Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Актеры на мушке

   Актриса детского театра Юля готова на все, лишь бы гастроли их труппы в Евпатории состоялись – даже терпеть присутствие своего злейшего врага, дублерши Витки. И казалось бы, вот оно счастье – автобус с актерами уже на пути к заветному Крыму, но по дороге происходит одно происшествие за другим… В результате дети оказываются заложниками настоящих бандитов! И Юля совсем не верит, что всех отпустят, когда требования вооруженных людей будут выполнены. Терять девчонке уже нечего, и она идет на рискованный шаг…


Илона Волынская, Кирилл Кащеев Актеры на мушке

   Gute Mädchen kommen in den Himmel, bose überall hin.
Ute Erhardt[1]

Пролог
Ночная погоня

   Желтый свет фар несся по черному асфальту дороги. Легко проскальзывая над ямами и колдобинами, конусы света летели все дальше, все быстрее, словно рассчитывая удрать от гонящейся за ними здоровенной фуры с прицепом. Но рычащая, как динозавр, фура ломилась следом, рассекая лобовым стеклом еще горячий после раскаленного дня, пропахший пылью воздух, и свет снова мчался все вперед и вперед…
   В кабине фуры, пропитанной жарой, запахами бензина и пота до такой степени, что даже ночная прохлада не могла разогнать застоявшиеся запахи, сидели двое.
   – За нами они едут! – высовывая круглую, как футбольный мяч, коротко стриженную башку в окошко, прокричал подпрыгивающий на пассажирском сиденье здоровяк. – А ты говоришь: случайность, случайность! – В его голосе звучали истерично-визгливые нотки, плохо совместимые с пудовыми кулачищами и накачанным бычьим загривком.
   Водитель – мелкий, худой и жилистый, похожий на злого шершня, – бросил обеспокоенный взгляд в зеркальце бокового вида. Метрах в ста позади фуры, не приближаясь, но и не удаляясь, светились чьи-то фары.
   – Сдали-и-и нас! – взвыл здоровяк и затряс вислыми, как у бульдога, щеками.
   – Заткнись, придурок! – заорал водила. – Послал же бог напарничка! Если б сдали, нас бы уже давно менты караулили! Забыл, что у нас в прицепе? – Щуплый снова поглядел в боковое зеркальце – свет фар прыгал над дорогой позади них далеко, но неотвязно. – Едут себе и едут, дорога общая! – сказал он, но в голосе прозвучали неуверенные нотки.
   – А чего ночью? – прохныкал здоровяк, мгновенно уловивший эту неуверенность.
   – Потому что Крым! – снова рявкнул щуплый. – Жара днем такая, что шкура слазит! Умные люди вообще по ночи едут, чтоб утром уже на пляже кукурузу трескать!
   – А ты вот прибавь скорость, прибавь! Вот увидишь! Прибавь, прибавь! – визгливым тоном скандальной жены потребовал здоровяк.
   Щуплый демонстративно передернул плечами, но послушался. Тяжелая фура глухо рыкнула, выпуская из выхлопной трубы струю черного дыма, и с торжествующим ревом рванула вперед.
   Огни позади мигнули, начали стремительно отдалятся и наконец пропали совсем.
   – Ну вот, захотели – и оторвались, а ты боялся… Такой здоровый, а такой трусливый! – протянул водила, старательно скрывая за насмешкой нахлынувшее облегчение.
   Над темной дорогой всплыл призрачный золотистый свет… а потом зловещие круглые глаза фар вынырнули из глубины ночи, рванули вперед… и снова зависли в ста метрах позади. Точно заняли свое законное место.
   – Видел? – взвизгнул здоровяк.
   – А ну, пристегнись! – рявкнул водила. – Не фиг тут всяким за нами кататься… – пробормотал он, утапливая педаль газа в пол. Мелко вибрируя, словно ей передалась нервозность седоков, фура неслась вперед, наматывая на громадные колеса километры старой дороги.
   Огни фар снова на мгновение отдалились – и тут же вернулись обратно, как притянутые на невидимой веревке. Пару раз моргнули, будто издеваясь.
   – Ах вы так? Л-ладно… Посмотрим… – сквозь зубы процедил щуплый. Стрелка спидометра медленно заползла за красную черту и неуклонно ползла дальше.
   Рвущийся в кабину ветер превратился в ураган. Мелькающая за окном плоская, как стол, обожженная дневным солнцем равнина превратилась в размытые завихрения тьмы. Фура летела сквозь ночь.
   – Ты что делаешь? Перевернемся! – болтаясь на ремне безопасности, как куль с мукой, истошно завопил здоровяк.
   – Ничё… – хищно припадая к баранке, процедил щуплый.
   Рыскающие по дороге фары выхватили из мрака здоровенную, как Великий Каньон, колдобину. Они заорали разом – водила, здоровяк и, кажется, фура тоже.
   Фура взлетела в воздух, словно над дорогой возникла зона невесомости…
   – И-и-и-и! – Под тонкий поросячий визг здоровяка машина перемахнула колдобину. Колеса шарахнулись об асфальт, водилу и здоровяка подбросило на сиденьях, приложив макушками об потолок кабины, челюсти звучно щелкнули.
   Фары преследователей снова дернулись и отдалились.
   – Вот так вас! – торжествующе расхохотался водила и, высунувшись в окно, продемонстрировал тающим позади желтым огням неприлично оттопыренный средний палец.
   – Дзинь! – Зеркальце бокового вида разлетелось вдребезги.
   – А-а-а! – заорал водитель, глядя на свой кровоточащий палец. – Да они ж стреляют! Стреляют они в нас!
   – Спереди! – от нового вопля здоровяка задрожала кабина… и в лобовом стекле вдруг возник квадратный зад неторопливо чухающего впереди автобуса. Здоровяк вцепился в руль.
   – А-а-а! – теперь уже орали оба – здоровяк и щуплый.
   Чиркнув фарой по кузову автобуса, фура проскочила мимо. Что-то оторвалось с металлическим лязгом, грохотнуло под колесами, ударилось в днище и унеслось назад… Фура мчалась дальше – в смутном свете ночных лампочек здоровяк успел разглядеть перекошенные от ужаса лица пассажиров автобуса. Болтающийся сзади прицеп медленно поплыл к обочине… С хрустом врезался в низенькое ограждение… И поплыл обратно.
   Раздался дикий визг протекторов – водитель автобуса отчаянно тормозил… Удар металла о металл…
   Бешено матерясь, водила закрутил баранку, выравнивая фуру на дороге. Прицеп рыскнул вправо… влево… и наконец выровнялся. Не сговариваясь, здоровяк и водила высунулись в окна. Темной громадой автобус застыл поперек шоссе, лишь видно было, как сквозь распахнутые двери прыгают смутные фигуры, бросаясь прочь к обочине.
   – Вот и хорошо, – дрожащим голосом сказал водила. – Мимо него эти точно не проедут…
   Золотой ореол окутал вставший посреди дороги автобус – вспыхнула фара. Сперва одна, точно из-за автобуса выглянул злобный, ищущий глаз.
   – Они не смогут проехать, не протиснутся! – как заклинание, забормотал водитель.
   Заскрежетал металл, фары преследователей сдвинулись вбок, словно пылающие глаза дракона пронеслись мимо автобуса – издалека послышались испуганные крики, – и полетели над шоссе, стремительно сокращая расстояние между собой и фурой. Огни раздвоились – теперь их было уже не два, а четыре. И они настигали! Вот они уже светят у самого прицепа… Вот вильнули…
   Казалось, что постепенно появляющаяся в поле зрения машина движется неспешно, с неторопливой самоуверенностью. Она была длинной и узкой, как акула, и темной настолько, что растворялась в черноте ночи, только чуть отблескивали полированные борта. С другой стороны грузовика выдвигалась вторая, точно такая же обтекаемая тьма на колесах… Стекло медленно поползло вниз… Из приоткрывшегося окна на водителя глядело оружейное дуло!
   Фура отчаянно вырвалась вперед. Раздался глухой хлопок, и пуля цвиркнула об угол кабины. Машина дернулась, как огретая кнутом лошадь, и помчалась, отрываясь от жутких преследователей.
   – Уйдем! Уйдем, уйдем! – орал водила, давя на педаль газа. Ревя и захлебываясь, фура неслась вперед, и черные машины мчались за ней, но не успевали, не успевали, фура отрывалась… отрывалась…
   Заливая шоссе безжалостным светом, вспыхнули прожекторы. Остановившимися глазами водила уставился сквозь лобовое стекло на выстроившиеся вдоль дороги ладные броневички в камуфляжном окрасе, на суетящихся вокруг людей… и на выложенные поперек дороги «ежи» с торчащими вверх шипами. Дальше «уловитель» – выставленные под углом бочки с водой, в них стукнется потерявшая скорость фура… чтоб черные машины получили ее целенькой! Вместе с грузом!
   – Врешь, не возьмешь! – заорал водила – и крутанул руль.
   Перед лобовым стеклом промелькнули пылающие прожекторы, грузовики…
   – Бах! – Морда фуры врезалась в низенькое черно-белое заграждение вдоль трассы…
   – Крак! – Заграждение разломилось, выгибаясь зазубренными краями рваного металла.
   Прицеп вильнул, разгоняя заметавшихся людей. Под аккомпанемент скрежета, грохота и криков фура вывалилась с дороги и поскакала по степи, вздымая за собой шлейф сухой степной пыли.
   Из клубящейся пылевой завесы вынырнули акульи морды черных автомобилей. Темное стекло снова начало опускаться.
   – Держи баранку! – опять заорал водила. – Держи, говорю, ты, студень поросячий! – Он схватил здоровяка за руку и прижал его пальцы к рулю. Нырнул под сиденье… и вытащил небольшой, пахнущий смазкой ящик.
   – Это что? – завопил здоровяк.
   – А это я в прицепе позаимствовал, когда груз проверял! – захохотал водила и достал короткий тупорылый автомат.
   – Ты псих! Псих! – завопил здоровяк и дернул дверцу, явно собираясь выпрыгнуть на ходу. Под ногами с невероятной скоростью разворачивалась черная каменистая земля. Мгновенно передумавший здоровяк, отчаянно визжа, повис на ремне безопасности.
   – Получай! – Выставив автомат в окно, водила полоснул очередью по черной машине.
   Автомат сухо щелкнул раз, другой… и замолк.
   – А, гады! – заорал водитель и с размаху швырнул бесполезное оружие в преследователей. Автомат звонко ударился о борт и улетел во тьму.
   – Вжау-у-у! – словно в обмен из мрака вылетело что-то вроде маленькой пылающей ракеты – и с чмоканьем впилось в переднее колесо. Толстая резина вспыхнула, словно на нее пролился бензин.
   – Вжау-у-у! Вжау-у-у! Вжау-у-у! – теперь горели уже все четыре колеса. В багряных отсветах пламени фура на пылающих колесах катила по степи, теряя скорость…
   – Гады! Какие же гады! – терзая педаль газа, бормотал водила. Здоровяк вопил.
   Вертящийся шар пламени, в который превратилось колесо, ухнул в яму, и кабина начала медленно и плавно заваливаться на бок. Неожиданно вознесшийся вверх здоровяк заорал еще сильнее, рванулся и вывалился в хлопающую дверцу, пролетев совсем рядом с пылающим колесом. Заорал, ухнул на землю и принялся кататься, сбивая пламя со штанов.
   Словно рождаясь из самой тьмы, пылающую фуру неторопливо окружали фигуры в черном.
   Шипя от боли и матерясь, водитель выбрался из кабины, соскользнул по борту, тяжело плюхнулся во взбаламученную пыль. В отсветах догорающей резины было видно, как черные фигуры придвигаются все ближе, ближе…
   Под ударом приклада отвалился замок прицепа, кто-то из «черных» распахнул дверцы, оглядывая плотные штабеля ящиков. Сухо треснула взломанная крышка – и на потрескавшуюся от жары землю, как переспелые ягоды, посыпались выпадающие из ящиков патроны.
   Водитель фуры задрал голову к звездному южному небу – но увидел только нависающую над ним черную фигуру и мрачные глаза, блестящие в прорезях натянутой на голову маски.
   И тогда водила глухо и безнадежно завыл, как попавший в капкан волк.
* * *
   За много сотен километров от ночной дороги и крымской степи, в хмуром большом городе темная машина выехала на мост. Машина остановилась у парапета, и двое небритых парней, похожих на арабских террористов, какими тех показывают в кино, выволокли с заднего сиденья отчаянно сопротивляющегося человека.
   – Не надо, ребята, не надо, пожалуйста, не надо! – задыхающимся шепотом бормотал человек. – Ну за что? За что?
   – За язык длинный! – хмуро буркнул один из конвоиров.
   – Я не хотел! – в полный голос закричал человек. – Честное слово, не хотел я никого сдавать! Меня заставили, правда-правда, заставили! Не надо, ну не нада-а… – Но тут он почувствовал, как его поднимают в воздух…
   Ухватив своего пленника за руки, за ноги, конвоиры с размаху швырнули его через парапет.
   – А-а-а! – Тело понеслось вниз… и рухнуло в реку, вздымая столб брызг.
* * *
   Еще дальше, совсем-совсем далеко, в тихом, невозмутимо-сонном городке, где колеса элегантных автомобилей деликатно шуршат по старинной брусчатой мостовой, а холеные кошки бродят по островерхим черепичным крышам, совсем другой человек, нервно сжимая и разжимая пальцы, склонился над клавиатурой компьютера.
   На экране сами собой возникали слова:
   «Неудачное начало – груз потерян».
   Почему-то даже при взгляде на эти черные буквы человеку казалось, что с мерцающего в темноте монитора дохнуло запахом раскаленного песка – и смерти.
   Человек еще раз стиснул пальцы в кулаки, разжал снова, вздохнул и торопливо отстучал в ответ:
   «Нас предали. Виновный найден. Больше не повторится».
   После крохотной паузы по экрану опять побежали строчки:
   «Теперь власти настороже. Вы не сможете провезти новую партию. Не удастся осуществить задуманное. Мы очень, очень недовольны».
   Человек у клавиатуры вытер заливающий лицо холодный пот, еще поиграл пальцами и наконец настучал:
   «Все предусмотрено заранее. Вводим в действие план «Б». Больше проколов не будет».
   И замер в мучительном ожидании.
   Теперь пауза была дольше. Наконец появились слова:
   «Под вашу ответственность».
   Человек у клавиатуры шумно выдохнул и бурно задышал, как будто только что бежал стометровку.
   Строчка на экране разворачивалась дальше:
   «Но помните! Во что бы то ни стало эти дети должны умереть! Повторяем – дети должны умереть!»

Глава 1
«Алые паруса» и Душка-Череп

   Детишки дружно повесились.
   Подглядывающих в щелку в дверях мамаш также дружно перекосило: вот кончится и наверняка начнется! Хоровое пение на любимый мотив: «За те деньги, что мы платим, наши детки могли бы и не висеть!»
   Хотя я тут при чем? Не хотите висеть – идите вышивать крестиком! Но ляпнуть такое мамашкам – ни-ни, упаси бог! Каждый из развешанных вдоль стенки мелких – это не просто болтающийся мешок младенческой дури, это, между прочим, сто баксов в месяц! И если хоть один из них уйдет – повесят уже меня, причем не пяткой за станок, а веревкой за шею. А потому я буду перед мамашками лепетать и оправдываться, как будто я эти станки такими высоченными делаю!
   Эй, спокойно! Не надо пугаться, я вовсе не маньячка какая! Что, не понимаете, о чем я говорю? Объясняю. Видите, вдоль стенок перекладины тянутся? Это и есть станок – не тот, на котором ткут или там точат, а тот, у которого экзерсисы делают. Ну, упражнения, упражнения! Присесть – коленки согнуты, спинка ровненькая, ручки в стороны – прогнуться, ножку вперед, ножку назад, растяжечка…
   – Потянулись-потянулись-потянулись! Тянем носочек, тянем, пяточку держим, Петенька, солнышко мое, не надо лениться, тяни ножку, а то танцевать не сможешь, мамочка расстроится…
   Голос у меня ласковый-ласковый, как у людоедки перед ужином. Зато мелкие сразу перестают филонить, изо всех сил вцепившись ручонками в станок, начинают задирать пятку на нижнюю перекладину. А роста не хватает – что вы хотите, младшая группа! Если кто и достает – тут же повисает и болтается на перекладине, как сосиска на ветру. И не говорите мне, что такого не бывает, я это зрелище наблюдаю по два раза в неделю с трех до четырех!
   Кстати, красавица посреди зала – это я. А что, скажете, не красавица? Фигурка у меня клевая – с четырех лет танцы и акробатика, какая еще она может быть? И мордочка очень даже ничего, хотя при хорошей фигуре лицо – не главное, лицо, его и нарисовать можно (повседневный и сценический грим, раз в неделю, с пяти до шести). А еще я классно двигаюсь. Кстати, насчет движения…
   – Построились по квадратам! Отрабатываем танец лягушат из «Дюймовочки»! – Я похлопала в ладоши, и мелкие разбежались по местам. – Из первой позиции… И-и… Раз-два-три, раз, раз-два… Работаем-работаем, вы лягушата или жабы пузатые? Не ленимся, вам на сцену выходить…
   Ну, это я так, для порядка, на самом деле мне сегодня повезло, мои мелкие в рабочем настроении, заниматься укротительством почти не пришлось. Пробовали справиться с толпой разбушевавшихся мелких, пока их мамаши приглядывают за тобой в щелку двери? Почему-то считается, что когда одна мамаша на одного ребенка орет – все нормально, имеет полное право, а когда одна я кричу на пятнадцать мелких – так обязана быть доброй и ласковой! Если когда-нибудь придется иметь дело сразу с большим количеством мелких, запомните: добротой и лаской от них можно добиться только одного – навалятся всей толпой и запинают! Насмерть.
   – Мальчики направо пошли – раз-два-раз! Девочки влево – раз, и два, и раз! Обратным ходом – раз-два-раз! И по-во-рот…
   У Катюхи в переднем ряду вдруг заплелись ноги, и она звучно бухнулась задом об паркет.
   – Не останавливаемся! – заорала я, перекрывая наметившееся Катькино хныканье. – Кто остановится, вернется к станку приседать! Двигаемся, линию не терять! Катька, реветь дома будешь – ты актриса или детсадовка какая?
   Видели девчонку, которая хоть и в пять лет, а согласится признать себя детсадовкой, а не актрисой? Глаза у Катюхи немедленно высохли, и, тряся пухлой попой, она рванула на место. И тут же грохнулась снова. Теперь уж, конечно, не выдержала – оглушительный, как пароходная сирена, самозабвенный рев огласил репетиционную. Да что ж ты на ногах-то не держишься?
   У щелки двери взволнованно засопели – входить в репетиционную мамашам запрещено, но они из коридора так сочувствуют, что даже Катькин рев вчистую глушат!
   Так-так-так, а кто это у нас прямо позади Катюхи такой милый, с такими невинными голубыми глазками и золотыми кудряшками? Петюнечка. Кто ж еще! Почему-то у всех, кто танцует рядом с Петькой, всегда с равновесием проблемы…
   – Петя, подойди ко мне! – с фирменной ласковостью зову я – идти ему явно не хочется, но он подходит, куда ж денется. Сопение у двери удваивается, теперь к щелке приникла еще и Петенькина маман. – Остальные повторяют – под музыку! – Я ткнула пальцем в магнитофон, и бодрая мелодийка грянула так, что стекла в окнах задрожали.
   Я присела перед Петькой на корточки, взяла его за обе ручки и с нежной улыбкой поглядела в лицо. Со стороны – умилительнейшая картинка.
   – Как думаешь, – задушевно спросила я. – А если я тебя сейчас ущипну – очень-очень больно, с вывертом?
   – Я маме пожалуюсь! – пробормотал Петька.
   – А она тебе поверит? – еще доверительней спросила я.
   Петька покосился на дверную щель – в щели рисовались мамашин глаз и нос. Глаз растроганно наблюдал, как я нежно обнимаю сыночка за плечи.
   Петька почувствовал, что его загнали в ловушку.
   – Сейчас извиняешься перед Катей и до конца занятия меня не злишь. – На большее я не рассчитываю: все равно до следующего раза забудет и снова начнет пакостничать. Я наклонилась к его уху и добавила: – Меня ты хорошо знаешь, а мама – она не всегда рядом. – И я ласково взъерошила ему волосы, мимоходом больно цапнув ногтями за ухо.
   Петюнечка сдавленно пискнул – но когда музыка орет, фиг кто услышит! И потопал извиняться, как миленький.
   – Юлечка потрясающая! – звучным шепотом до двадцатого ряда партера (бывают же у людей природные таланты – я такому шепоту три года училась!) выдала из коридора Петюнечкина маман. – У малышей раньше другая девочка занятия вела – блондинка… Она на детей так орала! А Юленька только слово скажет – даже мой хулиган шелковым становится! Как она этого добивается?
   Иногда мне ужасно хочется объяснить ей – как. Тем более мамаше проще, даже музыку врубать не придется – имеет полное право пороть своего мелкого поганца где угодно и когда угодно.
   – А сколько она с детьми работает! – подхватила Катькина мама. – Всегда аккуратная, приходит заранее…
   Ну, допустим, это я только сегодня на два часа раньше приперлась – и вовсе не из-за их детей. Мне просто необходимо было убраться из дома!
   – А как заботится, чтоб они на сцене классно выглядели! – донесся из коридора новый голос. Ну, уж этот голосочек я хоть из коридора, хоть из ада опознаю! Он как тазик кипящего варенья на плите: сладенький такой, а неосторожная оса бульк – и сварилась! Но оса хотя бы сама виновата – не фиг лезть! А представьте такой тазик в свободном полете. Ну вот, теперь вы понимаете, что такое Витка!
   – Когда «Необыкновенное путешествие» ставили, Татьяна Григорьевна думала вашего Петеньку и вашу Катеньку забрать из массовки и дать им роли со словами! – еще слаще продолжала Витка. – Но Юля сказала – нет! Сказала, что она с ними еще поработает – пока они не станут совершенством! А роли потом… как-нибудь…
   Ну вот – а я вам что говорила? Прямо за дверью прямо сейчас чертов «тазик с вареньем» варит меня! И ей для этого даже мое присутствие не требуется!
   – А мы-то думали, почему и в этот раз роли нет? – в голосе Катькиной мамаши стынет разочарование, глубокое, как Марианская впадина. – Вроде бы уже год занимаемся, пора бы… Оказывается, это Юля…
   Все, меня сварили! И бесполезно доказывать, что я ни при чем, что пока ее Катька не денет куда-нибудь толстенькую попу и не заведет длинные ножки, ей роли не видать, как собственных оттопыренных ушек! Такая вот анатомия сцены…
   И Петьку больше щипать нельзя – теперь мамаша ему может и поверить.
   Дверь репетиционной распахнулась, и Витка явила себя – на губах удовлетворенно-сытая улыбочка, как у пообедавшей воробьем кошки.
   Надеюсь, никому не надо объяснять, что я Витку ненавижу?
   Не за то, что она подставила меня родительницам. Раньше занятия с мелкими вела она, но устраивать им втихаря крупные гадости в отместку за плохое поведение у Витки дипломатичности не хватило. Она на них честно и откровенно орала – в результате теперь занятия веду я, и мне, а не ей скашивают за это половину месячной оплаты. Я и не ожидала, что Витка такое стерпит.
   А ненавижу я Витку за то, что она моя дублерша! У нас в театре каждую роль играют по два человека – меняемся через спектакль. На «Синей птице» недавно журналисты из «Комсомолки» были – и умудрились явиться на ее спектакль, а не на мой! И им понравилась ее Митиль – а мою они вовсе не видели! И статья про наш театр вышла с ее фоткой! Ну почему так?
   Кстати, Витка считает, что это я ее дублерша.
   Ну разве не стерва?
   – Закругляйся – Татьяна Григорьевна зовет, – окидывая мелких пренебрежительным взглядом, цедит Витка.
   – Закончу и приду, – бросаю я через плечо. Совсем Витка меня за идиотку держит: думает, я и правда брошу занятие и на глазах у мамашек, которые за эти занятия платят, куда-то рвану? Чтоб меня та же Татьяна Григорьевна – это директорша наша и главреж – живьем сожрала?
   – Татьяна сказала – срочно. Немедленно, – говорит Витка.
   Ага, так я и поверила – нашла дуру на такое дешевое разводилово купиться, придумай чего поизящней, девочка. Витка потопталась у меня за спиной и вышла. А я начала гонять мелких под «Чунга-Чангу»: в «Необыкновенном путешествии» сложный танец, они вечно путаются.
   Закончить я, конечно, постаралась если не побыстрее, то хотя бы минута в минуту, и втихую удрала через костюмерную. На разборки с Катькиными-Петькиными мамочками у меня времени нет – Татьяна зря звать не станет. Особенно сейчас, когда на носу последний спектакль сезона, а впереди долгое лето, и неизвестно, чем мы вообще будем заниматься. В коридорах театра свет не горел – у взрослой труппы сезон закончился еще два дня назад. Если вы не поняли – на самом деле это не наш театр, это нормальный драматический. А наш детский музыкальный для них вроде нелюбимого ребенка: уже жалеют, что завели, но отказываться поздно. Зато у нас есть все: сцена, аппаратура, репетиционные, классы для занятий – пусть старенькое, зато профессиональное. И мы – театр, настоящий, а не какая-то там студия для заик колченогих при ДК работников колбасной промышленности!
   Двигаясь почти на ощупь, я пробежала пустыми коридорами и распахнула дверь режиссерского кабинета – и заморгала, как сова, попавшая из темноты на свет.
   – Ю-юлечка! – Наша Татьяна Григорьевна повернулась от окна и расплылась в своей фирменной улыбочке. Все-таки когда тете шестьдесят лет, немножко толстеть надо. А то фигура у нашей режиссерши как у меня – ну почти… Зато физиономия! Когда она счастливо улыбается во весь рот, а улыбается она постоянно – зрителям, мамашкам, спонсорам, – да еще вставными зубами, ровными такими, белыми… Будто череп на тебя оскалился. Втихаря ее так и зовут – Душка-Череп. Даже подумать боюсь, что будет, если она про свое прозвище узнает.
   – Юлечка, родная, наконец-то ты пришла! – Душка-Череп выскалилась на меня и еще руками всплеснула. Если бы я так на сцене ненатурально выделывалась, меня б на нашем форуме в Интернете на запчасти разобрали. – А мы, знаешь ли, уже все собрались…
   Я поняла, что влипла. У стенки расселась наша боевая группа – те, кто на всякие мероприятия выезжает: Дни города, заводские корпоративы, именины богатеньких детишек. В полном составе: от пятилетней Анечки, которая Дюймовочка, до 17-летнего Леши, переигравшего у нас всех принцев и рыцарей. Значит, Душка собрала нас не просто насчет заключительного спектакля, всплыло что-то поважнее, а я…
   – Я говорила Юле, чтоб она шла к вам, – скромнейше глядя в пол, тихонько сообщила Витка. – А она сказала, что занята.
   Пристроившаяся у пианино музручка Тося (она даже Душке-Черепу в бабушки годится, но иначе как Тосей ее никто не зовет) шокированно ахнула, осуждающе потрясла в мою сторону седенькими кудряшками и снова уставилась на директрису, как хорошо воспитанная болонка на хозяйку. Оператор Боренька на мгновение оторвался от изучения собственных ногтей (Боренька у нас красавчик, и в промежутках между основными «любовями» все наши девчонки влюблены в него) и одарил меня скучающим взглядом. Только хореограф Василиса Микулишна (она Анастасия Владимировна, просто сложение у нее и впрямь… богатырское, я никогда не пойму, как при таких габаритах она действительно умудряется порхать по сцене) продолжала методично уписывать гигантский бутерброд.
   У-у-й-е-е! Подставила Витка, так подставила! Высокохудожественно! Ведь точно знала, что я ей не поверю, – на том и сыграла!
   – Друзья! – От полноты чувств Душка-Череп прижала окольцованные лапки к груди. – Ну что вы! Я даже подумать не могу, что Юлечка просто проигнорировала нашу просьбу! – и улыбается, улыбается, будто смерть с косой за тобой пришла! – Наверняка у нее были важные, неотложные дела, иначе она ни за что не заставила бы нас всех так долго ждать!
   Ох уж долго, чтоб эту толпу собрать, вагон времени нужен, так что не больше пары минут ждали. Но огрызаться – себе хуже делать, как и напоминать, что я занятия вела (а то Душка-Череп не знает)!
   – Может, тебе еще надо отлучиться? – тоном заботливой маменьки поинтересовалась Душка.
   Я только молча помотала головой.
   – Ты уверена? Ну, так что же ты стоишь, ты проходи, садись, и с твоего разрешения начнем…
   Я покаянно кивнула и вдоль стеночки просочилась на свободный стул. На Витку я не смотрела – а что там на нее смотреть, я все запомнила, при случае рассчитаюсь с процентами. А случай будет, ты, Витусь, не сомневайся.
   – Ну что ж, друзья, когда мы все, наконец, собрались… – Новый взгляд в мою сторону: если уж Душка-Череп начинает кого пинать, так делает это долго и со вкусом. – Давайте поговорим о делах. За прошедший год мы поставили два новых спектакля и дали двадцать восемь представлений на основной сцене, а на выездной…
   Сейчас она будет нас мариновать. Чтоб обсудить, сколько спектаклей мы поставили, и что продажа билетов не покрывает даже аренду помещения, что за занятия акробатикой расплатились не все, а в классе сценического мастерства протекла батарея, наше дорогое (ох, не дешевое!) начальство собралось бы дружным взрослым коллективом, а нас бы вызывать не стали. Но не может же Душка просто взять и вывалить главную новость! Это было бы примитивно, грубо и недостойно ее режиссерского дара.
   Так что можно не слушать, пока не прозвучит…
   – Сами видите, дорогие мои, любимые друзья и соратники, как у нас все плохо! – ликующим тоном закончила Душка-Череп.
   Мы ж не американцы какие, чтоб у нас хоть что-то было хорошо. У порядочных людей все должно быть плохо, грустно и мучительно. Как подружки моей мамы говорят: «Коне-ечно, у тебя же дочка тала-антливая, в театре играет, английский учит…», а мама смущается, понимая, что у приличной женщины дочь должна быть наркоманкой или хотя бы целыми днями валяться на диване и слушать металл. А то если на детей не жаловаться, так вроде и в компании говорить не о чем! Ну, теперь-то маме есть о чем поговорить…
   Я не буду думать о маме! Не хочу, не хочу и не буду…
   – А летом? Как быть летом? Аренду мы все равно платим, а дети разбредаются на каникулы, теряют навыки, родители их отправляют в какие-нибудь деревни, где им только портят дикцию… Но! – Душка-Череп остановилась, держа паузу и лукаво оглядывая зал – то есть нас. – Даже в наш суровый, прагматичный век, когда подлинное искусство задыхается под властью чистогана… – Душка-Череп выразительно взялась рукой за прячущуюся под легкомысленным шарфиком морщинистую шею.
   По режиссерской прокатилось легкое шевеление. Потому как если задыхающееся искусство – наша Душка-Череп, то где чистоган? И сколько его там: на всех хватит или только на некоторых?
   – Даже сейчас есть люди, готовые внести свой вклад в воспитание нового поколения актеров, в развитие современного детского театра, в прививание… в привитие… в… – Душка-Череп наконец остановилась и, глядя на нас еще лукавее, торжествующе выпалила: – Я нашла нам спонсора на летние гастроли! В Крым!
   А вот теперь – овация! Иначе обидится, надуется, всем жизнь испортит…
   – Татьяна Григорьевна, умничка вы наша! Ах как хорошо! Ну, молодчина какая! В Крым, потрясно!
   Для полноты картины мы с Виткой счастливо кинулись друг другу в объятия («Необыкновенное путешествие», акт второй, финальная сцена).
   – Раз-два-три… – привычно отсчитывала хронометраж Витка, а я отчаянно боролась с желанием ткнуть ее острым пальцем в бок. Раньше мы с ней так и делали, но в пятнадцать лет это уже мелко, мелко…
   – Расцепились, – бросила Витка и… ткнула меня острым пальцем в бок.
   Да что ж такое!
   – Денег-то много дают? – переждав волну народного ликования, деловито прогудела хореограф.
   – А немало, душа моя! – залихватски бросила Душка. – Во-первых, мы едем в Евпаторию, это самый лучший детский курорт в Крыму!
   Все дружно и с должным восторгом:
   – У-у-е-е!
   – Во-вторых, будем жить в одном из самых крутых пансионатов – там даже свой бассейн есть!
   Все:
   – У-у-у-гу-гу!
   – До пляжа два шага!
   – У-у-у! (Народ притомился, и восторженные вопли начали напоминать вой волчьей стаи зимой, а не радостной труппы летом.)
   Душка-Череп перешла на деловой тон:
   – Выступаем на открытых площадках: у колоннады возле пляжа, на старой набережной на фоне корабликов, у античных развалин, ах, там такие маленькие, уютные развалинки… развалюшечки… Гигантские, гигантские возможности! Везем декора-ции – не все, конечно, те, которые легко поставить. Костюмы, аппаратуру… Мы даже можем взять с собой массовку! Танцевальный ансамбль малышей уж во всяком случае!
   А вот это не слабо! Публика на круто выплясывающих мелких и впрямь бурно реагирует. А главное, они отлично оттеняют меня на переднем плане!
   – Естественно, спектакли придется часто менять, так что работа предстоит непростая! Для начала отыграем нашу визитную карточку…
   Ну да, детский музыкальный театр «Алые паруса» просто обязан иметь в репертуаре спектакль «Алые паруса». Я успела переиграть Ассолей всех размеров – очень маленькую, просто маленькую и среднюю. Сейчас играю взрослую, а это значит, что мое время в театре близится к концу. Что я буду делать потом?
   Я не буду думать об этом сейчас! Не буду, не буду, не хочу…
   – «Дюймовочку» повезем. Анечка, твои первые в жизни гастроли, ты рада, детка?
   Анька – даром что мелкая, а уже все замашки примадонны – радость отработала по полной программе. Ну, погоди ж ты у меня!
   – «Синюю птицу» обязательно. Я думала еще ставить «Необыкновенное путешествие Джил и Джейн»… – Душка-Череп снова взяла долгую паузу, от которой мне вдруг стало нехорошо. «Необыкновенное путешествие» у нас сейчас самый козырный спектакль.
   – Но там две главные роли… – продолжала Душка.
   А то мы не знаем! Единственный недостаток этого спектакля, что обе сразу я сыграть никак не могу, поэтому одну играет Витка. Всегда, на каждом спектакле.
   – Но после сегодняшнего Юлечкиного опоздания… Я даже не знаю… Я, как режиссер, не могу рисковать спектаклем. Представляете ужас – Джил на сцене, а Джейн нет? Как вы думаете, друзья, может, без «Необыкновенного путешествия» обойтись… а роли в остальных спектаклях сыграет Виточка? Сама.
   Второй раз я почувствовала, как подо мной качается земля. В первый раз было, когда мы премьеру «Синей птицы» к визиту президента готовили и репетировали по ночам. Я поглядела на Витку – та сидела сложив ручки на коленях в стиле «хорошая девочка», но на губах у нее играла знакомая усмешка отлично поохотившейся кошки. Вот теперь я поняла, что все сегодняшние маневры были не просто так, из вредности, – только поздно поняла! Наверняка Витка начала обрабатывать Душку заранее – а я еще гадала, почему «ВКонтакте» про меня какая-то фигня всплывать стала: что я играю ненатурально, что сплю на репетициях, потому что выступаю в ресторанах за деньги…
   А это все Витка! Ах ты ж стерва!
   Ну почему, почему я не узнала про гастроли раньше! Я бы могла проделать все то же самое, что и Витка, ничуть не хуже, чем она!
   – Вы ведь не знаете, друзья! Я не сказала вам главную новость! – кося на меня хищным оком – достаточно ли я убита и раздавлена, – вскричала Душка. – Нам придется выступать перед самим королем Мга!
   – Это имя или фамилия? – сквозь бутерброд поинтересовалась хореограф.
   – Это государство! – обиделась Душка. – Крупнейшее нефтяное королевство в Северной Африке! Маленькое, но очень, очень богатое!
   – И чего – с такими деньгами его только на Евпаторию и хватило? – спросила Микулишна. – По профсоюзной путевке король едет или комнату в частном секторе снимет?
   – Анастасия, ваши шутки неуместны! Мга – мусульманское государство. Их король едет к крымским татарам. В Евпатории какая-то большая мечеть, и он встречается с местными мусульманами, ну… вроде как по обмену опытом!
   – Ой! – вскинулась Тося, и голос ее был полон ужаса. – Он будет учить их взрывать метро?
   – Тося! – завопила Душка. – Как вам не стыдно! Вы же интеллигентная женщина! Музыкант! Разве можно вот так, огульно, считать всех мусульман террористами! Это древняя, гуманистическая религия! Они сами, чтоб вы знали, сами осуждают экстремистов… – и уже прозаически добавила: – В Евпатории нет метро. Только трамвай. И тот одноколейный.
   – Это как?
   – А так – не две колеи, а всего одна!
   – А трамваи как, тоже в одну сторону ходят? А обратно? Или они, когда встречаются, друг через дружку прыгают?
   – Встречаются они на остановках, там что-то вроде «рельсов-карманов», специально, чтоб два встречных трамвая разъехаться могли. Разъезжаются и дальше снова по одной колее едут. Единственный город в нашей стране, где трамвай ходит по расписанию! – с гордостью, словно сама режиссировала этот необыкновенный выход трамваев, объявила Душка-Череп. – Друзья! Господь с ними, с татарами, с трамваями, главное – король едет смотреть нас!
   Вас. Я слушала, как они обсуждают королей и трамваи, и у меня было ощущение лягушки, на которую упал кирпич: вся плоская, дух вон, только лапки еще слабо шевелятся, подергиваются в агонии. Они уедут, а я останусь – именно сейчас, когда мне во что бы то ни стало нужно убраться из нашего чертова города!
   Поедут к солнцу, морю, персикам, в лучший пансионат, будут плескаться в бассейне и давать спектакли на фоне греческих руин. А я? Что, я вчера родилась, не понимаю: если меня не будет там, меня в этом театре скоро не будет совсем! Они покажут спектакль для короля, пусть не английского, а мелкой Мга, которой и на карте не найдешь, но о них все равно напишут крымские газеты, потом перепечатают наши, наш мэр немедленно пожелает посмотреть спектакль – а играть будет Витка! Я отойду на второй план, а потом мне намекнут, что я слишком взрослая и пора уходить, и отдадут мои роли… да хоть нынешней Ассоль-средней!
   Не позволю! Я сделаю все, чтоб поехать! Надо будет – Витку убью! Я не шучу!
   – С королем приедут сыновья! Между прочим, эти мальчики – настоящие, а не сценические принцы! Учатся в Англии, в Итоне, это такая самая престижная школа… Я вот думаю, наверняка будет эффектно, если мы, из уважения к зарубежным гостям, спектакль, ну хотя бы «Синюю птицу»… сыграем по-английски!
   – «Уйти по-английски» – это я знаю, значит, не прощаясь. А сыграть как? На поклоны выходить не будем? – скептически поинтересовалась Микулишна.
   – Я имела в виду – текст переведем! На английский язык! – рявкнула Душка-Череп, окидывая всех зверским взглядом – не осмелился ли кто ухмыльнуться. – Представляете, как это запомнится, что о нас напишут – быть может, даже в самом Королевстве Мга! Песни, конечно, перевести не успеем, а вот диалоги – их же совсем немного! Можно сказать, дадим представление на языке оригинала!
   – Нельзя сказать, – громко объявила я. – Метерлинк писал по-французски.
   Душка-Череп даже головы в мою сторону не повернула – будто меня и нет. Витка звучно фыркнула и пробормотала:
   – Некоторые думают, что они самые умные и все лучше всех знают, – и погромче добавила: – Даже лучше режиссера.
   Но мне было по барабану, хуже, чем эта стерва уже сделала, даже она сделать не сможет!
   – И кто этот текст произносить будет – Витка, которой по английскому ставят двойки… потому что оценки «ноль» не бывает? – спросила я. – У меня хотя бы репетиторша по английскому пять лет в Штатах прожила. У меня настоящее гарвардское произношение!
   Душка наконец соизволила поглядеть на меня – как на сломанную табуретку, которая вместо того, чтоб тихо позволить вынести себя на помойку, вдруг стала упираться ножками в косяки и цепляться за дверные ручки. Зато Витка не выдержала:
   – Может, я и не очень хорошо учусь в обычной школе…
   Боже, какая самокритичность!
   – …зато я хорошо учусь у Татьяны Григорьевны… – кивок в сторону Душки-Черепа больше походил на поклон. – А кто хорошо работает на занятиях, тот на любом языке отыграет – и не надо отрывать время от репетиций на всякий английский!
   – И как ты себе это представляешь – тебе напишут текст русскими буквами, а ты его зазубришь? – немедленно подхватила я.
   – А хоть бы и так! Думаешь, не выучу? – взвизгнула Витка и вскочила со стула.
   – Ви-иточка! Пожалей бедных принцев! – Я тоже вскочила. – У них и так горе, они из Африки, а еще уши в трубочки посворачиваются, когда они твое беканье-меканье услышат! Так потом во всех газетах и напишут: «Необыкновенный английский исполнительницы главной роли произвел неизгладимое впечатление на короля и итонских королят!» Ну вот действительно – ничем это загладить невозможно!
   На костях, заменяющих Душке-Черепу лицо, проявилось легкое беспокойство.
   – И произведу! Произведу! – затопала ногами Витка. – Классное впечатление! Слышала я твое гарвардское произношение, когда «Дом, который построил Джек» ставили! Думаешь, не смогу повторить?
   – Не сможешь!
   – Смогу, и получше тебя!
   – Мне-то ни за кем повторять не надо, а ты двух слов связать не сможешь!
   – Смогу! Смогу, смогу!
   – Ах, сможешь?! А ну, повтори, быстро: «Ya-a, see Ju’ through the dorm!»[2]
   – Я сижу сру задом!
   …И в самом деле повторила Витка и еще в азарте успела проорать:
   – Что, получила? – и застыла с открытым ртом, сообразив, что сказала.
   – Да, Виточка, – проговорила я. – Я получила, что хотела. – И с видом пай-девочки уселась обратно на стул.
   Если кто до сих пор не понял – на самом деле я гора-аздо большая стерва, чем Витка.
   Народ сперва дружно выдохнул – а потом грохнул хохотом.
   Красная, как помидор, Витка застыла посреди комнаты, растерянно озираясь по сторонам.
   – Прекратить! Немедленно прекратить! – на самой высокой ноте завопила Душка-Череп – и все и впрямь замолчали. В повисшей над режиссерской зловещей тишине она поднесла дрожащие пальцы к вискам и страшным шепотом выдохнула: – Здесь! В храме искусства! Молодая актриса! Тем же самым ртом, которым она читает Пушкина, Лермонтова и… и… Корнея Чуковского!
   Я всегда подозревала, что если Витка – и вдруг читает, то как-то очень по-особому, не как все люди…
   – Произнести такие… такие… омерзительные слова! – продолжала Душка. И вдруг завизжала так, что у меня аж в ушах зазвенело: – Как вы посмели! Гадкие девчонки, как вы только посмели!
   – Я не сказала ни одного неприличного слова – ни по-русски, ни по-английски, – твердо заявила я. – Я всегда думаю, прежде чем говорю, – и всегда точно знаю, что я говорю!
   Кажется, я Душку переоценила. Кажется, она и не думала прислушиваться к моей тщательно заготовленной фразе!
   – Я вышвырну вас вон! Вон, вон из театра, обе! Прочь – ступайте материться в подворотню!
   – А играть кто будет? – в один голос завопили мы с Виткой и снова вскочили.
   – Кто угодно! Кто угодно сыграет лучше, чем вы! Я возьму… я возьму хоть… хоть Карину! – на щеках Душки-Черепа вспыхнули кирпичные пятна.
   – Каа-арину? – снова заорали мы в один голос.
   – Она же заикается! – выкрикнула Витка. – И текст забывает!
   – Она вчера на уроке хореографии три раза падала! – подхватила я.
   – Она на вокале такого петуха пустила…
   – Она…
   – И все равно она лучше, лучше вас: ей в голову не придет произнести такое… вслух! И где? – Душка-Череп воздела ладони. – В стенах театра! Вон, вон! Я не желаю больше вас видеть! Вы не поедете ни на какие гастроли!
   – Ну как же! Такие красавицы – и вдруг не поедут! – прогудел от двери незнакомый голос.
   На фоне темного дверного проема стоял мужик – в белом летнем костюме! Мы с Виткой поглядели на его туфли… часы… мобилку в руке… и тихо застонали.
   – Я звонил вам, Татьяна Григорьевна, – взмахивая мобилкой, сказал мужик, – но вы не отвечали…
   – Познакомьтесь, друзья мои, – все еще тяжело дыша, пробормотала Душка-Череп. – Это и есть наш щедрый меценат… ах, я терпеть не могу ужасное слово «спонсор»…
   – Да, я уже понял, что вы чувствительны к словам, – галантно сообщил мужик, и я почувствовала, что почти в него влюбляюсь – хоть он и старый, наверное, лет сорок.
   – Ну, мы же работаем словом! – играя густо накрашенными провалами глаз, начала кокетничать Душка-Череп. – Знакомьтесь, друзья, – Константин Дмитриевич, человек, благодаря которому жаркие земли Тавриды увидят наши спектакли!
   – И нам на наших жарких землях Тавриды нужно все самое лучшее! – подхватил меценат Константин Дмитриевич и с удовольствием уставился на нас с Виткой.
   Единственная причина, почему, когда делили роли в «Необыкновенном путешествии», я не отравила Витку какой-нибудь смесью слабительного со снотворным, – мы потрясающе смотримся вместе! Обе не слишком, в меру, высокие, стройные, с фигурами танцовщиц, а не похожих на засушенную рыбу-иглу манекенщиц (хотя талия у меня тоньше и шаг легче!). Витка – золотистая блондинка (к сожалению, натуральная), а у меня волосы темные, но не черные, а цвета горького шоколада (некоторые называют их каштановыми, но я-то знаю правду!). А еще у меня – сопрано, а у Витки – меццо[3], так что дуэты у нас тоже выходят идеальные.
   – Самые лучшие актеры! Лучшие ваши спектакли! – твердо заявил Константин Дмитриевич. – И обязательно тот, где эти красотки – вдвоем! – Он кивнул на нас с Виткой и очень серьезно добавил: – Для нас очень важно, чтобы, когда станем принимать короля с сыновьями, те от них глаз не могли оторвать!
   И я поняла, что уже не почти, а совсем влюбилась в этого мужика, хоть он и старый. И не только за костюм, мобилку и укрощение нашей Душки-Черепа. Мне, правда, очень нужно сейчас уехать из города – ну не могу я тут больше оставаться!

Глава 2
Финансово-внучкин долг

   В это утро меня разбудил телефонный звонок.
   Ничего необычного, если, конечно, не знать наших обстоятельств. Телефон у нас обычно отключен, иначе мы попадаем под ночного какаду.
   Счастливые вы люди, если при словах «ночной какаду» вы воображаете черного попугая-монстра, ударом клюва насквозь пробивающего черепа спящих. Значит, вы никогда не были должны банку денег. Или были, но могли отдать.
   Ночью звонит телефон. Ты бежишь, хватаешь трубку – а оттуда монотонный голос, похожий на голос нашей завучки, когда она за плохую успеваемость отчитывает, вещает: «Вы трижды пропустили срок очередного платежа по кредиту, взятому в нашем банке…»
   Ты швыряешь трубку, а телефон немедленно снова начинает звонить – и звонит, звонит, звонит. У них набор автоматический, а у автомата терпение бесконечное, не то что у живого человека.
   «Просим в трехдневный срок погасить задолженность, в противном случае…»
   Противный случай – это приход коллекторов к тебе домой. Для счастливчиков поясняю: коллекторы – это не бассейны такие, куда вся городская канализация стекается, коллекторы – это гораздо хуже. Это люди, что долги собирают. Когда они приходят – и вправду до тошноты противно.
   В первый раз я еще ничего не понимала и сдуру им открыла. Спасло, что я несовершеннолетняя: они побоялись заходить, вдруг это расценят как нападение на ребенка. Наговорили всякого… сильно приятного… и ушли. А то бы мама вернулась в пустую квартиру. Хотя забирать у нас нечего – нормальный телевизор и холодильник мы с мамой и сами продали, теперь стоят старые, бабушка с дачи отдала: телевизор показывает две программы, а холодильник время от времени начинает так трястись и верещать, что я к нему подходить боюсь – вдруг кинется? Остался компьютер, но без компьютера мы с мамой вовсе пропадем. Поэтому больше я никого не пускаю.
   А коллекторы приходят снова. Мы топчемся по разные стороны двери: я слушаю, как они звонят, сопят, курят на площадке, прикидывают, кто дома – «девчонка или сама докторша…» «Докторша» – это моя мама. Надеюсь, все понимают, что мне бы кредит никто не дал? Только взяла его мама все равно из-за меня. Именно в эти деньги обошлось мое звание «Маленькая вице-мисс» на конкурсе красоты.
   Когда-то наша классная в школе мне сказала: «Ты нос-то особо не задирай, Нефедова! Все ваши детские успехи – на самом деле успехи ваших родителей». Мне отчаянно захотелось ее прибить, потому что это чистая правда! У тебя может быть талант к рисованию, или танцам, или спорту, или еще чему, но если родители платят за занятия, возят тебя к учителям, отправляют на гастроли, смотры и конкурсы – будешь ты крут, весь в призах и перспективах. А если не могут или не хотят, значит, твой потолок – школьная самодеятельность.
   С этим конкурсом красоты для девочек от 7 до 16 мне и повезло, и нет. Дочка первого спонсора была меня младше, дочка второго – старше. Так что мы с мамой с самого начала знали, что шанс есть. Только не мы одни хотели этот шанс заполучить – по моей возрастной категории родители сошлись в схватке, как воронье над падалью. И все стоило денег: оргвзнос плати, за подготовку плати, за поездки плати (три тура конкурса в разных городах), за жилье плати, а уж свет, грим и костюмы! Вы не представляете, какие там были костюмы – свои я до сих пор иногда вынимаю из шкафа и любуюсь! Ну и, конечно, жюри – подарки, конфеты, букеты…
   Вот тогда мама и взяла кредит. Я вякнула что-то вроде: «Может, не надо?» Один раз. Потом мама меня быстро убедила, что это нужно для моей будущей карьеры, что нельзя упускать случай… «И в конце концов, что мы – не отдадим? Заработаю – хирург я или нет?»
   Мама – классный хирург. Обычно самые классные хирурги – мужчины, но у мамы, говорят, легкая рука и чутье.
   Кредит мы взяли, звание «мисс» у меня перехватила дочка хозяйки турбюро – та всем членам жюри путевки презентовала. Но вице-мисс я стала. Может, у кого подарки и покруче были, но на творческих конкурсах меня никто не смог переплюнуть! Попробовала бы я не быть лучшей, если номера мне наша Душка-Череп лично ставила, она же меня и дрессировала – по три часа каждый день (между прочим, единственная, кто с нас ни копейки не взяла!). Под мою чечетку скакал весь зал, а когда я пела «Богиню Иштар» из репертуара Хелависы[4], я думала, зрители вообще на потолок залезут! Иногда мне кажется, что эта склочная истеричка – наша режиссерша – и впрямь гений. И что без нее и в самом деле ничего бы не было: ни успеха, ни гастролей, ни поклонников, ни самого театра, ни-че-го! Если быть совсем честной, мне часто так кажется. Только не сейчас. Ну нет у меня сейчас сил думать о людях хорошее!
   Короче, прокинуть меня уж совсем у жюри не было никакой возможности, и теперь меня возьмут в киевский театральный без экзамена. На бюджет. Если, конечно, мы с мамой придумаем, где мне жить (общежития никто не обещал!) и на какие шиши питаться! Еще бы неплохо одеваться, чтоб надо мной не хохотали дочки таких, как та владелица турбюро, но это уже дело третье…
   Главное, что кредит мы так и не отдали! За мамой стал бегать их завотделением, а она его отшила. Правильно, как выяснилось, отшила – тот еще гад оказался. Теперь, когда операции между хирургами распределяют, маме достаются только пенсионеры и многодетные матери. Для пациентов, конечно, это счастье – надо знать мою маму, она хоть над нищей старушкой, хоть над суперкрутым бизнесменом одинаково трясется. Бабушки потом целуют ей руки, называют доченькой, спасительницей, голубушкой-доктором… Но кредит нам отдавать не из чего!
   Кстати, считается, что я про историю с завотделением ничего не знаю. Маминой зареванной физиономии не замечаю, телефонных разговоров не слышу, на высказывания ее подружек внимания не обращаю. Дома я прохожу как хорошая девочка, а все хорошие девочки должны быть слепые, глухие и желательно слегка придурковатые.
   Если кто до сих пор не понял – папы у меня нет. Не то чтобы я в пробирке родилась – когда-то он был. А потом мы с мамой ему разонравились.
   Вспомни черта – он и появится. Теперь я поняла, почему мама включила это чудо враждебной техники – наш телефон.
   – За все эти годы я ничего у тебя не просила! – звучал ее тихий голос – такой безнадежный, что мне захотелось выскочить из постели и дать маме по голове! Неужели она не понимает, что человеку с таким безнадежным голосом откажут обязательно?!
   – Мне не нужно, чтоб ты выплачивал за меня кредит! Я пропустила всего три… нет, уже четыре платежа… Помоги мне с этим, а дальше я сама! – Она замолчала, видно, слушала ответ. А мне даже слушать не надо, я и так догадываюсь, что он говорит!
   Мама молчала долго…
   – О да, действительно огромная, неподъемная сумма! – теперь в ее голосе одновременно звучала издевка и… мольба. – Даже удивительно, как это твоя новая жена за один шопинг запросто ее… «поднимает»! Да в конце концов! – Мама вдруг заорала – и это было так неожиданно и так непохоже на нее, что я подскочила в кровати. – Я же не на себя их потратила! Она и твоя дочь тоже! Что? Что? Почему? Почему у нее не должно быть всего этого? У нее талант – настоящий, большой талант! Почему он должен пропадать? Потому что ее отец – жадный мерзавец?
   Я услышала, как трубка шарахнулась об базу.
   – Мой сын ничего не обязан для вас делать, милочка!
   Опа-на, оказывается, тут еще бабулечка заявилась с утра пораньше с очередным вражеским визитом! Вот интересно, отец от нас ушел, а бабушка, его мама, – нет. И почему за все хорошее надо бороться – зато бабушки достаются просто так?
   – Он ведь платит вам алименты! – с неимоверным достоинством напомнила бабушка.
   – У меня ночью было три операции – я слишком устала, чтоб смеяться над вашими шутками, Марта Захаровна! – бросила мама.
   Действительно, папины алименты – тот еще прикол! Папаня у меня – топ-менеджер в одной ну о-очень крупной фирме, но зарплату он получает «в конверте». Когда я была маленькая, мама объяснила, что это зарплата, которую начальник платит папе «по секрету». Я даже воображала, как папа и его начальник будто случайно встречаются в коридоре – и пухлый конверт с деньгами незаметно переходит из рук в руки. Или отец находит запакованные в целлофановый пакет деньги в бачке унитаза. Или крадется к дуплу дерева в дальнем лесу, разгоняя настырно жужжащих диких пчел в попытках добраться до заветного конверта…
   Мама говорила, что секретная зарплата – лучше, потому что больше. Может, так и было, пока мы жили вместе, но когда мама с отцом развелись, оказалось, что алименты он нам будет платить со своей обычной, не секретной зарплаты, а это такие копейки!
   – Вы ведь не только кредит не платите – у вас и по коммунальным услугам огромный долг, не так ли? – тоном прокурора, обличающего убийцу сотни младенцев, объявила бабушка.
   Конечно долг! Сперва-то мы честно кредит возвращали – а на все уже тогда не хватало! Нам уже пригрозили отключить электричество и телефон. Ну, хоть из банка звонить перестанут…
   – Почему, собственно, мой сын должен расплачиваться за ваше легкомыслие? – продолжала вещать бабулька.
   – Марта Захаровна! Вы же сами предложили ему позвонить! – наконец взорвалась мама.
   – Я ничего не предлагала! – не менее бурно возразила бабушка. – Я так… выдвинула идею. А вы, моя дорогая, могли быть гордой и отказаться!
   Все, я поняла, что надо вставать. Нашарила тапочки и пошлепала на кухню. А идти-то недалеко в нашей хрущевке!
   – Мамину гордость мы решили собрать в мешок и распродать частями, – становясь в дверях, объявила я. – Очень дорогая штука, между прочим! Папе она еще во время развода кучу денег сэкономила! Привет, баба Марфа!
   Бабушку перекосило. Она терпеть не может, когда ее называют не Мартой, а Марфой, тем более – бабой. Надо ли говорить, что именно так я ее и называю.
   – Не смей говорить гадости о родном отце! – процедила бабушка.
   – Нельзя говорить – буду писать, – покладисто согласилась я. – Краской на заборах. Как думаешь, где лучше – у его дома или возле офиса?
   Мама повернулась ко мне от плиты и бледно улыбнулась:
   – Мы думали, ты еще спишь…
   – Поэтому и вопили на весь дом, чтоб мне спалось крепче?
   – Хамкой растет, – с удовольствием прокомментировала бабушка.
   – А что ты хочешь – безотцовщина, – вздохнула я и ухватила еще теплый сырник с курагой. Принялась жевать, с любопытством глядя, как бабушка тоже выбирает сырник и наливает себе вторую чашку кофе. Ее сын с нами давным-давно развелся, спрашивается, чего она к нам таскается? Только не говорите мне, что любит – разве что сырники и кофе, и то и другое у мамы получается обалденно. Когда любишь, хочешь, чтоб человеку было хорошо, ну или хотя бы не было плохо. А она приходит и зудит, и зудит, и зудит, что я распущенная, безнравственная, одеваюсь как взрослая фотомодель, а ведь мне всего пятнадцать, никого не уважаю, эгоистка, занята только своим театром, а все мама виновата, меня не воспитывает, денег не зарабатывает, за собой не следит, одевается как с помойки, в квартире грязь, как в такой грязи доставшееся ей в дочери юное дарование может заниматься своими театральными делами, неудивительно, что девочка растет распущенная, никого не уважает…
   Иногда мне кажется, она пытается убедить себя, что мы действительно плохие и прав был отец, когда нас бросил. А может, ей просто нужна тема для разговоров с подружками. Тут ведь как: гламурная девушка должна иметь дорогую тачку, маленькую собачку и крутого бойфренда, а гламурной бабушке нужны внуки! А то чем она будет хвастаться – какой бонус мой папаша получил за очередную партию маргарина или какую шубу купила его новая жена на эти деньги? Зато мной очень даже можно похвастаться – моей новой ролью, статьей обо мне в газете, передачей на местном телевидении – и любоваться, как подружки на тряпочки исходят, какая у Марты Захаровны замечательная девочка растет!
   – Наталья! – грозно вскинулась бабушка. – Тебе срочно необходимо решить вопрос… с воспитанием твоей дочери! Совсем от рук отбилась – взрослым хамит!
   – Ага, безотцовщиной сама себя обзывает! По отношению к взрослым – ужасное хамство! – кивнула я. Ну, чего она к нам таскается – второй вопрос, главное – мы-то чего ее терпим? Ладно, мама – добрая, это все знают, поэтому все ее и кидают: отец, завотделением, даже пациенты… Но я-то злая! Я давным-давно, еще когда мама подписала документы на развод и отец с его новой женой переехали в особняк в пригороде, а мы – в двухкомнатную хрущевку на окраине, поклялась себе, что не буду доброй. И с тех пор держу слово! Чего я милую бабулечку не выставлю отсюда на фиг?
   – А можно я сперва решу вопрос с банком, Марта Захаровна? – кротко поинтересовалась мама.
   – Как? Как вы его решите, Наталья, милочка моя? Пройдет еще пара месяцев, и вам придется продавать эту квартиру – а кто ее сейчас купит, тут и на приличные квартиры цены падают, не то что на вашу хрущевку! Что останется после выплаты долгов, не хватит даже на однокомнатную! Мы все очутимся на улице! То есть вы очутитесь… Подумайте о девочке!
   – А о ком я, по-вашему, все время думаю! – завопила мама. – Спасибо, конечно, за заботу, Марта Захаровна, но вы за нас не волнуйтесь! Я найду выход! Я знаю, что делать! Я знаю… Я…
   И мама сделала – упала на табуретку и тихо, почти беззвучно заплакала, обхватив себя руками за плечи и мерно раскачиваясь из стороны в сторону.
   – Довела человека? Довольна? Молодец! – похвалила я бабушку.
   – Наталья, держите себя в руках! – все-таки немножко смутившись, пробормотала бабушка и полезла в ящик с лекарствами искать валерьянку. – А ты, девочка, не смей делать мне замечания! Если бы не ты, у твоей матери сейчас никаких проблем не было! – увлеченно капая валерьянку в стаканчик, объявила она.
   Наверное, у тех, кто писал законы, бабушек не было вообще! Иначе убийство бабушки сковородкой на кухне считалось бы чисто семейным делом, и за него бы не сажали!
   Неужели она думает, я не знаю, что это я во всем виновата? Что все из-за меня?
   – Знаешь что, дорогая бабушка… – сквозь зубы процедила я, отбирая у нее валерьянку. – Шла бы ты домой, а? Сыночек небось заждался, пока ты ему тоже что-то приятное скажешь. Мы с радостью с ним поделимся этим удовольствием, не все же нам одним…
   – А… Я… Не могу… Юленька, я… – Бабушка вдруг растерялась, засуетилась, взгляд ее заметался по кухне, она принялась странно и неловко подергивать руками, будто не зная, за что ухватиться, – вырвала у меня валерьянку и залпом махнула себе в горло! – Я… – тяжело переводя дух и морщась, как от лимона, пробормотала она, – не могу идти домой! Наташенька… Юлечка… Понимаете, девочки, у меня… Ну, вроде как нет больше дома! Он… Он меня выставил! – Она хлопнулась на вторую свободную табуретку и тоже залилась слезами.
   – Кто? – обалдело переспросила я.
   – Папаша твой! – выпалила она с такой претензией, будто это я его родила и воспитала.
   – Он сказал… Сказал, что я им мешаю! Жить семейной жизнью! Ему и его шалаве! – кричала бабушка. – Что это его квартира! А я могу идти куда мне угодно! А если мне что-то не нравится – подавать на него в суд! – она вдруг затихла и поникла, почти шепотом закончив: – Вы же знаете, у меня почти нет своих денег! Во всяком случае, не столько, чтоб нанять адвоката, который сможет справиться с его адвокатами! – И она начала раскачиваться на своей табуретке, точно как мама недавно. Остановилась. И полными слез глазами уставилась сперва на маму, потом на меня. И дрожащим голосом спросила: – Вы же позволите мне пожить у вас? Ну хоть немножко! У меня же… больше совсем никого нет! Только вы, милые мои девочки…
   Мне очень сильно захотелось плюхнутся на третью табуретку и тоже немножко покачаться, как маятник, туда-сюда. Но что поделать, если у нас с мамой на кухне всего две табуретки – и обе уже заняты?
   Теперь вы понимаете, почему в этот день я умчалась в театр как можно раньше и почему мне так нужно было хоть ненадолго уехать из города? И почему я почти влюбилась в мецената-спонсора, который велел Душке-Черепу взять меня на крымские гастроли?

Глава 3
Театр уехал, родители остались

   – Моя Аня… ну и еще Назарчик – это звезды! Все остальные – массовка! – безапелляционно заявила Анькина маман, уперла кулаки в бока и грозно подалась вперед, проверяя, не найдется ли вдруг желающих оспорить звездный статус ее дочери и бездарность собственных детишек.
   Остальные мамашки дружно поджали губы, но промолчали, делая вид, что не расслышали. И я их понимаю! У Аньки фактура для Дюймовочки идеальная: она не просто маленькая, она миниатюрная, даже для своего невеликого возраста. Зато мамаша у нее… ой-ой! Когда она дочку на занятия приводит, я всегда удивляюсь, что она Аньку за руку ведет, а не из кармана вынимает. А спорить с Анькиной мамашей – все равно что вступать в дискуссию с прущим на тебя многотонным грузовиком.
   Но зачем же спорить, когда можно не спорить?
   – Анечка должна ехать на переднем сиденье! – протрубила мамаша.
   – Конечно! О чем речь! Обязательно! Наши милые, любимые звездочки будут сидеть вместе! – оскаливаясь в улыбке в стиле Душки-Черепа, пропела я.
   – Анечка вместе с Назарчиком! – ловя намек на лету, подхватила Витка.
   Анечка побледнела, Анечка позеленела, Анечка содрогнулась и залепетала:
   – Нет-нет, не надо, я лучше с Катей…
   Но я уже крепко (не вырвешься) взяла Аньку за руку и задушевно сказала:
   – Анечка, поверь мне как старшей подруге, чьи роли ты когда-нибудь будешь играть…
   «И за одно это тебя уже убить мало!» – мысленно добавила я.
   – …Мама совершенно права! – продолжала я, и удовлетворенная мамаша кивала, как заведенная, на каждое мое слово. – Свой звездный статус надо поддерживать. Звезда не может снисходить до всякой массовки… Звезда должна общаться только с такими же, как она, звездами!
   – Пойдем, мы тебя усадим! – хватая Анькину сумку, скомандовала Витка. – А то какая-нибудь бездарность возьмет – и перехватит твое место! Назар! Ты тоже иди сюда! Быстренько, быстренько!
   Анька попыталась вырваться и сбежать.
   Но я удержала ее за руку, Витка ловким взмахом сумки отгородила от мамаши, мы зажали юные дарования «в клещи» и в мгновение ока затолкали в автобус.
   – Татьяна Григорьевна сказала: кто после посадки с места встанет – останется дома! – специально для Анечки ласково пропела я, а Витка высунулась из раздвижных дверей и заорала:
   – Младшая группа! Ансамбль! Прощаемся с родителями и рассаживаемся! Кто не хочет остаться, шевелит ножками!
   Небольшая площадь перед театром наполнилась гомоном: родители тискали своих чад, точно расставались навеки, и бормотали последние наставления, без которых тем никак не выжить в суровых условиях приморского пансионата с бассейном. Мы с Виткой, как две овчарки, бегали вокруг, выдирая мелких из цепких родительских рук и трамбуя в автобус. Наконец все малые оказались внутри, а родители облепили автобус со всех сторон, пытаясь показать на пальцах страшно важные вещи, которые не успели сказать словами.
   Мимо пропыхтели оператор Боренька и принц Лешка – они волокли ящик с обувью, под мышкой Боренька держал то и дело выскальзывающий рулон декораций. Цепляясь сперва за Витку (так ей и надо!), потом за сиденья (ой, порвут сейчас!), они протащили ящик по проходу и водрузили в задней части туристического автобуса – там было что-то вроде мини-кухоньки, и без того целиком заставленной картонными коробами.
   – А он не свалится? – разглядывая неустойчиво воткнутый поверх коробок ящик с обувью, спросила Витка и потерла ушибленную ногу. – Что это вообще за фигня? – Она кивнула на заполонившие автобус короба.
   – Спонсор чего-то своего напихал, – тяжело дыша, буркнул Лешка. Он и Боренька вывалились из автобуса и побежали за новой порцией груза. Родительская толпа сомкнулась у них за спиной. Занявшую пост у дверей Витку в который раз пытались уговорить «вызвать на минуточку во-он того мальчика».
   Меня давно никто не провожает. Уезжаем мы обычно рано утром – мама в это время или уже ушла на дежурство, или еще не пришла. Но сегодня бабушка решила, что раз она живет у нас, надо взять на себя часть семейных обязанностей – теперь она топталась в сторонке, испуганно сторонясь бешеных мамашек и снующих с вещами парней. Как бы ей подсказать, что от мытья посуды пользы больше – заодно и рано вставать не надо.
   Разметывая вцепившихся в раздвижную створку мамочек, в автобус ворвался Лешка со списком и с порога начал выкликать:
   – Николаев! Суворова! Синцов! Петюнечка, ау, ты там оглох или потерялся? Ага, вот он ты! Мамиашвили!
   – Фух, кажись, все! – театрально вытирая пот со лба, наконец объявил Лешка. – Чемоданы усажены, дети упакованы! Отправляемся, пока и те и другие не разбежались! – Он опасливо покосился на сваленные поверх спонсорского барахла тюки со свернутыми декорациями.
   Я молча кивнула и направилась к Душке-Черепу. Гордо повернувшись к автобусу и сборам спиной, та общалась со спонсором… пардон, меценатом.
   – Великая сила искусства… Воспитание подрастающего поколения… С тех пор как я создала этот театр… Первая премия международного фестиваля… Корреспонденты с телевидения… Прекрасные, прекрасные дети!
   Чирик-чирик – Душка-Череп декорирует уши Константина Дмитриевича фигурной лапшой, одновременно делая изящную рекламу нам всем вместе, ну и себе в отдельности. Никогда не понимала, какой смысл так обхаживать человека, если он уже дал денег? Хотя, может, даст еще…
   – Татьяна Григорьевна, все готово, можно ехать!
   Спонсор/меценат Константин Дмитриевич поглядел на часы и удивленно приподнял брови:
   – Надо же! Ровно шесть утра, как вы и говорили! А я думал, вам, людям искусства, особой точностью отличаться не положено.
   – Где делом руковожу я, там все идеально! Вы с нами едете, Константин Дмитриевич? – поинтересовалась Душка-Череп у спонсора.
   – Нет! – ответил спонсор и почти испуганно покосился на наш автобус. – Там и так забито… Мы лучше машиной… – Константин Дмитриевич кивнул на припаркованный у стены черный джип, здоровенный и технологичный, как космический модуль.
   Душка-Череп разулыбалась и шагнула в сторону джипа…
   – Честь имею, Татьяна Григорьевна… – На манер киношных десантников спонсор прощально вскинул к виску два пальца. – Хорошей дороги, – и повернувшись к режиссерше спиной, направился к своему четырехколесному монстру.
   По инерции Душка-Череп сделала еще шаг. Остановилась. Кожа на затылке у нее натянулась от нечеловеческого усилия удержать на губах дежурную улыбку. Дверца захлопнулась – и глухим рыканием распугивая по-куриному суетящихся мамашек, джип вырулил с площадки перед театром.
   Душка-Череп поглядела ему вслед… Круто повернулась и направилась к автобусу, волоча за собой чемодан. Колесики чемодана орали и визжали, цепляясь за асфальт, словно высказывая то, что на самом деле хотела сказать их хозяйка.
   – Пошли, а то сейчас получим за всех: и за переполненный автобус, и за спонсора, и за несовершенство мира, – шепнула мне Микулишна и, придерживая болтающиеся на могучих плечах три сумки (плюс одна в руке), почесала садиться. Я шагнула следом…
   Меня крепко взяли за запястье.
   – Мы… Мы с мамой будем скучать, – пробормотала бабушка, старательно отводя глаза, и торопливо сунула мне в руку купюру.
   – Не надо! – Я попыталась вернуть деньги, но она отпустила меня и даже попятилась назад.
   Отмахнулась:
   – Ни мне, ни матери твоей эта сумма не поможет, а ты хоть мороженого себе купишь! – и вдруг глухо сказала: – Прости меня. Если можешь…
   – За что? – вырвалось у меня.
   – За то, что меня не волновали подлости твоего отца – пока они не коснулись меня самой, – так же глухо ответила она. Повернулась и пошла, почти побежала прочь, не оглядываясь.
   Я смотрела ей вслед. Разве от ее слов что-то изменится на самом деле? К нам вернется нормальная жизнь? Отец снова нас полюбит? Или хотя бы поступит с нами по справедливости? Мама перестанет убиваться на работе, а я смогу делать то, что люблю больше всего на свете – играть в театре, – и не буду каждую секунду чувствовать себя виноватой?
   Да ничего не изменится! Но бабушка попросила прощения – и я почему-то перестала на нее злиться. Ну, хотя бы до тех пор, пока она снова не начнет меня перевоспитывать!
   – Юлечка, ты передумала ехать, детка? Ты с бабушкой остаешься, старость ее лелеять? Какая умница! – завопили из автобуса, и я побежала садиться.

Глава 4
Не режьте меня, дяденька!

   Простая фраза «автобус ехал в Евпаторию» не может передать то, что творилось на трассе. По-моему, эту дорогу сперва бомбили долго и упорно, а потом еще минировали при отступлении. Просто щербины в асфальте сменялись внушительными колдобинами, а те – ямами: средними, большими и очень большими (участки, где ямы были маленькие, считались ровной дорогой). Один раз нам пришлось переправляться через здоровенную канаву, которая тянулась не вдоль шоссе, а строго поперек.
   Автобус иногда устраивал слалом, мечась с одной стороны шоссе на другую: казалось, что время от времени он выгибается всем своим автобусным телом, протискиваясь между длинной иззубренной трещиной и наполненной грязной водой яминой. Иногда он словно подбирался – и прыгал, как кот, перемахивая через провал в асфальте, а иногда крался на цыпочках, перебирая колесами, как машинки в мультиках.
   Наши мелкие продержались недолго. Первым, как всегда, сдался Назарчик (а то мы не знали, что так будет!). Рядом Анька напряженно вцепилась в ручку автобусного кресла. Вестибулярный аппарат у девчонки – обзавидоваться! Мало того, что она может болтаться вниз головой, зацепившись одной ногой за трапецию (это и я могу), но ее ведь даже на наших трассах не укачивает! Если, конечно, не посадить рядом Назарчика. Когда рядом кто-то мучительно расстается с сегодняшним завтраком и вчерашним ужином, даже самому стойкому человеку станет худо! Я торжественно вручила Аньке страховочный пакетик, и мы с Виткой переглянулись поверх ее головы. Может, ребенок и не виноват, что у него мамаша – воинственная дура. Но если девчонка дожила до пяти лет и так и не научилась контролировать своих родителей – ей придется за это расплачиваться!
   Мы с Виткой если когда и объединяемся, так исключительно перед необходимостью сделать гадость окружающим.
   Я выкарабкалась из кресла и отправилась выполнять свои обязанности. Может, в крутых взрослых театрах первая прима и вправду едет на самом удобном месте и всю дорогу обдумывает, что и кому она устроит, если ей в номер в отеле не поставят корзину с фруктами и букет бордовых роз на длинных стеблях. А у нас я (ну и Витка тоже, хотя какая она прима!) обычно всю дорогу раздаем мелким пластиковые ведерки из-под майонеза на случай, если дорога их совсем доконает (гораздо удобнее пакетов – влезает больше, хватает на дольше, выливать легче. И почему этими ведерками в самолетах не пользуются?). Поддерживаем им головы, даем попить, моем физиономии и даже сказки рассказываем «про одного мальчика, которому было очень плохо, но он терпел, не требовал, чтоб остановили автобус, доехал до Евпатории и там стал суперзвездой…».
   Счастье, хоть кондиционер есть! За окнами мелькала крымская степь – плоская, как стол, и пыльная, как наша квартира, когда у мамы операции, а у меня репетиции. Пейзаж оживляют только бабушки на обочинах, зазывно демонстрирующие ведра с темной, почти черной черешней. Жароустойчивые старушки – утренняя прохлада давно развеялась, и теперь солнце палит так, что удивительно, почему бабки не тают, как свечки на огне. Пш-ш-ш – и лужа с плавающими посередке очками. А у нас – прохлада! Правда, укачивает в этих крутых автобусах почему-то еще сильнее, чем в прыгающих «уазиках».
   – А мы скоро приедем? – в сто двадцать пятый раз спрашивает очередной страдальческий голосок.
   – Сомневаюсь я, что скоро… – неожиданно откликается обычно молчаливый водитель. – Глядите, что делается!
   Вид сквозь лобовое стекло и впрямь открывался печальный. Впереди тянулась длинная вереница машин и змеей скрывалась за горизонтом. Разноцветные прямоугольники крыш празднично отсвечивали на солнце, но эта праздничность почему-то не радовала.
   – Приехали! – сказал водитель, и, шумно пыхтя, наш автобус вписался в хвост очереди. Дверь зашипела, отъезжая в сторону, и раскаленный воздух пустынным самумом хлынул в его прохладное нутро.
   – Немедленно закройте двери и выясните, что здесь происходит! – потребовала Душка-Череп.
   Водитель поглядел на нее, как на безумную, и выскочил на обочину.
   – Безобразие! – с чувством объявила Душка и тоже вылезла наружу, к перекуривающей компании водителей.
   – Прошу прощения, господа! – Ее звонкий голосок заставил произведенных в господа шоферов дружно дернуться. Душка светски оскалилась, так что весь набор искусственных зубов заблестел на солнце. – Не знаете, чем вызвано подобное непредвиденное скопление? – Она изящно повела рукой в сторону очереди.
   Не помогло – на лицах мужиков все равно проступило полное офигение. Душка сжалилась и уточнила:
   – Что случилось?
   Мужики дружно выдохнули.
   – Операция «Перехват». Там впереди милицейский пост – все вооруженные. Я-то сам не видел, но кто вперед ходил, говорят, бронетехника при них. Небось террористов ловят, – мрачно буркнул один. – А может, нудистов, потому как какие здесь террористы?
   – Нудистов в самом Крыму ловить сподручней, а по дороге они не водятся, – возразил второй.
   – Водиться-то водятся, да не ловятся, – влез третий и с прищуром оглядел выстроившиеся вдоль обочины машины. – Как ты определишь, кто тут нудист, пока они все одетые? Так что версию с террористами я бы со счета сбрасывать не стал!
   – И кого они будут того… терроризировать?
   – А нудистов! Ловить и одевать под дулом пистолета!
   Мужики мрачно поржали.
   – Все это, конечно, очень забавно, господа! – почти не разжимая губ, бросила Душка. – Но я хотела бы знать, сколько нам тут стоять? У меня дети!
   – У меня тоже, двое, – по-прежнему меланхолично сообщил один из шоферов. – У вас кто, мальчики или девочки?
   – У меня автобус! – завопила Душка и прежде, чем мужики перепугались окончательно, принялась тыкать пальцем в нашу сторону. – Полный автобус детей! Они не могут стоять здесь, на жаре!
   – А у меня фура с молоком! – буркнул мрачный шофер. – Ваши дети хотя бы не скиснут!
   Именно этот момент Витка выбрала, чтобы опорожнить те самые пластиковые ведерки. Содержимое первого же ведра, выплеснутое на обочину, убедило водителей, что на такой жаре и дети могут скиснуть – очень даже запросто!
   – Форменное безобразие! – с чувством повторила Душка, кажется имея в виду появившуюся на трассе машину с мигалкой, полную молодых парней в милицейской форме. Душка-Череп вдруг сорвалась с места и, звонко цокая каблуками, ринулась к ним.
   – Душка взялась за дело – так что прорвемся, – удовлетворенно объявила Витка, понаблюдав, как режиссерша цепляется пальцами в серебряных кольцах за открытое окошко машины, а потом хватает нашего водителя и, невзирая на протесты (и водителя, и милиционеров), заталкивает его на заднее сиденье и сама забирается следом. Милицейская машина с нежданными пассажирами умчалась куда-то вдоль строя автомобилей.
   – Может, поможешь? – накинулась на меня Витка, кивая на измученных дорогой мелких.
   – Может, и помогу… – с величественностью королевы, откликающейся на слезные мольбы подданной, сообщила я и направилась к Назарчику.
   – Ведерко отдай! – попросила я, пытаясь разжать намертво сцепленные на пластике пальцы мальчишки. Это на репетиции я могу Назарчика с полом сравнять и с пылью смешать, а в дороге я на него никогда не наезжаю. Жалко потому что, и если честно… уважаю мелкого. Каждый раз его по пути на гастроли вот так «колбасит», а он едет – и знает, что будет плохо, а все равно едет! И играет потом – будь здоров как!
   Только т-с-с-с! Про эти мои нежности вроде «жалко», «уважаю» никто не должен знать! Мне слишком дорога моя репутация махровой стервы – я ее столько лет создавала!
   – Давай-давай, все равно пока стоим! Как раз отдышаться успеешь!
   Назарчик слабо улыбнулся, я забрала у него ведерко и направилась к дверям автобуса выливать…
   Честное слово, не знаю я, откуда они там взялись! Еще секунду назад никого не было! А теперь по обочине мимо нашего автобуса деловито чесала компания из трех молодых парней. Один, чернявый, скуластый, походил на кота. Таких еще называют «полупородными»: ну, когда папа – весь из себя британский или персидский, а мама – дворовая мурка. Зато гонора как у призера-медалиста. Второй – парень без изысков, как та штанга, которую он наверняка в «качалке» тягает, а третий немножко постарше, но сам мелкий такой, незаметный…
   Вот первому, «полупородному», я с размаху содержимое ведерка в физиономию и выплеснула.
   – Глупс! – «Полупородный» замер. Глаза его ошалело выпучились, рот распахнулся, став круглым и каким-то детским… и тут же захлопнулся, потому что с кончика носа на губу закапало… ЭТО!
   Он медленно поднял подрагивающую руку к лицу и провел по щекам! Непонимающе поглядел на испачканную ладонь… и как заорет!
   А я стою в дверях автобуса, пластиковое ведерко прижимаю к груди и… и ничего с собой сделать не могу – ржу так, что чуть со ступенек не падаю! И Витка, идиотка, рядом заходится…
   Троица облитых посмотрела на нас – и смех у меня внутри отключился. Я увидела их морды – и молча рванула в автобус! Ступенька гулко ухнула, и «полупородный» ворвался в салон следом за мной. За ним сосредоточенно карабкались дружки…
   Я попятилась, лихорадочно соображая, что мне делать. Может, если я ему поулыбаюсь, глазки построю… ага, вы пробовали строить глазки парню, которого только что облили детскими тошнотиками из ведерка?
   Витка вот попробовала…
   – Ой, мальчики, вы та-акие быстрые! – пятясь вместе со мной по проходу, залепетала она. – И симпатичные! – Она посмотрела на стекающую с «полупородного» жижу… и захохотала снова, истерически повизгивая.
   «Полупородный» положил растопыренную пятерню Витке на лицо – и с силой пихнул ее в сторону. Она свалилась на Лешку. Лешка дернулся и закопошился, непонятно, то ли пытаясь выкарабкаться из-под Витки, то ли, наоборот, зарыться поглубже, авось не заметят.
   «Полупородный» двинулся ко мне, кажется совершенно точно зная, кто его «уприветил». Темные глаза на смуглом лице безумно, ненавидяще расширились, узкая рука скользнула в карман джинсов – и вытащила нож. Длинное лезвие раскрылось с отчетливым щелчком.
   – Эй, брось ножичек, придурок! – воздвигаясь над своим креслом, гуднула очухавшаяся Микулишна и беспомощно замолчала – нож вдруг оказался у самого моего живота.
   Почему мне ну совсем, ни капельки не страшно? Я просто стою, как истукан, ни заорать, ни рукой пошевелить, только жутко в туалет хочется, хоть просись: «Можно, вы подождете минуточку меня убивать, я кой-куда сбегаю?» А еще где-то в районе затылка болтается мыслишка: «Жалко, на сцене меня никогда не убивали, хоть знала бы, как себя вести».
   – Ах ты ж дрянь неверная! – бешено выдохнул «полупородный».
   – Чего это я дрянь, и ничего я не дрянь! – вдруг возмутилась я. Честное слово, я не собиралась ничего говорить! Будто кто-то другой моим языком двигал! И не замолкал! – И почему неверная? Мы с вами разве встречались? – продолжала приставать я. – А даже если бы: ведерко, которое я на вас вылила, – это разве неверность? Вот если бы я с другим парнем целовалась…
   Боже, что я несу, зачем я это несу?!
   На заляпанном лбу «полупородного» проступили крупные капли пота, и я успела только понять, что ему совсем сорвало крышу – он коротко, без замаха ударил ножом. Мои руки дернулись – тоже будто сами, и лезвие с глухим чпоканьем вспороло пластик ведерка. Тот глухо взревел – и рванул у меня ведерко. Я зачем-то вцепилась в него – без толку, конечно, пластиковый край только больно ободрал пальцы. «Полупородный» швырнул ведерко себе за спину, и оно звонко стукнуло Аньку по голове.
   Мой убийца, дыша, как загнанный конь, и захлебываясь ненавистью, снова шел на меня…
   – А-а-а-а! Помогите! Убивают! Дядьки девочку убивают! Совсем! А-а-а!
   Анька орала – громко, самозабвенно и так пронзительно, что у всех в автобусе заложило уши.
   «Полупородный» замер, коротко глянул через плечо и бросил «качку»:
   – Заткни е…
   Сказать «ё» он не успел. Я со всей силы въехала ему коленом между ног.
   

notes

Примечания

1

   Хорошие девочки отправляются на небеса, а плохие – куда захотят (нем.). – Уте Эрхардт (знаменитый немецкий психолог, 1956 р.).

2

   Совершенно безобидная фраза, в переводе означающая: «Да-да, вижу Джу на другой стороне спальни». Только если произносить ее быстро, для русского слуха она звучит… своеобразно. Преподаватели английского языка такому обычно не учат, но некоторые особо продвинутые учащиеся сами додумываются.

3

   Сопрано – высокий женский певческий голос. Рабочий диапазон: от «до» первой октавы до «фа» – «ля» третьей октавы. Меццо – меццо-сопрано (от mezzo – половина, середина и soprano – верхний) – женский певческий голос с рабочим диапазоном от «ля» малой октавы до «до» третьей октавы.

4

   Песня группы «Мельница» на стихи М. Цветаевой из цикла «Скифские».
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать