Назад

Купить и читать книгу за 149 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи. Горький, Вертинский, Миронов и другие

   Имена героев этой книги не нуждаются в особых представлениях. Никита Хрущев и Леонид Брежнев, барон Врангель и Илья Ильф, Александр Вертинский и Борис Пастернак, Андрей Миронов и Михаил Ульянов… Многих из них отличала закрытость и нежелание говорить о личном. Игорю Оболенскому удалось попасть «за кулисы» легендарных биографий. В этом помогли родные и близкие знаковых персонажей XX века, которые согласились рассказать самое главное о своих великих мужьях и родителях. Со страниц этой книги впервые прозвучат, возможно, неожиданные признания, способные изменить представления о людях, вершивших нашу историю…


Игорь Викторович Оболенский Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи: Горький, Вертинский, Миронов и другие

   © Оболенский И.В., 2015
   © МИА «Россия сегодня», 2015
   © ООО «Издательство АСТ», 2015

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Вместо предисловия

   Лет пятнадцать назад я оказался на юге в одной компании с писателем Андреем Битовым. Так получилось, что мы, пробираясь по горной тропинке, отстали от остальной группы. День выдался каким-то не по-осеннему жарким. Устав от быстрой ходьбы, Битов предложил немного передохнуть. И во время этого незапланированного перерыва мне довелось стать единственным слушателем уникальной лекции о писательском мастерстве.
   Запомнилось, как Битов, среди прочего, рассказывал о собственной теории рождения текста. Было невероятно интересно. Особенно идея о том, что в литературе ничего не бывает случайно, и даже последовательность написания книги зависит не от самого автора.
   Прошло несколько месяцев. Я уже находился совсем в другой части мира, в Толстовском фонде неподалеку от Нью-Йорка. Целью командировки было исследование судьбы великой балерины Ольги Спесивцевой, встретившей свой последний день за океаном. А потому встречу и знакомство с дочерью барона Врангеля, легендарного царского офицера и командующего Русской Армией в Крыму, я воспринял лишь как приятное дополнение к беседам с окружением Спесивцевой. Но, конечно, не упустил возможности записать воспоминания дочери «черного барона». Наталья Петровна прожила целый век, ее не стало в 2013 году.
   Прошло еще какое-то время, и я очутился на даче Александра Вертинского, куда меня пригласила старшая дочь гениального актера и поэта. И вновь случилась нечаянная радость – только мы с Марианной Александровной начали нашу беседу, как на пороге дома появилась сама Лидия Владимировна – вдова Вертинского, красавица-актриса, которая не допускала до себя ни одного журналиста. В итоге состоялся разговор, во время которого мне то и дело начинало казаться, что я оказался в машине времени.
   Встреча с матерью Андрея Миронова, знаменитой актрисой Марией Владимировной Мироновой, случайной не была. Я добивался ее долгими и упорными уговорами, завершившимися приглашением в гости в дом Мироновой и Менакера в Малом Власьевском переулке. И снова меня не покидало чувство, что я попал за кулисы большой истории.
   Но лишь после знакомства с дочерью Никиты Хрущева Радой Аджубей понял, что из откровений родных и близких тех, кто вершил нашу историю, может получиться целая книга.
   Вот так, беседа за беседой, она и родилась.
Игорь Оболенский
www.igorobolensky.com

Часть первая
Жены…

Мария Миронова
(жена Александра Менакера и мать Андрея Миронова)
Мать. «Я прожила жизнь хорошо»

   ИЗ ДОСЬЕ:
   «Мария Владимировна Миронова – актриса, народная артистка Советского Союза. Выступала на эстраде в дуэте со своим мужем, актером Александром Менакером. Дебютировала в кино в роли секретарши товарища Бывалова в комедии «Волга-Волга».
   Мать народного артиста России Андрея Миронова, любимого публикой за роли во многих кинолентах, среди которых – «Бриллиантовая рука», «12 стульев», «Фантазии Фарятьева», «Блондинка за углом», а также блистательные работы на сцене Театра Сатиры.
   Андрей появился на свет 7 марта, но родители зарегистрировали его только на другой день, что потом дало основание для шутки: «Андрей Миронов – подарок женщинам на 8 марта».
   Мария Миронова умерла в 1997 году в возрасте 86 лет».
   В ее квартиру почтальон приносил кипу писем, на которых было написано всего четыре слова: «Москва, матери Андрея Миронова».
   Для меня Мария Владимировна Миронова тоже всегда была прежде всего матерью великого актера. Конечно, я видел какие-то черно-белые кадры старых фильмов, в которых она снималась. Но в моем восприятии все равно она оставалась матерью.
   Мы с ней были соседями. И я не мог не попытаться уговорить Марию Владимировну дать интервью.
   Когда я пришел в ее дом впервые, то старался обратить внимание на все.
* * *
   Итак, большой кирпичный дом в Малом Власьевском переулке. На входной двери в квартиру – медная табличка: «Менакер А. С., Миронова М.В.». Причем обе фамилии как бы объединены одной большой буквой «М». Так внимательно рассмотреть дверь я успел потому, что боялся нажимать на звонок. Хотя Миронова о моем приходе наверняка уже знала – предупредила консьержка.
   Чего я боялся? Показаться глупым. О непростом характере Марии Владимировны я был наслышан. В довоенной московской богеме ее даже назвали «ведьмой». По легенде, когда во время одного из застолий она посетовала на боль в ноге, друзья не упустили случая сострить: «А ты не расстраивайся, Маша. Возьми метлу и лети».
   Ну и потом я слышал, как в эти мгновения Мария Владимировна разговаривает с врачом, который, судя по всему, стоял в передней. Если уж она так говорит с человеком, которого сама пригласила в свой дом, то чего ждать мне?
   Пока я обдумывал, с какими словами войти в дом Мироновой, дверь открылась.
* * *
   – Чего это вы порог не переступаете? – спросила хозяйка.
   – На дверную табличку засмотрелся. Какая она у Вас оригинальная. С общей буквы.
   – А это очень символично. У меня с Александром Семеновичем действительно все было общее. Проходите, милости прошу.

   В большой комнате громко работал телевизор. Передавали последние известия. Мария Владимировна очень внимательно слушала комментатора, а когда он замолчал, обратилась ко мне: «Игорь, вот вы молодой человек. Объясните мне, кому нужно это интервью?». И не дав мне ответить, продолжила: «Если хотите знать мое мнение о том, что происходит в стране, оно и так понятно. Мне так хочется, чтобы Красной площади вернули ее первозданный вид. А то превратили такую красоту в обыкновенное кладбище, на котором только один порядочный человек и похоронен – Юра Гагарин».
   Немного помолчав и заметив мое смущение, Мария Владимировна кивнула: «А теперь начинайте. У вас, смотрю, целая тетрадка вопросов заготовлена».
   Я действительно основательно подготовился к встрече. Получив «добро», открыл блокнот:

   – Вы как-то сказали, что чувствуете себя барыней. Может, вам было бы лучше родиться в XIX веке?
   – Почему? Барыней можно быть и в XX веке. Смотря что под этим подразумевать. Барыня – это ведь самочувствие. Для меня быть барыней – значит быть свободной, а не управлять челядью. Понимаете, барыня – это…
   Ну, вот есть слово «воля», а есть «свобода». У нас сейчас есть только «воля». Свобода в первую очередь – это свобода духа. Человек раскрепощен, может думать о чем угодно, читать что угодно, короче, жить так, как ему нравится. Но ни в коем случае не ограничивать такую же свободу другого человека.
   А воля – это не что иное, как жизнь под девизом «что хочу, то ворочу». Вот иду я, например, по улице, и какой-нибудь прохожий, который не согласен с моим мнением, возьмет и плюнет мне в лицо. И у меня нет никакой защиты от такого человека.
   Сейчас выпустили на волю людей, долгие годы находившихся в железных оковах. В нашей стране было то же, что и в гитлеровской Германии. Любой «-изм» по своей природе одинаков, будь то коммунизм, социализм или фашизм. Это в первую очередь означает диктатуру.
   У нас говорили «диктатура пролетариата», хотя этот самый пролетариат всегда был в загоне. Ему изредка бросали кусок дерьмовой колбасы, а он и радовался. Женщины часами стояли в очередях за сапогами, ломая ноги. Так что эти злосчастные сапоги и надевать-то потом было не на что.
   А опять же колбаса. Никогда не видела, чтобы брали грамм по триста. Хапали батонами, которые на второй день становились синими. Я же всегда хотела взять сто граммов, но качественной, хорошей.
   В этом я и есть барыня. Меня никто не может заставить заниматься тем, чего я не желаю делать.
* * *
   – Фаине Раневской принадлежит фраза: «Хорошо, что я такая старая, я еще помню порядочных людей». Сегодня за окном 1997 год. Таких людей уже не осталось?
   – Почти всех порядочных людей уничтожили. Конечно, кто-то уцелел, но их действительно очень мало. Сегодня люди стремятся только к одному – к власти. Больше никого ничего не интересует. Хотят хапать, хапать, хапать. О какой порядочности можно говорить?
   Во время войны я могла отдать свой заработок в пользу детей погибших воинов и призвать деятелей искусства последовать моему примеру. И меня понимали, мы тогда собрали огромную сумму денег. Сталин прислал мне даже письмо благодарственное. Но дело не в этом.
   Представьте себе такую ситуацию. Я отдаю свою пенсию в Фонд детских домов и призываю работников Госдумы хотя бы месяц не получать зарплату, отпустить свои автомобили, а деньги направить в те же детские дома. Что будет? Да меня на следующий же день убьют.

   – Вы, оказывается, пессимист.
   – А как можно в нашей стране быть оптимистом? Если вы, конечно, не полный идиот. Дай-то Бог, чтобы все переменилось. Но когда это будет? Я-то свою жизнь уже прожила.

   – И прожили хорошо. Разве не так?
   – Я прожила ее хорошо только потому, что имела замечательного мужа и замечательного сына. Только ими я и горжусь. Мой муж, Александр Семенович Менакер, очень много сделал для меня. Он пожертвовал своей карьерой ради меня.

   – И Вы приняли такую жертву?
   – А он считал это своим долгом. Сделал для меня театр, приглашал талантливых режиссеров, помогал как актрисе. Его ценные советы и понимание всегда очень помогали и поддерживали меня. Именно благодаря Александру Семеновичу и появилась такая актриса как Мария Миронова. Если бы не он, я никогда бы не стала тем, кем стала. Он был художественным руководителем не только нашего дуэта, но и моей жизни.
   Сегодня я осталась одна. И все равно мои мужчины помогают мне. Вы знаете, что с меня даже таксисты не берут денег? А знаете, как меня встречают на рынках и Ваганьковском кладбище? Я прекрасно отдаю себе отчет, что все это происходит исключительно благодаря тому, что я – мать Андрея Миронова.

   – А как Вы восприняли поступление сына в театральное училище?
   – Я не предполагала, что Андрюша пойдет в театральное. Думала, что он будет поступать в Институт международных отношений. Для него вторым родным языком был английский. Хотя театр он любил еще со школы. Даже не знаю, была ли я рада, что он с первого раза прошел конкурс и стал учиться в Щукинском.

   – А ведь Вы были знакомы с самим Щукиным, знаменитый режиссер занимался с вами.
   – Когда мы только познакомились, Борис Васильевич был актером Вахтанговского театра и режиссурой еще не занимался. Меня представила ему жена Евгения Багратионовича Вахтангова Надежда Михайловна. Она работала заместителем начальника Театрального техникума им. Луначарского, где я училась.
   Надежда Михайловна отвела для наших занятий кабинет Вахтангова. Щукин учить умел, был талантливым педагогом. Всегда вспоминаю Денежный переулок, квартирку Вахтангова. Кстати, сказать, довольно бедно обставленную.
   Актеры драматических театров всегда жили небогато, несмотря на свой тяжелейший труд. К сожалению, не все понимают это.
   Я однажды была на гастролях в Донбассе. Сижу уставшая после спектакля в гримерке, приходят ко мне шахтерские жены и говорят: «Ну, ты молодец! Здорово играла! А работаешь-то ты когда?».
   Они не считали актерское мастерство за работу. Было это, когда я еще служила во МХАТе, почти семьдесят лет назад, а отношение к актерскому труду не изменилось.
* * *
   – В Вашей жизни было столько замечательных встреч. Придя во МХАТ, Вы застали самого Михаила Чехова. Почему не написали книгу о своей жизни?
   – Наверное, я просто не умею этого делать. Могу рассказывать, да и то сбивчиво. Вот раньше, в эпистолярный век, когда не было телефонов, и люди писали друг другу письма, я, может, и взялась бы за это. А сейчас переписываются только приказами да повелениями.

   – Тогда расскажите, пожалуйста, о людях, с которыми были дружны. Говорят, с Ростиславом Пляттом вы даже «ходили на дело».
   – Мы воровали лампочки из подъездов. Был НЭП, Ленин как раз объявил электрификацию всей страны, и в ходу были лампочки. Их не хватало, и стоили они довольно дорого. Слава был высокого роста, и, заходя в подъезд, я вставала ему на плечи и выкручивала лампочку на лестничной клетке. Потом мы несли ее одной торговке и получали взамен шесть пирожков. Были молоды, всегда хотелось есть, и вот таким образом добывали себе пропитание. Кстати сказать, нас ни разу не поймали.
* * *
   – Вы всю жизнь собирали коллекцию фарфора. А потом взяли и отдали ее в музей. Неужели совсем не жалко?
   – Я никогда не жалею того, с чем расстаюсь. Эту коллекцию очень любил Андрюша, и после его смерти она стала мне ни к чему. А теперь она выставлена в постоянной экспозиции, приходящие в музей любуются ею и вспоминают Александра Семеновича, Андрюшу…
   Об Андрее осталась светлая память. Он освещал людей каким-то особым светом великой доброты, необыкновенной человечности. Андрей был очень застенчив, несмотря на то, что каждый встречный на улице узнавал его. И он был очень раним. Для него чуждо было зазнайство, нахальство. Он многое получил от своего отца.
   Я называла Менакера «человек-крючок». Познакомившийся с ним человек уже никуда не отходил от него. Он умел расположить к себе людей, был очень интеллигентен и радушен. У нас всегда собирались гости.
   Что это были за люди! Я горжусь своей дружбой с Николаем Эрдманом, Андреем Лобановым, Соломоном Михоэлсом. У нас бывало очень много писателей – Олеша, Ильф, Петров, Зощенко. К сожалению, не довелось познакомиться с Булгаковым, но я почему-то все время провожу параллель между ним и Зощенко.
   Михаил Михайлович и Булгаков, как мне кажется, были очень похожи. Когда над Зощенко сгущались тучи, и шла настоящая травля великого писателя, он неизменно появлялся в чистой рубашке и при галстуке. Когда мы приезжали в Петербург к нему в гости или он заходил к нам, Михаил Михайлович постоянно интересовался, не боимся ли мы встречаться с ним.

   – А чувство страха совсем не появлялось? Вы же видели творящийся вокруг произвол.
   – Нет, страха не было. А Александр Семенович никогда вообще ничего не боялся. Несмотря на то, что был еврей. А «пятый пункт» в России имел большое значение…

   – Мария Владимировна, Вы как-то сказали, что в последнее время судьба сильно покарала Вас. Может, это плата за исполнение желаний? Они у вас всегда сбывались?
   – Я никогда не желала себе ничего несбыточного. Хотела стать актрисой и стала ей, имела прекрасную семью, любимую, интересную работу. Чего же мне было себе еще желать?
* * *
   На этом моя первая, как тогда оказалось, встреча с Марией Владимировной закончилась. Как водится, договорившись о том, что в ближайшие дни я пришлю материал на визу, мы распрощались. Но когда статья была готова и я, прочитав ее Мироновой по телефону, собирался просто оставить материал на вахте в подъезде дома, где жила Мария Владимировна, она неожиданно пригласила меня в гости.
   И вот я вновь нажимаю на звонок возле двери с медной табличкой с выгравированными на ней двумя фамилиями на букву «М». Мария Владимировна, как и в первый раз, принимает меня в прихожей, где расположено ее любимое кресло. Она восседает на нем, как императрица в тронном зале. И только сеточка для волос на ее голове делает обстановку не такой официальной.
   Теперь я уже не так волнуюсь и могу более внимательно осмотреться в доме Мироновой, «пещере», как она сама называла свою квартиру. Стены за спиной хозяйки увешаны книжными полками, на которых перед множеством книг стоят фотографии: мужа, сына, знаменитых друзей – Фаины Раневской, директора Пушкиногорья Семена Гейченко, который присылал ей письма, записанные на магнитофонную ленту (после инсульта он уже не мог сам писать), и даже, кажется, Шаляпина, которого Мария Владимировна тоже знала. Перед креслом – небольшой стол с разложенными на нем газетами и журналами.
   В этот раз беседа была менее серьезной, хотя не говорить о политике Миронова, на все имеющая свое собственное мнение, конечно же, не могла. Но я позволил себе задать и простые житейские вопросы.

   – В спектакле театра «Школа современной пьесы» Вы играете в спектакле «Уходил старик от старухи» и выходите на сцену без грима. Слышал, Вы и раньше им не пользовались?
   – Кроме пудры ничем не пользовалась. Думаю, что человек должен знать самого себя, а особенно женщина. Если она уже в возрасте и пытается молодиться, это, к сожалению, принимает жалкий вид. Никогда не нужны тщетные усилия.
   В свои 86 лет я не могу, да и не хочу казаться молодой. Если люди приходят на спектакль, пусть видят меня такой, какая я есть. Хотя, может, кто-то приходит посмотреть, как я в 86 ползаю по сцене.
   Знаете, есть такая пословица «Молодость проходит, а бездарность остается». Если бы я была совсем бездарна, думаю, публика не приходила бы на спектакль. Не говорю, что была чрезвычайно талантлива, но какие-то способности, наверное, все же были. Надеюсь, они не выветрились…

   – Вы замечательно выглядите. Наверное, всегда следите за собой?
   – Ни-ког-да ничего не делала для того, чтобы, как вы говорите, хорошо выглядеть. До операции очень любила сало с чесноком. До сих пор не представляю жизни без кофе. Голодные диеты для меня вообще что-то далекое-далекое и неизвестное. Я никогда не взвешивалась. Даже весов дома нет. Была и остаюсь такая, какая есть.

   – В прошлый раз Вы смотрели по телевизору новости. А сегодня – вдруг сериал.
   – Почему это «вдруг»?

   – Я и представить себе не мог, что Вы любите смотреть сериалы.
   – Ну, это смотря какие. С удовольствием смотрела «Династию», мне там нравилась игра актеров. В сериале «Топаз» понравилась сцена прозрения главной героини. Как она сыграла! До сих пор помню. Ведь телевизор все обнажает и увеличивает. Плохое он показывает в 10 раз хуже. Но зато и хорошее видно в 10 раз лучше.

   – Правда, что Вы никогда не плачете?
   – К сожалению, да. Поэтому мне жить втрое тяжелее, чем тем, кто может плакать.

   А характер у Марии Владимировны действительно был непростой. И шутка про ведьму и метлу, скорее всего, родилась не на пустом месте.
   С Мироновой было интересно, но очень нелегко. Во время первой встречи, когда мы проговорили уже около часа, она неожиданно замолчала, посмотрела на меня не очень, скажем так, добрым взглядом и тихим голосом произнесла: «Какой вы все-таки человек странный. И вопросы все странные задаете». А, заметив мое замешательство и готовность прекратить интервью, тут же сказала: «Нет-нет, если пришли с вопросами – задавайте. Теперь поздно бояться»…
   Когда я зашел к Марии Владимировне в следующий раз, то встретился в ее квартире с двумя удивительно похожими людьми – Машей Мироновой, дочерью Андрея, и… Андрюшей Мироновым, правнуком Марии Владимировны.
   Андрюше дали самые маленькие тапки, которые были в доме, но и они оказались мальчугану велики, и он делал два шага вместо одного, чтобы сдвинуться с места. А Мария Владимировна внимательно смотрела на правнука и молчала, думая о чем-то своем.
* * *
   В своем доме она сохранила все так, как было при Андрее. Лежал засушенный букет цветов, сверток с вещами, который сын отдал матери постирать в день своей смерти.
   В заглавие интервью Мария Владимировна предложила вынести ее слова «Я прожила жизнь хорошо». Конечно, я так и сделал, но и подумать не мог, что они окажутся как бы итогом жизни, который Мария Владимировна сама подвела. Может, она уже предчувствовала что-то.
   А мы не смели предположить, что актрисы скоро не станет. Даже когда Марию Владимировну положили в Центральную клиническую больницу с диагнозом обширный инфаркт, надеялись, что все обойдется. Да и сама Миронова, кажется, верила в свои силы…
   Похоронили Марию Миронову на Ваганьковском кладбище в могиле сына.
* * *
   Несколько лет спустя я оказался в доме актера Федора Чеханкова, который был дружен с Андреем Мироновым и его родителями. Конечно же, не мог не попросить Федора Яковлевича вспомнить об этой семье.

   «Не стану заявлять, что был дружен с самим Андреем. Дружил я с его женой Ларисой Голубкиной, с которой служил в одном театре. Не могу сказать, что мы каждый день перезванивались. Но общались с Андреем довольно часто. Я бывал у них дома, и мы порою допоздна засиживались на кухне, рассказывая друг другу о своих проблемах или просто болтая о музыке. Тогда сонная Лариса являлась нас «разнимать» и разгонять. Андрей ввел меня в дом своих родителей – Марии Владимировны и Александра Семеновича.
   Между репетицией и спектаклем Андрей часто приезжал отдыхать именно к маме, на Арбат. Тогда не было таких, как сегодня, автомобильных пробок на Садовом кольце и дорога от Театра Сатиры до Арбата занимала минут десять. Обычно он дремал, свернувшись калачиком, на своем любимом диванчике красного дерева, что-то перекусывал и снова мчался в театр.
   В жизни Андрей не всегда был таким, каким казался публике, – легким и лучезарным. В компании, в застолье был действительно потрясающим. Кто имел неосторожность хоть раз встретить с ним Новый год, уже ни с кем другим встречать этот праздник потом не мог. А вот с утра он бывал довольно сумрачным. Я бы даже сказал, неприветливым. Все-таки нагрузки испытывал огромные. Правда, как человек воспитанный, свое раздражение скрывал.
   Андрея не стало 16 августа. А через день на Рижском вокзале я встречал поезд, на котором из Латвии возвращалась Мария Владимировна. Мы с ужасом шли навстречу приближающемуся вагону – что сказать матери, потерявшей единственного сына?
   Мария Владимировна стояла у окна: спокойная, как скала, аккуратно причесанная. Вещи были давно уложены и стояли в тамбуре. Мы молча вошли в поезд, взяли ее чемоданы, она молча села на заднее сиденье моей машины. Не зная, что сказать друг другу, мы поехали. Наконец Мария Владимировна произнесла: «Конечно, я полное дерьмо. Я после этого жить не должна. Но у меня не хватит сил сделать это самой. Я буду жить. Жить во имя его».
   Она не плакала никогда. Даже на похоронах. Иногда позволяла себе расслабиться, заходя в комнату Александра Семеновича, где на кровати были разложены фотографии Андрея, статьи о нем, его интервью. Она называла ее» мой мавзолей». В углу стоял гримировальный столик Андрея, который ей отдали из Театра Сатиры. Рядом висел костюм Фигаро, тот самый, в котором Андрей играл свой последний спектакль. На столе лежала его коробка грима, ему предназначавшиеся засохшие цветы и его сверток с теннисными вещами, которые он оставил ей в последний день постирать. Однажды, выходя из этой комнаты, она мне сказала: «Федь, как страшно – я же никогда больше не услышу их голосов!». В этой сдержанной фразе и выразилось все ее одиночество»…

Любовь Горина
(жена Григория Горина)
Жизнь со сказочником

   ИЗ ДОСЬЕ:
   «Григорий Горин, врач по образованию, вошел в историю как писатель, сценарист, драматург. Его перу, среди прочих, принадлежат пьесы «Тиль», «Поминальная молитва», «Королевские игры», «Шут Балакирев» и сценарии фильмов «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «О бедном гусаре замолвите слово».
   Умер 15 июня 2000 года через три месяца после своего 60-летнего юбилея. Похоронен на Ваганьковском кладбище».
   Я шел к вдове одного из самых остроумных людей планеты. Его перу принадлежат любимые зрителем сценарии и пьесы – «Тот самый Мюнхгаузен», «Формула любви», «Шут Балакирев».
   Когда мои герои только познакомились, Григорий Израилевич носил другую фамилию. Но для того, чтобы было проще предлагать свои пьесы советским театрам, придумал псевдоним. Горин расшифровывается как «Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность».
   Я был немного знаком с самим Гориным. А Любови Павловне был представлен лет десять назад. Но почему-то записать интервью решил только сейчас.
   Она быстро согласилась на встречу и пригласила в свою московскую квартиру на Ленинградском шоссе.
* * *
   Пара Гриши и Любы, как их называли, была одной из самых красивых. Раньше они жили на улице Тверская. Дом каждый вечер был полон гостей. И какими – Марк Захаров, Андрей Миронов, Александр Ширвиндт. После того, как на первом этаже открыли ночной клуб, Горины решили переехать в район станции метро «Аэропорт». Пока был жив Горин, компании туда добирались. А после того, как его не стало, дом опустел. Ничего удивительного.
   Я пришел к Любови Павловне около семи часов вечера. И оставался до часа ночи. Потому что едва мы присели в уютной гостиной на диваны красного дерева, на которых сидели великие и знаменитые друзья семьи, и я начал расспрашивать Горину о ее жизни, о том, как она приехала из Тбилиси в Москву, готовясь задать вопрос о жизни без Григория Горина, как она неожиданно сама заговорила об этом. Вдруг, прервав собственный монолог о детстве и родителях, сказала: «Я ведь пыталась покончить с собой, когда Гриши не стало. Выпила много таблеток и… Но не вышло, осталась жить. Хотя какая у меня теперь может быть жизнь. Прошло 12 лет без Гриши, а я плачу каждый день».
   После этих слов я не смел перебивать хозяйку дома, которая то и дело, пытаясь следовать хронологии своей судьбы, возвращалась к рассказу о попытке самоубийства. Слушать это было непросто.
   Но, возможно, я случайно оказался тем самым человеком, которому Любовь Павловна смогла поведать о том, что наболело. И немного освободиться. Не потому, что решила довериться именно мне. Скорее, тяжесть на ее душе была слишком велика.

   – Я родилась в Нальчике. Я чистокровная грузинка – все бабушки и дедушки, мама и папа – грузины. Хотя, как говорят, на грузинку не похожа. Но бывают же светлые грузины.
   Внешне похожа на папу, его Полиэкти звали. Меня зовут на русский лад Любовью Павловной.
   Отец погиб на фронте. Я была малышкой, не помню его. Мама занималась детьми – у меня есть сестра, она старше на два года. До последнего мама верила, что папа жив. Несмотря на то, что прислали похоронку. Но ведь бывали же случаи, когда и после этого возвращались с фронта.
   Мы знали, где погиб папа. Я уже была замужем за Григорием Гориным, когда он меня повез в то место. Через всю страну, на Украину, в село Коханное. Там было очень большое кладбище, мы ходили по нему и искали могилу отца. И вдруг у меня потекли слезы. Я почувствовала, что папа находится где-то рядом. Словно меня кто-то вел. И нашла его могилу. На памятнике была написана наша фамилия – Кереселидзе.
   Я ведь только после замужества взяла фамилию мужа. А так и в школе, и в институте была Любой Кереселидзе.
   В институт я поехала из Тбилиси. Мама к тому времени уже вышла второй раз замуж. Ее Тамара звали. А я бредила учебой, Москвой. Приехала и поступила сразу же. В педагогический институт, я обожала русский язык. И до сих пор, кстати, мне это нравится.
   Мама не хотела отпускать меня в Москву. Отчим у меня хороший, не обижал меня. Как-то он услышал, как сосед, который хорошо ко мне относился, спросил у меня, как я сдала школьные экзамены и куда хочу поступать. Я сказала, что хочу ехать в Москву Отчим засмеялся: «А в Берлин не хочешь?». Это было тогда равнозначно.
   Поначалу я поехала на Украину к тете, которая там жила. Тетя Люда, сестра погибшего отца, была бездетной и даже просила, чтобы мама отдала меня ей.
   Мама думала, что я буду учиться именно на Украине. А я так мечтала о Москве, что первый раз в жизни обманула. Не стала сдавать экзамены, снимала чуть ли не подвал, спала на земле. А потом сказала тетке, что меня не приняли из-за зрения. Мол, учителям же надо будет тетради проверять и потому меня в Киевский педагогический институт не взяли. Как додумалась до этого? До этого не врала никогда. Потом поехала к маме, озвучила ей ту же версию. И весной другого года уже отправилась в Москву и легко поступила.
* * *
   А потом встретилась с главным человеком своей жизни. С Гришей.
   Я уже жила тогда в Москве, у меня даже была своя квартира. Бабушка мне на нее дала деньги, она сама в Нальчике жила. Одно время преподавала в школе. А потом работала в библиотеке….
   Забыла, где она находилась. Знаете, у меня очень плохая память стала. У меня муж умер в одночасье, не болея. И я собрала лекарства и выпила, не хотела жить. После этого меня забрали в больницу и лечили электрошоком. Причем взяли расписку у моей сестры, что она не против. Она не понимала, что это такое. И расписку дала.
   После этого моя память ухудшилась. Электрошоком лечили депрессию, чтобы не вернулось желание снова покончить с собой. Довольно жестокий способ лечения, надо признаться. А до этого память была прекрасной. Учительница говорила: «В ваш класс противно входить. Одна Кереселидзе сияет, как звезда в тумане».
   Так меня одноклассники и называли. Если опаздывала, говорили: «Наша звезда в тумане опоздала».
   Я ведь чудом осталась в живых. Выпила смертельную дозу снотворного. И не просыпалась и не просыпалась. Атак получилось, что в тот моменту меня жила грузинская девочка, дальняя родственница. И она позвонила Свете, моей сестре. Та забила тревогу…

   – Вы с Григорием Израилевичем были красивой парой.
   – Вы были знакомы?

   – Да, за месяц до его 60-летия познакомились. Я написал о нем статью «Интерактивный Горин». Он ведь очень увлекался интернетом.
   – Совершенно верно! Я помню ту статью. Так это Вы ее написали?
   Мы познакомились с ним, когда он был начинающим писателем. Они с Аркадием Аркановым тогда свою первую вещь сочинили. «Лестничная клетка» называлась их пьеса. Я прочитала ее и мне не понравилось. Они должны были нести ее в Театр Сатиры. И Гриша сказал Аркадию о том, что мне не понравилось. Арканов ответил: «Ну не все же там дураки!». Но и главному режиссеру театра Валентину Плучеку их пьеса тоже не понравилось. С тех пор Гриша всегда внимательно прислушивался к моему мнению.

   – Вы понимали, что Ваш муж – великий драматург?
   – Понимала. А он сам? Не знаю. Гриша скромный был. Он был уверен в себе, конечно. Но с поднятым носом не ходил.

   – Между знакомством и свадьбой большой промежуток прошел?
   – Нет. Свадьбы-то как таковой и не было. Я не хотела. Мы зарегистрировались и уехали в Прибалтику. Когда вернулись, отметили с друзьями. И началась наша жизнь.
   У нас было полное доверие. Он мне такие письма писал, если бы вы знали. Я уезжала в санаторий – в Кисловодск, Ессентуки – и он мне все время писал. Переживаю, что не могу сейчас найти эти письма.

   – А какие у него были пьесы! Как он мог так писать?
   – Родился таким… Когда мы познакомились, он еще был врачом. Я тогда работала в библиотеке имени Ленина, в зале периодической печати. И, конечно, читала там все журналы, которые выходили. И вот как-то прочла в журнале рассказ о собаке.
   А у нас всегда были животные в доме. В Нальчике была большая территория – половина дяде принадлежала, половина нам. У дяди все время жили собаки, он был заядлый охотник. И его собаки любили спать на нашей территории, на открытой терраске. Мы их очень любили.
   И вот мне попадается Гришин рассказ «Я Рекс». Я его прочла и запомнила фамилию автора, Горин тогда еще не был известным.
   В один прекрасный день ко мне зашла пришла приятельница моей сестры и попросила пойти с ней к ее знакомому, Грише Горину, чтобы отдать деньги.
   Помню, за окном уже темно было, я спать собиралась. Но, услышав фамилию, конечно же, пошла с ней. Так мы и познакомились. Оказалось, что мы соседи. Меня тогда приятно удивило, сколько у него в доме книг, с пола до потолка полки стояли.
   Мне Горин был интересен как автор того рассказа. А потом мы стали встречаться, видимо, я ему понравилась. Я инициативу никогда не проявляла. А через два месяца он сделал мне предложение…

   – Каким он чаще бывал – веселым или грустным?
   – Грустным не бывал. Не скажу, что весельчак. Но мне с ним было легко.

   – Когда дома собирались компании, Вы были хлебосольной грузинской хозяйкой?
   – Конечно! Мы жили на улице Горького, сегодня это Тверская, и каждый день у нас были гости. Если не успевала приготовить, просила Гришу купить что-то для гостей. Он покупал. Я ведь работала все время, не была просто женой писателя. Вставала утром и бежала в школу.

   – Вы готовили сами?
   – Да, жаль сейчас разучилась грузинскую еду готовить. Какие у нас были вечера! Эльдар Рязанов был нашим другом. Гриша написал сценарий для него. Они очень любили друг друга. У Эльдара недавно был день рождения. Хотела его поздравить и забыла… Это все последствия электрошока…

   – А как Горин работал?
   – У него был кабинет. Поначалу мы жили в двухкомнатной квартире. Я уходила, он просыпался и работал. Потом переехали в трехкомнатную.
   Писал на машинке. Я потом все проверяла, он много ошибок делал. Гриша и сам мне читал, на слух. Он хорошо это делал, мастерски.
   Как работал? «Мюнхгаузена» когда писал, я была в санатории, и он ко мне приезжал. Я что-то приболела, он меня выгуливал, и говорил: «У меня не получается пьеса. Я, наверное, повешусь». И я ему ответила: «Если ты так сделаешь, то люди будут говорить: «Это тот самый Горин, который повесился из-за Мюнхгаузена». Он потом так и назвал пьесу – «Тот самый Мюнхгаузен».
   Это была его первая настоящая вещь и она рождалась непросто. Потом уже проще было. Пришел успех, и он поверил в себя.

   – Кто бывал у вас дома?
   – Марк Захаров, Шурик Ширвиндт, Андрюша Миронов. Андрей был самый любимый и самый близкий. Как брат. До сих пор плачу из-за него. Ради него мы поехали в поездку в Прибалтику, и та поездка оказалась последним совместным путешествием.
   Миронов сам захотел, чтобы мы поехали. И все оказались там. Он не болел ведь…
   Я была на том спектакле. «Безумный день, или женитьба Фигаро». Андрей с таким энтузиазмом играл этот спектакль, всего себя отдавал. И я ему в антракте сказала: «Андрюша, не надрывайся так. Ты не выживешь». И во втором акте это случилось. Я себе не могу это простить до сих пор. Хотя сказала ведь для того, чтобы он поберег себя. Он всегда был такой, не щадил себя, но в тот раз был еще более активен. Какой-то надрыв чувствовался.
   Он умер фактически у нас на руках. Мы его тело везли обратно в Москву. Вдоль всей дороги стояли люди и аплодировали великому артисту. Какая-то мистика.
   Андрей очень легкий был, солнечный. Не помню, чтобы у него была депрессия. Да, он не всегда хохотал и веселился. Но грусти не помню. Он любил Гришу, был его первым другом. Я до сих пор не могу себе представить, что Миронов умер.
   У него была аневризма в голове. А он был очень эмоциональный. Был очень заботливым сыном. Мы потом с Марией Владимировной общались, пытались ее поддерживать…
   Да, у нас была очень яркая жизнь. Дружба была плотная, настоящая. Часто собирались то у Шурика Ширвиндта, то у Андрюши, то у нас. Лучший период моей жизни, когда все они были живы. Мы были как одна семья.

   – Об Андрее Миронове несколько лет назад вышла книга Татьяны Егоровой, наделавшая много шума. Вы ее читали? Правду она пишет?
   – Читала, конечно. У нее нехороший язык, к сожалению. Я Таню очень жалею. Так плохо обо всех говорит. Мы с ней не близки… Не думаю, что все, о чем она пишет, является правдой.
* * *
   – Профессия мужа была для вас главной?
   – Для меня – да. Ну не моя же должна была стоять во главе угла. Я ходила на репетиции, мне разрешали. Не могла дождаться, когда же снова пойду в театр.
   Если мы были дома, Гриша зависал в интернете. Пытался и меня приобщить, но не получилось. Вот сейчас думаю, не завести ли мне интернет. Только не знаю – нужно мне это или нет. Вы меня научите этим пользоваться?
   У меня нет компьютера, я отдала кому-то. Но это не проблема, можно купить. Только неловко просить обучать меня, вдруг я туповатой окажусь.

   – У Григория Израилевича был кто-то из родных?
   – Да, сестра. Она с дочерью и отцом Гриши уехала в Америку. И нам предлагали, агитировали даже. Гриша стал тосковать, ездил к отцу. Испугался, что без родных останется. Но я его отговорила: «Ты же писатель, что без языка будешь делать?». Он меня послушал и остался. А я теперь себя простить не могу. А если бы он там не умер? Может, там лучше врачи оказались бы.
   Здесь ведь как было. Он умер в одночасье, сердце не выдержало. Ночью ему стало плохо. Разбудил меня: «Люба, вызови “Скорую”». Та приехала, но врачи не справились. И они не просто ушли, они сбежали. Можно ведь было подойти ко мне, что-то сказать. Про Гришу же знали, что он был врачом. Он работал одно время, был терапевтом.
   Однажды у него уже случались проблемы. Мы находились на Валдае. Но у него все быстро прошло, такой легкий приступ был. Я уговорила потом Гришу пойти в поликлинику, она была писательской, аккурат напротив нашего дома. Один раз ходила с ним. А потом он снова пошел, побаливало у него сердце. Я хотела, чтобы Гриша обследовался. Но он меня с собой не взял. И я не стала настаивать, действительно ведь – взрослый мужчина, врач по образованию, и жена за ним ходит. Когда Гриша вернулся домой, то сказал мне, что с ним все в порядке. Но оказалось, что в поликлинике не было врача, который должен был обследовать. И вот об этом он мне не сказал.

   – Судьба?
   – Да (тяжело вздохнув). Вся жизнь полностью изменилась. После смерти Гриши все были ко мне очень внимательны, но со временем все затихает. И это нормально. Теперь я одна в нашей квартире, которую обставляла для двоих…
   Иногда захожу в Гришин кабинет… Хотите посмотреть? Только проверю, все ли там в порядке… Вот, заходите.
   За этим столом он написал «Тот самый Мюнхгаузен». Я ничего не выбрасывала, совершенно ничего. Вот фото его мамы. Вот Андрюшечка Миронов. А на этой фото Гриша с Олегом Янковским. А это портрет Гриши работы Бориса Бергера. А это Зяма Гердт, знаете?
   У Гриши было много друзей, он со всеми общался. Зная его невероятное остроумие, ему даже звонили по телефону и просили придумать шутку. Как-то, например, позвонил Леонид Броневой и попросил придумать ответ на выражение «Вы не умрете от скромности». Гриша мгновенно придумал: «Скажи: “А вы позвольте мне умереть от старости”»… С Гришей было легко и интересно.

   – Как много у Вас книг Григория Израилевича.
   – Да, я получаю за их переиздание деньги, и за пьесы, которые идут по всему миру, тоже. Вот здесь, на этом месте, стоял компьютер. А вот смотрите, какую лампу я Грише купила, я люблю старину. Грише нравилось, как я все делаю. Что-то, например, даже привозила из Питера. Надо же было выхаживать вещи, просто так ничего было не купить. Но ведь радует глаз, правда? В Москве специально ходила по комиссионным. Ездила на работу на машине и по пути заезжала.
   Вы удивляетесь, что я была за рулем? Я долго водила. Только когда Гриша умер, перестала. Он, кстати, тоже водил, у нас было две машины. После его смерти все продала. За копейки.

   – Какая у вас небольшая квартира.
   – А почему она должна быть большая? Мы за свои деньги покупали. Кабинет, спальня, гостиная и кухня.

   – А почему вы переехали с Тверской?
   – Поначалу там было действительно хорошо. Под нашей квартирой находилось безобидное кафе «Север», где люди ели мороженое. А потом там сделали ночной клуб и спать по ночам стало совершенно невозможно. Конечно, там было лучше. Но какой смысл жалеть? Да я уже и привыкла.

   – Последней пьесой Горина стал «Шут Балакирев», премьера которого состоялась в Лейкоме уже после смерти драматурга. А еще, помнится, Григорий Израилевич рассказывал мне о пьесе про музыканта Березовского, который жил в XVIII веке и был даже более одарен, чем Моцарт. Какова судьба этой работы?
   – Ее так и не случилось. Так бывало. Гриша начинал что-то и потом, разочаровавшись, оставлял. Андрей Миронов даже шутил над ним за это и называл «начинающим писателем»…
   Пожалуйста, расскажите мне про интернет. Как думаете, нужен он мне? Я сама не знаю, сделаю, как Вы скажете. У Гриши был интернет, но он не успел меня научить…
   Вообще терять близкого человека трудно. А Гриша был вообще удивительный. Я так говорю не потому, что он мой муж.
   Когда ушли врачи и оставили меня одну, я была в таком состоянии… Не могу забыть врачей, они даже мне не сказали ни одного человеческого слова. Как не подойти к человеку, не сказать?
   Все время в голове та страшная ночь. Я вызвала «Скорую», Гриша же сам был врачом, и все знали его. Скольких друзей он заставлял лечиться. Когда у Марка Захарова начались проблемы с сердцем, Гриша сделал все, чтобы тот попал к хорошим специалистам. Говорил Марку, чтобы не шутил с сердцем, у болезни нет чувства юмора. А вот себе помочь не сумел.
   У него был телефон главного врача Москвы. Тот прислал бригаду. Гриша не мог уже сам позвонить, он сказал мне, где записан номер. Мне потом рассказывали, что главврач устроил той бригаде разнос. Но все уже было бессмысленно…
   Знаете, мне неловко хвалить Гришу. Но он, правда, был очень хороший, очень порядочный. Конечно, у него были завистники. Но…
* * *
   Давайте выпьем чаю? Правда, у меня ничего нет. Но что-нибудь найду. Вот помидоры, ветчина. Хлебцы. А вот вино осталось итальянское. Сейчас сделаю чай…
   Пожалуйста, не стесняйтесь. Знала бы я, что мы так разговоримся, сварила бы картошечки. Давайте выпьем за Грузию. Поразительные там отношения! Даже есть выражение грузинское «Хороший сосед лучше родственника». А у нас и умрешь – не узнают. Вот я даже не знаю, кто живет через стенку.
   Особенно за последние годы изменились. Когда мы жили на Тверской, у нас была старушка-соседка. Она выскакивала всякий раз, когда слышала, что мы приходили домой, угощала чем-то. Над нами жила больная женщина, и когда ее дочь уезжала, я за ней смотрела.
   Мне неловко говорить, поскольку я грузинка. Но это особый народ.
   Моя сестра старше меня на два года, живет сейчас в Москве… Она живет далеко от меня. Часто у меня остается. У нее тоже никого нет. Все собираюсь поехать в Грузию. Сестра там бывает, а у меня пока не получается…

   – Любовь Павловна, я хочу выпить за Вас и пожелать Вам душевного покоя.
   – Будем стараться… Знаете, я каждый день плачу. Это же ненормально, я понимаю. У меня два предложения выйти замуж было. Два наших с Гришей знакомых делали. Я так обиделась на них, что перестала общаться.

   – Сколько вы вместе прожили?
   – 30 лет. Надолго никогда не расставались. Только когда он бывал в поездках. Да и то мы старались ездить вместе. В Италии были, в Америке шла его пьеса, мы ездили.
   А еще я бредила Францией, даже учила язык. И когда у Гриши там поставили пьесу, мы отправились в Париж. Я даже говорила тогда по-французски. Что произвело на Гришу большое впечатление, я была счастлива.
   У нас с Гришей все было слишком хорошо… Вы в Бога верите? Я все время себя утешаю, что Гриша был таким хорошим, и Бог хороших забирает.
   Любого близкого человека жалко. А он был на редкость хороший…

   – Вы чувствовали зависть к вашей паре?
   – Ощущалось, конечно. Но я старалась не обращать на это внимание. 12 лет прошло со дня смерти и все так же ярко у меня воспоминания о том страшном дне… Но мы и жили так же ярко.
   Наверное, потому и срыв такой был. Этот человек не должен был умереть так рано. Очень много радости он мне приносил. Ужасно, что плачу каждый день. Видимо, такова обратная сторона счастливой жизни и любви…

   На часах было уже за полночь. Пора было уходить. На прощание Любовь Павловна подарила мне книгу с пьесами своего Гриши. Я ехал уже в пустом вагоне метро, читал диалог барона Мюнхгаузена и Марты, и мне казалось, что я слышу разговор Григория Горина со своей Любовью…

Сага о Вертинских
Ангелята

   ИЗ ДОСЬЕ:
   «Александр Вертинский – выдающийся певец, композитор, поэт и актер. Пытался поступить в Художественный театр, но был отвергнут самим Станиславским, принимавшим экзамен. Причиной отказа стал дефект дикции – Вертинский почти не выговаривал букву «р». В 1913 году дебютировал в кино. В 1915 году состоялось первое выступление на эстраде. Служил братом милосердия. В 1920 году на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» отправился в эмиграцию. Выступал в Константинополе, Румынии, США, Германии, работал в Париже и Шанхае. В 1943 году вернулся на родину. Умер в Ленинграде в 1957 году в возрасте 68 лет.
   В Шанхае женился на Лидии Циргвава. Лидия Владимировна – актриса, художник. Родилась в Харбине в 1923 году и была на 34 года моложе своего супруга. Снималась в фильмах «Садко», «Королевство кривых зеркал», «Дон Кихот», «Новые похождения кота в сапогах»
   У Александра и Лидии Вертинских две дочери: Марианна и Анастасия, знаменитые актрисы театра и кино».
«У меня завелись ангелята,
Завелись среди белого дня.
Все, над чем я смеялся когда-то,
Все теперь восхищает меня!»

   написал в 1945 году Александр Вертинский, посвятив свое стихотворение рождению дочерей. Оно так и называлось – «Доченьки».
   Именно так чаще всего начинаются статьи о дочерях великого актера.
   Мне повезло: удалось встретиться не только с Марианной и Анастасией, ной с Лидией Владимировной, вдовой Вертинского. А потому позволю себе процитировать здесь и романс, который Александр Николаевич посвятил ей.
«Ты смотри, никому не рассказывай,
Как люблю я тебя, ангел мой.
Как тебя, в твоем платьице газовом,
По ночам провожаю домой».

* * *
   А теперь – обо всем по порядку. Отправляясь в подмосковный поселок Кратово, где в начале пятидесятых купил дачу Александр Вертинский, я не надеялся застать там все знаменитое семейство. Знал, что Анастасия Александровна, если и выезжает за город, то гостит у своего сына Степана.
   А Лидия Владимировна и вовсе категорически избегает журналистов.
   Помню, как после записи программы о Майе Плисецкой телеведущий Дмитрий Дибров признался мне, что будет считать себя состоявшимся интервьюером только после того, как сможет уговорить побеседовать с ним вдову Вертинского.
   Потому о знакомстве с Вертинской-старшей, признаюсь, и не думал. В Кратово я приехал на встречу с Марианной Александровной, старшей дочерью великого Вертинского.
   До поселками добрались довольно быстро. Оставалось разыскать дом Вертинских. Наверняка, найти в Кратове шикарный особняк не составит труда, думал я. И потому не очень внимательно слушал объяснения Марианны Александровны о том, как добираться до их дачи.
   Огромный двухэтажный дом за высоким забором действительно бросался в глаза. Вот только принадлежал он, как оказалось, вовсе незнаменитому семейству, а труженику становящегося на обе ноги российского бизнеса. Спасибо, охрана богача показала мне нужное направление…
* * *
   Скромно, очень скромно, доложу я вам, живут Вертинские. Простенький, правда, тоже о двух этажах, дом располагается на окруженной высокими соснами поляне. Легко открыв маленькую калитку, я прошел на территорию, по которой в свое время любил бродить сам Александр Николаевич. На лужайке меня уже ждала его старшая дочь. «Солнце в консервах», как ее называл отец.
   День выдался солнечный. Поэтому поговорить мы решили на улице, расположившись за деревянным столиком, окруженным зарослями душистого жасмина.

   – У вас тут, кроме жасмина, ничего не растет?
   – Почему это ничего не растет? У нас, конечно, не много цветов, но кое-что есть. А было время, даже помидоры сажали. И огурцы у нас росли, пока жива была наша бабушка, Лидия Павловна. Но за всем этим надо ухаживать. Да к тому же здесь сосны, как Вы уже могли заметить. Слишком много тени. Зато у нас много сирени – и белая, и фиолетовая. Ее саженцы нам дал хороший мамин знакомый – преподаватель Суриковского художественного института, где она училась, по фамилии Курилко.
   Он был настоящим садоводом. На его участке под Малаховкой даже виноград рос, из которого он делал вино. Курилко внешне походил на капитана Нельсона – седоволосый и с черной повязкой на одном глазу. Он стал моей первой любовью. Мне лет десять тогда исполнилось. Курилко был уникальным человеком – женщины из-за него кончали жизнь самоубийством. Он мог сесть на лошадь и поскакать в Париж.
   Моя дочь Саша училась у его сына. Он преподавал в том же Суриковском институте, где и отец.

   – Сколько лет вашей даче?
   – Папа купил этот домик за два года до смерти. Мне было десять лет. Помню, он говорил мне: «Ты не представляешь, что значит для меня, прожившего столько лет за границей, кусок собственной земли».

   – Чем вы занимались тут, когда Александр Николаевич был жив?
   – Катались с Настей и соседскими ребятами на велосипедах. Или ходили за грибами. Мы ведь с сестрой большие грибницы. Один раз отправились в лес, гуляли часа четыре, но так ничего и не нашли. Насте было десять, мне – одиннадцать с половиной. Возвращаемся грустные домой. Вдруг – сильный ливень. Мы спрятались в канавку, а там – огромные подосиновики. Мы буквально обезумели от счастья. Помчались домой, схватили ведра, наполнили их грибами и под дождем понеслись обратно…
   Мамочка, ты к нам? Знакомьтесь – моя мама.
* * *
   Этого я не ожидал никак – по дорожке, ведущей из дома к столику, за которым мы сидели, направлялась сама Лидия Владимировна. Я и не знал, что вдова Вертинского тоже находилась в этот момент на даче. Да и знай я, все равно не решился бы попросить ее об интервью.
   И вот Лидия Владимировна неожиданно решила присоединиться к нашему разговору. Или, может, она просто захотела посидеть на свежем воздухе? Тем более, что от жасмина шел такой аромат, что я то и дело склонял к себе цветущие ветки щедрого куста.
   Как бы то ни было, на всякий случай я лихорадочно принялся вспоминать все, что мне было известно о Лидии Вертинской.
   Увы, особым богатством знаний похвастать я не мог. Знал только, что родилась в китайском Харбине, так как отец работал на Китайско-Восточной железной дороге. После того, как родитель умер, переехала с матерью в Шанхай, где в одном из кафе и познакомилась с Александром Вертинским.
   Когда в 1943 году вернулась с матерью, мужем и дочерью Марианной в Советский Союз, снималась в кино. Одна из самых ее известных работ в кино – птица Феникс из сказки «Садко».
   Вот, пожалуй, и все мои знания о Лидии Владимировне.
   А Вертинская уже приблизилась к нам. Выглядела она, кстати, превосходно. В черных брюках и белом жакете больше напоминала стильную морскую курортницу, отдыхающую на даче, нежели главу большого семейства, включая внуков и правнуков.
   «Мама, это Игорь, он журналист. А это, Игорь, моя мама, Лидия Владимировна», – представила нас друг другу Марианна Александровна.
   Мы поздоровались. Лидия Владимировна присела рядом с нами, но вопросов ей я решил не задавать. По крайней мере, пока.
   И снова обратился к Марианне Александровне.

   – Не страшно вам было по четыре часа по лесу бродить? Вы же совсем маленькие были.
   – Мы ничего не боялись. Времена же совсем другие стояли. У нас и собак никогда не было, только кошки. У меня и сейчас вон какой кот красивый. Перс Григорий. Когда ему было два с половиной месяца, он решил спрыгнуть с крыши. Когда я услышала, как он скользит своими когтями, то так испугалась, что бросилась немедленно спасать его. Мама держала меня за ноги, а я, высунувшись из окна, схватила его за ухо и вытащила с крыши.

   Лидия Владимировна, до этого с улыбкой слушая рассказ дочери, решила поддержать разговор.

   Л.В. – Знаете, наш Григорий придумывает для себя такие места… У нас есть камин, который сейчас уже не действует. Так Григорий любит там лежать. Мы смотрим телевизор, а он как бы норке сидит и наблюдает за нами.

   – У вас всегда была живность?
   М.В. – Постоянно были кошки. В Париже у отца жила собака Долли, которой он даже посвятил стихотворение. Папа обожал Долли, она прожила у него пятнадцать лет. Когда в Париже они заходили в кафе, то папа садился на один стул, а Долли на второй. «Вы будете бриошь?» – спрашивал отец. Долли гавкала в ответ. Она съедала булочку, и они отправлялись гулять в Булонский лес. Но после того, как у Долли появились щенки, собака заболела – детеныши искусали ей грудь. Ее смерть стала для отца огромным ударом. И он зарекся больше не заводить собак. Папа обожал Долли и посвятил ей стихотворение.
Это неважно, что Вы – собака.
Важно то, что Вы человек.
Вы не любите сцены, не носите фрака,
Мы как будто различны, а друзья навек.

Вы женщин не любите – а я обожаю.
Вы любите запахи – а я нет.
Я ненужные песни упрямо слагаю,
А Вы уверены, что я настоящий поэт.

И когда я домой прихожу на рассвете,
Иногда пьяный, пли грустный, иль злой.
Вы меня встречаете нежно-приветливо,
А хвост Ваш как сердце – дает перебой…

(отрывок из стихотворения Александра Вертинского, сочиненного в Нью-Йорке в 1934 году)
   С тех пор мы держали только кошек. В детстве у нас была кошка Фаншетта. Помню такую картину – мама вяжет, а Фаншетта ворует у нее нитки и заплетает их вокруг ножек старинного стола, украшенного вензелем Наполеона. Папа купил этот стол в Ленинграде и очень им гордился. Наблюдая за всем этим, отец рассказывал нам с Настей сказку о коте Клафедроне и кошечке Фаншетте, в которую этот кот был влюблен. Клафедрон работал на заводе имени Микояна…
   Л.В. – Да, и вместо зарплаты получал там печенку. Но вскоре он выловил на заводе всех мышей и его за ненадобностью сократили. С горя кот уехал в Сибирь.
   М.В. – У папы всегда были такие социальные сказки.
   Л.В. – В Сибири Клафедрон встретил Фаншетту, у них завязался роман, и они вместе вернулись в Москву. В одном из писем детям Александр Николаевич писал «Когда вы поедете в Анапу, кот с Фаншеттой тоже будут там. Только они будут купаться не в море, а в песочке. Потому что коты не любят воду».

   – Чем Александр Николаевич занимался на даче, когда приезжал сюда?
   М.В. – Папа отдыхал. А маме пришлось взяться за строительство, так как дача находилась в жутком состоянии. Родители послушали плохих людей и купили полуразрушенный дом. При этом отец заплатил за него огромные деньги – 160 тысяч рублей. Все, что он успел заработать. В 1955 году это было целое состояние. Поэтому когда через два года он умер, мама осталась совсем без денег.
   Л.В. – Александр Николаевич замечательно говорил, когда с него сдирали такую сумму: «Знаешь, Лиля, таким образом они хотят отыграться на мне за всю революцию».
…И сидишь целый день на террасе,
Озирая свой «рай в шалаше»…
Так немного терпенья в запасе,
Ничего не осталось в сберкассе,
Ничего не осталось в душе, —

   написал Вертинский в 1956 году о своем подмосковном доме.

   – Вы здесь подолгу живете?
   Л.В. – Сейчас стараюсь оставаться подольше. А раньше, когда девочки учились, надо было к первому сентября возвращаться в Москву Когда мы только сюда переехали, то решили с мамой заняться огородом и выращивать клубнику Узнали, как правильно за ней ухаживать, и рьяно взялись за это дело. Но птицы, которых здесь очень много, просыпались раньше нас и тут же склевывали порозовевшую сторону ягоды. Мы пытались защитить клубнику – клали каждую ягодку в пустую банку. Но птицы умудрялись и туда засовывать головку и съедать все подчистую.

   – А готовили вы здесь как? Газа-то наверняка не было.
   Л.В. – Не было. Приходилось бабушке готовить на керосинке. Сложно вообще все было. Жили как крестьяне. Налаживали все постепенно. Только в этом году я купила цистерну для душа, которая вмещает 250 ведер.
   М.В. – Давайте сейчас чаю попьем. Я хочу, чтобы вы обязательно попробовали варенье из одуванчиков, которое сварила моя младшая дочь Даша. Я раньше никогда не слышала, что такое бывает.

   – Я, честно говоря, тоже.
   М.В. – Надо собрать 400 головок одуванчиков на литровую банку и каким-то образом проварить все это с сахаром.

   – Лидия Владимировна, а Вы какое-нибудь варенье варите?
   Л.В. – Я – кулинарка слабая. Но мама готовила изумительного. Александр Николаевич учил нас готовить салаты. Он десять лет прожил в Париже и понимал толк в хорошей кухне. У нас дома всегда были замечательные салаты.
* * *
   Мы с Лидией Владимировной завели разговор о кулинарных пристрастиях Александра Николаевича, а Марианна Александровна сходила в дом и вернулась с подносом, на котором стояло все необходимое для чаепития.
   Л.В. – Вот блюдца. Извините, что они от разных сервизов. Когда мы покупали дачу, то специально закупили посуду с узорчиками в виде ягод. Но когда уезжали на зиму, то ее начали воровать. Так всю и унесли. Теперь принимаем гостей с такой посудой.

   – У вас, наверное, здесь всегда было много гостей?
   Л.В. – Приезжали. Но не так часто, как в Москве. Да и нам не до гостей было. Александру Николаевичу после покупки дома пришлось давать много концертов, так как надо было отрабатывать нужную сумму. А у меня в 55-м году как раз была сессия в Суриковском институте, и все лето было занято.

   – Александр Николаевич советовался с вами, когда принимал какие-то решения?
   Л.В. – Он очень считался с моим мнением и моими пожеланиями. Хотя жили мы не просто. Авторских не было, а на нем огромная семья, приходилось очень много работать.
   М.В. – …да, когда папа вернулся в Россию, то надеялся, что сможет нас обеспечить. Думал, что в такой огромной стране, как Советский Союз, тираж его пластинок будет большим и авторских отчислений с них хватит на достойную жизнь. А получилось, что при его жизни была издана только одна пластинка.

   – А почему?
   М.В. – «Почему»! А почему не писали про него? Он же был практически под запретом.
   Л.В. – Я вам объясню, как было дело. Когда мы в 1943 году вернулись в СССР, то шла война. Александра Николаевича вызвали в комитет по делам искусств и сказали, что правительство очень хочет послушать Вертинского. Но поскольку идет война, то на это нет времени. Так времени и не нашлось… А вы почему варенье не едите? Не нравится? А чай какой замечательный! Это Машенька ходила на станцию и купила лимонную мяту, которую добавляет в заварку. У меня дочери вообще великолепные кулинарки! Все умеют делать.
   М.В. – У нас вся семья готовит.
   Л.В. – Кроме меня.

   – Разве не Вы учили дочерей готовить?
   Л.В. – Нет. Настю учили моя мама и Наталья Петровна Кончаловская, мать Никиты Михалкова.
   М.В. – А меня Валентина Ивановна Былинкина, мать моего первого мужа. Но особенно хорошей кулинаркой была бабушка. Она готовила к папиному приезду огромные пироги.
   Л.В. – Ты чего это такую толщину показываешь? У нее никогда не были такие высокие пироги. Наоборот, было много начинки и мало теста. Александр Николаевич не любил ничего толстого.
   М.В. – А я помню, что они были именно такими. Стояли, как куличи на Пасху. И очень долго не черствели. А потом из них делали сухарики и подавали с чаем. Было очень вкусно.
   Л.В. – Папа девочек тоже многому научил. Его тетки были полтавскими помещицами, и когда он у них жил, то видел, как там накрывали столы. А потом времена изменились. Александр Николаевич рассказывал: «Зайдешь к Елисееву (так он на старый манер называл знаменитый московский магазин на Тверской), простоишь два часа в очереди, а потом тебя еще продавец и обругает. Придешь домой с двумястами граммами ветчины, а ее уже и есть не хочется».
   М.В. – А вообще папа был в восторге от Елисеевского. Он же был человек европейского склада. А в этом магазине тогда устрицы лежали на льду, крабы как раз появились.
   Л.В. – А какая там селедка была? С лучком, свернутая колечком и проткнутая тонкой палочкой. А еще Александр Николаевич всегда покупал анчоусы.

   – Он был гурманом?
   М.В. – Конечно, и очень большим. При этом всегда оставался в хорошей форме. Потому что ел, а не жрал. Почти в каждом письме он рассказывал, что покупал на местном рынке. В одной из поездок смог найти там только семечки и квашеную капусту.
   Л.В. – А в письме из Мурманска описал забавную историю. В довольно скверном настроении из-за того, что приходится есть одни консервы, он зашел в какую-то столовую. И когда к его столику приблизилась официантка и спросила: «Вам что?», он гневно взглянул на нее и ядовито произнес: «Жареную куропатку!». И вдруг услышал в ответ: «Сколько?». Александр Николаевич решил, что она над ним издевается. А официантка действительно принесла все, что он просил.
   М.В. – Рядом оказалась фабрика, на которой выращивали куропаток. Такое случайное совпадение.
* * *
   – Марианна Александровна, а почему Вас дома называют Машей?
   М.В. – Лет с 16 так стали звать. Длинно, наверное, было выговаривать все имя. Мам, расскажи, почему меня так назвали.
   Л.В. – Когда я была в положении, мы жили в Шанхае. И там я увидела кино «Робин Гуд», героиню в котором звали Марианна. Я несколько раз ходила на этот фильм. И потом по глупости и по молодости назвала этим именем дочь. Сейчас я бы уже так не поступила. Дала бы ей имя Александра – в честь отца.
   М.В. – А у нас в семье есть Александра. Я специально так дочь назвала.

   – Александр Николаевич не хотел сына?
   Л.В. – Никогда. Он хотел только дочерей.
   М.В. – Мама вообще хотела родить пятерых детей, но папа ее остановил. Сказал, что уже не в том возрасте, чтобы всех обеспечивать. Ведь с нами жили еще мамина мама, бонна, которая учила нас с Настей английскому языку и женщина, которая помогала по хозяйству. И всех обеспечивал один папа, так как мама тогда училась.
   Л.В. – Когда Александр Николаевич приезжал в Москву с гастролей, то всегда отправлял меня по магазинам, чтобы я купила себе что-нибудь. А я могла полдня проходить по магазинам, но так ничего интересного и не найти. Когда с пустыми руками возвращалась домой, Александр Николаевич шутил: «Мне непросто заработать деньги. Но тебе еще сложнее их потратить».
   М.В. – Да, папа был таким.

   – Он много времени проводил с вами?
   М.В. – Когда возвращался домой с гастролей – постоянно. Приходил в нашу школу, давал там концерты… Мам, стряхни паучка с плеча.
   Л.В. – Это к известию. Будем надеяться, что к хорошему.

   – Это примета такая? Вы верите в них?
   Л.В. – Я во многие приметы верю. Паучок – к известию. А самая важная примета – это человек с ведром. Если он идет тебе навстречу с пустым – все, удачи в этот день не будет, можно даже не надеяться. А если, наоборот, с полным, пусть даже помоев – это к удаче. А сегодня у меня левый глаз чешется. Это к добру.

   – А если правый?
   Л.В. – К слезам.
   М.В. – А я если возвращаюсь с пол пути, то обязательно смотрюсь в зеркало и улыбаюсь своему отражению.

   – А в сны верите?
   Л.В. – После смерти Александра Николаевича мне приснился странный сон. Будто я провожаю его на вокзале, и он мне говорит: «Смотри, не забудь – у меня пятый вагон, шестое место». Когда на следующий день я пошла на Новодевичье кладбище, где был похоронен Александр Николаевич, мне выдали пропуск – пятый участок шестое место.

   – У Александра Николаевича разве было звание? На Новодевичьем ведь хоронят только народных артистов.
   Л.В. – Ничего у него не было. Только Сталинская премия. Правда, потом человек, который в Министерстве культуры занимался вопросами присвоения званий, сказал мне, что уже был готов указ о присвоении Александру Николаевичу звания заслуженного артиста. Но у чиновников не дошли руки, чтобы его опубликовать.

   – А для Вертинского были важны официальные награды?
   Л.В. – Все мужчины – это дети. А детям всегда важны медали. И для Александра Николаевича это было важно.

   – Расскажите, как вы жили? У вас с Александром Николаевичем было много друзей?
   Л.В. – Очень близких – нет. А так мы со многими общались. Когда в 43-м году вернулись в СССР и поселились в гостинице «Метрополь», к нам в гости приходила вся артистическая и художественная Москва. Помню, прямо с фронта приезжал Костя Симонов и приводил с собой молодых поэтов. Они все были в военной форме. Дмитрий Шостакович бывал. А за границей Александр Николаевич дружил с Федором Шаляпиным. Сам Федор Иванович говорил Вертинскому: «Я Шаляпин оперы, а ты – Шаляпин эстрады».

   – Вертинский красиво ухаживал?
   Л.В. – Очень. Но моя мама была категорически против нашего брака. Ведь между нами была разница в 34 года. Александр Николаевич никак не мог понять причину, которая мешает нам объединиться и все порывался пойти к маме и поговорить с ней. А мне было неудобно сказать, что все дело в его возрасте. Но потом мама сама поняла, что у нас все серьезно и уже не возражала. Хотя сама была моложе своего зятя. Она умерла, не дожив одного года до 90 лет.

   – Дома у вас сохранились вещи Вертинского?
   М.В. – Конечно. Хотя ремонт квартире бы не помешал, все никак не сделаем. Хотя, может, это и хорошо – чувствуется прежняя атмосфера.
   Л.В. – На стенах у нас висят фотографии Александра Николаевича. И его портреты, и фото с друзьями – Иваном Козловским, Василием Качаловым. А на даче есть мои работы. Но я стесняюсь вешать их на стену. Ведь моя внучка рисует лучше меня.
   М.В. – А еще у мамы есть старинный перстень отца, который она собирается подарить Степе. А вообще многое, увы, разворовали. Здесь же воруют. И не только у нас. Неподалеку от нашего дома находилась дача Леонида Маркова, актера театра имени Моссовета. Он как-то утром вышел из дома, смотрит, а его машина за забором на полметра ниже стала. Подошел узнать, в чем дело – оказалось, колеса сняли. Так что и вы будьте начеку. Зря вы машину за воротами оставили.

   – Лидия Владимировна, а кто из дочерей больше похож на отца по характеру?
   Л.В. – Обе похожи. У Насти одни черты отца, у Маши другие. Но больше по характеру, как мне кажется, Маша похожа. Такая же добрая…

   – Марианна Александровна, а это правда, что Вам делал предложение Андрей Тарковский?
   М.В. – Правда. Когда я училась в Щукинском театральном училище, то меня пригласил сниматься в фильме «Мне 20 лет» режиссер Марлен Хуциев. Меня со съемок прямо на мотоцикле привозили на занятия. Все так завидовали. Там я и познакомилась с Андреем. Как-то спросила Тарковского, чего он больше всего хочет. И он ответил, что мечтает о черничном пироге с сеточкой из кислого теста. Андрею такой пирог пекла его бабушка. Как печь сам пирог я знала, а вот рецепт кислого теста был для меня загадкой. Пришлось бежать за ним в кулинарию с женой Максима Шостаковича, сына композитора.
   Когда пирог был готов и я стала раскладывать его по тарелкам, то случайно уронила кусок на брюки Андрея. Он пришел просто в ужас. Тарковский ведь был большим модником. И в тот раз явился на вечер в красивой синенькой заграничной рубашке, которую привез из Венеции, и модных брюках, которых тогда ни у кого не было. И вдруг на эти брюки падает черничная начинка. Что делать? Хорошо, моя подруга знала, как вывести это пятно. Андрей разделся, отдал нам брюки, а мы пошли в ванную, направили на них струю крутого кипятка и пятна как ни бывало.

   – Тогда он и решил на вас жениться? Пирог с кислым тестом испекли, брюки спасли.
   М.В. – Нет, конечно. Я ведь многим нравилась, за мной не он один ухаживал. Я была собой, естественно, очень довольна, а ему отказала. Андрею ведь больше была нужна нянька, а не жена. И это, как мне кажется, чувствуется по его фильмам.

   – Вы своих дочерей воспитывали так же, как Вас отец?
   М.В. – Разумеется, я вспоминала папу. Но так получилось, что когда Даше было несколько месяцев, я рассталась с ее отцом – Борисом Хмельницким. Растить двух девчонок была не в состоянии и отдала Дашу на воспитание родителям Бори. Какое-то время она была на меня за это в обиде, ревновала к Саше, может быть. Но сейчас мы с ней подруги…
* * *
   Когда я, поблагодарив хозяек за гостеприимство, уже собрался уезжать в Москву, Лидия Владимировна попросила меня чуть-чуть задержаться и куда-то ушла. Вернулась она через несколько минут, держа в руках… отросток того самого душистого жасмина, в окружении которого мы провели эти несколько часов.
   «Я заметила, как вы любите жасмин, – сказала Вертинская. – Вот, посадите это у себя на даче. И будете вспоминать нас».
   Я так и сделал. Жасмин прижился и также цветет и пахнет, как и его родственник на даче Вертинских. Каждый раз, когда я чувствую его аромат, вспоминаю Лидию Владимировну и Марианну Александровну.
* * *
   Летом 2013 года я оказался на Тверской возле дома, где жил Александр Вертинский. На стене подъезда, в который несколько лет входил Александр Николаевич, висит мемориальная доска. Помню, как во время моего нечаянного знакомства с вдовой артиста в Кратово Лидия Владимировна и Марианна Александровна рассказывали о своей мечте повесить эту доску и том, с какими проблемами из-за этого им приходилось сталкиваться. Но, в конце концов, все случилось, и сегодня взору каждого идущего в направлении Пушкинской площади предстает бронзовая доска с барельефом великого Вертинского.
   Неожиданно оказалось, что в этот день подъезд был открыт. Я не избежал соблазна переступить его порог и подняться на последний этаж, где расположена легендарная квартира. Оказалось, что жилье Вертинских – единственное в доме, которое не сдано в аренду.
   Конечно же, я не осмелился нажать на звонок, меня никто не ждал. Но я постоял возле двери, вовсе, кстати сказать, не бронированной, а вполне себе обычной. В квартире было тихо. Лидия Владимировна, оставившая позади свой девяностый день рождения, наверное, находилась на даче.
   Но у меня все равно было чувство, что я оказался в гостях. Потому что увидел уже стертые годами лестничные марши, полюбовался на старинные плетения на перилах, украшенные узорами в форме цветов.
   И попытался почувствовать то время, когда здесь ступали самые знаменитые люди Москвы, бывавшие в гостях у Вертинских. Кажется, мне это удалось…
   А 31 декабря 2013 года пришло известие – Лидии Владимировны Вертинской не стало. По словам Анастасии Александровны, мама ушла из жизни, слушая песню Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном». Вдову великого артиста похоронили на Новодевичьем, на том же 5 участке…

Часть вторая
Дети…

Наталья Врангель-Базилевская
(дочь барона Петра Врангеля)
Баронесса

   ИЗ ДОСЬЕ:
   «Барон, генерал-лейтенант Петр Врангель. Один из создателей и руководителей Белого движения в 1918 году. Главнокомандующий Русской армией в Крыму и Польше в 1920 году. В советском фольклоре получил прозвище «черный барон» за то, что после большевистского переворота появлялся на публике в черной черкеске. В экранизации булгаковского «Бега» роль барона Врангеля исполнил актер Бруно Фрейндлих.
   Петр Николаевич Врангель умер в 1928 году в возрасте 49 лет в Брюсселе. Имел четырех детей.
   Дочь Наталья Базилевская родилась в 1913 году и ушла из жизни в 2013 году».
   «Вы не могли бы поставить эти свечи Николаю Угоднику? Мне не очень удобно ходить» – попросила меня пожилая женщина, когда служба в церкви подошла к концу.
   Я выполнил ее просьбу. Простая история, какие часто случаются в жизни. Но эта произошла в Соединенных Штатах Америки…
   Зимой 2003 года я гостил в расположенном в тридцати минутах езды от Нью-Йорка Толстовском фонде. Несколько домов в обычном американском поселке – настоящий заповедник, где под звездно-полосатыми флагами живут потомки тех, кто составлял величие и славу дореволюционной России.
   В один из январских вечеров я неожиданно получил приглашение в небольшой одноэтажный домик. Вот уж воистину – «одноэтажная Америка». Все было бы вполне обычным – московского гостя принимают американские русские. Если бы хозяйкой трехкомнатного дома не была Наталья Петровна Базилевская – дочь главнокомандующего Вооруженными силами Юга России в 1920 году барона Врангеля. Того самого.
   С Натальей Петровной я познакомился в русской церкви, расположенной на территории поселка. Я бы, наверное, и не обратил внимания на пожилую женщину, попросившую меня поставить свечки у иконы. Если бы не ее глаза – васильковые, добрые, какие-то озорные, что ли, и располагающие к общению. Которое и началось на выходе из храма.
   Как водится, начали с обсуждения происходящего в России, затем перешли к судьбам русской эмиграции. «Да, спасибо Татьяне Львовне, не дала погибнуть, – произнес шедший рядом с нами старик. – Я о хозяйке говорю, мы ведь так между собой называли Толстую. Большое дело сделала. Хотя особой добротой не отличалась. Если была недовольна, могла и огреть своей палкой. Правда, всегда за дело. Но мы ее любили, и ведь было за что. На ее могиле всегда цветы, Вы еще не были?».
   Получив от спутника подробное описание маршрута к кладбищу, на котором покоится дочь великого писателя, мы простились – дом мужчины оказался совсем рядом с церковью. И продолжили путь с Натальей Петровной. Ей дорога явно давалась нелегко, она то и дело останавливалась, опираясь на трость.
   Я проводил Базилевскую до ее коттеджа и, прощаясь и мысленно ругая себя за стеснительность (часто, что ли, жизнь сводит с такими людьми) напроситься в гости, услышал приглашение на вечерний чай.
   Перед тем, как отправиться к дочери генерала, никак не мог решить, как построить беседу. Для меня барон Врангель – почти все равно что Наполеон. Или Николай Второй, на худой конец.
   Наталья Петровна сама начала разговор, превратившийся, к огромной моей радости, в ее монолог, который мне оставалось лишь записать. Спасибо хозяйке, позволившей это сделать…

   – По русскому обычаю гостей принято угощать. Вы не голодны? Честно скажу – слава Богу А то я хожу не очень, так что пока приготовлю чай, час пройдет. Но Вы правда ничего не хотите? Тогда располагайтесь удобнее. И станем беседовать.
   Вы давно из России? Уже нашли здесь работу? Ненадолго сюда, говорите? И правильно, сейчас надо жить в России! Будь я моложе, я бы, может, тоже вернулась. Теперь, конечно, смешно об этом думать. Хотя мы с сыном были в Санкт-Петербурге несколько лет назад. Это неверный вопрос, понравилось ли мне. Я ведь туда не за красотой ездила.
   Я родилась в 1913 году, еще в той России. Давно это было, все мои знакомые сейчас на том свете. Так что остается только вспоминать. Чаще всего, конечно же, маму и отца.
   Услышав эти слова и поняв, что за ними последует рассказ о родителях, я невольно подался вперед в своем кресле. Баронесса заметила это движение и чуть заметно улыбнулась.
   Ее русский язык – это отдельная история. Сколько раз я слышал о том, что только у эмигрантов сохранился тот самый великий русский язык, которым так принято восхищаться. Думал, что это очередной штамп. И только услышав Наталью Петровну, смог понять, что сравнение языка с чистотой ключевой воды очень даже уместно.
   Когда на следующий день мы прогуливались с Базилевской вокруг ее дома (на баронессе были брюки, замшевая бежевая курточка и такого же цвета берет) и я сказал о ее удивительно чистом русском языке, моя спутница согласилась: «Да, мы говорим на другом русском. Как я могу это знать? Ну, если мне нелегко ходить, то это не значит, что я плохо слышу. Вот у поколения моего сына русский уже совсем не такой. Я могу вам объяснить, почему так происходит. Для меня русский – это главная память о России… То немногое, что моим родителям удалось взять с собой и передать мне».

   Сейчас мне кажется, что родители были идеальной парой. Познакомились на одном из балов. Моя мать была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, отец – офицером. Я ведь и на свет-то появилась в казарме.
   Между прочим, бабушка была категорически против, чтобы отец становился военным. Она хотела видеть его инженером. «Хорошо, я поступлю в Горный институт. Но, получив диплом инженера, пойду в военную академию», – сказал отец бабушке. И так и сделал: вначале стал инженером, а потом – офицером.
   К 1917 году он уже был генералом. Но сотрудничать с красными отказался и вышел в отставку.
   Наша семья не была очень богатой. У родителей отца была очень большая семья. А вот мать моя была богатой. Прадедушка имел большое имение в России, виноградные поля, чудный дом. Дедушка моей матери, Катков его фамилия, был известный издатель. Он печатал книги Достоевского, которому всегда давал деньги вперед, потому что тот был игроком. Дедушка всегда старался его поддержать.
   Позже, когда Достоевский попал в ссылку в Сибирь, один из отцовских предков, тоже Врангель, был в ту пору губернатором и тоже помогал писателю, даже дружил с ним. Так что наша семья была связана с Федором Михайловичем с двух сторон.
   Лето мы проводили у бабушки, в ее имении на Днепре. Там мой дедушка построил маленькую клинику для беременных. Мать ходила помогать местному доктору и даже смогла потом сдать экзамен на сестру милосердия и поехала на войну, чтобы быть ближе к моему отцу.
   А мы с братом остались у бабушки. Мне было 3 года. Самого имения я не помню. В памяти осталась аллея, какие-то жучки. Потом мы перебрались в Ялту, где у бабушки тоже был дом.
   Он стоял на горе, а сад, окружавший его, спускался к морю, где был свой пляж. Помню, на пляж, по которому я гуляла с няней, пришла мать Николая Второго, императрица Мария Федоровна, жившая тогда в имении князей Долгоруких, находящемся неподалеку.
   Императрица любила прогуливаться по пляжу. Однажды она села на скамеечку рядом с няней. Няня ужасно разволновалась. Я смутно помню Марию Федоровну: небольшого роста, вся в черном. Кстати, она так и не поверила, что сына расстреляли. Императрица считала, что Николай с семьей где-то скрывается.
   Как-то вечером в наш ялтинский дом, где находились мы с родителями (к тому времени, как я говорила, отец вышел в отставку), вломилась толпа матросов. Парня, который арестовал отца, я смогла бы узнать и сегодня. Такой бледный, весь в веснушках.
   Мама сказала, что пойдет с отцом. Ночь родители вместе с другими офицерами провели в каком-то помещении, а наутро было назначено судебное разбирательство. Если, конечно, так можно назвать то, что происходило тогда.
   Заседавшие «просеивали» людей на две группы: одних – налево, друг – направо. Когда подошла очередь отца отвечать на вопросы, он сказал, что не имеет никакого отношения к военным (что на тот момент было сущей правдой), а является инженером.
   «А вы за что арестованы?» – спросили мою мать. «Я не арестована. Я просто хочу быть с моим мужем», – ответила она. И это так поразило большевиков, что они приказали отпустить родителей. «Видите, какие они – русские женщины!» – сказали большевики.
   Основной части арестованных в тот же день привязали к ногам мешки с камнями и сбросили в воду. Когда белые через какое-то время взяли Ялту, то водолазы, спустившись в море, увидели целый лес из утопленников. Их тела, прикованные ко дну, буквально стояли, плотно прижавшись друг к другу.
   Один из погибших был хорошим другом моих родителей. Совсем молоденький офицер…
   Началась Гражданская война. Отец снова надел форму. Мама всегда была рядом с ним. А мы, дети – я, сестра и мой брат, – находились с бабушкой.
   Когда положение белых стало совсем пропащим, генерал Деникин отказался командовать армией и уехал.
   (Антон ДЕНИКИН (1872–1947) – самый популярный в народе генерал царской армии. После октябрьского переворота 1917 года вместе с другими русскими генералами создал Добровольческую армию, главная цель которой – освобождение России от большевизма. Под его командованием Армия заняла Донбасс, Курск,
   Орел и почти вплотную подошла к Москве, но занять столицу так и не смогла. Передав командование Армией генералу Врангелю, 48-летний Деникин уехал сначала в Лондон, а затем во Францию. После победы Советской армии во Второй мировой войне, боясь насильственной депортации в СССР, перебрался в США, где обратился к генералу Эйзенхауэру с просьбой прекратить выдачу русских военнопленных. Умер в 1947 году в возрасте 74 лет от сердечного приступа в больнице Мичиганского университета.
   Спустя пятьдесят восемь лет прах Деникина был перевезен из американского города Джексон в Россию, где под музыку бывшего советского гимна был предан земле на кладбище Свято-Донского монастыря. – Примеч. И.О.)
   Возглавить Вооруженные силы попросили отца. Первым делом он спросил совет владыки. И, получив благословение, вступил в командование. Хотя знал, что ничего уже сделать нельзя.
   Приняв командование Добровольческой армией, в своем первом приказе он написал: «Мы сражаемся за правое дело, а правым владеет Бог!». Главное, на чем сосредоточил свои силы отец, – было спасение Белой армии.
   Пока Крым еще держался, отец обратился к союзникам: «Мы потеряли массу людей, вместе с вами борясь с большевиками. Помогите нам спасти остатки Белой армии, которая пропадет, если ее не вывезти».
   Союзники согласились помочь. Все было сделано секретно. Даже пустили слух, будто белые собираются атаковать. А в это время в порты вошли пароходы, на которые могли подняться все желающие. В результате проведенной операции из Крыма выехало 150 тысяч человек.
   Ненадолго мы перебрались в Новороссийск. На пароходе. Стояла зима, пароход был весь ледяной. Помню, меня несли, закутанную в одеяло. Дул норд-ост.
   Одно время мы жили в станице Константиновской. Мой брат, который на три года старше меня (мне тогда было 4 года, а ему – 7), играл с деревенскими мальчишками. Они набили какую-то трубу порохом, гвоздями и играли в войну. Подвели веревку, зажгли, и труба взорвалась. А я и моя сестра были сестрами милосердия, лечили раненых.
   Ну а потом мы покинули Россию. Всю белую армию высадили на турецкий полуостров Галлиполи, который тут же прозвали «Голое поле». Там действительно не было ровным счетом ничего. Только палатки, заменившие людям дома.
   Во главе разбитых по полкам солдат отец поставил генерала Кутепова.
   (Александр КУТЕПОВ (1882–1930) – в 1924 году по приглашению Великого князя Николая Николаевича перебрался в Париж, где занялся организацией подрывной деятельности против СССР, финансируя теракты против советских учреждений. Работал Кутепов, судя по прогремевшему в 1927 году на Лубянке взрыву, весьма успешно. А вот попытки советских спецслужб разобраться с обидчиком ни к чему не приводили – генерала слишком хорошо охраняли. Однако демократ Кутепов требовал, чтобы его охрана тоже имела выходной день. В воскресенье 13 января 1930 года он в одиночестве отправился на службу в русскую церковь. И был похищен сотрудниками ОГПУ. — Примеч. И.О.)
   Кутепов держал всех в большой строгости. Каждое утро солдаты и офицеры должны были маршировать, тренироваться. В общем, ситуация больше напоминала выезд на учение, нежели эмиграцию. Все же были уверены, что скоро снова удастся вернуться в Россию.
   На полуострове была строжайшая дисциплина и порядок. Хотя народ, поселившийся там, не имел ничего. Из консервных банок своими силами построили церковь, из палок делали вилки и ножи. Провели дорогу, воду. Каждому солдату было приказано принести по камню, из которых потом возвели памятник погибшим. Камнями же на берегу была выложена надпись: «Только смерть может избавить тебя от исполнения долга».
   Французы, поначалу помогавшие нашим, с каждым днем все уменьшали и уменьшали пайки. В конце концов, они пригрозили вообще прекратить кормить русских солдат и офицеров и предложили им вернуться обратно. Говорили, что Советы никого не тронут.
   Восемь с половиной тысяч человек поверили в это обещание и вернулись в Россию. Их всех расстреляли. Другую часть эмигрантов французы и англичане уговорили поехать в Бразилию. В результате те, кто поддался на уговоры и поехал, стали обыкновенными рабами на кофейных плантациях.
   А союзники продолжали подталкивать остатки белой армии покинуть Турцию. Ведь все солдаты и офицеры были вооружены. Такая сила представляла опасность. Русским ничего не стоило взять Константинополь. Отца стали вынуждать отдать приказание вернуться в Россию. Он, разумеется, отказывался.
   На случай своего возможного ареста (а были данные, что французы собирались это сделать) он даже заготовил приказ с незаполненной датой. «За отказ склонить армию к возвращению в советскую Россию я арестован французскими властями, – писал отец. – Будущая Россия достойно оценит этот шаг Франции, принявшей нас под свою защиту».
   Кстати, помощь, оказанная союзниками Белой армии, вовсе не была безвозмездной, как принято считать. За то, что остатки Белой армии получали скудный продовольственный паек, союзники забрали весь наш флот, находившийся в Черном море и заморозили счета в зарубежных банках.
   Вскоре на отца было совершено покушение. Родители жили на борту яхты, так как сходить на берег отцу разрешалось только на несколько часов. Союзники боялись, что отец агитирует солдат и офицеров против держащих их на голодном пайке французов.
   Мы же с бабушкой находились поначалу на другом теплоходе, а потом и вовсе получили возможность поселиться на острове. Так вот, пока родители жили на яхте, Советы наняли у итальянцев, которые в то время были довольно прокоммунистически настроены, пароход и со всего хода врезались в эту яхту.
   Но так получилось, что в день покушения родители отмечали годовщину свадьбы и решили на несколько часов (на два-три часа они могли сходить на берег) выехать в Константинополь. Обыкновенно, когда они выезжали, матросы давали сигнал. А этим утром отец почему-то распорядился сигнал не давать. Вскоре после того, как родители покинули яхту, в нее и врезался пароход.
   Яхта затонула в считанные секунды. Один из офицеров, находившихся на ней, погиб. Потом, когда был суд, подтвердилось, что пароход был зафрахтован большевиками.
   Из Турции многие офицеры перебрались в Болгарию. Они еще тогда продолжали держаться вместе. Днем трудились на дорожных работах, а вечером надевали военную форму. Наша же семья уехала во Францию. У бабушки там были знакомые французы, которые разрешили нам жить в их небольшом замке в горах.
   Бабушка надумала разводить кур. Купила инкубатор, но, так как там не было электричества, пришлось ставить керосиновые лампы. Куры, разумеется, дохли. Таку нас с этой затеей ничего и не вышло.
   Потом решили делать конфеты. В окрестностях по дорогам всюду росла ежевика. Мы ходили с корзиночками ее собирать. Идея заключалась в том, чтобы сделать из ягод конфеты в сахаре и продавать их. Но ничего из этого тоже не вышло. Накупили заранее коробки, а делать сами конфеты так и не научились.
   К несчастью, Советы не оставляли попыток избавиться от отца. И, в конце концов, им это удалось. Мы только-только перебрались в Бельгию. Родители считали, что нам, детям, лучше учиться в школе на французском языке. У нас был свой дом, в котором кроме нас с родителями жили бабушка, ее сын, который сделался ненормальным после заражения крови (это произошло еще до революции), и денщик отца.
   
Купить и читать книгу за 149 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать