увеселительных мероприятиях. Но она по-прежнему любит появляться в общественных местах – на прогулках, на выставках, в театре. Да и очарование никуда не делось.
   Самое удивительное, что Мария Федоровна умудрилась не нажить себе врагов в царской семье. У нее со всеми замечательные отношения. Если не считать конфликтов с Александром II после его морганатического брака. Но это только кратковременный эпизод.
   При этом Мария Федоровна вовсе не беззаботная светская львица, которой ни до чего нет дела. У нее классическое воспитание. Это сейчас на датском престоле Маргарете II – художница и переводчица Симоны де Бовуар. А в те времена датский королевский двор был строгим и патриархальным.
   Александр III чужд сантиментов. Но с детьми Мария Федоровна обходится тверже, чем муж. Она всегда выступала против морганатических браков, причем более категорично, чем суровый Александр III. Недаром кто-то называл ее «гневной», а кто-то величал вдовствующую императрицу «злобствующей». Но все это – лишь отдельные злопыхатели.

   Александр Мосолов уверяет, что Мария Федоровна никогда не вмешивалась в политику. «Все, что ей было нужно, – это любовь и обожание», «аграрные проблемы, Дума, финансовое положение государства – все это ее просто-напросто не волновало»[73]. Замечание абсолютно не верное, но очень интересное. Мосолов с 1900 по 1916 годы служил начальником дворцовой канцелярии. Был другом министра двора Фредерикса, который неотлучно находился при Николае II. Мосолов – чрезвычайно информированный человек. Но даже он не замечает вмешательства Марии Федоровны в политику. А оно было.
   Едва приехав в Россию, 17-летняя Мария Федоровна пишет письмо своему тестю Александру II. Просит надавить на «жестоких германцев», чтобы они смягчили «ужасные условия» мира с Данией[74]. Царь оставляет письмо без внимания. В то время российская внешняя политика строилась на союзе с Пруссией.
   Влияние жены, частные поездки к датским родственникам-германофобам дали результат: новый император Александр III не скрывал своей антипатии к немцам. А когда кайзером стал Вильгельм II, добавилась и личная неприязнь. В результате в начале 90-х Россия заключила союз с Францией.
   Датские принцессы, посланницы Кристиана IX, знали свое дело. Сестра Марии Федоровны Александра – жена английского короля Эдуарда VII. При нем Англия тоже заключает союз с Францией. Конечно, значение английского короля невелико, но идейным вдохновителем антигерманского союза – Антанты – был именно он.
   Во внутреннюю политику при жизни мужа Мария Федоровна действительно не вмешивалась. И полностью ее разделяла. Но одно дело – решительный и твердый Александр III, а совсем другое – робкий и неуверенный Николай II. По утрам он приходит к матери и «совещается относительно всего предстоящего ему в этот день». Так, по крайней мере, уверяет Половцов[75]. «Государь остается ничем, – записывает в дневнике 5 марта 1895 года близкий ко двору граф Алексей Бобринский. – Сфинкс. Личность, которая ни в чем себя не проявляет». Говорят, что несколько раз он «перерывал доклад министра с просьбой подождать его немного, пока он пойдет советоваться с “матушкой”». В записях от 24 марта Бобринский еще более категоричен: «Мария Федоровна, которая была любима и симпатична всем, становится антипатичной, благодаря своему явному намерению вмешиваться в правление, и она будет ненавистной»[76]. Он не угадал. «Антипатичной» она будет только ему да Половцову, но они, по сути, одна семья: Бобринский женат на дочери Половцова. К тому же эти двое вообще мало кого из современников удостоили лестным эпитетом.
   Вряд ли материнские советы выходили за рамки персоналий. Николай серьезно относился к кадровым назначениям. В его взглядах было много от славянофильства, а славянофилы считали чиновников главными врагами России. Как тогда говорили, «средостением» между царем и народом.
   Николай понимал, что чиновники – по большей части – никуда не годятся. Вильгельм II, кузен Вилли, как-то дал ему совет. Я, сказал кайзер, когда назначаю министра, тут же пишу в секретном документе фамилию того, кто сможет его заменить. «Зачем он дает мне такие советы?» – чуть не плакал царь, которому и одну-то кандидатуру было не подобрать. Наверное, делал он вывод, «среди немцев больше людей, которые способны занимать руководящие должности»[77].
   Найти выход из этого «славянофильско-русофобского» тупика Николай II не мог. Идея обратить внимание не только на бюрократию, но и на общественность, в первые лет десять даже не приходила ему в голову. К тому же он хотел видеть на министерских постах людей, которых знал лично. Это еще больше сужало круг претендентов. Естественно, в такой ситуации хоть с матушкой посоветоваться – и то хорошо.
   Впрочем, влияние Марии Федоровны с каждым годом уменьшалось. Постепенно между сыном и матерью стали появляться разногласия. С 1899 года Николай II начал ограничивать автономию Финляндии и проводить там русификацию. Особое возмущение вызвала ликвидация самостоятельной финской армии, ведь теперь финны должны были служить в русской армии на общих основаниях.
   Финны сопротивлялись. Кто-то пассивно, кто-то активно. Первые создали партию пассивного сопротивления, вторые, соответственно, активного. «Пассивисты» стремились действовать через Сенат, строго в рамках финляндской конституции 1809 года. «Активисты» предпочитали революционные методы. Скажем, в 1904-м убили генерал-губернатора Финляндии Бобрикова.
   У Марии Федоровны, что называется, взыграл скандинавский патриотизм. Строго говоря, Финляндия не Скандинавия. Но финны – народ тихий, а в сопротивлении участвовали почти исключительно шведы.
   Мария Федоровна пишет царю гневные письма. Сам по себе финляндский вопрос, конечно, второстепенный. Интересен набор аргументов. Первый. Твоя политика в Финляндии ведет к революции. Второй. Это, собственно, не твоя политика. Тебя обманывают, твоим именем прикрываются разные проходимцы вроде Бобрикова. Услышь правду, раскрой глаза.
   Ровно то же самое будут говорить Николаю II накануне февраля 1917-го. Только вместо Финляндии будет Россия, а вместо Бобрикова – Распутин и Александра Федоровна.
   И поведение Николая II в обоих случаях одинаковое. Сначала он оправдывается перед матерью, что-то ей обещает, но ничего не исполняет. Уверяет, что смута «не идет из народа, а наоборот – сверху». А в итоге: «Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит моя совесть. Я не говорю, что я прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дело». И вообще, лучше «предоставь руке Господа направлять мой тяжелый земной путь»[78].
   Полное отсутствие логики – то ли совесть велит, то ли разум говорит. Неуверенность в собственной правоте и в то же время упрямство. Чувство обреченности и упование на промысел Божий. Точно такого же Николая II мы увидим в 1916 году. Но цитируемое письмо к матери он написал в 1902-м. Когда не было никакого Распутина. Когда не было никакого политического влияния Александры Федоровны. Просто Николай II всегда был таким. И чем сложнее ситуации, тем ярче проявлялись в нем эти черты. А «темные силы», «придворная камарилья», «закулисье» могли оказывать влияние только тогда, когда попадали в унисон с мыслями, а скорее даже – чувствами, самого царя.
   Кроме того, Николай II мог подчиниться только влиянию человека, обладающего ясной и четкой системой взглядов. Таким человеком будет, скажем, Столыпин. Или жена – Александра Федоровна. Мария Федоровна таким человеком не была. Она улавливала общественное настроение, но не более того.
   Во внешнеполитических вопросах Мария Федоровна разбиралась лучше, чем во внутренних, но и здесь ее наивность поражает. В феврале 1904 года, когда началась война с Японией, она пишет сестре Александре: «Я нахожу, что вся Европа должна выступить заодно против этих язычников и уничтожить всю желтую расу!»[79] Не будем обращать внимания на призыв к геноциду. Спишем на излишнее волнение. Но Мария Федоровна адресует письмо английской королеве. А Англия – союзница Японии. И обязана вступить в войну на ее стороне, если хоть одно европейское государство поддержит Россию. Заклинания «выступить заодно против язычников» выглядят просто смешно.
   Впрочем, обстановка внутри страны становится еще более угрожающей, чем на Дальнем Востоке. Летом 1904 года эсер Егор Созонов убил министра внутренних дел Плеве. Общество не скрывало радости. Плеве считался крайним реакционером, гонителем земских либералов (справедливо) и организатором кишиневского погрома (безо всяких оснований). Положение усугублялось неудачной русско-японской войной.
   Николай II стоял на перепутье – продолжать закручивать гайки или начать либерализацию. Все зависело от того, кого он назначит новым министром внутренних дел. Тут уже не кадровый вопрос, а вопрос дальнейшего политического курса. Это сегодня министр внутренних дел – всего-навсего главный полицейский страны, а тогда он определял всю внутреннюю политику.
   Николай подписал указ о назначении Бориса Штюрмера, что значило продолжение политики Плеве. Об этом – правда, совершенно случайно – узнала Мария Федоровна. И настояла на отмене указа, пропихнув в министры своего ставленника – князя Петра Святополк-Мирского.
   Князя Святополк-Мирского часто сравнивали с графом Лорис-Меликовым. Программа Мирского на самом деле была очень похожа на программу Лорис-Меликова: постараться найти компромисс с либеральной общественностью, а как вершина либерализма – привлечение выборных в Государственный совет.
   Святополк-Мирский дал некоторую свободу печати, вернул сосланных прежним министром земцев. Сначала общественность захлебывалась от восторгов и окрестила его правление «весною Святополк-Мирского», хотя на дворе стояла осень. Но вскоре общественность решила, что отдельных уступок ей мало и потребовала полноценного парламента.
   В ноябре 1904-го как раз исполнялось 50 лет судебной реформе Александра II – самой последовательной и либеральной из всех его реформ. По стране прокатилась так называемая «банкетная кампания». Русские традиционно любили подражать французам, а те когда-то тоже устроили «банкетную кампанию», которая привела к свержению короля Луи-Филиппа.
   Российская интеллигенция больше не выбирала между конституцией и осетриной с хреном. Она нашла консенсус: за осетриной с хреном требовать конституции. Святополк-Мирский закрывал глаза на «банкетчиков». Хотя именно они раскачали лодку, а революция 1905 года, по сути, началась не с расстрела рабочих 9 января, а с «банкетной кампании». Те же люди, которые в ноябре ораторствовали на банкетах, в январе составляли петицию для петербургских рабочих.
   Разумеется, существовали и противники нового курса. «Весна» их не восхищала, а министра они называли не иначе как Святополк Окаянный. И во главе этих людей стоял деверь Марии Федоровны – великий князь Сергей Александрович.
   Мария Федоровна поддерживает своего ставленника. Грозит царю: «Если тронут Мирского, я возвращаюсь в Копенгаген». Но, по словам министра, «она не особенно понимает, в чем дело, видит, что плохо, и боится новшеств». Вдовствующая императрица соглашается с программой Мирского, но отвергает ее главный пункт – привлечь выборных к законодательной работе. Она стоит за компромисс с общественностью, но возмущается земским съездом: «Это ужасно, они дают советы, когда никто их об этом не просит». Но прислушиваться к советам общественности – основа всей политики Святополк-Мирского. В итоге министр с горечью признается: «Она еще менее конституционалистка, чем государь»[80].
   В 1905-м Мария Федоровна совсем растерялась. И действительно – от греха подальше – уехала в Копенгаген. Но даже там она продолжает чувствовать общественные настроения. 16 октября, когда Николай II метался между диктатурой и конституцией, она советует ему опереться на Витте. Поскольку он единственный «может тебе помочь и принести пользу», да и вообще он «гениальный, энергичный человек с ясной головой»[81].
   Потом, когда стало ясно, что политика Витте никого не устраивает, и Мария Федоровна к нему охладела. Стала ориентироваться на Столыпина.
   А потом… Потом появился Распутин. Мария Федоровна, естественно, в первых рядах его противников. Она не обращает внимания, что Николай II давно вышел из-под его влияния. Она настойчива. Резка. Агрессивна. И от этого только хуже. «Как только она принимается увещевать сына, – рассказывала французскому послу великая княгиня Мария Павловна, – она сразу раздражается. Она ему иногда говорит как раз то, что ему не следовало бы говорить; она его оскорбляет; она его унижает. Тогда он становится на дыбы; он напоминает матери, что он император. И оба расстаются поссорившимися»[82].
   В это время Николай II прислушивается уже только к советам жены.
   Принцесса Алиса Гессенская, Аликс, будущая Александра Федоровна, родилась в 1872 году и была на четыре года моложе Николая II. Когда Алисе было шесть лет, умерла ее мать. С тех пор она почти все время проводила у своей бабушки – английской королевы Виктории. По воспитанию она – англичанка. С Николаем они общались и переписывались на английском. (С матерью император переписывался по-русски, хотя Мария Федоровна частенько переходила на французский.)
   Принцесса Дагмар росла в большой и дружной семье, а Аликс – у бабушки. Хоть она и считалась любимой внучкой, но все же бабушка вряд ли могла заменить родителей. По природе застенчивая и скрытная, она еще больше замыкается в себе.
   В 1884 г. она впервые посетила Россию – ее сестра Элла выходила замуж за великого князя Сергея Александровича. Через пять лет Сергей снова пригласил Аликс в гости. Она познакомилась с наследником Николаем Александровичем. Они приглянулись друг другу. Начали переписываться. В мае 1891 года Элла сообщила Николаю, что Аликс без ума от него. «Теперь все в твоих руках, – добавляла она, – в твоей смелости и в том, как ты проявишь себя. Будет трудно, но я не могу не надеяться»[83].
   Однако дело было не только в наследнике. Против свадьбы родители цесаревича. Мария Федоровна не хочет «немку», а Александр III полагает, что его старший сын достоин более знатной пары. При этом сама Алиса не желает переходить в православие, а это для жены наследника обязательное условие.
   Несколько лет Сергей и Элла занимаются устройством брака Николая. Когда Мария Федоровна узнала об этом, то пришла в бешенство. Потребовала от Сергея объяснений. Тот не отпирался. Наоборот, начал укорять императрицу, что она мешает счастью своего сына.
   В 1894 году произошли два события, которые решили исход дела. Во-первых, Александр III серьезно заболел, так что скорейшая женитьба наследника стала вопросом государственной необходимости. А Николай неожиданно проявил характер: или Аликс, или никто. Волей-неволей родителям пришлось соглашаться. А во-вторых, в это же самое время брат Аликс – герцог Эрнст Людвиг (их отец к тому времени умер) – решил жениться на герцогине Эдинбургской Виктории Мелите. Алиса и Виктория Мелита сразу невзлюбили друг друга. Алиса не хочет жить с ней под одной крышей и все больше думает о России.
   В апреле 1894 года в Кобург на свадьбу Эрнста Людвига и Виктории Мелиты съехался целый конклав коронованных и владетельных особ. В том числе и цесаревич Николай. Он не рассчитывает на согласие Аликс, не верит, что она согласится перейти из лютеранства в православие. Но все же решается на разговор.
   Пока он умолял Алису, «она все время плакала и только шепотом отвечала от времени до времени: “Я не могу”». Разговор «длился больше двух часов» и «окончился ничем». На следующий день Николай предпринимает новую попытку, чуть более успешную. Аликс не возражает, но и согласия не дает. Три дня она сопротивляется. Наконец, уговаривать ее пошел Вильгельм II, известный своим красноречием. Кайзер отвел Аликс к тете Михень – великой княгине Марии Павловне. Теперь уже она принялась уламывать гессенскую принцессу. Николай, Вильгельм, дяди Николая и Элла ждут. И вот «она… согласилась!» И «выражение у нее сразу изменилось: она просветлела и спокойствие явилось на ее лице». «Она совсем стала другой: веселой, смешной и разговорчивой и нежной»[84]. К сожалению, «веселой, смешной и разговорчивой» – это ненадолго.
   Вспомним, с какой легкостью давала согласие – причем дважды – принцесса Дагмар. И оба раза – людям, едва ей знакомым. Аликс же готова отказать человеку, которого любит уже несколько лет. И только из-за вопроса религии. Две женщины, два характера.
   Итак, в апреле состоялась помолвка, а в октябре Аликс приехала в Россию. В это время Александр III умирает в Ливадии. До невесты цесаревича никому нет дела. Министр двора даже забыл выслать за ней императорский поезд.
   10 октября Аликс в Ливадии. И сразу же показывает крутой нрав. Вернее, требует этого от Николая.
   Врачи о состоянии больного первым делом докладывают Марии Федоровне. «Будь стойким, – убеждает Аликс своего жениха, – и прикажи докторам приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят. Тогда ты обо всем будешь знать первым. Не позволяй другим быть первыми и не позволяй другим забывать, кто ты»[85]. Николай не реагирует. Пока не реагирует. Подобные увещевания ему предстоит выслушивать еще 23 года.
   20 октября умер Александр III. На следующий день Иоанн Кронштадтский совершил церемонию миропомазания Алисы Гессенской, теперь Александры Федоровны. 7 ноября – похороны, а ровно через неделю – 14 ноября – свадьба.
   Разумеется, не очень веселая свадьба. Мария Федоровна выглядела точно жертва, ведомая на заклание. «Для меня это был настоящий кошмар и такое страдание… – писала она сыну Георгию. – Быть обязанной вот так явиться на публике с разбитым, кровоточащим сердцем – это было больше, чем грех, и я до сих пор не понимаю, как я могла на это решиться»[86].
   Из-за траура все свадебные торжества и приемы были отменены. «Медовый месяц протекал в атмосфере панихид и траурных визитов, – вспоминает великий князь Александр Михайлович. – Самая нарочитая драматизация не могла бы изобрести более подходящих предсказаний для исторической трагедии последнего русского царя»[87].
   Если Марию Федоровну высший свет принял восторженно, то Александру Федоровну – скорее враждебно. Интересные воспоминания оставил по этому поводу граф Владимир Шуленбург, служивший в то время в Уланском полку, шефом которого стала молодая императрица. В день свадьбы начальник гарнизонного караула «желчно» сказал полковому адъютанту, что «все равно вдовствующая императрица будет всегда старшей». И вообще в гвардейских полках «замечалось какое-то равнодушие, мягко выражаясь, к молодой государыне». Через полгода Александра Федоровна подарила всем офицерам Уланского полка по яйцу. «Пошли какие-то сравнения, что государыня Мария Федоровна давала более изящные». После рождения дочери гвардейцы злорадствуют, что не наследник. «После рождения других великих княжон – разные остроты»[88].
   Александре Федоровне так и не удалось растопить лед. А главное – избежать бесконечных сравнений с вдовствующей императрицей. Они изначально, можно сказать, находились в неравных условиях. Прежде чем стать императрицей, Мария Федоровна 15 лет прожила в России. Изучила язык, обычаи, придворные нравы. Александра Федоровна стала императрицей через месяц после приезда, не зная ни языка, ни нравов.
   Мария Федоровна общительна и приветлива. Александра Федоровна скромна, она натужно улыбается, с трудом находит тему для разговора. Ее застенчивость принимают за гордость, да и внешность этому способствует. На нее обижаются, малейшие ошибки раздувают до невероятных размеров. «К гессенской принцессе относились с откровенным пренебрежением; над ней смеялись за ее спиной»[89]. В ответ она становится еще более замкнутой, старается избегать светского общества.
   Эта отстраненность от людей приобретает со временем явно болезненные формы. На первых порах Николай и Александра были очень дружны с семьей великого князя Александра Михайловича, женатого на сестре царя Ксении. Но у великокняжеской четы один за одним рождаются мальчики, а у императорской, от которой ждут наследника, – девочки. Тогда императрица – то ли от зависти, то ли от обиды – отдаляется от семьи Александра Михайловича.
   В 1904-м, наконец, рождается наследник Алексей. Но вскоре приходится признать страшную правду: цесаревич болен гемофилией. Неизлечимой тогда болезнью, которая передается только по женской линии, а болеют ей исключительно мужчины. Стало общим местом твердить, что гемофилия – многолетнее, чуть ли не многовековое проклятье Гессен-Дармштадтского дома. Ненависть к Александре Федоровне и тут дает о себе знать. На самом деле носительницей гемофилии была королева Виктория. От этой болезни умер ее младший сын Леопольд и два сына испанского короля Альфонса XIII, женатого на внучке Виктории по женской линии. Через дочь Виктории Алису гемофилия передалась и в Гессен-Дармштадтский дом. В трехлетнем возрасте умер брат Александры Федоровны Фридрих, а ее сестра Ирена, в свою очередь, передала болезнь своим сыновьям.
   Русско-японская война, революция 1905 года, болезнь сына – все эти потрясения окончательно расшатали и без того хрупкую нервную систему императрицы. Она, а вместе с ней и Николай II, окончательно замыкается в узком семейном кругу. Они больше не живут в Зимнем дворце, почти не выходят в свет, сводят к минимуму контакты с родственниками.
   В первые 10 лет царствования Николая II политическое влияние императрицы почти не заметно. В октябре 1904 года граф Бобринский отмечает в дневнике: «Говорят, что императрица Александра Федоровна за конституцию». В ноябре: «Поговаривают с разных сторон, что молодая императрица принимает активное участие в политике и стоит теперь во главе конституционной партии»[90]. Чепуха, конечно. Естественно, ни за какую конституцию, даже самую ограниченную, Александра Федоровна не выступала и уж тем более не возглавляла никаких конституционных партий. Но факт тот, что даже хорошо осведомленный Бобринский ровным счетом ничего не знал о политических взглядах императрицы.
   В это же время Александра Федоровна говорит Святополк-Мирскому, что «никогда не вмешивается в дела»[91], и, видимо, это правда.
   В первое десятилетие, когда вопрос об ограничении царской власти даже не стоял, Николай и не нуждался в поддержке. Но с момента подписания Манифеста 17 октября царь находится в постоянном смятении. Для него само слово «самодержавие» не просто звук, а религиозный символ и нравственный долг. Единственный близкий человек, который полностью его поддерживает, – это жена. «Не забудь, что ты есть и должен оставаться самодержавным императором!» «Мы богом поставлены на трон и должны сохранить его крепким и передать непоколебимым нашему сыну»[92].
   Собственно, Николая и не нужно в этом убеждать. Достаточно только вселять уверенность. Что Александра Федоровна и делала. Как справедливо отмечал многолетний министр финансов, а позже премьер-министр Виктор Коковцов, «императрица была бесспорной вдохновительницей принципа сильной… власти, и в ней находил император как бы обоснование и оправдание своих собственных взглядов»[93]. Не удивительно, что влияние Александры Федоровны возрастало в кризисных ситуациях, когда как раз уверенности царю и не хватало. Впрочем, об этом подробнее поговорим позже.
   Отношения между царствующей и вдовствующей императрицами не заладились с самого начала. Александра, конечно, знала, что Мария Федоровна была против их брака с Николаем. Вряд ли это добавляло симпатий к свекрови. Хотя поначалу раздоры возникали из-за мелочей и чисто женского самолюбия.
   Александра Федоровна требует у свекрови какие-то драгоценности, которые, по традиции, должны переходить от вдовствующей императрицы к царствующей. На коронацию Мария Федоровна подарила невестке несколько платьев, а та ни разу их не надела. «Приходится сожалеть, – жалуется Мария Федоровна сестре, – что я столь глупа и выбросила на ветер не лишние для меня деньги. Для меня непостижимо, что она вообще могла так поступить… В сущности, это такое проявление нахальства, грубости, бессердечия и бесцеремонности, примеров которому я не припомню»[94]. Явно неадекватная реакция на пустяковый в общем-то эпизод.
   Вообще молодая императрица – это обороняющаяся сторона. Нападает Мария Федоровна. Она бесцеремонно вмешивается в семейную жизнь молодых супругов. Больше всего ее возмущает их замкнутый образ жизни. «Я сказала Аликс, что так жить невозможно и что Ники обязательно нужно встречаться с людьми не только на аудиенциях». Александра Федоровна сперва «воспротивилась», но потом «дело сдвинулось с мертвой точки». Удалось устроить аж «три небольших обеда»[95]. Но стоило императрице-матери ослабить напор, и все возвращалось на круги своя.
   По сути, Мария Федоровна была права. Она-то хорошо понимала, как важно вызывать любовь у своих подданных. И многие поступки невестки приводили ее в бешенство. Например, как-то раз Николай и Александра ехали на поезде в Ливадию. Императрица плохо себя чувствовала и велела не устраивать по дороге никаких официальных мероприятий. Однако на одной маленькой станции собралась толпа народа. Губернатор умолял поприветствовать ее. Царь подошел к окну, толпа ликовала. Царица же, вне себя от ярости, задернула занавески.
   Узнав об этом, Мария Федоровна разразилась гневной тирадой: «Если бы ее не было, Николай был бы вдвое популярней. Она типичная немка. Она считает, что царская семья должна быть “выше этого”. Что она хочет этим сказать? Выше преданности народа? Нет нужды прибегать к вульгарным способам завоевания популярности. Ники и так обладает всем тем, что необходимо для народной любви. Все, что ему нужно, – это показывать себя тем, кто хочет его лицезреть. Сколько раз я пыталась ей это разъяснить. Она не понимает; возможно, и не способна это понять.
   А между тем как часто она жалуется, что народ к ней равнодушен»[96].
   Все правильно. Николай действительно был очень обаятелен. Это отмечал даже такой человек, как Керенский. Но Мария Федоровна не учитывала характера своей невестки. Чем больше она «пыталась ей разъяснять», тем больше молодая императрица сопротивлялась. Худшее, что можно было придумать, – это давать Александре Федоровне советы, которых она не спрашивала. В ней тут же вскипали гордость, спесь и уверенность в собственной правоте.
   Со временем Мария Федоровна бросила попытки повлиять на невестку. Она просто изливала злобу не стесняясь, называла ее «гессенской мухой» и обвиняла во всех бедах: «Куда мы идем, куда мы идем? Это не Ники, не он, – он милый, честный, добрый, – это все она»[97].
   А вот Александра Федоровна вела себя по отношению к свекрови вполне корректно. В письмах к мужу неизменно называла ее «дорогая матушка». Во время Первой мировой войны Николай II много времени проводил в Ставке, так что его переписка с женой занимает три пухлых тома. Они с Аликс перемыли косточки, пожалуй, всем, кому только можно. Но лишь однажды Александра Федоровна позволила заметить, что «дорогой матушке» надо бы сказать, чтобы она не позволяла в своем присутствии распускать слухи про свою невестку. Это единственный критический выпад.
   Мария Федоровна нападает и горячится. Александра Федоровна всячески демонстрирует смирение. И уже не важно, кто прав, кто виноват – Николай, естественно, занимает сторону обиженной жены. А Мария Федоровна невольно становится центром притяжения всех недовольных. Она думает, что всего лишь борется с вредным влиянием нелюбимой невестки и ненавистного всем Распутина. На самом же деле – расшатывает трон горячо любимого, «милого, честного и доброго» сына.

Глава IV
Дяди у трона

   Если Александру III при вступлении на престол пришлось иметь дело с тремя дядями, то Николаю II – с Михаилом Николаевичем (братом его деда, о нем говорилось во второй главе), четырьмя родными дядями и одиннадцатью двоюродными.
   Об их непростых взаимоотношениях, конфликтах и ссорах я расскажу в следующей главе. А сейчас просто дам краткую характеристику каждому из них, иначе мы рискуем совершенно запутаться.
   Сразу хочу сделать одно замечание. О великих князьях мы можем судить прежде всего по воспоминаниям. А их писали люди, вовлеченные в великосветские интриги, а потому крайне субъективные. Про одного и того же человека часто встречаешь прямо противоположные отзывы. Я попытаюсь «дать слово» всем заинтересованным сторонам.
   Четыре родных дяди Николая II, братья его отца – это Владимир, Алексей, Сергей и Павел.
   Старший из них – Владимир Александрович. К началу XX века в обществе сложился определенный образ великого князя: молодой прожигатель жизни, бездельник, проводящий время в пирушках с друзьями и любовницами. «Боязнь скуки преследует кошмаром наших великих князей, и эта боязнь идет за ними из детства в юность и к зрелому возрасту становится обычной подругой их жизни»[98].
   В молодые годы Владимир Александрович идеально соответствовал этому образу. О его похождениях ходили легенды. Петербургский градоначальник Трепов однажды приказал владельцу ресторана не пускать Владимира в отдельные кабинеты. Ресторатор от греха подальше вообще закрыл заведение. Все-таки лучше, чем отказывать – либо градоначальнику, либо великому князю.
   «Владимир был вспыльчив и иногда переходил через край… но злобы у него не было»[99]. Своими выходками он больше всего напоминал барина времен крепостного права, этакого Троекурова из «Дубровского». Увидев у графа Шереметева дешевые часы, он выхватил их и разбил. Сенатора Половцова во время пьянки искупал в ванной прямо в сенаторском мундире. Но «злобы не было». По крайней мере, и Шереметев, и Половцов с тех пор подружились с великим князем и отзывались о нем восторженно. А возможно, просто не было гордых людей вроде Дубровского. Скажем, тот же Шереметев вспоминает, как среди ночи его срочно вызвали к Владимиру Александровичу. Он быстро надел егермейстерский мундир и помчался. Оказалось, великий князь «скучает», и ему хочется «поговорить о прошлом, о временах минувших»[100]. Шереметев вспоминает об этом с благоговением.
   Впрочем, не все ему сходило с рук. Как-то раз в ресторане Владимир полез целоваться к любовнице французского актера Гитри. Актер в ответ поцеловал жену Владимира. Великий князь начал душить француза, завязалась драка. В ресторан прискакал сам петербургский градоначальник генерал Грессер, который и доложил о случившемся Александру III. Царь рассвирепел. Актера выслали, а Владимир Александрович с женой сами уехали в Париж переждать грозу.
   Владимир Александрович был резок с окружающими, разговаривал громоподобным басом и «не терпел возражений, разве что наедине»[101]. Шереметев уверял, что гвардейцы «долго будут помнить доброту сердечную этого человека, охотно скрывавшего лучшие свои качества»[102]. Зачем великому князю понадобилось так тщательно скрывать свои лучшие качества – этого мы, к сожалению, не знаем.
   Жена великого князя – Мария Павловна – также не отличалась примерным поведением, вовсю флиртовала с офицерами. Александр III ее не любил, но по другой причине – она отказывалась переходить в православие. Царь злился на брата за его проделки, но – по большому счету – закрывал на них глаза. Он назначил Владимира командующим гвардией и петербургским военным округом. А поскольку тот интересовался живописью и сам недурно рисовал, то заодно и президентом Академии художеств.
   В политике великий князь придерживался «строгих консервативных принципов девятнадцатого века»[103]. А вот в искусстве был более прогрессивен. По крайней мере, протежировал Дягилеву и помогал ему устраивать «Русские сезоны» в Париже.
   Владимир Александрович был умен и начитан. Правда, великий князь Александр Михайлович утверждает, что «с ним нельзя было говорить на другие темы, кроме искусства или тонкостей французской кухни». Вероятно, Владимир Александрович просто не видел в Александре Михайловиче достойного собеседника, поскольку «относился очень презрительно к молодым великим князьям»[104].
   Сложно сказать, как Владимир относился к старшему брату – Александру III. Вот два свидетельства.
   «Это была не просто дружба, а нечто высшее, глубокое и похожее на культ». В своих чувствах к брату-царю Владимир «был истинно трогателен», «признавал его нравственное превосходство и любовался им»[105]. Это мнение Шереметева.
   Владимир Александрович с женой «думают, что царствовали бы лучше, потому что они умнее»[106]. Это мнение великой княгини Ольги Федоровны, жены Михаила Николаевича.
   В любом случае, слухи о царских амбициях Владимира ходили. Скорее всего, амбиции были не столько у Владимира, сколько у его жены. Она действительно мечтала о троне – если уж не для мужа, то для сыновей. В конце концов, ее сын Кирилл Владимирович провозгласит себя императором. Но это будет уже в эмиграции.
   Как бы то ни было, Александр III брату доверял и нередко поручал ему весьма деликатные дела. Сразу после убийства Александра II Владимир стал негласным куратором «Священной дружины», конспиративной организации, которая должна была бороться с революционерами их же методами – террором. Впрочем, из этой затеи ничего не вышло. Великосветские террористы только мешали департаменту полиции, и через год дружину распустили.
   Именно Владимиру царь поручил разбираться с семьей по поводу нового закона об императорской фамилии. И хотя этот закон лишал титула великих князей его собственных внуков, Владимир долго и настойчиво убеждал родственников согласиться и не спорить. Что, разумеется, не добавляло ему популярности.
   Но к середине 90-х Владимир – самый авторитетный из великих князей. Тем более что с возрастом он остепенился, стал «искать себе опоры в молитве», чтобы «загладить увлечения и погрешности молодости»[107].
   А вот Алексей Александрович так никогда и не остепенился. Амурные похождения – это единственное, в чем великий князь добился неоспоримых успехов. Алексей был добродушен, обаятелен и, разумеется, далеко не беден. Да к тому же еще и красив, хотя «его колоссальный вес послужил бы значительным препятствием к успеху у современных женщин»[108].
   В молодости они вместе с братом Александром ухаживали за двумя фрейлинами – брюнеткой и блондинкой. Брюнетка – княжна Мария Мещерская, блондинка – Александра Жуковская, дочь поэта Василия Жуковского. Оба умоляли родителей разрешить им жениться. Оба получили категорический отказ. По некоторым сведениям, Алексей все-таки заключил с Жуковской морганатический брак, но он был расторгнут Синодом. Великого князя отправили в кругосветное путешествие, а его возлюбленную выслали за границу, где она родила сына. Ее не оставили в покое и в Европе, заставив прервать отношения с Алексеем.
   Следующей страстью великого князя стала сестра прославленного генерала Скобелева Зинаида, первая красавица при дворе. «Я никогда не видел подобной ей во время всех моих путешествий по Европе, Азии, Америке и Австралии, что является большим счастьем, так как такие женщины не должны попадаться часто на глаза», – пишет знающий в этом толк Александр Михайлович[109].
   Зинаида была замужем за герцогом Евгением Лейхтенбергским и носила титул графини Богарне. Лейхтенбергские – потомки дочери Николая I Марии, они жили в России и состояли на русской службе. Евгений Лейхтенбергский и Алексей Александрович – двоюродные братья. И жена у них была одна на двоих, о чем хорошо знали как в России, так и в Европе. Александр III, нетерпимо относившийся к аморальному поведению своих дядей, любимому брату прощал все. Однажды герцог Лейхтенбергский пришел жаловаться. Он, мол, пытался проникнуть в спальню, где заперлись Алексей и Зинаида, а великий князь вышел и побил настырного супруга. Александр III только развел руками: сам, дескать, виноват, что не можешь показать, кто в доме хозяин.
   После смерти Зинаиды великий князь стал открыто жить с французской танцовщицей Элизой Балетта. Он много путешествует. «Одна мысль о возможности провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку»[110]. Однако Алексей Александрович и от Парижа не отказывался, и в отставку не подавал. А занимал он пост генерал-адмирала, т. е. руководителя всего военно-морского флота. В царствование Николая II Россия начала экспансию на Дальний Восток, успех или неудача которой зависели именно от флота.
   Деятельность Алексея Александровича на посту генерал-адмирала красочно описывает другой великий князь – Александр Михайлович: «Трудно было себе представить более скромные познания, которые были по морским делам у этого адмирала могущественной державы.
   Одно только упоминание о современных преобразованиях в военном флоте вызывало болезненную гримасу на его красивом лице. Не интересуясь решительно ничем, что не относилось к женщинам, еде или же напиткам, он изобрел чрезвычайно удобный способ для устройства заседаний Адмиралтейств-совета (высший орган по управлению флотом. – Г. С.). Он приглашал его членов к себе во дворец на обед, и, после того как наполеоновский коньяк попадал в желудок его гостей, радушный хозяин открывал заседание Адмиралтейств-совета традиционным рассказом о случае из истории русского парусного военного флота. Каждый раз, когда я сидел на этих обедах, я слышал из уст великого князя повторение рассказа о гибели фрегата “Александр Невский”, происшедшей много лет тому назад на скалах датского побережья вблизи Скагена. Я выучил наизусть все подробности этого запутанного повествования и всегда из предосторожности отодвигался немного со стулом от стола в тот момент, когда следуя сценарию дядя Алексей должен был ударить кулаком по столу и воскликнуть громовым голосом:
   – И только тогда, друзья мои, узнал этот суровый командир очертания скал Скагена.
   Его повар был настоящим артистом. Генерал-адмирал ничего бы не имел против того, чтобы ограничить деятельность Адмиралтейств-совета в пределах случая с “Александром Невским”»[111].
   Не будем забывать, что Александр Михайлович сам претендовал на место «дяди Алексея» (на самом деле – двоюродного брата). Но столь же «лестно» отзывался о своем начальнике и морской министр Шестаков, чьи дневники сразу же после смерти были изъяты у вдовы и запрятаны в архив. Эти оценки разделяют и специалисты по истории военно-морского флота. Впрочем, подробнее о флоте – в следующей главе.
   Самым загадочным из братьев Александра III, безусловно, был Сергей Александрович. Ему как-то сильно не везет с пиаром. У Бориса Акунина (основного, можно сказать, источника по истории того времени) Сергей под именем Симеона – негодяй и главный враг Фандорина. Историки не отстают от романистов. Возьмем, к примеру, шведского автора Стаффана Скотта, написавшего интересную и довольно толковую книгу про последних Романовых. Сергей Александрович «был паршивой овцой семейства», из Романовых «о нем вообще никто не хочет говорить». «Известно, что крайне антисемитски настроенный великий князь под угрозой высылки и других мер наказания охотно пользовался еврейскими мальчиками и девочками» и вообще «больше всего он походил на сталинского палача Лаврентия Берия»[112].
   В самые последние годы появилась новая мода – делать из великого князя чуть ли не святого, вся жизнь которого «была посвящена служению Отечеству». Он, дескать, был «человеком широких и современных взглядов», его моральные качества «высоко оценивали современники», а его убийство «вызвало возмущение по всей России»[113]. От этого тошнотворного вранья образ великого князя, мягко говоря, не проясняется.
   Что ж, обратимся к свидетельствам современников. Как всегда, беспощаден Александр Михайлович: «При всем желании отыскать хотя бы одну положительную черту в его характере, я не могу ее найти». «Упрямый, дерзкий, неприятный, он бравировал своими недостатками, точно бросая в лицо всем вызов и давая, таким образом, богатую пищу для клеветы и злословия»[114]. Впрочем, Александр Михайлович, как мы видим, вообще с трудом отыскивает положительные черты у дядей Николая II.
   Зато великий князь Кирилл Владимирович уверен, что все дяди царя «обладали большими способностями», но «самым замечательным из них был дядя Серж, сочетавший возвышенные идеалы с редким благородством»[115].
   Особенно интересно мнение великой княжны Марии Павловны, племянницы Сергея Александровича, которая после высылки отца за границу жила и воспитывалась у своего дяди. Она честно признается: характер Сергея «оставался для меня непостижимым». Для нее великий князь – человек, «склонный к самоанализу, чрезвычайно неуверенный в себе, спрятавший внутрь свое собственное «я» и порывы чрезмерной чувствительности»[116].
   Действительно, Сергей Александрович был человеком замкнутым и высокомерным. От окружающих он требовал беспрекословного подчинения, и «даже близкие боялись его»[117]. А «порывы чувствительности» проявлялись прежде всего в его отношении к детям. (Я имею в виду не мифических еврейских мальчиков и девочек, которых, конечно, не было и быть не могло, поскольку порядки в тогдашней России серьезно отличались от сталинских.) Он как нянька выходил своего племянника Дмитрия, родившегося недоношенным и больным. Все маленькие великие князья и княгини подолгу гостили в его имении Ильинском и сохранили о нем самые лучшие воспоминания.
   Сергей был умен, хорошо образован. Он имел огромную библиотеку, финансировал археологические раскопки. Был религиозен и построил в Москве множество храмов.
   Так уж вышло, что «вдумчивых исследователей» больше всего беспокоит вопрос о сексуальной ориентации великого князя. Раньше считалось само собой разумеющимся, что он был гомосексуалистом. Современные историки-монархисты это отрицают и требуют доказательств. К сожалению, свечку никто не держал. А если и держал, то воспоминаний не оставил.
   Начальник дворцовой канцелярии Мосолов пишет, что «его личная жизнь была предметом пересудов всего города»[118]. Витте, прошу прощения за каламбур, витиеват: «Его постоянно окружали несколько сравнительно молодых людей, которые с ним были особенно нежно дружны. Я не хочу этим сказать, что у него были какие-нибудь дурные инстинкты, но некоторая психологическая анормальность, которая выражается в особой влюбленности к молодым людям – у него несомненно была»[119]. Великосветская сплетница Александра Богданович передает рассказ другой сплетницы из Царского села: «Известно, что Сергей Александрович живет со своим адъютантом Мартыновым». Более того, она «видела газету иностранную, где было напечатано, что приехал в Париж le grand duc Serge avec sa maоtresse m-r un tel (вел. кн. Сергей со своей любовницей – господином таким-то (франц.)). Вот, подумаешь, какие скандалы!»[120] Тут надо иметь в виду, что Богданович было также «известно», что великий князь Константин Николаевич связан с террористами, а Витте – аферист и взяточник.
   В общем, детей у великого князя не было, но с женой они «спали в одной огромной постели»[121]. Пожалуй, хватит. Неприлично в наш толерантный век углубляться в подобные вопросы. Хотя про жену сказать нужно. Елизавета Федоровна (по-семейному – тетя Элла) слыла красавицей, к тому же остроумной и обаятельной. Все отмечают, что муж относился к ней снисходительно, свысока, как к ребенку. Она же безропотно ему подчинялась и – более того – искренне любила. Но для нас важно другое: Элла – родная сестра императрицы Александры Федоровны. Так что Сергей Александрович – самый близкий к царю из всех дядей.
   Правда, с 1891 года великий князь живет в Москве. Он московский генерал-губернатор и командующий войсками московского военного округа. Первым делом генерал-губернатор взялся за борьбу с «нелегальными мигрантами». Он выселил из Москвы 20 тысяч евреев, не имеющих права проживать вне черты оседлости. Формально великий князь действовал по закону, но выселяли в основном бедноту и делали это жестко, а подчас жестоко. Дело получило международный резонанс, и парижский Ротшильд даже отказался давать русскому правительству очередной заем. Отсюда и такая ненависть революционеров к великому князю. Ведь организатором убийства Сергея Александровича был Евно Азеф, а идейным вдохновителем – Михаил Гоц, выходец из московской семьи евреев-купцов.
   Николай II вполне разделял антисемитские взгляды своего дяди. Да и вообще его крайне консервативные убеждения. Из всех великих князей Сергей Александрович оказывал наибольшее влияние на внутреннюю политику.
   Зато младший сын Александра II – Павел Александрович – не оказывал совсем никакого. Этот дядя был всего на восемь лет старше Николая II. «Он хорошо танцевал, пользовался успехом у женщин и был очень интересен в своем темно-зеленом с серебром доломане, малиновых рейтузах и ботиках гродненского гусара. Беззаботная жизнь кавалерийского офицера его вполне удовлетворяла»[122]. От первого брака у Павла было двое детей – Мария и Дмитрий. Его жена – греческая принцесса Александра – умерла при вторых родах. В 1902 году Павел заключил морганатический брак и был выслан за границу. К этому эпизоду мы еще вернемся.
   Теперь слегка освежим память. У Александра II было три брата – Константин, Николай и Михаил. Их дети – Константиновичи, Николаевичи и Михайловичи – это двоюродные дяди Николая II. К ним и переходим.
   Константин Николаевич имел четырех сыновей. О старшем, сосланном в Туркестан, мы уже говорили. Младший – Вячеслав – умер от менингита, не дожив до 17 лет.
   Два средних сына – Константин и Дмитрий – никогда не тянулись ко двору.
   Константин Константинович, пожалуй, самый необычный из великих князей. Он получил известность как поэт, подписывавший стихи К. Р. (Константин Романов). Нельзя сказать, чтобы он был гениальным поэтом. Зато пафосным:
И пусть не тем, что знатного я рода,
Что царская во мне струится кровь,
Родного православного народа
Я заслужу доверье и любовь.

   Так себе, конечно, стишки. Впрочем, ничем не хуже тогдашних светил Майкова или Полонского. Народу нравилось. На стихи великого князя сочиняли романсы Чайковский, Рахманинов, Глазунов, Рубинштейн. Особенно теплые отношения были у великого князя с Чайковским. Замечу уж заодно, что в своем дневнике Константин, отец девяти детей, честно признается, что имел гомосексуальные связи. С Сергеем Александровичем, кстати, он тоже был дружен.
   С 1889 года Константин Константинович – президент Академии наук. Не формальный, а активно действующий. Великого князя всегда тянуло к просветительству. В Измайловском полку, где он служил, Константин организовал так называемые «Измайловские досуги». Вместо попоек офицеры собирались на литературные, театральные и музыкальные вечера.
   Константин мечтал о государственной должности. Например, министра народного просвещения. Ему казалось, что назначения не следует, потому что его выставляют перед царем «человеком либерального направления, почти красным»[123].
   На самом деле, великий князь не унаследовал от отца либеральных убеждений. Скажем, в день подписания Манифеста 17 октября он с горечью отметил в дневнике: «конец русскому самодержавию», «я – за самодержавие». Да и назначение он в итоге получил, став главным начальником военно-учебных заведений. Сделал на этом посту немало полезного, однако современные биографы[124] не очень любят вспоминать об одной его инициативе: сыновьям и внукам лиц, родившихся в иудейской вере, с 1912 года запрещалось поступать в кадетские корпуса. Иудеи и до этого не могли туда поступать, но ограничения носили не национальный, а религиозный характер. Еврей, принимавший православия, получал всю полноту прав. Теперь даже православные евреи не могли поступать в кадетские корпуса, если их отец или дед были иудеями. Остается только гадать, существовали ли вообще крестившиеся евреи, которые мечтали об офицерской карьере. Это особенность тогдашнего антисемитского законодательства: оно не имело никакого практического значения и лишь раздувало ненависть к власти со стороны евреев.
   В том же году еврейская тема еще раз всплыла в жизни поэта К. Р., причем самым неожиданным образом. Он написал драму в стихах о последних днях земной жизни Христа – «Царь Иудейский». Она считается вершиной его творчества. Кстати, ее изучал Михаил Булгаков, когда работал над «Мастером и Маргаритой». Но неожиданно августейший сочинитель стал жертвой цензурных гонений: Синод запретил драму к постановке. Тогда автор обратился за помощью к Николаю II.
   Царь был в восторге от драмы. Он читал ее жене, и у него «не раз навертывались слезы и щемило в горле». Он уверен, что на сцене она вызовет «прямо потрясающее впечатление». И именно поэтому ее надо запретить. Поскольку помимо высоких чувств у Николая «вскипела злоба на евреев, распявших Христа». Естественно, «у простого русского человека возникло бы то же самое чувство», а «отсюда до возможности погрома недалеко»[125]. Говоря современным языком, драма великого князя попала в список экстремистской литературы.
   Я читал драму и, по правде сказать, ненависти к евреям в ней не больше, чем, например, в канонических Евангелиях. Впрочем, «Царя Иудейского» разрешили к представлению в Эрмитажном театре, видимо, решив, что зрители элитного придворного театра громить не пойдут. Великий князь исполнял роль Иосифа Аримафейского. По словам очевидцев – замечательно.
   «Дорогой Костя» командовал Преображенским полком, когда цесаревич Николай служил там командиром батальона. Их отношения были ровными и сердечными. Но ни малейшего влияния на политику Константин Константинович никогда не оказывал.
   В еще большей степени это относится к Дмитрию Константиновичу. Этот великий князь был болезненно скромным и застенчивым человеком и имел одну страсть – лошади. Константин Николаевич – либерал в политике и деспот в семье. Ни о какой кавалерии даже слышать не хочет, видит в сыне только моряка. У него морская болезнь? Ерунда. У адмирала Нельсона тоже была морская болезнь. Дмитрий умоляет на коленях – отец непреклонен.
   В конце концов, за сына заступилась мать, и его отдали в конную гвардию. Зато мать взяла с него клятву – не пить ни грамма спиртного. Все-таки перед глазами стоял пример старшего сына Николая, которого пьянки довели аж до Туркестана. Дмитрий поклялся и слово сдержал. Уже взрослым человеком, командиром гренадерского полка, он пришел к матери и попросил освободить от клятвы. Она, мол, мешает «доверительным отношениям с офицерами»[126].
   Все деньги Дмитрий Константинович тратил на благотворительность и ферму по разведению породистых лошадей. Он не построил себе дворца и в Петербурге жил у брата Константина, нежно заботясь о его детях. Своей семьи убежденный женоненавистник Дмитрий Константинович не имел.
   В отличие от большинства великих князей Дмитрий не был честолюбив. Это была, так сказать, принципиальная позиция. Он считал, что великие князья «должны начинать свою карьеру простыми лейтенантами и инкогнито. И если они проявят склонность к службе, тогда их можно продвигать в соответствии с общими правилами и наравне со всеми». Но никогда не доверять им «командные посты с большой степенью ответственности»[127].
   Николаю II оставалось только мечтать, чтобы все родственники разделяли это убеждение. Дмитрия он назначил заведующим государственным коннозаводством. Однако великий князь не сработался с подчиненными, вышел в отставку и занимался разведением орловских рысаков в собственном питомнике. Один жуткий штрих: после революции обезумевшая толпа, воспылав ненавистью к старому строю, ворвалась в питомник и перебила всех лошадей. Дмитрий Константинович в это время дожидался расстрела в Петропавловской крепости.
   Любвеобильный Николай Николаевич Старший имел только двух законных сыновей – Николая и Петра. В семье их звали Николаша и Петюша. Николашей и Петюшей они оставались и в зрелом возрасте, что, конечно, свидетельствует об отношении к ним.
   Николай Николаевич Младший пошел по стопам отца – он также дослужился до командующего гвардией и петербургским военным округом, а потом – во время Первой мировой войны – стал главнокомандующим. Столь же бездарным, как и его отец. Впрочем, в умении поддерживать дисциплину и устраивать парады Николаю Николаевичу равных не было.
   От отца великий князь унаследовал вспыльчивость, от матери, выражаясь словами Витте, анормальность. «Он был умен, но легко возбудим и агрессивен, а также подвержен неконтролируемым вспышкам гнева»[128].
   По какой-то загадочной причине к нему благоволили и Александр III, и Николай II. Николай Николаевич жил с Софьей Бурениной. Если остальные великие князья предпочитали фрейлин или, на худой конец, балерин, то Николаша оказался совсем нетребовательным – он выбрал купчиху. Буренина – дочь купца, вдова купца и владелица лавки в Гостином дворе.
   Самое удивительное, что Александр III дал согласие на брак. Николаша убедил царя, что отец – Николай Николаевич Старший – не возражает. Об этом прознала Мария Федоровна и «имела горячее объяснение с мужем»[129]. Проще говоря, закатила Александру III скандал. Какой, дескать, пример ты подаешь нашим сыновьям. Хочешь, чтобы они тоже на купчихах переженились? В семейных вопросах жена была для Александра III непререкаемым авторитетом. А тут еще отец жениха пошел на попятную: никакого, мол, согласия не давал. Свадьбу отменили.
   Но через четыре года – в 1892-м – Александр III снова разрешает брак. Однако на этот раз Николаша, что называется, хватил через край. Подразумевалось, что его купчиха ни на какое особое положение претендовать не станет. Но ей захотелось стать то ли «владычицей морской», то ли великой княгиней. Николаша начал зондировать почву. От такой наглости царь рассвирепел и заявил, что «он в родстве со всеми европейскими дворами, а с Гостиным двором еще не был»[130].
   

notes

Примечания

1

   Из воспоминаний баронессы М. П. Фредерикс // Тайны царского двора (Из записок фрейлин). М., 1997. С. 295.

2

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 418.

3

   Вербицкая Т. Несостоявшийся император. Великий князь Николай Александрович (1844–1865). М., 2010. С. 33.

4

   Об этом прямо пишет будущий вождь кадетов Милюков, учившийся в то время в Московском университете. См.: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. М., 1990. С. 118.

5

   Готье Ю. В. К. П. Победоносцев и наследник Александр Александрович. 1865–1881 // Публичная библиотека СССР имени В. И. Ленина. Сб. II. М., 1928. С. 119.

6

   Толстая А. А. Печальный эпизод из моей жизни при дворе // Октябрь. № 5. 1993. С. 118.

7

   Клейнмихель М. Э. Из потонувшего мира. Мемуары. Петроград– Москва, 1923. С. 44.

8

   Толстая А. А. Печальный эпизод из моей жизни при дворе // Октябрь. № 5. 1993. С. 122.

9

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 108–109.

10

   К. П. Победоносцев в 1881 году (Письма к Е. Ф. Тютчевой) // Река времен. Вып. 1. М., 1995. С. 183.

11

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 47–50.

12

   К. П. Победоносцев в 1881 году (Письма к Е. Ф. Тютчевой) // Река времен. Вып. 1. М., 1995. С. 182–183.

13

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 51.

14

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 109.

15

   Там же. С. 108–110.

16

   Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Александр II и наследник накануне 1 марта 1881 года // Дом Романовых в истории России. СПб., 1995. С. 208.

17

   Октябрь. № 6. 1993. С. 139.

18

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 57–58.

19

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 111.

20

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900–1916. М., 2006. С. 75.

21

   Эйдельман Н. Я. Секретная династия. М., 2008. С. 176–208.

22

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 54.

23

   Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 196.

24

   Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М., 1960. С. 164.

25

   Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1934. С. 321.

26

   Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1934. С. 321.

27

   Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. СПб., 1993. С. 263.

28

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 136.

29

   Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. М., 1990. С. 150.

30

   Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1934. С. 318–319.

31

   См.: Кузьмин Ю. А. Великий князь Константин Николаевич глазами консерваторов // Императорская фамилия в истории России. СПб., 1999. С. 14–17.

32

   Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. М., 1991. С. 137.

33

   Шевырев А. П. Русский флот после Крымской войны: либеральная бюрократия и морские реформы. М., 1990. С. 128.

34

   К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 2. Москва – Петроград, 1923. С. 1041.

35

   Шевырев А. П. Русский флот после Крымской войны: либеральная бюрократия и морские реформы. М., 1990. С. 156.

36

   Там же. С. 154–155.

37

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 77.

38

   Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. М., 1990. С. 165.

39

   Антонова Н. В. Из истории дома 18 по Английскому проспекту // Труды государственного музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 14. СПб., 2007. С. 79–91.

40

   Князь Михаил Греческий. В семье не без урода. Биография великого князя Николая Константиновича. М., 2002.

41

   Князь Михаил Греческий. В семье не без урода. Биография великого князя Николая Константиновича. М., 2002. С. 101.

42

   Соболева И. А. Великие князья Дома Романовых. СПб., 2010. С. 373–375.

43

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М., 2005. С. 158.

44

   Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. СПб., 1993. С. 256.

45

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. М., 2005. С. 90.

46

   Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М., 1934. С. 117.

47

   Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1990. С. 142.

48

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 124–125.

49

   Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М., 1960. С. 159.

50

   Мемуары графа Шереметева. М., 2001. С. 128.

51

   Там же. С. 127.

52

   Скалон Д. А. Мои воспоминания. Т. 1. СПб., 1913. С. 306.

53

   Скалон Д. А. Очерк деятельности главнокомандующего в русско-турецкую войну 1877–1878 гг. на Балканском полуострове. СПб., 1907. С. 65–67.

54

   Скалон Д. А. Мои воспоминания. Т. 2. СПб., 1913. С. 349.

55

   Скалон Д. А. Мои воспоминания. Т. 2. СПб., 1913. С. 253.

56

   Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2002. С. 22.

57

   Скалон Д. А. Мои воспоминания. Т. 2. СПб., 1913. С. 367.

58

   Мемуары графа Шереметева. М., 2001. С. 125.

59

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. М., 2005. С. 105.

60

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. М., 2005. С. 29, 150.

61

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М., 2005. С. 282.

62

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 132, 227.

63

   Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006. С. 11.

64

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 76.

65

   Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2002. С. 51.

66

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 165.

67

   Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 1. М., 1960. С. 434–435.

68

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 16.

69

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 40.

70

   Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2002. С. 13.

71

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 421.

72

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 68.

73

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 70.

74

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 67.

75

   Из дневника А. А. Половцова // Красный архив. 1934. Т. 6 (67). С. 174.

76

   Дневник А. А. Бобринского // Красный архив. 1928. Т. 1 (26). С. 129–130.

77

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 142.

78

   Российский императорский дом. Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992. С. 70.

79

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 269.

80

   Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской за 1904–1905 гг. // Исторические записки. Т. 77. М., 1965. С. 250–252, 264.

81

   Переписка Николая II и Марии Федоровны (1905–1906) // Красный архив. 1927. Т. 3. С. 166.

82

   Палеолог Морис. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 29.

83

   Боханов А. Н. Император Николай II. М., 1998. С. 76.

84

   Российский императорский дом. Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992. С. 53.

85

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 206.

86

   Кудрина Ю. В. Императрица Мария Федоровна (1847–1928). Дневники. Письма. Воспоминания. М., 2002. С. 80.

87

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 165.

88

   Шуленбург В. Я. Воспоминания об императрице Александре Федоровне. Париж, 1928. С. 7–8.

89

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 47.

90

   Дневник А. А. Бобринского // Красный архив. 1928. Т. 1 (26). С. 129.

91

   Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской за 1904–1905 гг. // Исторические записки. Т. 77. М., 1965. С. 259.

92

   Переписка Николая и Александры Романовых. Т. III. Москва – Петроград, 1923. С. 224. Т. V, 1927. С. 191.

93

   Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Т. 2. М., 1992. С. 291.

94

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 250–251.

95

   Там же. С. 252.

96

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 39.

97

   Дневник б. великого князя Андрея Владимировича. Л., 1925. С. 77.

98

   Толстая А. А. Печальный эпизод из моей жизни при дворе. Записки фрейлины // Октябрь. № 6. 1993. С. 155.

99

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 405.

100

   Там же. С. 410.

101

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006 С. 79.

102

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 404.

103

   Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006. С. 6.

104

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 133.

105

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 407.

106

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 1. М., 2005. С. 310.

107

   Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001. С. 411–412.

108

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 133.

109

   Там же. С. 148.

110

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 133.

111

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 133–134.

112

   Скотт С. Романовы: биография династии. М., 2000. С. 72–73.

113

   Кудрина Ю. Мария Федоровна. М., 2009. С. 273–275.

114

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 134–135.

115

   Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006. С. 6.

116

   Мария Романова. Воспоминания великой княжны. М., 2006. С. 20–21.

117

   Там же. С. 22.

118

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 83.

119

   Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. С. 201.

120

   Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 80.

121

   Мария Романова. Воспоминания великой княжны. М., 2006. С. 20.

122

   Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. Мемуары. Минск, 2004. С. 136.

123

   Чернышова-Мельник Н. Баловень судьбы. История жизни Константина Романова. М., 2008. С. 231.

124

   См.: Матонина Э. Е., Говорушко Э. Л. К. Р. М., 2008; Чернышова-Мельник Н. Указ. соч.

125

   Российский императорский дом. Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992. С. 86.

126

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 88–89.

127

   Там же. С. 87.

128

   Мосолов А. А. При дворе последнего царя. М., 2006. С. 91.

129

   Половцов А. А. Дневник государственного секретаря. Т. 2. М., 2005. С. 76.

130

   Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1990. С. 180.
Купить и читать книгу за 232 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать