Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

И весь ее джаз…

   Джаз – это прежде всего импровизация, и в этом смысле жизнь похожа на джаз: каждое утро, открывая глаза, не знаешь, куда приведет тебя сегодняшний день, с какими людьми придется встретиться, какие дела переделать, какие проблемы решить. В день, когда началась эта история, ни один из ее участников не предполагал, что ему предстоит, как круто всё изменится. Маша, подающая надежды джазовая певица, стала в этот день судовладелицей – купила старый теплоходик, который мечтала превратить в музыкальный клуб. К ее удивлению, в теплоходике оказался секретный люк. Открывая его, Мария и не подозревала, в какую историю попала… Впрочем, это будет увлекательная история! Законы жанра никто не отменял: когда молодая привлекательная женщина оказывается в опасности, обязательно появляется рыцарь, который ее спасает…


Иосиф Гольман И весь ее джаз…

   Официальное предупреждение: всякие совпадения с реальными событиями и персонажами – случайны.

1. Москва, Краснопресненская набережная. Семейство Ежковых и судно проекта 544 «Москвич»

   …Вдруг ни с того ни с сего – даже облаков-то почти не было – с июльского неба посыпался мелкий сеющийся дождик. Приятным его не назовешь – все привычно оделись по-летнему. И когда холодные капельки, собравшись в ощутимые капли, потекли за шиворот, ощущения были не из радостных.
   Кроме того, Мария беспокоилась за косметику. Денег на хай-класс, как всегда, жалко – особенно, в свете предстоящих инвестиций, – а та, какая есть, под дождем могла подвести.
   Впрочем, возможность предстать перед случайными, немногочисленными в воскресный день, прохожими с черными разводами под глазами никак не могла омрачить замечательного настроения Марии Ивановны Ежковой, мелкой предпринимательницы в прошлом и, возможно, средней – в ближайшем будущем. Крупной же она становиться вообще не собиралась, поскольку новая – а точнее, очень старая – страсть захлестнула тридцатилетнюю Марию Ивановну с головой. И весь ее бизнес был теперь ей нужен только как средство осуществления главного своего желания – стать действующей джазовой вокалисткой.
   – Машка, ну так где твой линкор? – подошел к дочери Иван Александрович Ежков. Он, единственный из присутствующих, имел прямое отношение к флоту. Сначала – три года срочной службы на атомной подводной лодке. Служил где-то на Севере. До сих пор рассказывал про свою субмарину с блеском в слегка уже подвыцветших глазах. Послушать его – так сказка, а не жизнь. Месяцами в вытянутой стальной бочке, разделенной на водонепроницаемые отсеки. Море видел лишь в перископ, когда разрешали, – он был приписан к БЧ-2, обслуживал ракеты. Зато давали икру и сухое вино. А после похода – в прекрасный санаторий, расположенный в бору с высоченными, стройными прибалтийскими соснами.
   Здесь девятнадцатилетний Иван – тогда по отчеству его еще никто не называл – и встретил любовь всей своей жизни: двадцатишестилетнюю медсестру Валюшу. Валюша была не только красавицей, но и матерью крошечной Машеньки. А вот с потенциальным мужем у нее как-то не складывалось, тот попросту слинял, явно не спеша менять свое комфортное холостяцкое положение.
   Зато отлично сложилось с Ваней.
   Надо отдать должное – развитию отношений сопротивлялись все, кроме Ивана: и сама Валюша, и Ванины родители, и даже объявившийся по случаю возникшей конкуренции папаша Марии. Но Иван, хотя вовсе не походил на киношных мачо, в реальной действительности мужское дело знал, противопоставив всем имеющимся «но» единственный, однако решающий аргумент – свою любовь.
   В общем, демобилизовывался он уже втроем. А после Бауманки пошел конструировать ракеты, подобные тем, с которыми в свое время ходил по морям-океанам. И даже – вплоть до начала девяностых – время от времени выезжал на флот курировать испытания.
   Короче, отчим Марии, которого она воспринимала как настоящего отца, и в самом деле был почти что морским человеком.
   Сама же Мария собиралась им вот-вот стать.
   Точнее, конечно, все-таки не морским, а речным: неделю назад она приобрела теплоход проекта 544 «Москвич», изготовленный на Московском судостроительном заводе – оказывается, и такое бывает! – в теперь уже далеком 1958 году. Тот самый, известный ныне лишь по старым кинофильмам, речной трамвайчик. По документам корабль последние семь лет вел незавидную жизнь плавучего служебного помещения в одном из затонов нижней Волги. Его нашел Александр Михайлович Ведерников, сам бывший астраханец, друг и сослуживец отца по Северному флоту, а потом, до пенсии – речной капитан.
   Впрочем, и отчим, и Михалыч в лице менялись, когда Маша называла свое новое приобретение кораблем. И требовали от нее, чтобы джазовая девушка перестала марать высокое слово «корабль», применяя его к этому речному недоразумению. Называть же его следовало, и то с изрядной натяжкой, судно.
   Упрямую же Машу это никак не устраивало. Слово «судно» она связывала совсем с другим предметом, к тому же – печально-больничной ориентации.
   Вот почему, дабы не усугублять, Иван Александрович называл Машкину покупку то линкором, то корветом, то вообще микроплавбазой.
   – Сейчас приплывет, пап, – ответила отцу Мария. Она никогда не называла его иначе – он ведь всегда считал ее родной дочерью. – Михалыч эсэмэс прислал, уже на подходе.
   Группка встречающих оживилась.
   На широкой Краснопресненской набережной было абсолютно пусто – выставочный комплекс сегодня не работал, а прогулочные теплоходы, чья стоянка находилась тут же, простаивали ввиду прохладной для июля погодки.
   Так что встречающим реально было скучно.
   И если Машины родители пытались это как-то скрывать, то Женька откровенно злилась – у нее имелись отличные альтернативы стоянию без зонта под мелким холодным дождиком. И лишь уважение к старшей сестре не позволяло свалить по своим девичьим делам.
   Электра и Вениамин – еще более младшие брат и сестра, совсем, прямо скажем, младшие – тоже уважали Марию, но мелким тихо стоять было просто невмоготу. Они постоянно то толкались, то скакали на одной ножке, то приставали к Марии, Женьке и родителям. За пытку ничегонеделаньем им было обещано достойное вознаграждение – завтрашний цирк. Но до него еще надо было дожить.
   Мария посмотрела на младших Ежковых.
   Надо ж было додуматься назвать девку Электрой! Вениамин – тоже, конечно, замысловато, но хоть не настолько. Идея была, разумеется, папина, и естественно – семейным советом сразу отвергнута. Но с мягким и немачоподобным Иваном Ежковым спорить сложно. Потому что он и не собирался спорить. Он просто пошел и записал близнецов так, как решил. Маме же, родившей этих мартышек в необычно взрослом возрасте, было не до разборок с органами государственной регистрации детей, или как они там называются.
   Теперь, спустя восемь лет, идея не смотрится столь бредовой. Все как-то привыкли, тем более что никто Электру Электрой не называл – даже автор идеи звал ее Элечкой. Но, как ни странно, замысел Ивана Александровича постепенно обрел почти материальный смысл. Близнецы были столь нераздельны и столь неукротимы, что Веник и Электра слились в единый образ Электрического Веника, самим своим существованием доказывая, что второе начало термодинамики – ошибочно, а вечные двигатели – есть.
   И вот – ожидаемое произошло.
   На горизонте – точнее, из-за недалекого поворота реки – показалось Оно.
   Невысокое, неширокое и, скажем так, не сильно похожее на роскошный банкетоход, коим его уже рисовала в своем воображении Мария.
   Когда Оно подплыло поближе – в капитанской рубке уже был виден улыбающийся в свои роскошные прокуренные усы Михалыч, – стали хорошо различимы когда-то белые, сто лет не крашенные бока в ржавых потеках и грязные иллюминаторы салонов.
   – И вот за это ты отдала три миллиона рублей? – потрясенно произнесла Женька. – Это ж сколько блузочек можно было купить!
   – Дуреха ты, Женька, – заулыбалась Мария, обнимая сестру. – Сюда еще столько же вложим, он нас всех потом кормить будет.
   Женька из сестриной сентенции восприняла лишь про «столько же вложим». Ее политкорректность дала ощутимый сбой, и она международным жестом покрутила у виска, давая свою оценку Машкиной инвестиционной политике.
   Родители у виска не крутили из любви к старшенькой, но оба как-то погрустнели. Если сомнительный дочкин проект лопнет, то при всем желании они не смогут помочь: их собственное финансовое положение оставляло желать лучшего.
   Лишь самые младшие не остановили своего внимания на экономической сути происходящего, потому что оба уже очень хотели писать и в то же время еще не расхотели бегать и прыгать.
   – Вы ничего не понимаете! – даже слегка обиделась Мария. – Этот корабль, – папа вздрогнул, но сдержался, – больше двадцати семи метров в длину, около пяти – в ширину! Сто тридцать квадратных метров в одном уровне! И к тому же – плавает!
   – Ходит, – поправил папа. – Как может, – не удержавшись, добавил он.
   – А зимой? – спросила мама. – Он что, ледокол?
   Она не подкалывала, просто интересовалась.
   Мария промолчала. Зима была слабым местом проекта. Внутренний объем, отделенный от атмосферы лишь тонкой сталью, не прогреешь ни за какие разумные деньги.
   Ну и ладно!
   Зато в навигационный период он за пару удачных рейсов может оправдать месячные расходы на содержание.
   А самое главное – у солистки пока неизвестного джаз-банда Марии Ежковой появлялся собственный концертный зал. И даже, может быть, своя преданная публика – куда ж им во время плавания с корабля деваться?
   Машин корабль наконец пришвартовался. Конечно, не у собственной причальной стенки – это в центре Москвы слишком невероятная роскошь, а рядом с тремя другими суденышками, став четвертым со стороны реки. Даже такой не вполне шикарный вариант появился лишь благодаря многолетним профессионально-дружеским связям Михалыча – вообще-то становиться в четыре ряда не полагалось, несмотря на значительную ширину реки в этом месте.
   Мария, не сдерживая волнения, двинулась к своему долгожданному кораблю. Идти пришлось через три теплоходика класса «Москва». Маленькие, метров шесть в ширину, вплотную пришвартованные друг к другу бортами, они преодолевались за несколько шагов. Тем не менее даже эти суденышки были куда больше ее вновь приобретенной движимой собственности.
   И вот ожидающие на личном борту Марии Ежковой.
   – А ничего судно, – ответил Михалыч на не высказанный вслух вопрос друга. – Я даже не ожидал. Дата следующего слипа – через три года. Лицензия на радиостанцию – еще на дольше. Самое же главное – подводная часть вся насквозь новая, винт почти новый, плюс дизелек оказался живой. Ярославский, ухоженный. Сто пятьдесят сил. Наработка – полторы тысячи моточасов. Очень терпимо.
   – Что такое – слип? – Мария в любом деле старалась разобраться до деталей.
   – Все суда проходят освидетельствование. Их вытаскивают из воды и осматривают корпус.
   – Значит, корпус хороший?
   – Отличный, я же говорю. – Михалыч улыбался, демонстрируя хорошее настроение, – таким веселым требовательный речной волчара был далеко не всегда.
   – Ну, слава богу, – начала успокаиваться судовладелица. – Не зря отдали деньги.
   Это было тем важнее, что средства собирались очень трудно. Машин бизнес – продажа недорогих мехов, в основном шуб – никогда не был легким. И всегда был довольно рискованным. Теперь же с началом очередного кризиса, когда средний класс стал прижимать даже те денежки, что еще умудрялся зарабатывать, торговля шубами встала почти полностью.
   Например, все пять прошлых лет ее предпринимательства июнь был чудесным месяцем. Люди с удовольствием тратили отложенные за сытную зиму сбережения, и женщины – как бычков за невидимую веревочку – водили покорных мужей на серьезный шопинг, примеряя одну обнову за другой.
   Четыре же недели прошедшего июня Машка провела в своем торговом офисе, арендованном в одном из бизнес-центров, в состоянии близком к панике – несмотря на рекламу, к ней практически никто не приходил. А если и приходил, то с какими-то странными предложениями – то продать шубу ниже себестоимости, то предложить руку и сердце, причем немедленно.
   От депрессии – Машка же, по сути, была главной кормилицей семьи – спасала лишь музыка. Четыре вечера в неделю Мария попадала в окружение таких же сумасшедших – в институте импровизационной музыки почти не было студентов после школы, все взрослые, часто с высшим образованием и большим жизненным опытом, лишь теперь пришедших к реальному воплощению своей главной мечты.
   В таком обществе сразу забывалось отсутствие покупателей шуб и подступающий срок возврата банковского кредита. Состоятельного народу здесь вообще почти не было. Зато сколько хочешь вокала, фортепьянного ориентирования, сольфеджио, истории музыки и занятий по импровизации.
   Да, да! Чтобы хорошо импровизировать, надо долго и очень системно вкалывать.
   Короче, Мария на свой корабль истратила все деньги, какие у нее были. И даже немного тех, которых, по сути, не было: из заначки на новый закуп – в Грецию она собиралась через неделю, теперь придется отложить.
   Ну да ничего.
   Главное – корабль оказался крепким. Значит, меньше денег уйдет на его реконструкцию и больше останется на отделку и аппаратуру.
   И здесь Михалыч, вовсе того не желая, нанес неожиданный удар. Как говорится – ниже пояса. Или теперь, в ее нынешнем положении, ниже ватерлинии?
   – Машунь, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Вась Васич денег не даст. У него какие-то проблемы. То ли с партнером, то ли с налоговой.
   Вот тебе раз!
   Только все начало обретать зримые контуры, и на тебе!
   Вась Васич – так все друзья именовали Василия Васильевича Соколова, владельца трех похожих суденышек – обещал ни много ни мало – два лимона из недостающих на реконструкцию трех. Еще один Мария надеялась наскрести у друзей и подруг. Либо, что плохо, взять под залог оставшегося товара. Это – крайний случай: и проценты высокие, и под новую закупку в таком случае не дадут, а заначка уже пошла в распыл.
   – Не расстраивайся так, Маш, – сам расстроился знавший ее с детства Михалыч. – В крайнем случае можешь рассчитывать на мои пятьсот тысяч.
   Это не решало проблему. Но это был поступок.
   Машка знала, что после потери высокооплачиваемой работы – полного сил Михалыча некрасиво выжали на пенсию – семья Ведерникова влачила довольно жалкое существование. Это наверняка все его сбережения за трудовую жизнь. А впереди долгая старость, с проблемами и болезнями. Дети же Михалычу и его жене, Светлане Владимировне, помочь не могли. Ввиду их полного отсутствия. Сначала не хотели, потом не получалось – отец не раз, переживая за друга – а может, заодно и в воспитательных целях, – рассказывал их историю.
   – Спасибо, дядь Саш! – искренне сказала она. – Хочешь, я тебя в долю возьму?
   – Не надо мне твоей доли, – улыбнулся Михалыч.
   Получилось двусмысленно. Зато – честно. Кому ж нужна доля малого российского бизнесмена? Они ж зарабатывать должны, а не бюджеты нефтяные пилить.
   К Марии и Ведерникову подошли родители с близнецами – Женька уже сумела, не нарушая приличий, смыться. Впрочем, подошли только родители. К близнецам это слово было мало применимо. Скорее – подлетели. Пописав в крошечном туалете-гальюне, они раза в два увеличили свои скоростные качества, как две капли безумной ртути прокатываясь по всем палубам, проходам и лесенкам суденышка.
   – Ну, дочь, ты довольна? – спросил отец.
   – Да, – ответила Мария.
   – А что так невесело?
   – Да нет, все нормально. – Ей вовсе не хотелось портить настроение маме с папой. Как-нибудь разберется. Не маленькая. Да и не в первый раз.
   – А пираты на нем плавали? – неожиданным басом спросила Электра. – Джек Воробей?
   – Балда, это ж теплоход! – встрял Веник, за что и получил. Додраться не дали взрослые, быстро уведя близнецов: им было обещано мороженое и сколько хочешь лимонада.
   – На самом деле, пираты на нем плавали, – спокойно сказал Михалыч.
   – Это как? – не поняла Мария.
   – В общем, есть еще одна закавыка. Типа Гарри Поттер и тайная комната.
   – Ничего не понимаю, – честно призналась хозяйка судна.
   – Я пока тоже, – сказал Михалыч и, взяв Марию за руку, повел ее по узкому трапу вниз.
   Там, ближе к корме, остановился то ли у двери, то ли у высокого прямоугольного люка. Скорее все-таки люка, поскольку никаких ручек снаружи не было.
   – И что внутри? – спросила Мария. Новые ребусы ее никак не развлекали.
   – Не знаю, – ответил капитан. – Лишь имею нехорошие предчувствия.
   – Ну, что еще? – вздохнула Ежкова.
   – Я же тебе говорил, пароходом владела братва. Потом ее замели, компания их лопнула. Судно конфисковали. Далее тебе известно: пятьсот штук в кассу, два с половиной лимона – в лапу.
   – Но с документами же порядок? – заволновалась судовладелица.
   – Полный, – успокоил капитан. – Непорядок там, внутри. Послушай.
   Мария прислушалась.
   Явно работал какой-то механизм.
   – Это холодильник, – сказал Ведерников. – Я дырочку нашел и термопару туда совал. Когда мы теплоход принимали, он тоже работал – с берега шла линия. Отключать, видать, боялись, я его на внутреннее питание перевел. Полтора киловатта, между прочим, жрет.
   – Дядь Саш, а не проще открыть люк да посмотреть?
   – Проще. Но он заварен. – Михалыч показал на два аккуратных шовчика в пару сантиметров каждый.
   – И это тебя остановило? Почему ты не вскрыл эту железку?
   – Потому что ты – хозяйка. Все, что здесь есть, принадлежит тебе. Да и не хотелось на чужой территории под чужими глазами во что-то встревать. Теперь вот – довез.
   – Спасибо, – поблагодарила Ежкова. – Ну и что там может быть? – Даже реалистично мыслящую Марию начало разбирать любопытство.
   – Черт его знает, – пожал плечами Михалыч. – Может, труп. Может, человечьи органы на трансплантацию. Бандиты же.
   – А что еще может? – Мария не очень хотела верить в версию плавучего морга.
   – Может, осетрина браконьерская, – после многозначительной паузы наконец сказал Ведерников. – Друг другу не доверяли, поэтому заварили дверцу. И вообще – они здорово усилили теплоход. Я ж говорю – корпус идеальный. Он явно выходил в Каспий. А там – самое милое дело с лодки забрать рыбу. Или оружие. Из Дагестана.
   – Оружие не требует охлаждения, – деловито сказала девушка. – Так что или расчлененка, что маловероятно, или жратва. Дай бог, чтоб второе – в кризис все сгодится, что можно съесть. Открывай скорей.
   У Ведерникова все уже было приготовлено: и удлинитель, и «болгарка» с новым абразивным кругом.
   Минута – оба шва срезаны.
   Михалыч распахнул дверцу и посветил мощным фонарем.
   Пахнуло холодом, но, к счастью, не могильным. И не слишком сильным – большой внутренний термометр показывал ровно ноль градусов по Цельсию.
   А в свете луча на металлических полках стояли разнокалиберные стеклянные банки вместимостью от ста граммов до килограмма.
   Ни одной пустой.
   Все по крышку забиты черной икрой.
   Мария взяла маленькую баночку, стала разглядывать этикетку.
   – Производителя можешь не смотреть, это туфта. Икра стопроцентно левая, – сказал Михалыч, взяв для изучения банку побольше. – И отличного качества, – добавил он через минуту. – Даже я такую редко видел.
   – С чего ты так решил, дядь Саш? – спросила внезапно осчастливленная Мария.
   – Браконьеры рыбку поймают, ястык[1] рассекут и тут же, на берегу, в ведре солят. От четырех до десяти процентов, чтоб не протухла. Вместе с пленками, водами и всем содержимым ястыка. А эта – с завода подпольного. Видишь – два с половиной процента соли. Так называемый malossol. Слово даже во французский язык вошло.
   – Так мало ли что можно на «левой» этикетке написать?
   – Икра отсортирована и промыта. Вон, икринка к икринке. И разделяются легко, – покачал он банку. – Такое только на подпольном заводике можно сделать. Или с официального украсть.
   Потом, отойдя на шаг, еще раз пристально осмотрел находку целиком.
   – Здесь около двухсот кило, – наконец оценил объем Ведерников.
   – Нам столько не съесть, – искренне сказала Ежкова. – Слушай, а сколько это стоит?
   – Минимум миллиона четыре, если приличным оптом.
   – Четыре!!! – Машка аж присела от услышанного. – Миллиона!!!
   – Если в розницу – то больше. От двадцати пяти до сорока тысяч за кило. А качество наверняка отменное, уж я этого навидался за свой век.
   – Четыре миллиона!!! – никак не могла прийти в себя Ежкова. – Четыре! И на реконструкцию, и на шубы.
   – И на могилу, не про нас будь сказано, – суеверно сплюнул Михалыч.
   – Почему? – не врубилась Мария.
   – Потому что взято у бандитов, – просто объяснил Ведерников. – Их же не убили. И наверняка не всех посадили. Рано или поздно найдут концы. Да и как ты ее продавать будешь? Объявление дашь? Сама сядешь.
   – Михалыч, ты – чудо! – Перестав от привалившего счастья что-либо воспринимать разумно, Машка обняла маленького Ведерникова за плечи и чмокнула его в лысину, благо рост – модельные метр семьдесят восемь – позволял.
   Он было попытался вновь отговорить неопытную в таких вещах даму, однако та просто не слышала его предостережений, живя в своем счастливом виртуальном мире, где на каждую бизнес-потребность малый российский предприниматель имел соответствующую бизнес-возможность.
   – Не обижайся, но я твою половину тоже приберу, – сказала Мария. – Потом отдам с процентами, ладно?
   – Моей половины здесь нет, – твердо сказал Михалыч. – Да и о своей десять раз подумай. Это опасно. Очень опасно.
   – А какие есть варианты?
   – Вызвать полицию и все им сдать. Нашли, так сказать, во время ревизии. Все по акту, копию хранить как индульгенцию, когда придут настоящие хозяева…
   – Еще идеи есть? – на полуслове прервала его Ежкова.
   – Еще идей нет, – закончил дискуссию капитан судна.
   Наступила тишина.
   Бизнесвумен с вокальным уклоном напряженно о чем-то размышляла.
   Наконец просветление наступило, она нервно откашлялась и подвела итог:
   – Дядь Саш, слушай мою команду. Это наш шанс, и я им воспользуюсь. Возьми домой сколько хочешь для еды. С остальным разберусь сама.
   – Спасибо, мне не надо, – мрачно сказал Ведерников. И добавил после паузы: – Ты всегда была отчаянной, Машка. Да и я не сопляк дрожащий. Но сейчас мне что-то не по себе.
   – Вот что, дядь Саш. Завтра я изымаю груз. Ты уничтожаешь «пещерку», сдаешь корабль на реконструкцию и отбываешь со Светланой Владимировной в отпуск. Отель должен быть недорогой, а денег с собой я тебе дам достаточно. Если у кого-то будут вопросы – ты не в курсе, все ко мне. Хороший план?
   – Ты уже большая девочка, – вздохнул Михалыч. – Тебе решать. Но план плохой.
   – О’кей, – сказала Ежкова, упрямо мотнув головой. – Я большая девочка и все решила.
   Сегодня Мария Ежкова в институт не пойдет. Удивит педагогов, согруппников и весь ее джаз.
   А вместо этого будет весь вечер и всю ночь преступно планировать незаконную продажу криминально добытой и ей не принадлежащей осетровой икры.
   Что поделать, даже с музыкантами иногда происходит такое…

2. Москва. Мария Ежкова. Активное перемещение по городу

   Как известно, активно перемещаться по столице можно только на метро. Что Мария и сделала, благоразумно оставив свой «опелек» у ближайшего входа в подземку.
   Первым делом поехала к Ашоту. Не то чтобы друг-товарищ, но долго были в одной компании, да и теперь она частенько заходила в его заведение. Ресторан у Акопяна был не высшего класса, однако довольно приличный.
   Цены соответствующие – горячее тянуло на полтысячи. Не для Машки, конечно, которой галантный Ашот выделил персональную ВИП-карту с половинным дисконтом. Впрочем, шубку его жене Мария тоже сделала не по общей таксе.
   Короче, Ашот со своим заведением процветает. Почему бы ему не взять икорки для своих необщих пати? На общие, пожалуй, побоится: человек он не рисковый.
   Акопян Машке обрадовался.
   Сразу прикрыл какое-то мелкое совещание, аккуратно распределил немногочисленные волосы по высокому лбу и присел с ней за маленький столик у окна.
   – Давно не заходила, Машунь, – укорил он.
   – Виновата, – согласилась Ежкова. – Исправлюсь. Как с бизнесом раскручусь.
   – А что с бизнесом? – удивился Ашот. – Ты вроде никому дорогу не перебегаешь.
   – Да я тут корабль купила, – отмахнулась она.
   – Корабль? – поразился тот.
   Но поразился как-то без восторга. Что ж ей так на романтиков не везет? Что Ромка ее, что этот. Все молятся на свою синицу в руке. «Зато люди хорошие», – про себя грустно отдала им должное Машка.
   – Кстати, спасибо тебе от Гаянэ, – сам сменил тему хозяин заведения. – Она в восторге, ждет не дождется зимы.
   – Не за что, – улыбнулась Мария.
   На самом деле, похвала ей была приятна. Потому, наверное, и занялась беготней с мехами, хотя имелись более выгодные предложения. Например, бабки обналичивать, благо каналы наработались. Пришлось бы, правда, пошастать с крупными суммами в объемистой дамской сумочке, но зато – никаких проблем со складом, поставкой товара и, главное, сбытом. Все хотят наличку и не хотят платить налог на добавленную стоимость. А поскольку эту скважину уже двадцать лет прикрыть не могут, значит – просто не хотят и еще двадцать не прикроют. По крайней мере, при нынешней власти.
   Кстати, против нынешней власти Мария лично ничего особо не имеет. Сама живет и другим дает. Разве что аппетиты у нее болезненно завышены, что, в принципе, может привести к опустошению всей кормушки.
   Но сейчас Ежкову гораздо больше волнует другое.
   – Слушай, Ашотик, ты черную икру любишь? – в лоб спросила она.
   – Если недорогая и качественная, – сразу оглянувшись и понизив голос, ответил Акопян.
   «О-о, как все непросто», – подумала Мария, но списала эти опасения на особенности Ашотова характера.
   – Качество – отменное. Малосол. Слово даже во французский язык вошло. Заводская. В стекле. Цена: сто граммов – три тысячи рублей, килограмм – двести пятьдесят. – Машка опиралась на коммерческие соображения Ведерникова, но разумно оставила себе простор для торговли.
   – Цена хорошая, – Ашот торговаться и не собирался, видать, не впервые покупал этот деликатес.
   – А качество попробуешь, – обрадовалась Мария. – Сколько возьмешь? – В мечтах она уже начала распределять миллионы. Похоже, теперь и на водостойкую косметику найдется.
   – Килограмм точно, – подумав, ответил ресторатор.
   – Сколько? – не сдержала разочарования икорная олигархша.
   – Ну, два, – выдержав паузу, решил поддержать девушку Ашот.
   Все-таки он хороший. Что никак не облегчает ее жизнь в целом.
   – Спасибо, – поблагодарила Мария и бессовестно потеряла интерес к дальнейшей беседе.
   Попрощавшись с Акопяном – он вежливо вышел ее проводить, – сразу стала перебирать в уме следующих потенциальных партнеров. Их, судя по аппетитам ее изысканий номер один, теперь требовалось не менее сотни.
   Имелось же в записной книжке гораздо меньше – не всем ведь в лоб предложишь криминальную операцию. Кроме того, чтобы взять много, они должны были быть либо рестораторами, либо торговцами.
   Нет, торговцев вычеркнем, одернула себя Маша. Куда они икру выставят? На какую витрину? Это как донос на самих себя написать.
   В итоге остались двое: Паша Лохматов и Веруня Евлагина. Первый, безнадежно влюбленный в нее со студенческих лет, сейчас трудился организатором эвентов. Самыми частыми эвентами были, естественно, свадьбы. Паша еще в универе собирался заняться этим бизнесом. И объяснял Машке, что ориентироваться нужно на бедных. Потому что их больше и женятся они чаще. То есть не в смысле, что они – многоженцы. Просто, поскольку их больше, то и свадьбы случаются интенсивнее.
   Эту тему додумывать Машке не захотелось, так как Павел тоже получался не романтик. Зато кусок хлеба имеет каждый день.
   Что за чудовищная фраза!
   Нырнув под землю, полетела в грохочущем вагоне к Лохматову.
   Пашка ожиданий не обманул. Тут же позвонил первому клиенту – свадьба через два дня – и легко продал сто пятьдесят граммов. Для утреннего захода, когда соберутся только близкие родственники. Чтоб ни одна икринка не попала не в тот рот.
   Еще столько же Пашка обещал попытаться продать через неделю, следующему клиенту.
   – А ничего что по телефону? – обеспокоилась Машка.
   – По мелкому – никто не пристанет.
   – У меня-то по-крупному, – поежилась она.
   – Но я ж тебя не выдам! – удивился Лохматов.
   Это точно.
   Может, он и не романтик, но Марию Ивановну Ежкову не выдаст никогда.
   Она поцеловала его в аккуратно выбритую розовую щечку и ушла, оставив эвент-мастера в душевных муках.
   «Может, осчастливить его, как окошко в делах выпадет», – вяло подумала Машка, но не заострилась на этой мысли, так как доминантной она на данный момент точно не являлась.
   Теперь – Веруня Евлагина.
   Вот кто точно романтик.
   Побывав по обмену, еще в студенческие времена, в Италии, она в нее вполне романтично влюбилась. И в привычную Италию, с Колизеями, Ватиканами и прочими достопримечательностями. И в мало кому известную сельскую Италию, в частности – Тоскану.
   Так влюбилась, что променяла гарантированную карьеру в большом папином банке на рисковую жизнь мелкого поставщика не сильно известного, хотя и тосканского алкоголя. На элитный, прославленный примитивно не хватало средств – папа был недоволен бизнесом дочери. Он говорил, что мороки, как в «большом» алкоголе, а денег – как у медсестры в муниципальной больнице. Почему-то пример с медсестрой казался ему максимально убедительным.
   Но Веруня не сдавалась, продолжала возить. Вино, видать, было неплохое, однако в магазины продавалось со скрипом – там все было схвачено алкогольными монстрами. А маленькие кафешки если и брали, то на реализацию и никогда не спешили возвращать деньги.
   Еще был путь продаж – организация тусовок, где сама Веруня или найденная ею такая же сумасшедшая дама-сомелье рассказывали собравшимся, как хорош их продукт. Собравшиеся с удовольствием его дегустировали, но покупать оптом тоже как-то не спешили. А такого рода розница на относительно дешевом продукте много прибыли дать не могла.
   Веруня – точно хороший человек, подумала Маша. Именно на ее тусовках Мария впервые выступила как певица. В качестве бесплатного довеска к вину – не просить же денег с нищей банкирской дочки.
   Может, и сейчас что-то подскажет, она ж рестораторов десятками знает.
   Веруня Машке однозначно обрадовалась.
   Посидели за бутылочкой какой-то очередной «супертосканы». Ежкова вкуса не понимала, кислятина какая-то. Уж лучше водки выпить. Но честно хвалила терпкий напиток, так как любила Веруню.
   По делу, правда, не продвинулись: икру Евлагина продавать отказалась. С рестораторами у нее и так проблемы, а тут еще икра. Желая помочь хорошему человеку, позвонила папе. Тот согласился взять килограмм, и то не для себя, а для строптивой дочки – она ему казалась бледной, и он подозревал у Веруни нехватку гемоглобина.
   Вот и разрешил купить ей для себя лично кило икры с секретной карточки.
   – Почему с секретной? – удивилась Маша.
   – Чтоб мачеха не знала, – объяснила та. – Эсэмэски из банка папе не на телефон, а на служебный комп приходят. А у меня дубликат карточки.
   – Такая жадная старуха? – удивилась Ежкова.
   – Ужасно, – подтвердила Веруня. – Из-за любой копейки скандал. Так жалко папулю, она его до инфаркта доведет.
   – Вот же тварь, – посочувствовала вслух Мария. А внутри – чуть не позлорадствовала. И совсем бы позлорадствовала – так им, мужикам козлиным, и надо, – если б это не был папа приятельницы. – Где он ее нашел?
   – Я сама привела, – вздохнула Веруня. – Помнишь Таньку Симонову, с психфака?
   – Да, – потрясенно выдохнула Ежкова. – Та еще змея. Зачем тебе это надо было?
   – Она сказала, что поссорилась с парнем и с родителями, переночевать негде. Вот папулю и обаяла. Сама его не любит, везде хвостом вертит.
   – А может, детектива нанять? – включила мозг Маша, детективная тема ей стала близка. – Сделает с ней и ее хахалями порноальбом, подаришь папе. Он все сразу сообразит.
   – Он и так соображает, не маленький, – тихо сказала Веруня, а на ее глазах появились слезы. – Влюбился он, понимаешь?
   – Понимаю, – вздохнула Машка, хотя по-настоящему не понимала, как можно влюбиться в шлюху, да еще и такую мерзкую, как Танечка Симонова с психфака. И, чтоб слегка утешить Евлагину, сообщила той о покупке корабля. Скоро в нем начнутся банкеты и концерты. И понятно, чьи вина будут там пить.
   – А когда первый рейс? – обрадовалась Веруня.
   – В следующем мае, – вынуждена была признаться Машка. И то про себя подумав, что только если удастся продать икру.
   Пока же итоги были неутешительны.
   Полдня тараканьих бегов по городу принесли продажу трех килограммов ста пятидесяти граммов продукта. Такими темпами – еще шестьдесят с лишним заходов. А список потенциальных покупателей уже почти иссяк.
   Как оказалось – на килограмм продалось меньше.
   Веруня, смущаясь и опуская глаза, предложила приятельнице сделку. Она отдаст ей половину денег за вышеозначенный килограмм, но забирать продукт не будет – с гемоглобином у нее все в порядке.
   – Так за что половину? – удивилась Ежкова.
   – За понимание, – вздохнула Веруня.
   – Неужели все так плохо? – Машке стало ужасно обидно за подругу.
   – Ну, как-то пока не очень. Папа хочет, чтобы я работала у него, а я не могу. Тут глупость, наверное, сделала. Взяла по-настоящему хорошее вино. Это ж тоже непросто, квоты жесткие. То, что мы с тобой сейчас пили (Машка смутилась, вспомнив свои мысли по поводу кислятины). А его не берут.
   – Вообще не берут?
   – Не-а. Один ценитель взял ящик. Но ценителей мало. Так что без рекламы ничего не продать. А на рекламу нет денег. Замкнутый круг.
   – Разве ты этого не понимала?
   – Понимала, – вздохнула Веруня. – Просто очень хотелось.
   «Как мне с кораблем», – некстати подумала Мария. И суеверно постучала по дереву.
   – Один вот тут собрался купить много. Для своего бутика, – продолжила Веруня печальное повествование. – Но сначала предложил продегустировать его вдвоем. У него на даче, в спальне.
   – А ты что? – не утерпела Машка.
   – Размышляю, – сделав крошечный глоток, и смакуя его во рту, сказала Веруня. – В конце концов, нам не по шестнадцать. Да и он не противный. Эстет, мать его, – неожиданно закончила Евлагина.
   Короче, ушла Машка с неожиданной покупкой – ящиком этого самого винища. Слава богу, хорошие вина в ящик помещают не по двадцать бутылок, а только по шесть. Иначе бы денег, вырученных сегодня за икру, не хватило.
   Веруня, заподозрив меценатство, сначала не хотела продавать. Однако Ежкова убедительно объяснила, что вечером – важный семейный ужин и дорогое вино будет кстати.
   Прозвучало неплохо, даже притворяться не пришлось – у папы день рождения, так что все тип-топ.
   Кроме главной цели забега.
   Веруня расчувствовалась, загрузила ящик в свою машину и повезла Машку к ее «Астре», благо пробка по летнему времени заканчивалась рано.
   В машине Машка молча размышляла о Веруниной ситуации, примеряя ее на себя. Вот если б кто дал ей четыре «лимона» – согласилась бы она на дегустацию в спальне? Или даже просто купил бы двести килограммов икры.
   Однозначного ответа не получалось.
   Если б это был ее Ромка или тот же Пашка Лохматов – почему нет? Коль природа все так интересно устроила. А если б какой-нибудь богатый говнюк?
   В результате результат так и не родился.
   Все зависит от обстоятельств, и, похоже, единого ответа вообще не существовало.
   Ну и ладно.
   Тут она не к месту вспомнила, что однажды уже пыталась рассчитаться подобным образом. Причем – по собственному почину.
   Ситуация всплыла во всей красе, как будто не десять лет прошло, а вчера все случилось.
   И тут же высверкнуло – вот к кому надо обратиться! Как же она сразу не подумала?
   Ефим Аркадьевич Береславский.
   Сейчас он, наверное, совсем лысый. Но наверняка такой же наглый и ехидный. И так же хитро посверкивают его очочки. И так же важно выпячивается вперед живот.
   Он даже и не такой уж большой, его живот.
   Просто сразу видно, что этот человек свой живот любит, холит и лелеет. И, может, немного им гордится.
   А еще у него десять тысяч друзей и приятелей. Из них тысяч семь – не меньше – симпатичные бабы, возрастной категории 30+. И жена, которую, как ни странно, он сильно любит – Машка даже общалась с его Наташей, когда отдавала долг.
   Точно.
   Завтра с утра – к нему. А сегодня договориться о встрече.
   Простилась с Веруней, сказала ей тихо на ушко: «Все будет о’кей». Та согласно кивнула. Есть еще романтизм в ее… пусть будет пороховнице, раз другого слова не нашлось.
   А Мария направилась домой.
   Вошла с ящиком – тяжеловат, зараза. Даже с шестью бутылками.
   Папа бросился помогать.
   Он всегда бросается помогать своим детям.
   Вообще-то Машка – Эдуардовна, а не Ивановна. Биологический папа был Эдуардас. И есть, слава богу.
   Он, кстати, от дочери не отказывался, даже алименты был готов платить. Просто, как говорится, узнав о беременности подруги, пережил минутную мужскую слабость.
   Поэтому официально удочерить Машку папа не смог. Эдуардас слал деньги, папа не стал обижать его возвратом, а просто складывал их на ее счет – с них и пошел пушной бизнес. А в шестнадцать, получая паспорт, Машка стала вместо Эдуардовны Ивановной.
   Отец ее отругал, но видно было, что ему приятно.
   Эдуардас приехал в Москву, когда ей исполнилось восемнадцать. Машка не хотела с ним встречаться, папа заставил.
   Вела себя как надутая дура, хорошо, что Эдуардас оказался умнее.
   В общем, теперь у нее есть папа и есть очень хороший, генетически близкий… друг, что ли. По крайней мере, когда недавно Эдуардас заболел, Машка сгоняла в Латвию, в его деревню, привезла его сюда и очень удачно прооперировала у хороших врачей. Заодно познакомилась с братом и сестрой, которых раньше не видела. Хорошие ребята. Наверное. Потому что общего у них с Машкой не оказалось ничего – ни воспоминаний, ни родины, ни даже языка.
   Кстати о родине.
   Эдуардас помог ей оформить вид на жительство в Латвии. Родина у Машки только одна – Россия. Но вечная шенгенская виза, как выяснилось, тоже штука полезная.
   Ладно.
   Сели за стол, разлили Верунино вино.
   – Господи, никогда такого не пил! – Папа реально был в восторге, он вообще врать не умеет. А Машка раньше всегда считала, что все винные марки наливают из одной бочки, после чего в бой идут рекламисты.
   – Да, действительно вкусно, – сказала мама. Они точно не притворялись. Надо же, как удачно заехала к Евлагиной.
   – А водка все равно лучше, – сказал Ведерников и крякнул, опустошая стопку.
   Наш человек.
   Кроме него, вино не понравилось Венику – он, с разбегу остановившись у стола, хватанул из рюмки хороший глоток «супертосканы» – сухого красного, урожая 2004 года.
   – Может, водочкой отлакируешь? – предложил ему Михалыч.
   – И я отлакирую! – влетела услышавшая часть фразы Электра.
   – Я вам сейчас отлакирую! – строгим тоном сказал папа. Но почему-то в этой семье его угроз никто не боялся.
   Машка наелась маминых вкусностей, выпила с Михалычем рюмку водки, расслабилась и незаметно для себя, под затянувшиеся разговоры про политику, начала клевать носом.
   Папа волевым решением отправил ее спать. Она не сопротивлялась – завтра предстоял не менее суматошный день.

3. Нижняя Волга. Джама Курмангалеев. То ли охотник, то ли – жертва

   Джама ходко шел широким Белужьим протоком, легко придерживая руль катера правой ладонью. Левую выставил в сторону, с удовольствием рассекая ею нагретый солнышком воздух. Небо, как всегда в июле, имело слегка выцветший синий оттенок, вода тоже отражалась синевой. Правда – здорово разбавленной зеленью, также отраженной от растущих по берегам ив.
   Когда он свернет из протоки в извилистые ерики, вода станет коричнево-зеленой. Да и ход придется сбросить: в некоторых местах, встав в полный рост и раскинув руки, можно дотянуться до ветвей на обоих берегах ерика. Там уже не погоняешь. Так что надо успеть получить удовольствие от скорости здесь, в широком Белужьем протоке.
   Джама добавил газку, и катер, взревев, задрал нос еще выше. Волосы на затылке зашевелились, взъерошенные теплыми пальцами ветра, а деревья на берегах как будто побежали навстречу. Через десять минут такого хода – или, точнее, лета – Джама догнал большой желтый «Посейдон» Васильича, егеря с той же базы отдыха, на которой он взял свой катер. Пришлось придержать руль обеими руками: легкую дюралевую посудинку здорово тряхнуло на волнах от каютного «Посейдона».
   Васильич поприветствовал Джаму, но как-то нерадостно: все знали, что старик не любит, когда кто-то его обгоняет. Впрочем, Джаму такие психологические нюансы волновали мало: он еще поддал газу, доведя мотор до максимальных оборотов. Честолюбивый Васильич машинально тоже пришпорил свой крейсер, хотя силы были, конечно, неравны. «Посейдон» был солидным каютным катером с тремя спальными местами и с довольно мощным двухтактным движком в сто пятнадцать лошадиных сил. Если действительно считать его крейсером, то посудинка Джамы была миноносцем: легкий дюраль и те же сто пятнадцать лошадей, только на полноценном четырехтактном движке. Так что там, где солидный «Посейдон» начинал разгон, катер Джамы уже летел на второй космической.
   И вот старик далеко позади, сам качается на волне, поднятой Джамой.
   Ничего, надолго не обидится. Слишком давно они друг друга знают.
   Как раз все тридцать два года Джаминой жизни, вдруг сообразил Джама. Ведь в ерики на рыбалку его вывозили чуть не с рождения.
   Его отец, лезгин, родом из Махачкалы, столицы Дагестана. Но сам Джама уже был коренным астраханцем, в знании здешних мест и любви к ним не сильно отличаясь от того же Васильича.
   Тем временем по левому берегу показалась деревня. От каждого дома к воде вели сходы для спуска и подъема лодок. Местные жители в основном плавали на моторках с небольшими подвесными движками. Хотя время от времени попадались солидные каютные катера. Впрочем, принадлежали они, как правило, не рыбакам, а народившимся в бесчисленном количестве базам отдыха, иногда – совсем маленьким, чуть не в один дом. Так же редко, по сравнению со стандартной моторкой, встречались рыбацкие куласы, ранее традиционные для здешних мест. Узкие, длинные и, как правило, черные – эти деревянные лодки плавали по здешним водам с незапамятных времен. Теперь они постепенно уступали свое место плавсредствам из более современных материалов: пластика и алюминия.
   Вот и поворот.
   Неопытный проскочит, не заметив: ну, стоят две большие ивы, а между ними – крошечный заливчик. Лишь зайдя в него, понимаешь, что это – начало очередного ерика, длинного, вертлявого и узкого. Но достаточно глубокого: есть такие ерики, что старые капитаны речных судов сокращают по ним свой путь.
   Джама сбросил обороты мотора и на инерции вошел в ерик.
   После первого же поворота тот расширялся, однако даже в самом широком месте не превышал метров пяти-шести. Течение здесь было несильное, хотя водная поверхность казалась довольно чистой, лишь в небольших заводях обильно цвели белые лилии и желтые кувшинки. Чилим, речной орех, тоже попадался, но есть его пока было рано.
   Джама внимательно всматривался в воду, ища характерные плавающие листья лотоса – знакомые говорили, что в этих ериках он появился вновь. Огромных красных цветов с желтыми венчиками, в отличие от взморья, здесь пока не увидеть – вода хуже прогревается. Но все равно приятно, что такая красота вновь будет в этих местах.
   Справа мелькнул забор и какие-то небольшие строения.
   Да, это уже не такая и глушь, как было еще совсем недавно.
   Потом катер проплыл под автомобильным мостом – дорогу провели к селу, ранее полностью отрезанному от материка. Цивилизация!
   Вот только делать жителям этого села теперь нечего – рыба кончилась. Дорога есть, а рыбы нет. Соответственно, и рыбзавод давно загнулся. Так что скоро в селе останутся только дачники. Тоже люди, так что шоссейку все равно построили не зря.
   Вот только Волга без рыбы – как-то трагично звучит.
   Хотя до этого, слава богу, пока не дошло: людям и себе хватает, и на продажу остается. Если б еще пользовались рекой по-человечески…
   Джама навсегда запомнил свою первую настоящую рыбалку. Тот азарт, то первобытное, искреннее ощущение добытчика и покорителя природы. Снимали больших осетров с ужасных, в палец толщиной, стальных крюков перемета. На этих же крюках тащили их за лодкой для разделки.
   На биваке доставали икру из ястыка и тут же, сварив тузлук, соленый раствор, засаливали ее в большом чане. Отец научил Джаму рукой чувствовать степень солености икры. Очень просто: опускаешь ладонь в воду, начинаешь осторожно, по кругу, перемешивать плавающую в ней икру. Чем больше соли – тем плотнее икринки, как легкая дробь она начинает постукивать в пальцы. Значит, достаточно.
   Осетров Джаме было не жалко. Длинные, хищные, остромордые, они за миллионы лет существования там, в темной воде, тоже многих обитателей лишили жизни. И с той же целью, между прочим, – набить живот.
   А еще – они умирали молча.
   Не то что белуга.
   Одна попалась в свое время – рыба уже тогда была редкая. Так буквально плакала высоким гортанным голосом, бессильно раскрывая круглую широкую пасть.
   Джама был готов ее отпустить. Отец не позволил, хотя тоже был шокирован.
   С тех пор Джама потерял вкус и к рыбалке, и к охоте. Хотя никогда не принадлежал к людям, агитирующим за любовь к животным. Он не собирался становиться вегетарианцем.
   Катер, выдавая не более пятой части своей мощности, тихо плыл по ерику. Джама плавно перекладывал руль, повторяя неспешные извивы русла. Можно было и добавить газа, он отлично знал фарватер, но не хотелось. Все вокруг способствовало умиротворению – и тихая солнечная погода, и склонившиеся к воде ветви ивы, и плескавшая в заводях крупная рыба, и взлетавшие заранее осторожные утки. А над головой расчеркивала небо небольшая стайка караваек – эти красивые пернатые прилетели сюда прямо из Красной книги.
   Короче, лепота.
   А что, заслужил Джама Курмангалеев двухдневный отдых. Поймал-таки Грязного на горячем. Что было совсем непросто. Грязный, несомненно, негодяй и убийца. Но – ловкий и опытный. А еще почему-то оказался нужным серьезному человеку. И этот человек все сделал, чтобы гаденыш Сергей Краснов по кличке Грязный как можно дольше прожил на свободе.
   Капитан Курмангалеев ловил Краснова два года. Прямо с момента того страшного, дикого и – самое, может быть, главное – глупого происшествия в поселке Волжанка. Там четырежды судимый Грязный работал всю навигацию. Официально – слесарем в порту. Неофициально – офицером по особым поручениям у человека, которого Джама вслух даже называть не хочет. И не потому что боится – капитан Курмангалеев мало чего на этом свете боится. А потому что все так завязалось-перевязалось…
   Наверное, надо сделать шаг назад.
   Семья у Джамы – состоятельная. Даже по небедным астраханским меркам. Отец – коммерсант, оптовая торговля с Москвой и Казахстаном. Рыба, овощи. Младший брат – юрист, сначала работал в прокуратуре, теперь имеет собственную адвокатскую контору, но в основном помогает отцу в главном бизнесе. Младшая сестра замужем за очень состоятельным и влиятельным москвичом, тоже лезгином.
   Короче, положение обязывает.
   Отец спокойно воспринял, когда Джама не пошел на юридический, а уехал в питерскую мореходку. Гораздо менее спокойным он стал, узнав, что Джама принял назначение на Северный флот, на один из оставшихся в строю ракетных крейсеров. Служба продолжилась всего полгода, но не отец был тому причиной – флот стремительно разваливался, офицеров сокращали. Джама пытался удержаться за океан, еще полтора года проходив на северах рыбаком. Но и эта компания разорилась.
   Он вернулся домой.
   Семья была счастлива. Хочешь – в торговлю, хочешь – в порт. Наконец, с его дипломом, можно было плавать по Каспию и по реке – семья как раз собиралась приобретать первое судно класса «река-море».
   Джама сказал – нет. И пошел в угрозыск.
   Удивил всех.
   Постепенно отцово удивление и раздражение сменилось – не пониманием, конечно, но – уважением. Джама четко нес свою службу, очень медленно «обрастая» званиями, звездочками и должностями – для этого он был слишком не гибок. Бандита – в тюрьму невзирая на то, кто его заказчики. Насильника – в тюрьму невзирая на то, кто его родители.
   В таком режиме прошло, ни много ни мало, почти десять лет.
   Капитан Курмангалеев так и остался оперуполномоченным, не вовлеченным ни в какие коммерческие механизмы. Он так и остался сам по себе, не встроившись ни в какие команды и структуры. Впрочем, никто на него особо и не давил. Во-первых, за Джамой стояла сильная и состоятельная семья. Во-вторых, при любой власти необходимы люди, которые умеют ловить убийц.
   А Джама умел.
   И когда Краснов сделал то, что сделал, – ловить его поручили лично Джаме.
   Курмангалеев до сих пор с тоской вспоминает подробности того дела.
   Грязный явно был на чем-то психически надломлен. Не было там ничего настолько провоцирующего, чтобы заставить Краснова пойти на такое.
   Но ведь пошел!
   Случайно попав на свадьбу – буквально мимо проходил, – напился, устроил драку. Из ресторана его выкинул лично жених – механик речного буксира. Дал такого пенделя, что Грязный метров десять пролетел – речник был недюжинных физических возможностей.
   В большинстве случаев такое становилось концом приключения. Здесь же – стало началом отвратительного преступления.
   Болезненно самолюбивый Краснов еще на зоне отличался жестокими методами поддержания своего авторитета. На воле, впрочем, вел себя тихо, подчиняясь требованиям своего серьезного работодателя.
   Здесь же, видимо, какая-то пружинка лопнула, а собственного понимания, что у людей допустимо, что нет, Грязный вообще никогда не имел.
   Он отследил счастливую пару, залез к ним в дом – все родственники ушли, освободив молодоженам территорию, – и, приставив нож к горлу невесты, приказал механику пристегнуть себя наручником к батарее. Пообещал немедленно отпустить девушку и разбираться только с ним. Непонятно почему, но механик поверил. Наверное, потому что сильно любил свою только что обретенную жену. Дальше все было очень мерзко. У Грязного имелось пять пар металлических и пластиковых наручников – часть его «работы» в порту. Все они пошли в ход, плюс – кляпы в рот несчастных супругов. Затем гнусное изнасилование женщины на глазах мужа.
   Даже по меркам дурного бродяги за пинок он отомстил с избытком. Но, осуществив свой план, дополнил его очередной мерзостью – убил обоих.
   Личность преступника установили мгновенно. А вот ловить его Джаме пришлось два года. И это были два неприятных года.
   Казалось, все налицо. Кто может заступаться за эту нечисть?
   Однако заступники нашлись. Правда, в очень своеобразном виде. Попросили через посредников один год, чтобы Краснова не трогали, после чего сдадут сами. Разумеется обещали много приятного при принятии предложения. И много неприятного при отказе.
   Джама визитеров послал. В итоге гонялся за Красновым вдвое дольше, чем предлагали доброхоты. И трижды едва не поймал бандита, став живым кошмаром его поганой жизни. Но едва – на такой работе не считается. Всегда кто-то сильный Краснову вовремя помогал: с новым паспортом, с новым местом работы. Даже с пластической операцией, результаты которой сильно усложнили работу Джамы.
   И вот, наконец, Джама его все-таки поймал. Теперь остается надеяться, что те, кто прикрывал бандита в бегах, не станут помогать ему вырваться на волю. Впрочем, это даже по нынешним беспредельным меркам все же кажется перебором.
   Единственно, чего капитан Курмангалеев не мог долго понять, так это смысл работодателю держаться за такого урода. Пришлось лезть чуть не в археологические изыскания. Обнаружились три дружка. Вместе ходили в детский сад. Потом в школу. Потом на танцы. После чего двое пошли в вуз, третий – на зону. Одному из двоих Грязный и прислуживал. Первый шагнул вообще высоко и в данный момент работал в Москве, хотя и оставался в астраханских темах.
   Самым печальным результатом изысканий оказалось следующее. Его любимая девушка, Лейла, которая ждала Джаму все годы его флотской жизни, была дочерью работодателя Краснова, Амира Булатова. И одно дело – отказать в некоем одолжении некоему бизнесмену, другое – отцу своей будущей жены, на востоке это все очень непросто.
   И все равно Джама отказал.
   Остался без Лейлы.
   Ладно, чего тоску наводить.
   Джама прибавил газу, благо ерик значительно расширился, образуя большую заводь, обильно поросшую лилиями и кувшинками.
   Сюда бы с Лейлой.
   Но – невозможно.
   Последний раз он видел ее два года назад. Уже замужней и с животом. При встрече отвернулась, то ли не желая его видеть, то ли боясь расплакаться.
   Джама про себя решил, что следующей встречи постарается избежать.
   Подплыв к медленной воде большой заводи, он заглушил мотор, наклонился к реке и вытащил через низкий борт две желтые кувшинки и три белых лилии. Все – с метровыми мокрыми стеблями. Эти – точно не из Красной книги: водной растительности становилось даже слишком много, снасти запутывались.
   Скромный букетик предназначался Анюте. Они с Андреем Туровым, мужем-биологом, жили все лето на крошечном острове в низах реки. Что-то важное исследовали. Зимой уезжали в Москву, где, как говорил Андрей, «отписывались». Их научные труды Джама не читал, однако знал, что Андрей давно защитил кандидатскую диссертацию, а Анюта свою готовит. Детей у них пока не было, так что весь пыл уходил на науку. Впрочем, Андрей уже говорил Джаме по телефону, что ситуация с детьми у них скоро должна измениться. В лучшую сторону.
   А еще они здорово пели под гитару.
   Туровы среди местных считались слегка чокнутыми, но – чокнутыми безвредно. Им на островок привозили молоко и овощи, помогали расставлять на реке их хитрую аппаратуру. И еще удивлялись, как можно лучшую часть жизни отдать комарам и рыбам, имея квартиру в городе Москве.
   Туровым же пока все нравилось. Они даже расстраивались, понимая, что, как только появится детеныш, привычную жизнь придется менять. Хотя заводить детеныша уже давно пора: Анюта – женщина крепкая и здоровая, напитанная волжской силой, но годочков ей было столько же, сколько Джаме – тридцать два. Так что этот сезон вполне мог стать последним.
   Джама вез ребятам не только лилии.
   Еще он купил новых дисков к видику, они просили. И новую гитару – старую в прошлый раз ухитрились оставить рядом с костром.
   Капитан собирался прожить у них дня три, благо в хибаре имелось несколько комнатушек, никто никому не мешал.
   Джама даже распределил, чем будет заниматься.
   Первый вечер – слушать Анютины песни и Андрееву гитару. Поесть вкуснейшей ухи – тоже в программе праздника, Туровы это умеют круче, чем исконные волгари. А потом спать. Даже не до утра – до следующего вечера. Потом поесть и снова спать. Теперь уже до утра.
   На третий день Андрюха свозит его на куласе к лотосам, на взморье – там мельче, вода прогрелась, и они уже вовсю цветут. Каждый год Джама с Туровыми едет на них смотреть. И, дай бог, еще не раз увидит и лотосы, и ребят.
   Ну а потом – в город. На работу.
   Начальник за отловленного Краснова готов дать отпуск. Только Джама не очень представляет, как его будет проводить.
   Лейлу не позовешь и к ней не приедешь. На курорт – скучно. Да и не просить же денег у отца или брата.
   Нет уж, лучше на работу. Руководство точно не будет возражать – уголовной нечисти в городе достаточно.
   Ходу осталось немного, максимум минут тридцать.
   Ерик кончился, выйдя на широкий проток. Здесь всегда так: в какую сторону ни пойдешь, встретишь рукав, проток или ерик. Географическая карта похожа на голубую паутину с нанизанными на нее голубенькими же пятнышками озер. По протоку плыть с четверть часа, если быстро. Затем еще столько же – совсем уже запутанными ходами к хижине ребят. Джама затруднился бы объяснить путь на словах, но руки и руль все сделают сами, GPS, с ГЛОНАССом вместе, у любого урожденного волгаря сидит внутри, то ли в мозгу, то ли в сердце.
   Вот уже и домик их виден.
   Туровский остров совсем невелик, метров сто в диаметре. Круглый и плоский. В половодье его заливает целиком, поэтому домик стоит на высоких деревянных сваях. Растительность под домиком тщательно выкошена – там Туровы тоже ищут какие-то свои научные надобности.
   Вообще, Джама ребят и за науку уважает. Это вам не шнобелевские премии. Их труд сразу шел в дело. Джама сам привозил к ним своего родственника, за акватехнологией, которая, до тех пор, пока не подтвердилась практикой, сильно смахивала на фантастику. Но родственник все подтвердил и результаты снял на видео, хотя выглядит оно по-прежнему слегка волшебно. Джама лично приезжал смотреть, как это устроено.
   Довольно большое поле. Очень ровное, с крошечным уклоном. По всему полю выкопаны ямы. В ямах – вода: из-за уклона во время половодья заполнять поле очень легко. Ранней весной в ямы высаживается рыбья молодь, то, что здесь называют частик. Кормят как скотину, комбикормом. Ну, не только, конечно. Туровы тут очень многое наисследовали и напридумывали. В итоге к осени в ямах сидят уже совсем немаленькие сазаны и другие рыбины. Остается их достать и продать: родственник возит живую рыбу в город, но на следующий год планирует собственный мини-заводик, чтобы расширять производство.
   На этом, кстати, чудеса не кончаются.
   На следующий сезон в те же ямы высаживают… помидоры! Удобренные обильным рыбьим пометом, томаты растут быстро, а на вкус и цвет бесподобны. На третий год в ямы снова заселяется рыба.
   Короче, молодцы Туровы. Не зря едят свой хлеб. Это вам не нанотехнологии по распиливанию госбюджетов.
   Джама мягко въехал носом катера на пологий берег. Собрался привязать его за специально вбитый кол, как вдруг остановился.
   Прислушался.
   Не было ничего подозрительного.
   Разве что – тишина.
   У ребят всегда было шумно: либо радио играло, либо разговаривали, либо что-то шкворчало на плите или костре.
   Может, уехали куда?
   Но вон их лодка, допотопная весельная пластиковая «Пелла» с крошечным электромотором. И тоже не привязана. Рядом – длинный кулас. Больше им уплыть не на чем.
   Чудеса.
   – Ребята! – крикнул Джама. – Что не встречаете?
   Тишина.
   Лишь один звук пробивал эту размешанную в теплом воздухе вату.
   Как весенняя капель. Только какая-то замедленная.
   Джама определил направление.
   Напряг глаза.
   Под домиком, прямо у сваи, лежала большая жестяная крышка от кастрюли. Вот на нее и капали капли.
   Вот они и выдавали странный звук.
   Капли были черного цвета. Но Джама уже понял, что это просто обман зрения. И настоящий цвет у них – красный.
   – А-а-а-а!!!!! – на весь мир заорал капитан. – Где ты, тварь?!! Я вырву твое сердце!
   И в этот момент раздался выстрел.

4. Нижняя Волга, Астрахань. Краснов

   Иногда мне кажется, что я ненавижу всех.
   Весь мир.
   Но проходит минута, и я понимаю, что это не так.
   Вон сосед мой, Васильич. Жили вместе до первой ходки, семнадцать лет. В крошечной двухкомнатной коммуналке. Ни разу не поссорились.
   И после, как откинулся с зоны, – мать-то уехала в свою однушку, – тоже ладили мирно.
   Я, кстати, и ее, хоть виню за многое, но ведь не ненавижу.
   Скорее надо говорить о том, что это мир ненавидит меня. По крайней мере, те его представители, которые рядом. А я – всего-навсего даю ему отпор.
   Сколько было воя, когда я поучаствовал в свадьбе в Волжанке. Сам читал в газетах. А увидел себя в телике – даже гордость какую-то почувствовал.
   Да, был бы трезвый – ограничился бы чем-то менее вызывающим. Ну, может, крест бы ему на жирной щеке вырезал, и все. Но разве я начал первым?
   Я даже согласен, что нажравшегося гостя можно вытолкать со свадьбы. Но сделай это тихо. Не при всех. Ну, в морду дай.
   Только никогда – никогда! – не называй меня вонючим ублюдком.
   Я – не ублюдок!
   Даже если мать родила меня непонятно от кого. И тем более – не убогий, если смог оттрахать невесту этого здоровяка. Мочить их было не надо, но меня слишком взбесили, сложно было остановиться.
   Да ладно, хрен с ними. Они – уже на небе, я тоже могу туда в любой момент попасть. Во всяком случае, это лучше, чем дожить жизнь где-нибудь в поселке Харп, на зоне для пожизненных, видя только грязные бетонные стены да слыша насмешки тупых конвоиров. Уж лучше пуля этого сумасшедшего Джамы.
   А он, кстати, мне вполне симпатичен. Такой же неформал, как и я. Только с другим знаком. Про неформалов я немало прочитал, пока сидел – благо, времени хватало.
   Ни он, ни я не хотим жить по правилам, придуманным подлецами. Хотим остаться свободными.
   И он, и я готовы за эту свободу заплатить. Дорого заплатить.
   А еще мы оба ненавидим одного и того же человека. У меня он забрал молодость – а потом и всю жизнь. У безумного мента он отнял невесту. Ну разве это не сближает?
   Да, жаль, что мне придется грохнуть капитана.
   Но что поделать? Пока тот идет по моему следу – мне спокойно спать не придется. Та еще ищейка. Так что прости, брат Джама, но сегодня ты пойдешь кормить рыб.
   Зато обещаю – больно тебе не будет. Ты даже не поймешь, что произошло – ведь вчера ты лично повязал Серегу Грязного и доставил в отдел. А сегодня Серега ждет тебя не дождется с горячим гостинцем в стволе.
   Кстати, повязал он меня четко. Джама и в самом деле красавец. Эх, иметь бы такого брата!
   Ждал меня в подъезде. Один.
   Ткнул куцым «Макаровым» в бок и тихо сказал: «Если хочешь бежать – беги».
   Я не хотел. Пока меня не увезли из Астрахани – оставался шанс. Если б побежал или попытался с ним схватиться – шансов бы не осталось ни одного. Я просто чувствовал, как хотелось Джаме всадить в меня все восемь пуль. И вовсе не за премию. А за волнующе-томительное ощущение, что живешь на этой земле не зря.
   И здесь мы с ним схожи. Мне обязательно нужно в этой жизни еще кое-что сделать. Чтобы сказать такое про самого себя. С висящим на хвосте Джамой я этого сделать не смогу.
   Еще раз – прости, брат. Я буду скучать по тебе.
   По моим подсчетам, брат-мент уже должен быть на подходе. Амир никогда ничего не скажет зря. А он сказал – жди его у Туровых. И подробно объяснил где. А чтоб я чего не напутал – я ж убогий, – дал мне хитрый прибор ЖэПээС. Он и привел меня к домику этих уродов. Как будто я, выросший в этих краях, сам бы не справился.
   На небо набежала необычная в это время года тучка. По воде и ивам закапали редкие, но крупные капли. Пришлось натянуть брезентуху, неизвестно было, сколько еще придется ждать.
   Я точно знал, что прибыл на несколько часов раньше Джамы, и потому не волновался. Биологи меня не интересовали, к тому же баба была сильно брюхатая – даже из-под плаща видно – она вышла на берег с тазиком белья. Я только хотел выяснить, кто дома: остановился, попросил воды. Баба крикнула в дом. Кружку с водой мне вынес муж, щуплый дядька, полускрытый дождевиком.
   Я даже лодку не стал привязывать: пить действительно хотелось, а потом уйду за пару километров и вернусь берегом. Ерик здесь неширокий, подожду Джаму и с сорока метров из обреза попаду в братана наверняка. А то, что ученые меня потом опознают, – волновало мало. Меня и так пол-Астрахани способно опознать. Кроме этих идиотов – у них даже телеантенны на домушке не имелось. На что же люди расходуют свою единственную жизнь!
   Я попил и уже собрался отчаливать, как спиной почувствовал взгляд.
   – Что уставился? – обернулся я к мужичку.
   – За полгода – ты четвертый гость, – усмехнулся тот, совершенно не испугавшись. – Троих звал сам. Необычно.
   – Ученый, – я почему-то, сам не знаю, потихоньку наливался злобой. Что ему от меня надо? Я же действительно собирался вот-вот отчалить. – Тебе это нужно, голову включать?
   – Голову всегда надо держать включенной. – Мужичок, такой умный, был совсем рядом со смертью, но, похоже, об этом не догадывался. – Вряд ли тебе нужен я. Значит, Джама?
   – Лучше б ты не включал голову, – устало сказал я. Работы явно прибавлялось.
   И все же я недооценил мужичка.
   Из-под дождевика показался ствол «Сайги», и, мамой клянусь, если б я опоздал, он бы не промахнулся.
   К счастью, я всегда все успеваю.
   Обрез прогрохотал так раскатисто, что я начал переживать – не услышит ли кто? К счастью, никто ничего не услышал.
   Баба придумала бежать в дом. Другого места на острове, где спрятаться, она не нашла.
   Там и осталась. Вместе с идиотом-мужем.
   Видит бог, я этого не хотел. Просто никогда не нужно лезть в чужие дела. Проживешь гораздо дольше.
   Я отвел лодку, но не за два километра, как планировал вначале, а совсем недалеко, назад, за островок рядом с их домом. Сам же устроился в удобной ямке на берегу, в корнях ветлы. Перезаряженный обрез лежал на ровном корне, глядя черным глазом на хижину.
   Ну а теперь мне оставалось только ждать.
   Я специально не смотрел на часы, чтобы время не замедлялось. Поэтому Джама прибыл довольно быстро – земля еще не успела просохнуть после короткого дождя. Неспешно проплыл мимо меня, с реки полностью прикрытого ветвями.
   Я мог бы грохнуть его сразу. Еще когда тот подплывал. Или когда въехал катером на пологий берег.
   Мушки на спиленном стволе не осталось, но я даже Джамины узкие черные усики видел отчетливо. Да и глаза бы тоже разглядел, хотя сейчас мне не хотелось в них смотреть.
   Самое правильное было бы – нажать на курок. Для этого все и затевалось. И от этого же зависело гораздо более важное дальнейшее. Я даже привстал на колени, чтоб гарантировать попадание.
   Однако – не нажал.
   Может, снова ощутил нашу невидимую связь.
   А может – это действительно так, – потому, что мне было приятно ощущать свою скрытую силу. Не скрытой хвастаются только тупые амбалы и твари типа Амира Булатова.
   Джама все понял сразу. Как – не зайдя в дом, – ума не приложу. Говорю же, красавец.
   Он на миг совершенно застыл, а потом взвыл, как волчара:
   – Где ты, тварь?!! Я вырву твое сердце!
   Глупо, но мне, глядящему на него сквозь прицел, стало страшно. Нужно было стрелять раньше, пока не видел этих бешеных глаз.
   И все же выстрелил не я.
   Выстрел раздался откуда-то сзади, я вынужден был развернуться – на здоровенной желтой посудине подходил какой-то козел из егерей. Как он меня разглядел? Даже когда я поднялся, меня все равно прикрывали ивы. Глаз у них, конечно, тренированный.
   И патронов достаточно. Если бы расстояние было поменьше, мне бы настал конец.
   Я выстрелил в егеря, тоже, конечно, не попал. Но, по крайней мере, отбил охоту, стоя, открыто целиться.
   Пять секунд быстрого бега – и прыжок в лодку.
   Мотор завелся мгновенно, я пронесся мимо обезумевшего мента – не более чем в тридцати метрах. Его рука трижды послала мне проклятье. Но на таких скоростях стрельба из «Макарова» скорее выражение эмоций, чем реальная угроза.
   Впрочем, игра на жизнь еще не кончилась.
   Теперь за мной гнались оба. И если егеря я не сильно боялся, то братан, коли не помрет, точно спустит с меня живого шкуру.
   Я стрелял на ходу, они – тоже.
   Ерик петлял, скорость большая, а стрелки еще и лодкой должны были управлять. Поэтому только уток распугивали.
   Страха особого я не испытывал.
   Скорее, злость на самого себя. И обиду за то, что поставил под угрозу главное дело своей никчемной жизни.
   Преследователи наверняка уже предвкушали победу.
   Но «ублюдок» Серьга Грязный и здесь оставил их с носом – на очередном крутом повороте я выскочил из лодки, они пронеслись мимо, обдав меня ревом, брызгами и бензиновым перегаром.
   Через пару минут они, разумеется, вернутся.
   И, может быть, обнаружат место, где я прятал мотоцикл.
   Бог им, как говорится, в помощь.

   Следующая встреча была на следующее утро, и совсем в ином антураже.
   Люблю я это слово – антураж. Когда-то вычитал, и очень оно мне понравилось. Вот мою коммуналку к этому слову привязывать бы не хотелось. Хреновый антураж.
   А здесь был самый что ни на есть правильный.
   Мы сидели за большим столом в «Гранд Отеле». С большой белой скатертью, между прочим. Правда, без еды, даже без чая.
   Про «Гранд Отель» разное в городе говорят. Некоторые – что поставили синюю бетонную глыбу на берег волжского рукава и испортили вид. Уже смешно. Можно подумать, что расположенный здесь же старый порт город украшает.
   Другие – что город наконец начал обзаводиться архитектурой мирового класса.
   Мне было плевать и на тех, и на других. Но смотреть на синие стеклянные корпуса было приятно и, как выяснилось, побывать внутри оказалось еще приятнее. Особенно радовали огромные панорамные окна, почти что стеклянная стена, сквозь которую были видны катера и буксиры, изредка проходившие по этому рукаву.
   Кроме нас, в ресторане не было никого: завтрак кончился, до обеда еще далеко. Бабы в фирменных передниках пытались было начать пылесосить, но Амир на них посмотрел, и все исчезли.
   Надо отдать должное этому человеку.
   Сволочь и гадина мой одноклассник. Но смелый и четкий.
   Нашел где общаться с беглым убийцей. В лучшем отеле города, номер в котором стоит больше средней зарплаты горожанина.
   В таком я и провел ночь. Хороший номер. С телевизором и холодильником. И двуспальной широченной кроватью, которую мне категорически запрещено было с кем-то делить. Пришлось послушаться – от Амира сильно зависит мое будущее. Хотя, похоже, его будущее тоже сильно зависит от меня. Я ничуть не сомневаюсь: был бы не нужен – уже давно бы гнил в ментовке. А может – на дне Волги, у моего одноклассника много разных идей, и голова включена постоянно.
   – Почему Джама жив? – мрачно спросил Амир.
   – Потому что их было четверо, – вяло огрызнулся я.
   – Ты же завалил биологов раньше, – не поверил Булатов. – Кстати, не надо было этого делать.
   Тварь, будет мне нотации читать.
   – Ехал бы сам с обрезом Джаму ловить.
   А ведь он мента боится, вдруг дошло до меня. Даже приятно стало. Красавец Джама! Напугал-таки неробкого Амира. Не хочет связываться впрямую с упертым ментом и возможной в дальнейшем кровной местью. Никуда прям-таки без Серьги Грязного. Пусть даже он и ублюдок.
   Первым меня ублюдком называл именно Амир. И это тоже никогда не будет забыто.
   – Может, Джама тебе нравится? – Умные глаза Амира смотрели, как два пистолета. – Может, ты с ним союза ищешь?
   – Избави бог от таких союзников, – показал я свою лояльность – еще одно хорошее вычитанное слово – хозяину.
   – Он вчера на Коране поклялся, что вырвет твое сердце, – сказал Амир.
   Я вздрогнул.
   – И взял отпуск на работе. За два года. Будет тебя искать, – закончил Булатов.
   Конечно, я не рассчитывал на любовь Джамы к своей персоне. Но стать главным и единственным врагом безумного мента в данный момент было крайне неприятно. Убил бы меня попозже, месяца через три. За это время я планировал закончить все земные дела.
   Эх, не надо было вчера мямлить и сопли жевать. С таким братаном я могу не дожить до «сбычи своих мечт» – так говорил студент из Москвы. Он на четвертом курсе химфака уже самостоятельно производил амфетамин, причем в товарных количествах, очень талантливый молодой человек.
   Ладно, надо что-то отвечать.
   – Он меня и до этого искал, – спокойно сказал я. – Найдет – убью.
   – В прошлый раз тебя тепленьким в ментовку отвел, – напомнил Амир. – Думаешь, просто было тебя на волю выпустить?
   – Раз на раз не приходится. – Я не стал вдаваться в дискуссию – тоже словцо московского химика. – Давай думать, как дальше быть.
   – Я уж лучше один подумаю, – сказал Амир. – А ты просто выполняй. Так проживешь гораздо дольше.
   И снова я не стал спорить. Булатов всегда считал себя самым умным. Не без оснований. Но у меня было достаточно времени для самосовершенствования, много свободных лет и огромная тюремная библиотека. Говорят, революционеры начали собирать свои ряды – и, главное, глобальные идеи – именно в тюрьмах. Так что Амирчику еще предстоят серьезные разочарования.
   – Значит, так, – подвел итог мой одноклассник. – В номере тебя будет ждать мой человек.
   – Гример? – уточнил я. Вчера один мной немного уже позанимался. Но я бы хотел бо́льших изменений своей внешности, уж слишком многие сейчас будут ею интересоваться.
   – И гример тоже, – почему-то мрачно улыбнулся Булатов. – Получишь от него деньги, паспорт, права. Машина будет – «Лада Приора».
   – Почему не «крузак»? – поинтересовался я.
   – На тебя, мудака, все деньги ушли, – вежливо объяснил Амир. – Дорого нынче из тюрьмы без спроса уходить. И учти: это наша последняя совместная работа.
   А то я не знаю, что приговор мне не только менты подписали. Причем Амирчик всю оставшуюся жизнь меня кормить не собирается.
   – Где другого Грязного сыщешь? – Я сделал вид, что обиделся.
   – Чистого найдем, – усмехнулся мой одноклассник. – Слушай сюда. В Москве нужно будет убрать одного человека.
   – Фото, маршруты, – равнодушно сказал я. Довольно банальное дело в наших с Амиром жизненных пересечениях.
   – Не надо фото, – сказал Амир. – Леша Полеев.
   О, блин!
   Тяжелая же у них жизнь!
   Как у бессмертного Горца: чтобы жить долго, надо сначала завалить всех своих.
   Хотя я не очень удивился.
   Даже обрадовался. Лешечка тоже стоял в моих личных планах. А так – стал хорошо оплачиваемым делом, причем на этом этапе Амирчик точно будет не врагом, а союзником.
   – О’кей, – кивнул я. – Он мне не родной. Сколько стоит?
   – Пятьдесят штук зеленых.
   – Несерьезно, – сказал я.
   – Ты совсем охамел, – вызверился Амир. – Забыл, кто ты есть?
   – Наоборот, помню, – усмехнулся я. Злобы не было. Была некая усталость от общества моего старого друга. Даст бог, когда-нибудь сумею от него избавиться.
   – Пятьдесят штук, – еще раз повторил Амир, воткнув в меня два черных ножа своих гляделок. – Плюс двести тысяч деревянных на расходы.
   – Черт с тобой, – согласился я. Выбора действительно нет, из Астрахани надо срочно сваливать.
   – Есть еще статья дохода, – соблаговолил улыбнуться мой старый друг.
   – Какая?
   – Партнер просрал маленький икорный бизнес.
   – Ну и?..
   – Икра на шесть «лимонов» уплыла в столицу. Даже если ее нашли, она не их. Выдоишь что-нибудь – все твое.
   – Понятно.
   – Жри, что не жалко.
   Но шесть миллионов на дороге не валяются, поэтому я тоже все внимательно выслушал и запомнил.
   Кроме того, есть крохотная вероятность, что после всех приключений я останусь жив. И в своей новой жизни мне как-то западло быть бедным.
   Так что, даже если икру сожрали, я вырву ее у них из глотки.
   Впрочем, главное сейчас – не встретиться раньше времени с братаном-ментом. Я по глупости не нажал на спуск. А он – парень умный.
   Он нажмет.

5. Москва. Восток столицы. Вокалистка Маша и Ефим Аркадьевич Береславский, отставной рекламист

   Пока ехала в Измайлово – снова на метро, – Мария много чего успела вспомнить.
   Вообще студенческие годы, как это ни банально, были прекрасными. Училась она на рекламиста – в «творческом вузе с экономическим уклоном». Это и в самом деле было так: знания маркетолога и менеджера должны были объединиться с творческим инструментарием – дизайн, фото, кино, литература, музыка. Группа собралась большая – в то время специальность была свеженькой и горячей. Функционально – не по алфавиту – она разделялась на три примерно равные доли.
   Первая, чуть меньшая, – дебилы и козлы. В основном – мальчики. Богатые папы оплатили учебу – а нередко квартиры и «Кайенны». В институте их обычно не видели, приходили только на сессию.
   Попадались настолько глупые, что шли сдавать Ефиму Аркадьевичу. Этот, посверкивая очками, лишь злобно ухмылялся и пленных не брал.
   Самые тупые предлагали ему деньги.
   Тогда вампирски настроенный препод – особенно если дело происходило утром (у Береславского утро не бывало добрым никогда) – устраивал публичное аутодафе очередному грешнику российского высшего образования. Присутствовать на подобном действе было всегда весело, но иногда даже таких козлов становилось жалко: изысканно вежливый препод использовал свой язык, как гадюка – зубы.
   Вторая часть группы была представлена середнячками, обычно – девчонками, желающими перед замужеством получить высшее образование. Они звезд с неба не хватали, но учились честно. С третьего курса и старше многие приходили на экзамен с животиками.
   Этих – особенно с животиками – Береславский не обижал никогда, добавляя за подобную округлость минимум балл. Наиболее приближенным он объяснял свою позицию как посильный ответ китайцам: его представления об этническом составе будущей России не были оптимистичными.
   Последняя, третья группа, к которой принадлежала сама Машка Ежкова, состояла из юных акул, интересующихся всем и желающих это все попробовать на острый зуб. Таких Ефим Аркадьевич обожал, прощал им любой запал и горячность и никогда не применял в дискуссиях свои ядовитые возможности.
   Хотя нет, злобно пошутить он все же мог, виновато оправдываясь, что ради красного словца мало кого удается пожалеть.
   Зато не жалел и времени своего, разрешал таскаться к нему на работу, в маленькое, но прикольное рекламное агентство «Беор».
   Несмотря на незаурядность персонажа, вряд ли Машка долго вспоминала бы о нем после окончания вуза, если б не одна история.
   Случилось это уже на пятом курсе, за полгода до диплома.
   Неприятная была история.
   А именно – отцов оборонный завод, раздираемый хозяйствующими субъектами, оказался без денег, зарплату надолго задержали. Папа же, будучи там не последним человеком, ничего себе не украл и оказался практически на мели.
   По закону подлости Женька – ей было тогда как сегодняшним близнецам – попала в больницу с опасным пороком сердца. Это девятилетний ребенок!
   И, наконец, мамуля забеременела близнецами, потеряв хорошо оплачиваемую работу в страховой компании.
   Интересно, что близнецы своим появлением обязаны в основном Машке. Папа оставил все на усмотрение жены. Нет, он очень хотел детей – Женька получилась лишь после двенадцати лет их совместной жизни. Потом долго опять все не складывалось. Сейчас же сложилось, да еще в двойном размере. Но возраст мамы пугал врачей, и отец, никогда не боявшийся серьезных решений, теперь прямо сгибался под тяжестью ответственности. Вот в такой ситуации Машка и сказала свое твердое слово.
   Чтоб мамуля рожала, ни о чем не думая и ни в чем не сомневаясь, поскольку это уж точно была последняя ее возможность.
   Ну а потом – все, что уже сказано выше: папино безденежье, Женькина болезнь, мамин уход с работы. В такой ситуации Машке ничего не оставалось, как с утра, позаражав всех домашних безграничным оптимизмом, сваливать на весь день в поисках заработков. Деньги доставались, но не так много и очень тяжело: личной продажей все тех же шуб, однако еще не своих, а взятых на реализацию у мамы девочки из их группы.
   Впрочем, заработанного хватало только на прожить.
   И первое, чем пришлось пожертвовать, стал институт. Она не оплатила – ее отчислили. Даже не морочилась с академом: не ясно было, когда появятся деньги, а ни минуты свободной не выпадало уже сейчас.
   Вот тут и прозвучал звонок от Береславского.
   Мария даже удивилась – телефон нашел, не поленился. Поблагодарила за внимание и сказала, что все решения уже приняты. Он же выпустил в нее струю словесного яда и потребовал очной встречи.
   Отказать Маша не решилась, хотя со временем был просто страшный напряг.
   Приехала к нему в «Беор». Была здесь не единожды. Прошлым летом – целый месяц, на практике. Там менеджеры звонят, дизайнеры рисуют, станки стучат, плоттеры плюют краской. Все как всегда.
   И Ефим Аркадьевич – как всегда. Развалился в своем кабинете, в роскошном кресле, попивает чаек, налитый собственной секретаршей. Кстати, у Береславского их было целых две. У второго учредителя, другана его старого, не то что секретарши отдельной – и стола-то не было. Маленький и полный Александр Иванович Орлов всегда носился шариком – то по типографии, то по бухгалтерии, то по внешним инстанциям.
   Хотя – что в фирме не было секретом – все серьезные клиенты приходили через Береславского: этот сибарит и себялюбец непонятно с какой стати дружил с половиной Москвы.
   Пришла. Уселась напротив, на кожаный двухместный диванчик.
   Про него она уже слыхала историю от старых беоровских сотрудниц. Диванчик был первой мебелью агентства, втащил его лично мастер, в одиночку. Ефим Аркадьевич, тогда будучи на много лет моложе, с лету, на автомате, задал вопрос: раскладывается ли мебель? Тот, так же на автомате, ответил: «Нет, но и так удобно». Потом оба радостно ржали. Тупой мужицкий юмор. Даже не юмор, а постоянный ход мысли.
   – Долго думала, прежде чем бросать в середине пятого курса? – наконец изволил начать беседу бывший препод.
   – Обстоятельства, Ефим Аркадьевич. – Машке не хотелось углубляться. Хотелось побыстрее отделаться, безо всех этих сочувствий и сопереживаний – уже наслушалась.
   – И какие же? – Этот тип точно никуда не торопился. Он даже на деловые встречи ездить не любил. Удивительно, но большинство клиентов приезжали к нему в богом забытое Измайлово сами.
   – Деньги кончились, – держала себя в руках Машка.
   – Ты вроде не казалась мне совсем дурой… – задумчиво произнес он. Профессор вовсе не оскорблял. Он лишь констатировал и анализировал. Только когда загнул про женскую логику, Машку переклинило, и она объяснила ему все. И очень доходчиво.
   Глазки препода загорелись интересом, ноздри немаленького носа задвигались, как будто учуяв что-то вкусненькое.
   – Значит, двое новых деток, отец и мама без зарплаты, сестра в больнице, – подытожил он. – Все перечислила?
   Мария молча кивнула, едва сдерживая слезы – решение расстаться со ставшим родным вузом было вовсе не безболезненным.
   – Ах да. Еще девица нежного психотипа, – спохватился Береславский. – Космонавтка.
   – А космонавтка-то при чем? – Машка даже не успела обидеться за нежный психотип.
   – Ну, в скафандре, – объяснил тот. – И в космосе. Одна на миллион кубических километров.
   – Слушайте, – взвилась уставшая Мария, уже потерявшая полтора часа такого дорогого времени. – Спасибо, конечно, за участие, но у вас есть лучшие предложения?
   – Нет, Маша, – сказал Береславский. – Пока не подумаю. Вот подумаю минут пятнадцать – они появятся. Я ж не пылкая девушка – сначала делать, потом думать.
   После чего реально ушел в себя. Взгляд стал отсутствующим, как у ее знакомого доходяги-нарика после хорошей дозы. Правда, не на пятнадцать минут, а на восемь. Но и они показались Марии долгими.
   – Значит, так, – наконец объявил он. – В универе я договорюсь об отсрочке.
   – Отсрочка не поможет, – перебила Машка. Уж она-то на эти темы думала-передумала. А здесь – чужую беду руками разведу.
   – Поможет, – как от жужжащей мухи отмахнулся Береславский. – Параллельно буду общаться с банком, кредит на завершение образования. Ты молодая, тебе дадут. Это раз. Два – сейчас решим с твоей сестренкой.
   – Как вы решите? – чуть не расплакалась Мария. Это было ее окно уязвимости. Прооперировать Женьку немедленно могли лишь за границей, для чего требовалось более тридцати тысяч долларов. Здесь же ее поддерживали бесплатно, но очередь на операцию с заменой клапанов была неопределенно долгой.
   – Пока не знаю, – вздохнул препод и взялся за телефонную трубку.
   За сорок с лишним минут – но теперь Машка уже никуда не торопилась – он последовательно поговорил с пятью собеседниками, выстраивая неочевидную, однако явно логически обоснованную цепочку. Пятый сообщил Береславскому дату и место госпитализации ребенка. И не через два года, а через неделю, причем перевод из нынешней больницы в сердечный НИИ будет осуществлен напрямик, без промежуточной выписки.
   Ефим Аркадьевич аккуратно записал на бумажке адрес, телефон и электронную почту своего последнего благодетеля. Интересно, что бумажка была с другой стороны уже чем-то исписана – Береславский был нетерпим к бесполезной растрате ресурсов. Полезную же – разумеется, на его личный взгляд – очень одобрял: ездил на безумно дорогой и вечно поцарапанной машине и при постоянно мятых джинсах и рубахе демонстрировал дорогущие часы.
   Впрочем, Машке уже было не до критики препода – она чувствовала, как к ней буквально возвращается ее беззаботная юность, со всеми этими событиями вроде бы безвозвратно потерянная месяц назад.
   В этот момент вновь зазвонил телефон. Береславский вальяжно взял трубку.
   Машка напряглась: неужели что-то разладилось?
   Но – обошлось.
   – Да, это я, – сладенько ответил Ефим Аркадьевич невидимому собеседнику. Глазки заблестели, очочки засверкали. – Конечно, пойду. Я обожаю театр.
   Вот ведь лжец! Сам говорил, что терпеть не может театральные спектакли, что все время рука его тянется к пульту управления, дабы включить ускоренную перемотку. Он даже фильмы смотрит по несколько штук сразу, щелкая каналами. А еще говорил, что любит театральные залы с колоннами, за которыми удобно дремать.
   – Да-да, Танечка. Конечно, буду. – И положил трубку.
   «Интересно, его жена знает про эту Танечку?» – подумала оскорбленная в женских чувствах Машка, но тут же все простила профессору, вспомнив, как ловко он решил ее ужасные проблемы. И вслух сказала совсем другое:
   – Спасибо, Ефим Аркадьевич!
   И глаза ее наполнились предательской влагой.
   – Не за что, – ответил тот. А потом серьезно, очень серьезно продолжил: – Действительно, не за что. Мы пропихнули твою сестренку без очереди. Значит, чью-то – отодвинули. И то, и другое – на моей совести.
   Машка ошарашенно молчала, понимая, что и в этот раз препод прав. Потом встала, чтобы выйти.
   И остановилась.
   Нельзя же так просто взять и уйти. После таких подарков. Ради Женьки она бы свой сердечный клапан, не задумываясь, пожертвовала.
   Но чем она могла его отблагодарить? Разве что… вон он как с этой Танечкой разсюсюкался.
   Мария не стала откладывать в долгий ящик – решимости ей хватало во все периоды жизни – и предложила Ефиму Аркадьевичу провести вместе вечер.
   – Я действительно похож на педофила? – неожиданно расстроился он. – Говорят, с возрастом это бывает.
   Машке пришлось успокаивать мужика, что на педофила он не похож. Что он похож на бабника, Машка, по понятным причинам, сообщать благодетелю не стала.
   На этом, кстати, история не закончилась.
   В универе ее восстановили, а вот в банке кредита пока не дали – закончилась квота на этот год. Все было не слишком страшно, они ж не отказали, просто требовалось согласовать это с бухгалтерией. К тому же сама Мария была вполне в тот момент счастлива – вечером почти здоровую Женьку выписывали из клиники. В бухгалтерии же ее ожидал еще один сюрприз. Тамошняя дама порылась в бумагах и сказала, что все уплачено, долгов нет.
   Поскольку Машке было очевидно, кто мог это сделать, она вновь направилась к преподу. И тот при ней вновь журчащим голоском общался с какой-то бабой, уж точно не с женой.
   – А разве я хуже банка? – закончив беседу с незримой прелестницей, опять расстроился Ефим Аркадьевич. – Начнешь работать, отдашь.
   – Ну давайте хоть с процентами. – Марии было реально неудобно.
   – Не могу, – ответил профессор. И, подумав, добавил: – Религия не позволяет.
   Это ему-то – религия? Да на нем грехов – больше чем этажей в небоскребе!
   Впрочем, зачем считать чужие грехи? Это, по большому счету, тоже грех.
   Последние деньги из тех ста тысяч рублей она отдала уже через год. Никаких процентов препод так и не взял.

   Вот и знакомый подъезд.
   Не слишком далеко до метро, но все равно, никаким боком не центр. Мария так и не разобралась, что же притягивало столь многих людей к этому человеку. Но явно – не богатство.
   В коридоре было тихо.
   Ни машин, ни плоттеров.
   Ни, как выяснилось, менеджеров и каких-либо иных сотрудников. Даже секретарши теперь у несчастного Ефима Аркадьевича не было.
   Зато висели на стенах и стояли на мольбертах картины, некоторые – довольно странные. А вместо рабочих столов вдоль стен разместились ядреного фиолетового цвета диваны.
   В кабинете, правда, все осталось по-прежнему. Не считая исчезновения двухместного дивана, который не раскладывался, но и так было удобно. Зато появился другой, такой же безумно фиолетовый, как и в комнате менеджеров.
   Здесь тоже все было в картинах. И тоже – по большей части странных.
   Ефим Аркадьевич тоже не изменился. Точнее, он в ее юности казался ей таким старым, что старше уже так и не стал. Ему сейчас было, скорее всего, немного за полтинник. Значит, тогда было около сорока. А ведь ей самой через следующие десять лет будет сорок!
   Впрочем, сейчас на нее нацелились те же нахальные глазки со сверкучими стеклышками очков, те же плохо бритые щеки и тот же немаленький нос, уже, казалось, вынюхивающий причину ее визита.
   Отбросив печальные мысли, Мария приступила к делу.
   – Спасибо, что согласились встретиться, Ефим Аркадьевич, – сказала она, присаживаясь на ужасный фиолетовый диван. Его-то уж точно диванчиком не назовешь. И почему-то она была уверена, что этот уж непременно раскладывается.
   – Да у меня теперь времени много, – ухмыльнулся тот. Ежкова уже знала, что предприятие они с Орловым закрыли. Точнее – Береславский просто одномоментно ушел из бизнеса, оставив все старому другу. А тот, как выяснилось, в одиночку, тем более в кризис, работать не смог.
   – Не жалко было бросать? – спросила Мария.
   – Вообще не жалко, – понял он суть вопроса. – Как будто пер на себе кучу камней. А потом взял – и сбросил. Сашка сейчас хорошо устроился, на непыльной работенке. Да и сотрудники не в накладе: менеджмент собственное дело затеял, на старых клиентах. Остальные тоже при делах.
   – А мне было бы жалко, – сказала Машка. – Столько лет…
   – Наверное, бизнес – все же не мое, – ответил Ефим Аркадьевич. Подумав, уточнил: – Линейный бизнес.
   – Что значит – линейный? – не поняла Ежкова.
   – Ну, когда с утра до вечера, день за днем – одно и то же. Когда надо постоянно управлять людьми. И просыпаться не когда хочется, а когда положено.
   «Да, для него это – проблема», – подумала Мария. Бытовая лень ее бывшего препода давно стала притчей во языцех канувшего в лету «Беора».
   Из сказанного на себя она примерила лишь одно. Ей бы точно понравился спокойный и устойчивый линейный бизнес. А вот криминальная продажа криминального продукта, да еще под угрозой возвращения криминальных хозяев этого продукта – наверняка нелинейный бизнес. И что-то ей подсказывает, что с ним могут быть связаны и нелинейные неприятности.
   – Так чем вы сейчас занимаетесь, Ефим Аркадьевич?
   Глазки Береславского оживились:
   – О, много чем. Картинами неизвестных авторов торгую. Сам нахожу по городам и весям, потом делаю их известными.
   – Это вы еще при нас начали, – вспомнила Мария. – Еще ваш зам говорил, что пустое занятие, что вы не искусствовед.
   – Я и сейчас не искусствовед, – усмехнулся Береславский. – Зато я маркетолог. Смею думать, неплохой. Например, первым определил маркетинговую суть современного произведения искусства.
   Ефим Аркадьевич прикрыл от удовольствия глазки и с чувством процитировал себя любимого. Машке аж захотелось по привычке схватить ручку и, как когда-то на лекции, срочно законспектировать:
   – Товар длительного пользования, с высоким маржинальным потенциалом и с неявной потребительской стоимостью.
   – Это и про любовь можно сказать, – как-то грустновато сказала Маша. Но увлеченный собственной идеей Береславский – ничто его так не увлекало, как собственные идеи – даже не заметил ее сложных ассоциаций.
   – Кстати, девяносто девять процентов наших покупателей приходят к нам вовсе не за искусством в теоретическом смысле, а за личным удовольствием, – продолжил профессор. – Визуальным – если им нравится картина. Или удовольствием владения дорогой вещью. Или инвестиционным удовольствием, когда знаешь, что купленный тобой товар постоянно дорожает.
   – А как же все-таки насчет просто искусства?
   Тут ее, как и много лет назад, перебил телефонный звонок.
   Ефим Аркадьевич снял трубку, а Маша ощутила дежавю, причем в самой острой форме.
   – Да, это я, – сладенько ответил Ефим Аркадьевич невидимому собеседнику. Глазки заблестели, очочки засверкали. – Конечно, приеду. Я обожаю садовые работы.
   О господи! Это он-то обожает садовые работы? Да он лопату хоть раз в жизни в руках держал?
   – Да, Людочка. Назначайте время, вы же знаете, я всегда рад вас видеть. Дорогу найду по навигатору. Целую, – и, закончив куртуазную беседу, аккуратно повесил трубку.
   «Слава богу, что Людочка, – подумала Ежкова. – Тогда вроде Танечка была». А то бы вообще было ощущение, что она нырнула в синхродыру, оказавшись на десять лет в прошлом.
   – Так вот, что касается искусства, – как ни в чем не бывало продолжил профессор (преподавание, Мария знала, он не бросил), – искусство здесь, несомненно, присутствует, – обведя рукой стены, успокоил ее бывший препод. – Прежде чем раскручивать нового художника, мы, кроме моего нюха, – его нос ощутимо задвигался, – пропускаем автора через жесточайшее сито из самых разных экспертов-искусствоведов, как в хорошем музее. А моя главная фишка в том, что я теперь знаю еще с десяток критериев промотируемости художника. И талант – лишь один из этих критериев. Правда, важный, – великодушно добавил он, заметив Машкино изумление.
   – А с картинами… – осторожно начала она, – не скучно? Каждый день ведь.
   – Не-а, не скучно, – ответил Береславский. – К тому же, не каждый день, а лишь когда захочу. Или когда жду клиента.
   – А в остальное время?
   – Ну, у меня разные проекты. Стараюсь, чтоб они не были тривиальными.
   И рассказал про свой нетривиальный проект по зарабатыванию денег на сомалийских пиратах.
   Ефим Аркадьевич договорился с монархом маленькой южноафриканской державки – за очень небольшие деньги – о должности адмирала их военно-морского флота. А поскольку ранее флота не имелось, то Береславский его купил: дохлое суденышко-сухогруз в три тысячи тонн водоизмещения. И вооружил зенитной пушчонкой-скорострелкой. Вообще на коммерческие суда оружие ставить нельзя. Но теперь сухогруз был официальным военным кораблем страны с труднопроизносимым названием. Береславский даже фотку показал, себя в адмиральской форме. Золота в этой форме было больше, чем на богатой цыганке.
   А дальше – все чудесатее и чудесатее.
   Военный корабль под командованием – конечно, не Ефима Аркадьевича, а профессионального военного моряка – гулял вдоль пиратского побережья, за умеренную плату конвоируя гражданские суда. И даже поучаствовал в настоящем морском бою.
   

notes

Примечания

1

   Икра осетровых и частиковых рыб в пленке, а также сама такая пленка.
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать