Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Защитница. Любовь, ненависть и белые ночи

   За любовь, как известно, надо бороться. А что, если любимая все же выбрала другого? Отступиться, повторив слова классика «дай вам бог любимой быть другим»? Алексей Куницын не привык отступать и, когда Анечка отвергла его, поклялся отмстить. Но не самой девушке, даже не ее мужу, своему счастливому сопернику, а их сыну, который когда-нибудь родится.
   И вот его полный тезка, Алексей Куницын, Лешка, стоит перед судьей. Он обвиняется в убийстве бывшего жениха своей матери, который, пользуясь служебным положением и неограниченной властью в их небольшом сибирском селе, третировал его, буквально не давал прохода.
   Неужели Анечка, теперь уже Анна Ивановна, своим давним отказом разрушила жизнь собственному сыну?
   На кого ей теперь надеяться? Кто поможет? Все вокруг уверены, что спасти мальчишку не удастся. И только Ольга Шеметова, молодой московский адвокат, уверена – ей удастся вытащить Алексея, найти ту соломинку, за которую можно будет зацепиться, чтобы не пропасть окончательно.


Иосиф Гольман Защитница. Любовь, ненависть и белые ночи

   © Гольман И., 2013
   © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
   Эта книга вряд ли была бы написана без длинных и захватывающих бесед с Мариной Вячеславовной Кащенко и Александром Всеволодовичем Алексеевым. Тем не менее все нижеизложенное – литературное художественное произведение, в связи с чем претензии от «опознавших себя» персонажей категорически не принимаются.

Пролог
Москва, адвокатская контора,
площадь трех вокзалов

   Эта контора выглядела так, будто существовала вечно. Вечная, не имеющая признаков времени мебель. В коридорах – эрзац-кожаные диванчики с широкими щербатыми деревянными подлокотниками, в кабинетах – светлые фанерные шкафы, столы, покрытые листом прозрачного или цветного оргстекла, да деревянные стулья со спинками, произведенные, может быть, сто лет назад. А может, вчера, по неизменному бюджетному эскизу, столь любимому казенными ведомствами.
   Хотя само предприятие полностью казенным как раз никогда и не бывало. Даже в сталинские времена – а контора была зачата в приснопамятном 1937-м – адвокаты были людьми теоретически свободными и даже теоретически независимыми.

   Ольга Шеметова, зайдя в знакомый полутемный коридор с шумной солнечной улицы, с удовольствием вдохнула привычный, только этому месту присущий запах.
   Нет, лавандой там не пахло. И вообще сложно сказать, чем конкретно пахло. Неким эклектическим сбором, включавшим в себя стандартный аромат старого здания, легкий естественный привкус архивной пыли, немножко приятно-искусственный – от стирального порошка, который уборщица, протирая шваброй полы, всегда добавляла в ведро.
   Еще явственно различалось присутствие качественной домашней еды – их секретарь Валентина Семеновна никогда не отдавала себя на заклание привокзальному фастфуду и все приносила с собой в аккуратно закрытых баночках и кастрюльках.
   «А я вот сто лет как сама не готовила», – упрекнула себя Ольга, но не всерьез, а так, мимоходом.
   Потом, поскольку была обстоятельным человеком, додумала мысль про запахи. Необычным сегодня был, пожалуй, только один – свежий яркий аромат старинных, возможно, еще советских духов. Любимых духов ее покойной ныне бабушки. Как они назывались? Вроде «Красная Москва».
   И исходил этот запах от единственного посетителя, точнее, посетительницы. Сильно немолодая, но красивая и статная женщина сидела на диванчике и спокойно разглядывала вошедшую адвокатессу. Вся она была какая-то ладная, и если бы не озабоченность в больших серых глазах, вызывала бы только приязнь. Впрочем, кто ж ходит по адвокатским конторам безо всякой озабоченности?
   – Вы кого-то ждете? – поинтересовалась Шеметова. – Могу я чем-нибудь помочь?
   – Нет, спасибо, – спокойно отозвалась женщина. – Я пока здесь посижу.
   – Хорошо, – не удивилась Ольга.
   Пять лет адвокатской жизни приучили ее ко многому, в том числе не удивляться непонятному. Точнее, не выказывать удивление, глядишь – в дальнейшем все прояснится. И Ольга, открыв дверь, зашла в свой кабинет.
   – Оленька! – громко позвала Валентина Семеновна, не прибегая к имевшейся внутренней связи. – Тебе наряд! По пятьдесят первой.
   – Сейчас подойду, теть Валь! – так же через коридор ответила Шеметова.
   Все привычно, все по-домашнему.
   Да и наряд, в соответствии с принятой секретарем телефонограммой из суда, тоже был обычным, рутинным.
   Некий страшный рецидивист, отсидевший немыслимое количество лет – гораздо больше, чем Олин нынешний возраст, – в очередной раз попался на краже и в данный момент находился под стражей в СИЗО «Матросская Тишина». Денег у него, разумеется, не было, и из суда прислали запрос на бесплатного адвоката. Бесплатного для подзащитного (что и гарантировала ему упомянутая пятьдесят первая статья Уголовно-процессуального кодекса РФ), контора же получит от государства некие смешные для хорошего адвоката деньги. Впрочем, на «пятьдесят первых» тоже был спрос: у тех, у кого, как говорится, «глаз потух». Славы и богатства не заработаешь, но и с голоду не помрешь.
   В Олиной конторе адвокатов с потухшим глазом пока, слава богу, не было, а потому они делили неимущих страдальцев между собой по очереди. Так что все справедливо.
   Шеметова подошла к секретарю, взяла наряд на защиту. Идти в суд предстояло послезавтра. Валентина Семеновна могла и отказать судейским, так как правила требовали минимум пять дней для подготовки. Но портить отношения из-за ерунды не хотелось, дело было плевое – украдено два кило колбасы и еще что-то, такое же мелкое, а заведомо свободная Ольга хотела отбыть повинность побыстрее, мало ли что потом навалится.
   Затем Ольга вернулась к себе – ей предстояло, воспользовавшись паузой, разобраться со скопившимися бумагами. Во второй половине дня она собиралась подъехать в тюрьму, поговорить с подзащитным, о чем тоже следовало позаботиться заранее.
   Вообще, это вовсе не правило – кататься по тюрьмам, воняющим бедой, хлоркой и туберкулезом. И далеко не все защитники стремились к подобным поездкам, тем более по никчемному делу «бесплатного» подзащитного.
   Но Оля точно была «не все». И если ее подзащитный арестован, то она считала своим долгом встретиться с ним в заточении.
   С чего такая «жертвенность»? Никаких секретов. От любви к профессии, с чего ж еще.
   Немногие знали, что адвокатом Ольга твердо решила стать… в пятом классе средней школы. Причем настолько твердо, что шла к своей цели как танк, невзирая на препятствия, которых на этом пути отчего-то насыпалось зело много.
   Почему именно в пятом? Шеметова и сама не знала. Может, и раньше.
   С детства болела за слабых. Даже в футбол по телику – только за тех, кто в данный момент проигрывает.
   И вот в пятом классе сумела свои интуитивные ощущения проанализировать, вербализовать и структурировать. Уф, много букв, но сказано предельно точно.
   – Оль, обедать пойдем? – В кабинет к Шеметовой заглянул Багров, самый маститый и титулованный адвокат их конторы. Можно сказать, звезда.
   А еще объект тайной… не страсти пока, но, похоже, влюбленности молодой адвокатессы.
   – Да, конечно, – мигом вскинулась Ольга.
   Еще бы! Олег Всеволодович был идеальный, стопроцентный красавец. По крайней мере, в глазах Шеметовой.
   Высокий, на голову выше девушки, с буйной, не поддающейся расческам каштановой шевелюрой и с густым, теплым и мягким баритоном. Таким голосом хорошо просить суд скостить срок виноватому, но все равно несчастному страдальцу. Иногда, правда, баритон менял если не тембр, то функционал: становился жестким, требовательным, неуемным – когда адвокат защищал человека, подставленного властью или судьбой.
   Вот уж у Багрова глаз не только не потух, но в жестких судебных заседаниях просто-напросто сверкал!
   Короче, не влюбиться в такого было просто невозможно. Особенно девушке, чья любовь к адвокатуре была бесконечной. И которая при этом очень нелестно думала о собственной внешности.
   Нет, Ольга Шеметова никоим образом не была уродиной. Все, как говорится, при ней. Настолько все, что могло бы быть и чуть меньше.
   Ширококостная, с круглым лицом, розовощекая и круглобедрая – она бы прекрасно смотрелась на полотнах Тициана. Или Венецианова, в роли русской крестьянки. В небольших же масштабах адвокатских кабинетиков и городской квартирки-«двушки» девушка казалась себе чрезмерно крупной. Чего совершенно всерьез стеснялась.
   Себя аттестовала примерно так: «Мы с сестрицей такие разные – она красивая, я умная». Хотя вообще-то вряд ли все это было адекватно. С единственной и любимой сестрой как раз честно – красавица. И с Олиными мозгами тоже не ложно – голова работала. Пять лет учебы плюс три года аспирантуры, на кураже и без единой четверки. Но представление о себе как «не красавице», конечно, было ошибкой. Ведь мужчины влюбляются не по анатомическим атласам, а по необъяснимому влечению. Либо – при его отсутствии – не влюбляются.
   В общем, Олины заморочки по поводу внешности напоминали международную глобально-мировую проблему целлюлита. Проблема есть, да еще какая – миллионы женщин тратят миллиарды денег на ее решение. А вот целлюлита нет. «Апельсиновая корочка» на женской коже – не болезнь. Искусственная, выдуманная величина. Специально раздутая и выпестованная. Причем многие дамы это понимают. Что не мешает им – даже понимающим – тратить время и деньги на длительное, дорогое и бесперспективное лечение несуществующего заболевания.

   Ольга закрыла свой кабинетик, и они с Багровым направились по длинному полутемному коридору к выходу. По дороге их окликнул Волик Томский.
   Волик хотел от коллег еды. И побольше. Как всегда. Олег обещал прихватить.
   Волик, заранее облизнувшись, поблагодарил. Вот уж кто был реально толст. Во все стороны один размер. Диаметр. И вот уж кто вообще не парился по этому поводу.
   И правильно делал. Толпа девушек просто мечтала разделить его одиночество, а он, будучи человеком веселым, добрым и обеспеченным – московский адвокат в четвертом поколении, – старался никого не обижать отказом.
   Волик был не один. В открытую дверь его кабинета Шеметова увидела и утреннюю даму, ту, что сидела с утра на посетительском диванчике. Дама сначала внимательно смотрела на Вольку, а потом перевела взгляд на адвокатессу.
   Очень внимательный и очень спокойный взгляд.
   Томский прикрыл дверь, оставшись наедине с потенциальной доверительницей, а Шеметова и Багров пошли отдаваться в лапы привокзального общепита.
   У Ольги осталось некое послевкусие от встречи глазами с дамой. Что-то в ней казалось необычным. Точнее, все казалось: от странного, старинного какого-то выговора до странного, тоже не здешнего, вида.
   Тем временем коллеги вышли на полную людей, машин, трамваев и троллейбусов грохочущую улицу, и новые впечатления полностью вытеснили из Ольгиной головы мысли о клиентке их конторы.
   Теперь она думала только про одно обстоятельство. Да и не про обстоятельство вовсе. А про человека.
   Конкретно про Олега Всеволодовича, неспешно вышагивавшего рядом, с красиво шевелившейся на свежем ветерке каштановой гривой роскошных волос. Шел он неспешно, но каждые два шага его длинных тренированных ног (горнолыжник и велосипедист) требовали три шажка от Ольги Шеметовой. Ведь крупная – это не обязательно высокая.
   Ольга открыто любовалась коллегой, не мечтая даже о возможности заполучить когда-нибудь такое чудо. Точнее, мечтая, конечно. Но не особо надеясь. Чудо – оно и есть чудо.
   Багров был не просто красавец и профи. Багров был боец и гордость адвокатского корпуса. К своим тридцати семи Олег Всеволодович заслужил репутацию человека, с которым отнюдь не жаждали связываться процессуальные противники. А врожденный азарт делал Багрова еще более опасным для «противной стороны», как частенько двусмысленно именовались в судебных баталиях соперники.
   Этот же азарт иногда его и подводил.
   В данный конкретный момент Олег Всеволодович ожидал решения Адвокатской коллегии по жалобе, поданной на него работниками прокуратуры. Жалоба была не вполне адекватной, но задачу вывести адвоката из процесса вполне смогла выполнить. Защищал он парня, обвиняемого по сто пятой статье в умышленном убийстве. Багров, тщательно изучив обстоятельства дела, пришел к выводу, что подзащитный убийства не совершал, а потому требовал его полного оправдания. Такого рода приговоры – крайняя редкость для отечественных судов, зараженных обвинительным уклоном (зря, что ли, следствие трудилось?).
   Вот на одном из заседаний Олег Всеволодович и воззвал к чувствам женщины-судьи, пообещав ей в случае несправедливого обвинительного приговора «мальчиков кровавых в глазах».
   Он был хорош в своем запале и необычайно убедителен. Что не помешало прокурору подать на него жалобу «в связи с прямой угрозой участникам судебного заседания». Вряд ли, конечно, коллегия лишит адвоката звания за цитату из Пушкина. Но из процесса человека вывели. Точнее, из его официальной части.
   Потому что и теперь Олег ходил на все заседания, только сидел не на привычном месте, а в первом ряду, в зале, молча сверля судью укоризненным взглядом.
   Надо ли говорить, что эта история тоже добавила любовного огня в сердце романтичной коллеги-адвокатессы.
   И, если честно, Ольга Викторовна Шеметова готова была немедленно пойти с Олегом Всеволодовичем Багровым не только в относительно безопасную привокзальную столовую, но и куда угодно – хоть в сложный процесс, хоть в ссылку, хоть в загс.
   Попасть же пока удалось только в симпатичный и недешевый итальянский ресторанчик: Багров решил поднять класс обеденного общепита. Ольге было б лучше в кафешку или столовку. Не нравились ей оба варианта дальнейшего развития событий. Платить за рядовой обед в дорогом ресторане – денег она пока получала не так много. А допустить, чтоб за нее платил Олег, не позволяли с детства привитые правила.
   Но что есть, то есть.
   Тем более есть здесь было что…
   Это же так фантастически вкусно: правильный греческий салат и правильная пицца! Правильный греческий салат – это когда помидоры сочные, грунтовые и пахнут помидорами. Огурцы же твердые, в пупырышках и сладковатые. А фиолетовый лук – совсем не горький. Впрочем, отменные овощи, зелень и сыр фета – необходимое, но недостаточное условие правильного греческого салата. Еще жизненно важна заправка, объединяющая оливковое масло, винагру и некие оригинальные тайные ингредиенты, известные лишь конкретному повару, автору конкретного кухонного произведения. Если же все сошлось – то другого блюда вообще не надо.
   В здешнем салате все сошлось.
   А когда к нему добавилась правильная пицца – огненная, с тоненьким тестом и с запеченным сыром, залитым острой томатной пастой, – жизнь стала и вовсе прекрасной.
   Вообще-то можно было на том и остановиться: сытно, вкусно, достаточно.
   Но не таков Олег Всеволодович. Азарт – он ведь или есть, или нет. А среднего не бывает.
   Багров потребовал продолжения банкета, причем заказывал на двоих.
   Овощной супчик-минестроне и каре барашка принесли коллегам массу эмоций, причем все положительные.
   Ольга тоже не смогла остановиться – не бросать же почти любимого в неравной схватке с первоклассной жратвой. С некоторой тревогой мысленно пересчитала содержимое кошелька. Облегченно вздохнула, поняв, что денег хватит. А потом как-нибудь разберется.
   Наелись так, что вставать не хотелось.
   Еще одну замечательную пиццу, огромную и целенькую, им положили с собой, в круглую фирменную коробку – для трудолюбивого Волика.
   – Слушай, давай пять минут посидим, – усталый, но довольный Олег комфортно устроился в удобном кресле.
   – Я не против, – честно сказала Ольга.
   Ни против пяти минут, ни против вечности. Впрочем, этого она уже не сказала.
   – Я, кстати, хотел тебе дельце подбросить, – минутку покайфовав, начал старший коллега.
   – Какое? – удивилась Шеметова; удивилась и обрадовалась.
   – Установление отцовства. Точнее, отказ от отцовства.
   Заметив непроизвольную гримаску на Ольгином лице, добавил:
   – Он точно не отец. В данном случае он кошелек. Ну, и поставщик отчества в придачу.
   – Откуда вы знаете? – недоверчиво спросила Ольга. Дружба – дружбой, а профессия – профессией.
   – Уверен, – усмехнулся Багров.
   – Клиент сказал? – теперь уже усмехнулась Шеметова.
   Адвокат никогда не спрашивает своего подзащитного, виновен ли тот на самом деле. Ведь защищать придется в любом случае.
   – И клиент сказал, – подтвердил Олег. – И я справки навел. А ДНК-экспертиза подтвердит. Слушай, – вдруг предложил он. – Давай уж оба на «ты». А то одностороннее тыканье – как-то неудобно выходит.
   – Давай, – еще раз обрадовалась Ольга.
   Прямо сплошные радости сегодня! Ради этого точно можно потерпеть пару дней без обедов.
   Но терпеть голодные дни адвокату Шеметовой не пришлось: Олег не оставил ей шансов, заграбастав принесенный официантом счет себе и отмахнувшись от ее протестов, как от назойливой мухи. Впрочем, и особого неудобства Ольга не испытала. Они ведь теперь не просто коллеги, они партнеры!
   Надо сказать, что формально адвокаты-партнеры бывают только в адвокатских бюро. В конторах партнеров нет. Но ведь слово «партнер» имеет и другие смыслы, в том числе те, о которых втайне мечтала девушка.
   Шеметова удивилась бы до чрезвычайности, если бы в тот момент ей сказали, что через пару часов уже она будет приглашать в свое дело партнером адвоката Олега Всеволодовича Багрова.
   Но не все сразу.

   Пока они покинули столь приятное заведение и еще через четверть часа были в родной конторе.
   Осчастливленный Волик даже забыл сказать спасибо, выхватил заветную коробку с пиццей из рук Багрова и скрылся с ней за дверью своего кабинета. Таинственной посетительницы там уже не было.
   «Странно, что меня это интересует», – мелькнуло у Шеметовой в голове, и тут она увидела утреннюю даму, выходившую уже из соседнего кабинета. Его хозяин, самый пожилой и опытный из адвокатов конторы, Аркадий Семенович Гескин, галантно проводил ее до двери.
   – Благодарю вас, Аркадий Семенович, – плавно сказала дама и… снова уселась на посетительский диванчик, не отрывая, впрочем, глаз от вернувшейся Шеметовой.
   Под ее взглядом Ольга дошла до своего кабинета, открыла его и села за письменный стол.
   «Странная женщина», – только и успела она подумать, как дверь снова открылась, и предмет ее размышлений без приглашения уселся напротив.
   – Я все-таки к вам, – сказала она.
   – Я же вас еще утром спрашивала, – не поняла Шеметова.
   – А утром я еще не знала, – парировала дама.
   – А теперь знаете? – Ольга, непонятно отчего, смутилась.
   – Теперь – да. – И посетительница вывалила на стол целую стопку визиток.
   Шеметова молча разглядывала их, не трогая. Это были визитные карточки столичных адвокатов. Самых разных. Иногда известных.
   – Вы выбираете адвоката, – наконец сообразила Шеметова.
   – Выбрала, – немногословно поправила та.
   – Кого же?
   – Тебя.
   После чуть затянувшейся паузы Ольга задала естественный вопрос:
   – Почему меня? Тут у вас много хороших имен.
   – У тебя тоже будет хорошее имя, – усмехнулась женщина и наконец, протянув вперед руку, представилась: – Анна Ивановна Куницына.
   – Очень приятно, – сказала Шеметова.
   Рука у гостьи была дай боже – крепкая и цепкая одновременно. С неожиданно гладкой ухоженной кожей. Неожиданно, потому что лицо выдавало человека, работающего на открытом воздухе.
   – Может, ты думаешь, у меня денег на известных не хватит?
   – Нет, что вы! – замотала головой Ольга, хотя первоначально именно так и подумала.
   – Денег у меня на любого хватит. А не хватит, так родные помогут. Из Архангельской губернии мы.
   «Вот откуда говор такой», – сообразила Шеметова.
   – А в Архангельске хороших адвокатов разве нет? – удивилась она. – Опять же, с местной спецификой знакомы.
   – Мне не показались, – закончила Анна Ивановна тему.
   – Да и в Москве есть более опытные. – Ольга уже понимала, что в столицу женщину привело что-то серьезное. И, здраво оценивая свои силы, давала той возможность не спешить с выбором. – Вон тот же Томский. Или Гескин.
   – Томский годится, чтоб домик во Франции у супруга оттяпать. А вот Аркадий Семенович хорош, – согласилась та. – Если б не ты, его б взяла.
   – И почему же не его выбрали? – Шеметовой важно было разобраться в стремлениях и помыслах неожиданной клиентки.
   – Старый он, – сухо объяснила посетительница. – Умный, шустрый. Но старый. А здесь пахать придется. Может здоровья не хватить.
   – А почему вы думаете, что я выдержу?
   – Я не думаю, – сказала она. – Я вижу. – И улыбка снова вернулась на ее решительное лицо.
   Ольга, даже не зная сути дела, была горда выбором женщины. Но врожденное чувство справедливости заставило все же сказать:
   – А разве Багров не лучше меня?
   И снова получила в ответ неожиданное:
   – Лучше.
   – А что ж тогда не он?
   – Он сильно занят, я выяснила. И в Архангельск не поедет. Это если я попрошу.
   – Не поняла. – Ольга и в самом деле услышала в прозвучавшей фразе что-то недосказанное.
   Ей тут же досказали.
   – А вот если ты попросишь – поедет.
   – С чего вы взяли? – зарделась Ольга.
   Ее щеки имели гадкую привычку в сложных ситуациях самопроизвольно становиться чуть не оранжевыми.
   – Мне почти пятьдесят, дочка. Что вижу, то и знаю. Ты позовешь, он поедет.
   – А вам не дать вашего возраста, – попыталась сменить тему Шеметова.
   – Всю жизнь на свежем воздухе, – явно не удивилась собеседница. – Да муж хороший. Что еще бабе надо? Только давай уж к делу.
   – Так что за дело у вас? – наконец дошли до главного.
   – Мой сынок убил милиционера, – сразу потеряв улыбку, сказала Анна Ивановна. – Позвал с собой еще одного, дурачка. И убил.
   – Убил милиционера? – ужаснулась Шеметова.
   Она пока так и не привыкла, что время от времени люди убивают друг друга, становясь клиентами в том числе и ее конторы.
   – Да. Подстерег в лесу и убил, – вздохнула посетительница. – В тюрьме сейчас. В Архангельске. А суд в районе у нас будет. Председатель сельсовета общественным обвинителем вызвался.
   «Убийство представителя правоохранительных органов, умысел, группа», – подытожила про себя Ольга. Получалось невесело. Если не найти достойных смягчающих – пахло расстрелом. Или, пока действует мораторий, – пожизненным.
   – А лет ему сколько?
   – Восемнадцать обоим.
   – В момент убийства уже было восемнадцать?
   – Лешке моему за полторы недели до убийства исполнилось. А Ваське-дурачку – за две.
   – А почему вы все время про обоих говорите?
   – У Васьки отца нет, а мать пьющая. Я и ему адвоката хочу. Мой же сын его туда затащил.
   – Понятно.
   На самом деле Шеметовой мало что было пока понятно. Но кураж уже пошел, аж ноздри раздулись. Нет, не все так просто было в этой истории.
   – А вы сами уверены… – тщательно подбирая слова, начала Ольга.
   – Что сын – убийца? – невесело усмехнулась та.
   – Ну да, в степени его вины.
   – Что убийца – уверена. А степень вины Бог определит. С вашей помощью. Так ты согласна или нет?
   – Да, – однозначно ответила Шеметова.

   Потом она еще долго беседовала с Анной Ивановной, выспрашивая детали и планируя, что необходимо взять с собой.
   Куницына категорически настаивала, чтобы московские адвокаты выехали в Архангельск заранее, до суда. Шеметова объяснила, что это неоправданно дорого, ведь клиентке, кроме гонорара, придется платить им и за дорогу, и за проживание.
   Но женщина была непреклонна. И она же послала Ольгу к Багрову, просить его взяться за дело.
   Шеметова с замиранием сердца зашла в кабинет к своему во всех отношениях светочу. И неожиданно легко получила его согласие на дальний, относительно долгий выезд.

   Раздумывая о случившемся, вернулась в кабинет.
   – Ну, что, согласился? – спросила Анна Ивановна.
   – Ага, – ошеломленно кивнула Ольга. – Сразу.
   – А ты сомневалась, – улыбнулась Куницына.

   На прощанье – до завтра – Ольга не удержалась, спросила:
   – Анна Ивановна, а сын у вас… единственный?
   – У меня, Олечка, восемь деток, – уже не улыбаясь, спокойно ответила Куницына. – И все единственные, – после короткой паузы добавила она.

Двадцать два года назад
Деревня Заречье Архангельской области.
Куницыны и Рыбаковы

   Если смотреть на эти места на карте мира, то ничего особенного не увидишь: несколько голубых капель крупных озер снизу, зеленая краска бескрайнего леса посередине да холодное море сверху. То же самое, но на карте среднего масштаба, выглядит уже совсем по-другому: как будто кто-то, не скупясь, набрызгал с кисти на бумагу лазурной краски. А уж потом оставшееся раскрасил зеленью.
   Воды здесь и в самом деле много. Холодной, прозрачной, вкусной. Потому что почти никогда не стоячей, хоть и без особо быстрых стремнин – гор тут нет, одни пологие холмы да увалы.
   Реки тоже особенные. В основном не слишком великие, но во множестве разбросанные. Рек так много, что порой переправа на крошечных паромах, а главное – их ожидание, занимает у водителя больше времени, чем собственно езда по грешной тверди. Впрочем, для местных это так же привычно, как для москвичей метрополитен. Разве что москвичи за проезд платят всегда, а паромы и паромчики днем по будням бесплатные. Местный колорит. Еще одна местная лесо-речная особенность – множество гранитных валунов, набросанных везде. И среди деревьев, и на берегах рек и озер, и в самой воде. В мелких речушках камней порой больше, чем чистейшей и холодной – даже летом – влаги.
   Может, отсюда издавна возник в этих местах странноватый вид наказания не очень хороших людей. Называется «надеть мешок».
   И выглядит ровно так, как называется. Подходят к не очень хорошему человеку сзади и надевают на голову мешок. Потом завязывают его снизу и сталкивают изгоя в речку. Течение ощутимое, однако все же не как в горных потоках. Да и малая глубина резко увеличивает шансы наказанного вернуться домой, хоть побитым о камни и до нитки промокшим, но живым. Уменьшает же шансы температура воды. Десять градусов по Цельсию в июле – не лучшее место для длительных водных процедур.
   А потому не очень хорошие люди в мешках возвращаются домой все-таки не всегда. В таком случае считается, что, возможно, грехов у наказанного было все же больше, чем односельчане ведали. Бог же, в отличие от односельчан, видит куда глубже и распоряжается по-своему.

   Еще один вариант серьезных разборок – лесной. Здесь вокруг – тайга настоящая, лишь на самом севере постепенно переходящая в лесотундру. Лес глухой, и хвойный, и лиственный. С огромным количеством проходимых только зимой болот. Вот туда и уходили своего рода дуэлянты для окончательного решения затянувшегося конфликта. Если в живых оставался только один, он, по законам чести, обязан был принести в деревню тело противника, пострадавшего, разумеется, в результате случайного выстрела на охоте. Наказание в суде, как правило, следовало условное: в крае, где каждый четвертый – охотник-промысловик, за неудачный выстрел строго не карали.
   Впрочем, все эти экстримы, типа мешков на голову и дуэли в тайге, конечно, происходили крайне редко. Жизнь в здешних краях текла размеренная, трудовая, вовсе не как на Диком Западе. Главной же причиной ранней смерти являлась, как и повсюду в стране, не преступность, а банальная беленькая. Ею грелись в длинные восьмимесячные холода, ею ублажали себя во все праздники и выходные. Те же, кто переходил на ежедневное употребление, довольно быстро покидали ряды уважаемых односельчан, а через какое-то время переселялись на тихие деревенские погосты.
   Все как везде.
   Хотя и отличий хватает.
   Например, тех же пьяниц все-таки поменьше, чем в Средней России, где порой в деревнях только они и остались.
   Здесь еще живы старорусские традиции.
   Они – во всем.
   Пятиоконная изба не считается большой. Справный труженик за короткое лето должен сделать столько запасов, чтоб хватило на долгую зиму. Поэтому и жилая часть огромная, и хозяйственная. Не редкость, когда амбар для сохранения тепла располагается на втором или даже третьем этаже дома, сложенного на века из гигантских лиственничных или хвойных стволов.
   И еще остались столетние постройки, где на домашний склад ведет широкая, говоря по-нынешнему, аппарель. Лошадь завозит наверх телегу с добром. А наверху так просторно, что ее можно развернуть с телегой, не распрягая.
   Короче, людям непьющим, с головой и руками, этот край очень по душе. Здесь, работая, с голоду точно не помрешь. Работали же в колхозе, близлежащих лесхозах. У военных тоже работали, двадцать два года назад было их в округе еще много.
   И, конечно, работали на себя: в огородах, на речке, в лесу.

   Вот в такой работящей и дружной семье выросла умная, веселая и крепкая девчонка Анечка Куницына.
   Там, где Анька, – там смех и улыбки.
   В деревне школа была только начальная – и она четыре года была ее звездой. Потом ездили учиться в соседний поселок (соседний – это двадцать шесть километров по лесной дороге, правда – хорошего качества, военной), в десятилетку. И там она была звездой тоже.
   Почему? Да кто ж его знает. Были подружки и покрасивее, и постройнее. Но звезда была только одна – Анечка Куницына.
   Веселая, работящая, упорная. И очень, очень добрая. К ней тянулись все: дети, одноклассники, даже взрослые. Чего уж там, местные псы и те ее не облаивали. В ее обществе было легко и комфортно.
   Надо ли говорить, что, когда Анечка подросла и стала девушкой, желающих связать с ней судьбу оказалось предостаточно?
   В потенциальных женихах перебывало полсела, приезжали соискатели и из других мест, но все получили вежливый, необидный отказ. Это было тем более странно, что в институт Куницына не собиралась, в город переезжать – тоже.
   После школы, получив аттестат на «хорошо» и «отлично», пошла работать дояркой в колхоз. И уже четвертый год вполне была рада своему существованию.
   А уж как коровы были рады! Буренок не только кормили, доили и мыли – с ними разговаривали и им пели песни. В ответ животные не жалели молока, а председатель колхоза – тоже местный – ставил Аньку в пример и выписывал ей премии.
   Мама Анечки, Мария Петровна, дочкой, разумеется, гордилась. Тем более что та ей так нелегко досталась – любимый муж утонул на рыбалке в самом начале совместной жизни, а выходить замуж второй раз Мария Петровна не захотела.
   Но вот дочкина переборчивость с женихами даже слегка пугала. Деревня – не город, стукнет двадцать три – старая дева. Хорошие-то девки в девках не засиживаются, только если с изъяном каким.
   Попытки поговорить с дочкой по душам ни к чему не привели. Сказала только, что ждет мальчика из армии. А кого, не сказала. Зато успокоила маму, пообещав ей много-много внуков. Будет куда с пользой израсходовать старость.

   Мальчик из армии приехал на следующую весну после памятного разговора.
   Точнее, не из армии, а с флота. Три долгих года на ракетном крейсере, два дальних похода. Отличник боевой и политической подготовки, о чем свидетельствовали сверкающие значки на могучей груди.
   Пил с родственниками и друзьями всего два дня, хоть и крепко. Потом день отлеживался, не принимая ничего, кроме огуречного рассола.
   А на следующее утро – Анечка как раз вернулась с утренней дойки, вымылась и позавтракала – пришел с целой делегацией в ее дом делать официальное предложение. Возглавлял «посольство» сам Мирон Андреевич, председатель колхоза, специально приехавший с центральной усадьбы в родную деревню для столь важного дела. Кроме того, что его попросили родственники жениха, у председателя был и экономический интерес: колхозное отделение в Заречье было хиловатое, Анечка же – стержневой работник. А станет семейной – уж точно на крыло не поднимется и пост не оставит.
   Да и вообще он Анечке симпатизировал, как и подавляющее большинство всех тех, кто с девушкой общался.
   Впрочем, с дел сразу начинать невежливо. Поэтому начали с обильного угощения.
   Анечка о времени сватовства – да и самом предстоящем сватовстве – была не в курсе, три дня провела в Архангельске, выбирая себе заочный техникум, а вот Мария Петровна подготовиться успела. Одних пирогов было видов десять, в том числе огромная круглая «калитка» с белорыбицей, мясные кулебяки, сладкие ватрушки с брусникой, тонкокорые нежные пирожки с яблоками, с черникой и с вишнями.
   Потенциальный жених был весел и целеустремлен. Рассказывал про свои подвиги в морских походах и про высокие горизонты, открывшиеся перед бравым старшим матросом: его, успевшего на флоте вступить в партию, пригласили на курсы участковых милиционеров. Карьера открывалась блестящая. Без всякого училища можно было стать офицером МВД, обеспечив надежный достаток будущей семье.
   Наевшись и напившись (второе касалось только делегации, сам жених оставался почти трезв), гости приступили к главной части мероприятия.
   – Ну что, Петровна, – начал Мирон Андреевич. – Как говорится, у тебя – товар, у нас – купец. И товар красен, и купец хорош.
   – Да уж, – согласилась расслабившаяся Мария Петровна. – Так оно и есть.
   И за дочку ей было не стыдно, и потенциальный зять ничего, кроме хороших чувств, не вызывал: сильный, огромный, с понятным будущим и правильным прошлым – судя по нагрудным знакам, отслужил достойно. А надо сказать, в те времена и в тех местах парни, откосившие от армии, и парнями-то считались с натяжкой. Здесь же было все явно по-человечески.
   – Опять же, фамилию не менять, – хохотнул председатель.
   И это тоже было правдой.
   У Алешки была фамилия Куницын, как, впрочем, еще у доброй половины односельчан. Вообще в Заречье в ходу было только две фамилии: Куницыны да Рыбаковы, что косвенно свидетельствовало о том, что жизнь сельчан на протяжении столетий была связана с заполонившими край реками, озерами и лесом.
   Гости степенно уселись за стол, не спеша, зато основательно приступив к поглощению наготовленных Марией Петровной вкусностей.
   Все было вроде как хорошо и правильно. Но понимающие люди потихоньку начинали нервничать.
   Ритуал явно пошел не по запланированному пути.
   По запланированному Анечка должна была сесть рядом с будущим женихом. Но не села, устроившись рядом с матерью. Вон он, стул, в красивом белоснежном чехле, пустует. А будущий жених вдруг взял да налил себе сам рюмку водки. Вообще-то имел право. Но налить ему должна была Анечка. На крайний случай – ее мама.
   Через десять минут, несмотря на вкуснейшую еду и питье, обстановка сгустилась до крайности. Мрачный председатель решил, что пора расставить точки над «и».
   – Ну так что скажешь, красавица? – спросил он погрустневшую Анечку. – Как тебе наш жених?
   – Хороший у вас жених, – несколько двусмысленно ответила Куницына-младшая. – Очень хороший. Любая свободная девка счастлива будет.
   – А ты что, не свободная? – мрачно спросил будущий милиционер.
   – Не обижайся, Алешенька, – тихо сказала Аня. – Ты замечательный парень. Но я люблю другого.
   – Кого же? – совсем набычился однофамилец, почуяв соперника.
   – Витьку Рыбакова жду. Любим мы друг друга. Через полгода придет.
   Неожиданная новость слегка разрядила обстановку, убрав царившую до того полную непонятку. Даже Анечкина мама удивилась. Не было ни одного претендента в зятья, а тут сразу двое.
   Конечно, Витька Рыбаков в материнской табели о рангах стоял несколькими строчками ниже красавца моряка-эмвэдэшника.
   На годик помладше, но тоже вполне материальный, основательный вариант, разве что ноги у паренька кривоватые из-за не выявленного вовремя рахита. И рост не гвардейский. Поэтому дослуживал сейчас парень не на флоте, как его неудачливый соперник, а в стройбате, где работал – тайн в деревне нет – водителем автокрана.
   Впрочем, Анечкина мама, услышав от дочки такую глобальную новость, тут же перевела новоявленного зятя на пару строчек вперед: водитель автокрана должен был привезти из армии немало денежек, да и здесь, после дембеля, легко найдет хорошую работу.
   А что ноги кривоватые – кто ж их будет под одеялом разглядывать?

   Но не все смирились со сменой матримониальной концепции.
   Алешка Куницын весь побагровел от гнева. Хотел что-то выпалить, но сдержался. Точнее, был сдержан председателем и еще одним мужиком, которые на пару что-то коротко, но веско пробормотали неудачливому жениху в уши.
   Видно, недостаточно веско. Потому что Алешка все-таки встал, надвинувшись горой над сидевшими за еще полным столом гостями.
   – Ладно, я понял! – сказал он. – А вот ты, Анька, не понимаешь! Что, променяешь меня на Витьку? Его ж с первого раза даже в армию не взяли! На второй год мать упросила. Леший кривоногий! Ты что, не знаешь? Ты посмотри на нас рядом!
   – Не обижайся, пожалуйста, Алешка, – тихо сказала Аня. – Я ни в чем перед тобой не виновата. И десять лет на вас обоих смотрела. С тобой дружила. А в него влюбилась.
   – Ну и черт с вами! – Однофамилец маханул немаленькую рюмку беленькой и так крепко поставил ее на стол, что хрусталь, звякнув, треснул. – Ты еще точно пожалеешь, Анька! Но обратного пути не будет!
   – Ну-ка, утихни, милиционер! – Это уже Анина мама, Мария Петровна. В сложных ситуациях она могла бы и коня на скаку остановить, не то что будущего участкового. – Ты в чужом дому! И ты не люб моей дочери!
   Впрочем, Алешкино буйство уже сошло на нет. Может, от пришедшего понимания ситуации. Может, от крепких рук подоспевших мужчин.
   Гости постепенно разошлись, слегка смущенные случившимся.
   Алешка же Куницын ушел из дома неслучившейся невесты сразу. И не попрощавшись.

Москва
Хлопотный денек московского адвоката. Печальный рецидивист Иван Гаврилович

   Проснулась Ольга от ласкового прикосновения солнечного зайчика. Он у нее был вместо будильника. Работал, правда, только в ясные дни.
   Солнышко заглянуло в окно, отразилось от маленького, старинного – еще прабабушкиного – зеркала в серебряной оправе – и, как в детстве, сказало Ольге: «Вставай, милая! Работать пора!»
   Вообще-то это мама так говорила, на их старой квартире, где проживала дружная семейка. Родители там и сейчас живут. А повзрослевшим девчонкам, уехавшим в отдельные квартиры, достались лишь отдельные элементы прежнего быта. Чтобы не забывали – они по-прежнему одна семья.
   Ольга очень беспокоилась, сумеет ли расставить мебель так, чтобы бабкино зеркальце снова будило по утрам? Пришлось, конечно, потрудиться, но все получилось. Правда, теперь момент встречи с лучиком перенесся на полтора часа позже. Но адвокаты в большинстве своем не «жаворонки». Да и не «совы». Спят, когда придется, а в большой процесс, с ограниченными сроками ознакомления с документами, порой и вообще не спят.
   Большой процесс…
   У Ольги, в силу возраста, особо больших процессов еще не было. Хотя ее старание и кураж были отмечены появлением ряда серьезных клиентов. Пока, правда, по не слишком серьезным эпизодам.
   Так, например, недавно она защищала некоего Пашу, вора в законе, известного криминального лидера. У него было два «штатных» адвоката, а тут понадобился третий.
   Инкриминировали ему вовсе не создание и руководство преступным сообществом, а хранение довольно крупного количества наркотического вещества. Доказательная база в таких случаях появляется гораздо легче, чем выявление преступных деяний по «настоящим» статьям, «закрывают» же человека вполне реально.
   Ольга, как всегда, подошла к делу серьезно. Собрала – не без помощи Олега Всеволодовича – информацию о самом клиенте. Неприятная, надо сказать, оказалась информация. Первые три ходки – за преступления против личности. Затем переход в вымогатели, причем с кровавым уклоном. И, наконец, превращение в обаятельного седовласого бизнесмена. Идеально пошитый в Лондоне костюм скрывал все наколки и шрамы – следы боевого прошлого. Стиль же мышления изменился мало.
   – Детка, я на кичу не желаю, – сказал Паша ей при первой встрече. – Говорят, ты восходящая звезда. Отмажешь старика – озолочу.
   – А почему к более опытным не обратились? – поинтересовалась Ольга.
   – Обратился, – усмехнулся пахан. – Работают. Ты – из серии «на всякий случай».
   – Темная лошадка? – поддержала тон Шеметова.
   – Именно. Люблю на них ставить. Тебя не будут пасти, как взрослых. И не будут пытаться купить.
   Беседа заходила в запретную область.
   Впрочем, все было и так ясно. Денег до черта, в тюрьму уже не хочется. А кому-то надо, чтобы он туда попал. И совсем не обязательно, что этот «кто-то» – идеалист, пытающийся очистить общество от преступного элемента. Может, просто конкурент работает руками ментов. А может, нужным ментам не заплатили. Но зачем гадать, если ты – защитник?
   Можно ли быть адвокатом дьявола?
   Можно.
   Потому что если сначала лишить дьявола адвоката – пусть даже в виде исключения, он же такой плохой! – то после этого дьявол лишит адвоката всех. Банально: лучше отвести от тюрьмы преступника, чем дать туда попасть невиновному.
   Единственный нюанс – у преступника обычно достаточно денег на хорошего адвоката. А у невиновного – не всегда, он же ничего не украл…
   Старика она от тюрьмы «отмазала», как он выразился. Хотя поработать пришлось скорее сыскарем, чем юристом.
   Задержание происходило около дома Паши. На подъездной камере искать было нечего, менты наверняка там порылись. Но, методично обойдя местность, любознательная девушка обнаружила еще семь (!) камер, которые теоретически могли запечатлеть событие. Как говорится, айти-технологии – наше все.
   Опять же теоретически подброс мог быть осуществлен и в другом месте. Но это дополнительный риск.
   Впрочем, риск был и в том, что старик мог соврать Ольге про ментовский произвол и наркотик был действительно его. Тогда пусть сто камер будет в их распоряжении, толку не добьешься.
   Работа была проделана большая. Упорная Ольга заполучила съемку с трех точек из найденных семи. (Проблема заключалась в том, что информацию сама камера не хранит. И даже у владельца охраняемого объекта записи нет, вся она скачивается в виртуальные хранилища обслуживающих фирм, откуда ее можно получить по спецзапросу.)
   На двух точках не обнаружилось ничего подозрительного. А на третьей – при замедлении – вырисовывалась картинка подброса. Не стопроцентная, конечно. Но рука опера, лезшая в карман моднючего пальто Паши, похоже, не была пустой.
   В общем, информация была из разряда ни нашим, ни вашим. Подкинули или нет, не доказано. Однако, как говорилось в анекдоте, осадочек остался.
   В итоге Ольга поступила следующим образом. Довела до прокурорских (чаще всего, если люди адекватные, они вовсе не враги адвокатам) информацию о некоей видеозаписи, которая может сильно попортить нервы ментам в случае встречного иска. Дала в кафешке посмотреть, без замедления, на телефоне, искомый сюжет. И выдвинула условия, предварительно обсужденные с Пашей.
   Вполне приемлемые условия для обеих сторон.
   Сторона Паши не будет настаивать на произведенном подбросе (который вообще-то пленкой стопроцентно не доказывался; да и вопрос законности добычи стороной защиты доказательства тоже был открытым). Сторона же обвинения – в качестве алаверды – вставляла в текст заветную фразу «без цели сбыта». Имелось также заключение двух врачей. Первое – о многолетнем пагубном пристрастии старого вора к искусственному допингу. Второе – о его серьезном заболевании, сопровождаемом болями. Это, конечно, не повод для транспортировки и приема наркотиков, но, несомненно, смягчающее обстоятельство для выбора наказания престарелому человеку.
   После заключения неофициального соглашения Паша впал в восторг: тюрьма ему больше не грозила. А Ольга получила самый большой в своей недолгой практике гонорар, точнее, его неофициальную часть.
   С этими частями – тоже тонкий вопрос. Вообще-то Шеметова получала деньги исключительно через кассу, опасаясь подстав: суд – процесс соревновательный, а в таком виде спорта все средства хороши. Черный нал – такая же зона уязвимости для адвокатов, как и для бизнесменов. Но в данном случае это был вовсе не черный нал. А маленькое колечко с большим бриллиантом – так элегантно оценил свою свободу старик.
   Поколебавшись немного, Ольга эту часть гонорара взяла. В конце концов, она его с лихвой отработала. Почти что оправдательный приговор не в каждой адвокатской карьере случается. А что работать приходится не как в американских фильмах – так мы же не в Америке живем.

   Сегодня ей предстояло ехать к такому же старому вору. У них совпадал не только год рождения, но и общий срок отсидки – тридцать семь (!) лет.
   Но если Паша подошел к закату карьеры с особняками под Москвой и Лондоном, то Иван Гаврилович Лопухов как въехал в тюрьму нищим, так и остался и не мог даже оплатить услуги адвоката.
   А предстоящая отсидка почти наверняка станет последней перед вечным освобождением.
   Сидеть же ему предстояло за кражу двух батонов колбасы и еще чего-то по мелочи. Кроме того, по неофициальным сведениям, на старика собирались повесить еще несколько мелких краж. То ли для улучшения статистики, то ли и в самом деле эти кражи – Ивана Гавриловича преступных рук дело: кушать же хочется каждый день.
   Они остались вдвоем и внимательно всмотрелись друг в друга. И оба сильно удивились.
   Ольга – тому, что грозный рецидивист с бесчисленными ходками, сидевший в самых строгих зонах при всех вождях и правительствах, оказался маленьким худеньким стариканом с хохолком редких седых волос и выцветшими слезящимися глазками.
   Кстати, вовсе не испуганными. Похоже, свои последние испуги Иван Гаврилович пережил много десятков лет назад. Да и не прожил бы он столько в тюрьмах, имей привычку пугаться.
   Наколок у него было много. Ольга давно научилась разбираться в их скрытом смысле. «Отрицаловом» дедок не был. Просто честный арестант, отдавший всю свою единственную жизнь тюрьме.
   Дед же удивленно смотрел на Ольгу не потому, что молода и, как ему показалось, ослепительно красива, а потому что его потряс сам факт прибытия этой чудо-женщины в СИЗО по его никому не нужную душу.
   – Так что все-таки произошло в том магазине? – спросила Ольга. Она уже читала милицейские протоколы, но ей хотелось услышать и вторую точку зрения.
   – Взял я эту колбасу, – вздохнул вор-рецидивист Иван Гаврилович. – Есть очень хотелось.
   – Вы на свободе два месяца, – уточнила Шеметова.
   – Один месяц и двадцать пять дней, – поправил Лопухов. – Я уже неделю тут парюсь. Скорей бы на зону.
   – А что хорошего на зоне? – Все Ольгино существо воспротивилось услышанному.
   – А что хорошего тут у вас? – Иван Гаврилович смахнул веками накопившиеся слезинки. – Вон в больничке мне капли капали, глаза совсем не так слезились.
   – А родственники у вас есть? – спросила Ольга.
   – Не знаю, – внезапно потеряв интерес к происходящему, махнул рукой дед. – Кому я здесь, на вашей свободе, нужен?
   Он еще больше скукожился, став похожим на маленького нахохлившегося подростка.
   «Ну и зачем мне его защищать? – подумала Шеметова. – Не дай бог, освободят. Завтра же снова задержат, не за колбасу, так за хлеб или тушенку».
   – А пенсию по старости вам оформили? – спросила она.
   – Не знаю, – мотнул дед головой. Потом, помолчав, добавил: – Давай, девочка, оформляй побыстрее свои бумажки. Мне недолго осталось, не хочу в «Матроске» коньки откинуть.
   – Иван Гаврилович, – сама не зная почему, решила спросить Ольга. – Я вот смотрела ваше дело. Преступления у вас какие-то… – она замешкалась, подбирая слово.
   – Не преступные, – усмехнулся старик.
   – Точно, – подтвердила Шеметова. – Сроки большие, слова ужасные, про рецидив и так далее. А сами эпизоды мелкие.
   – И половина не мои, – подтвердил дед. – Я все подписывал, мне какая разница.
   – Как это «какая разница»? – вспыхнула Ольга, в которой вновь активировался никогда не спящий защитник. – Вы украли или не вы. Есть разница.
   – Для меня нет, девочка. У меня всю жизнь украли.
   И неожиданно для Шеметовой – а может, и для себя – рассказал печальную историю своей украденной жизни.
   Немцы вошли в их деревню под Ржевом в сорок втором. Отец был где-то на фронте, мать убило при немецком наступлении. Потом долго шли бои, сколько, не помнит.
   Сначала мальчонку подкармливали враги (односельчан практически не осталось, деревня была сожжена и разрушена полностью), хотя он особо не понимал причинно-следственных связей происходивших ужасов. Потом наши вышибли немцев, и мальчик прибился к красноармейцам.
   Потом немцы вышибли наших, но Ваня отступил со своей частью. Потом еще три года постоянно наступали и отступали, люди гибли во множестве, однако Ивану Гавриловичу эти дни до сих пор кажутся лучшими в жизни. Ну, может, кроме тех, когда он жил с мамой и папой. Впрочем, те времена, наверняка счастливые, он толком не помнит, домысливая не сохраненные памятью картинки.
   А любит он военное время, потому что и его тогда действительно любили. Некоторые из любящих погибали. Их место занимали другие.
   Почему сына полка, несмотря на строгие предписания, не сдали в детдом или суворовское училище, история умалчивает. Может, потому, что взрослые так же привязывались к ребенку, как и он к ним. Поди попробуй сдать своего сынка в детдом, если ты в здравой памяти и трезвом уме.
   Короче, в Берлин Иван Лопухов вступил в возрасте двенадцати лет и в чине ефрейтора. Было ли звание присвоено официально, история пока снова умалчивала. Но на плохо читаемой старой фотке, которую Иван Гаврилович бережно протянул Ольге, можно было разглядеть и сиротливую ефрейторскую лычку на погоне, и даже две медали на впалой груди пацана.
   – Так у вас и награды есть! – обрадовалась Шеметова: адвокат в ней не замирал ни на миг.
   – Были, – сказал Иван Гаврилович. – «За отвагу» – на наш госпиталь напали, в конце войны уже. Все отстреливались, я тоже.
   – Вы в кого-то попали? – спросила Ольга.
   – Не знаю. Не помню. Мне страшно было, – честно ответил Лопухов.
   Ольга уже заметила, что для старого закоренелого вора-рецидивиста Иван Гаврилович был непрофессионально честен и открыт.
   – А вторая медаль за что?
   – Когда война кончилась, нам всем дали, – равнодушно ответил старик.
   – А документы о наградах у вас есть?
   – Меня когда осудили, медали забрали, – закрыл тему Иван Гаврилович.
   – А за что осудили?
   – Мы с ребятами в дом зашли. Разбомбленный.
   – Зачем?
   – Ребята искали выпивку. Ну а я за компанию. Я тогда курил только, а водку мне пробовать не разрешали.
   – И что в доме?
   – Нашли за прилавком шпулю синего шелка. Там, видно, раньше магазин был. Все разбито от бомбы, подгорело, а эта шпуля была почти целая.
   – И что дальше?
   – Дальше притащили ее в роту. Все отрезали, кто сколько хотел. Командир, взводные. Потом бойцы. На рубахи.
   – А вы?
   – Я не стал. Ну зачем мне синяя рубаха? Я себе шарфик отрезал и два маленьких кусочка просто так. Красивые очень. Шарфик думал будущей девушке подарить. А то у всех трофеи, а у меня ничего. Мне уже тринадцать исполнилось, начал я на девушек посматривать.
   – А что потом? – уже понимая, что было потом, спросила Ольга.
   – А потом какие-то чужие солдаты – я их раньше не видел – оцепили казарму и велели выходить по одному и сдавать трофеи. Офицеров не трогали. Ротный пытался за меня заступиться, но его заткнули.
   – Всю роту арестовали? – ужаснулась Ольга.
   – Нет, человек двенадцать. Кто вещи сдавал. А так у всех было спрятано или прикопано. Находят баул, а он ничей.
   – Вы сдали шарфик?
   – Да.
   – И за это посадили?
   – Восемь лет. От звонка до звонка. Мародерство. Мы как политические шли, без поблажек. Ну а потом пошло-поехало, – вздохнул старик.
   Печальная история жизни Ивана Гавриловича Лопухова, со всеми паузами и вздохами, заняла – Ольга по привычке засекла по часам – меньше одиннадцати минут.
   – Я все-таки попробую выяснить насчет наград, – сказала Ольга.
   – А зачем? – вяло спросил дед.
   – Для справедливости, – ответила Шеметова.
   – Если для справедливости, то давай, – согласился Иван Гаврилович.
   Выложив свою историю, да еще заинтересованному человеку (может, впервые за много лет заинтересованному им), старик как-то успокоился и чуть повеселел.
   – Только чтоб не освободили, – даже пошутил он прощанье. – А то опять на старости лет за колбасой лезть…
   Почти дословно повторив недавно проскользнувшие в Ольгиной голове мысли.
   На этом день не кончился.
   Во-первых, нужно было оформить договор с Куницыной на защиту ее сына, включая командировку в Архангельск. С ней же заключал договор и Багров, на защиту второго парня. Имени его Ольга не запомнила, потому что Анна Ивановна обычно называла его просто «дурачок».
   Во-вторых, предстояла поездка к потенциальному доверителю, чье отчество, фамилию и двадцать пять процентов доходов собиралась присвоить одна нечестная женщина («свой»-то всегда прав по определению).
   Поскольку «пациент» пришел от Олега Всеволодовича, Шеметова направилась прямиком к Багрову.
   Впрочем, не стоит себя обманывать. Если б он и не был от Олега Всеволодовича, она бы все равно направилась к Багрову. Просто следовало выдумать предлог, а так все складывалось само собой.
   Раз уж пришла, то задала вопрос и про Ивана Гавриловича.
   – Олег, – спросила она (они все-таки перешли на «ты»). – Общалась вот с дедом, по пятьдесят первой который. Бесплатник. Ему вообще ничего не надо. Хочет на зону быстрее. А зацепки в деле есть. Если не для освобождения, то для смягчения наказания. И что мне делать теперь?
   – Ты адвокат, – коротко ответил Багров. – Делай свое дело. Бейся за подзащитного. Вот и все.

Москва
Ольга Шеметова и Леонард Родригес

   Отъезд из Москвы по делу сына Анны Ивановны Куницыной откладывался. По не очень хорошей причине. Кто-то из местного начальства решил сделать процесс, как раньше говорили, показательным, переведя его ближе к месту событий. Суд теперь должен был проходить не в Архангельске, а в райцентре Любино, в двух сотнях верст от областной столицы и в двух десятках – от места случившейся трагедии. Перенос объяснили нетривиальностью дела и общественной опасностью содеянного. Соответственно, неотвратимое и жестокое наказание должно было случиться в тех же краях и при тех же свидетелях – местных гражданах. Потому как если не раздавить гидру в зародыше, то кому-то может и понравиться «мочить» представителей власти. К которым, как известно, относится не только милиция.
   Так, или примерно так, рассуждал автор этой светлой идеи. То, что местный райсуд мог вместить максимум тридцать человек, инициаторов не напрягло. Процесс еще раз перенесли территориально, но теперь буквально на двести метров, в единственное в поселке крупное здание местного Дворца культуры. Еще ни разу за всю историю этого сооружения – роскошного, в стиле сталинского ампира – его не удавалось заполнить целиком. По самой простой причине: взрослого населения в райцентре Любино было лишь немногим больше, чем мест в зале исполина.
   Смотрелся он и в самом деле странновато: на фоне сплошь деревянных домов поселка (даже поссовет был бревенчатый) вдруг возникал трехэтажный, с мощными колоннами и пятиконечной звездой на фронтоне, каменный дворец.
   Впрочем, воздвигли здание в те годы, когда меньше всего руководствовались здравым смыслом. Индустриализацию проводили во время массового голода, армию перевооружали, попутно сажая и расстреливая десятки тысяч лучших специалистов, а в ракетно-атомный век входили, поставив начальником ведомства Лаврентия Палыча Берию. Хотя именно его прежнее ведомство, НКВД, засадило на Колыму будущего генерального конструктора ракетно-космической техники Королева и в московскую «шарашку» – конструктора авиационных носителей ядерного оружия Туполева. И именно под руководством Берии СССР добился выдающихся успехов в создании атомного оружия. Такие типичные для Советского Союза парадоксы не объяснимы никакой общечеловеческой логикой…
   Впрочем, в строительстве столь огромного Дворца культуры логика, возможно, была. В те годы в крае было множество зэков, соответственно, и множество сторожей. Великая империя должна была, во-первых, пугать своих граждан и рабов (что часто почти совпадало), а во-вторых, развлекать их. Не зря же римляне времен расцвета построили Колизей.
   А теперь – о том, почему показательный процесс был плохой новостью для Куницыной и ее адвокатов.
   Здесь все очевидно. Российский суд и так страдает обвинительным уклоном. Многие адвокаты за всю свою процессуальную жизнь не стали свидетелями ни единого оправдательного приговора, хотя все знают, что в тюрьмах немало несправедливо осужденных. При показательном процессе и та мизерная часть вероятности гуманного исхода вообще становилась исчезающе малой величиной. Ибо государство почти вслух дало команду: привезти злодеев туда, где они злодействовали, и наказать по всей строгости на глазах тех, кто злодейства наблюдал.
   В итоге общественный обвинитель на процесс нашелся добровольно. А вот общественного защитника парню восемнадцати лет найти не удалось.
   Впрочем, лично для Ольги факт переноса отъезда из Москвы был и весьма полезен. Это ведь в книжках да фильмах следователь или адвокат ведут только одно дело. В реальной адвокатской жизни все иначе: дел столько, что дай бог хотя бы на них в зал суда успеть. Но надо еще готовиться! Надо с клиентами встречаться, с документами работать. А иногда и сыскной деятельностью заниматься, как в случае с видеокамерами и криминальным буржуем Пашей-наркоманом.
   Вот и сейчас в Ольгином производстве было шесть дел. Причем по одному из них, переданному Ольге Багровым (что тоже накладывало дополнительную ответственность), работы было много, и срочной к тому же.

   Поэтому Ольга сидела в кафешке на Белорусской, ожидая Леонарда Родригеса, жертву сексуальной вымогательницы Юлии Морозовой.
   Родригес появился минута в минуту, присел напротив, холеный, модно одетый, с еле доносящимся свежим запахом очень дорогого парфюма.
   Ольга вдруг поймала себя на мысли, что все отмеченные особенности клиента работают скорее на ее процессуального противника. Шеметова уже видела досье на Морозову, переданное ей Олегом Всеволодовичем. Прямо-таки каноническая картинка: богатый ловелас-соблазнитель – с одной стороны, и брошенная им с ребенком влюбленная дурочка – с другой. В реальности же все было сильно иначе. И тем не менее что-то – женская солидарность, что ли? – не давала Ольге целиком встать на позицию клиента. Костюм от Версаче, часы «Патек Филипп» – с одной стороны. Женщина в белой блузке и темной юбке ниже колен, без косметики и с трехлетней девчонкой на руках – с другой. Она так и ходила в суд с дочкой. Типа некому оставить.
   А судьи у нас кто?
   Женщины в основном. Часто с трудной личной судьбой. Так что на руках уже имелось судебное решение о признании отцовства. И в девочкино свидетельство о рождении вписано отчество Леонардовна.
   Теперь же, кроме требований алиментов, процессуальный противник выдвинул еще целый ряд имущественных исков.
   – Одного не понимаю, – честно сказала клиенту Ольга. – Мы же в двадцать первом веке живем. Есть такая штука – генетическая экспертиза.
   – Тут все не так просто.
   Олин клиент явно нервничал. А что нервничать-то? Если четко убежден, что не отец.
   – Леонард Францевич, – мягко сказала Шеметова. – Давайте сразу договоримся. Или мы работаем в полную силу, или не работаем вообще. Я не вижу причин проиграть дело, если вы действительно не отец Марианны.
   – Хорошо, я поясню. – Пальцы Леонарда Францевича забегали по белой скатерти. – Я думал, Олег вам все рассказал.
   – Не успел. Мы сейчас в таком закруте… У меня, кстати, сорок минут. Потом бегу в суд защищать старика одного.
   Дело Ивана Гавриловича Лопухова, как и следовало ожидать, развивалось в стремительном режиме – жизнь всех сотрудников правоохранительных органов регулируется отчетностью. И чем больше таких быстрых и простых дел, тем больше остается резерв времени для длинных и сложных.
   – Тогда начну с самого начала.
   – Извольте, – согласилась Ольга, приготовившись отмечать ключевые моменты.
   – Юля сама из Казани, – начал Леонард. «Интересно, как она его в постели называла. Неужто Леонард Францевич?» – некстати подумала Ольга. – Я тоже туда часто наезжаю, по делам бизнеса. Наезжал… – поправился Родригес.
   – Почему перестали? – поинтересовалась Ольга, почуяв главное. – Бизнес прекратился?
   – Нет, там у нас хорошие позиции.
   – Тогда в чем дело?
   – Видите ли… – замялся клиент. – Короче, я с Юлей познакомился еще лет пять назад.
   – Как познакомились?
   – Мне ее передал мой партнер.
   Видно, Ольгино лицо что-то выдало, потому что Леонард Францевич перешел в наступление:
   – Слушайте, мне уже давно не двадцать лет. Я не женат. А Юля – не гимназистка.
   – А кто? – уже зная ответ, спросила Шеметова.
   – Проститутка. Это она выглядит как девчонка. А когда мы впервые встретились, ей уже было сильно за тридцать. Она обслуживала наш отель.
   – Официально как-то звучит.
   – Так и есть. Почти, – усмехнулся Родригес. – Там пять или шесть девчонок. Чужих не пускают. Все со всеми делятся. Господи, да все как везде. Вы что, не в курсе?
   – Честно говоря, не очень, – призналась Ольга. – Не обращайте внимания, продолжайте.
   – Мой друг, Михаил, дал мне телефон. Сказал, хорошая девчонка. Описал ее.
   – Как описал?
   – Ну, не знаю, нужны ли подробности.
   – Боюсь, нужны, – усмехнулась Шеметова. – А то Марианна Леонардовна вам недешево обойдется.
   – В общем, все умеет. Молчит, когда не спрашивают. Чистоплотна и неболтлива. Все так и оказалось.
   – Не очень-то она помалкивает, – не согласилась адвокат.
   – Ну… тогда она еще не была такой.
   – А что произошло за это время?
   – Понимаете, мне казалось, мы дружили. Я никогда не был жадным. Она никогда не просила лишнего. Я хорошо к ней относился. Возможно, вам как женщине это трудно понять. Но я и сейчас не держу на нее зла. Мне было с ней очень хорошо.
   – Так, может, жениться? – не выдержала Ольга и прикусила язык.
   Леонард Францевич испытующе посмотрел на нее. Похоже, слегка усомнившись в выборе адвоката.
   – Прошу прощения, – извинилась Шеметова. – Просто мне действительно трудно абстрагироваться от ситуации. Но я постараюсь.
   – Постарайтесь, пожалуйста.
   «Нет, он точно успешный бизнесмен. Вон как меня осадил. Может, и даст где-то слабину, но всегда в состоянии собраться и выиграть финальный поединок. Интересно, почему он больше не ездит в Казань?»
   – Мы, когда встретились, сразу почувствовали друг к другу симпатию. – Похоже, Родригес и в самом деле решил рассказать всю историю своего неоднозначного романа.
   Шеметова искоса глянула на часы. Ничего, успеет. Придется поднажать. Да и начало судебного заседания всегда сдвигается. И всегда в одну и ту же сторону.
   – Я приезжал под вечер. Она оставалась на ночь. Мы никуда не торопились. Знаете, была такая иллюзия семейной жизни… – Леонард подозрительно глянул на слушательницу, но теперь Ольга была настороже.
   – Она была нежна со мной. Я уверен, ей тоже было приятно. Она делилась мыслями, спрашивала совета.
   – О чем? Какой совет ей был нужен?
   – В середине девяностых она уже работала. И при этом общалась с многими криминальными авторитетами. Как она говорила, не за деньги.
   – За статус, – отметила Шеметова.
   – Ну, типа того, – согласился собеседник. – Она украшала их жизнь, они облегчали ей условия существования. Денег ей хватало, даже квартирку купила.
   – И тут ей захотелось ребенка, – сказала Ольга.
   – Откуда вы знаете?
   – Из художественной литературы, – снова не удержалась Шеметова, успев, правда, сгладить выпад дружелюбной улыбкой.
   – Да, ей захотелось ребенка. Она почувствовала тупик в своей, в общем-то, обеспеченной жизни. В полусвете больше не блистала.
   – Почему?
   – Дружков пересажали в конце девяностых на большие сроки. Да и конкурентки новые, еще более длинноногие, подросли. Короче, почувствовала закат карьеры. Хотя, если честно, была еще очень привлекательна.
   Леонард прикрыл глаза, но не сладострастно, скорее мечтательно.
   Ольга вдруг впервые почувствовала к своему клиенту человеческую симпатию. А почему он, собственно, не имеет права делать все, что ему, безо всякого насилия, позволяют? Можно подумать, эта Юля, если бы Леонард от нее отказался, перешла бы на другую работу. В каждом поколении есть такие. И, наверное, будут, хотим мы этого или нет. Каждый выбирает свою дорогу сам.
   – И что вы ей посоветовали? – спросила она.
   – Рожать, – улыбнулся Леонард. – Деньги у нее были, квартира тоже. А ребенок принес бы смысл в ее жизнь. Вот я и посоветовал.
   – А что она?
   – Сказала, что думает об этом постоянно. Попросила меня.
   – А вы?
   – А я отказался. Мне было бы неприятно думать, что мой ребенок растет без меня. А жениться на казанской проститутке, пусть даже нежной и красивой, я был не готов.
   – И чем кончились ваши отношения?
   – Я их не заканчивал. Только жестко следил, чтоб возможность зачатия была исключена. Она сама исчезла. В один из приездов ее телефон не ответил.
   Ольга очень хотела спросить, остался ли в этот приезд Леонард Францевич без подружки. Он ее опередил.
   – Я никому ничего не должен. Все свои запросы я всегда оплачивал по требуемым ставкам. Когда Юля не ответила, я стал общаться с ее коллегой.
   – Она что-нибудь рассказывала про Морозову?
   – Что та ждет ребенка. Я сказал: «Молодец». Я и сейчас так думаю. А потом пошли иски.
   – Леонард Францевич, вы не сказали главное. Почему не сделать генетическую экспертизу и не закрыть вопрос раз и навсегда?
   – Я делал. В Москве. Юля ее оспорила в суде.
   – Как она этого добилась? – Вопрос-то Ольга задала, но уже примерно понимала как. Будь Морозова ее клиенткой, выбор у нее тоже был бы небольшой.
   – Шла постоянная обработка судьи. С одной стороны, богатый человек. С другой – чуть не гимназистка. Она даже ни разу не накрасилась в суде. Волосы в две косички, худенькая. С трехлетней девочкой на руках, хотя та вполне самоходна. Судья сделала вывод, что печать на заключении какая-то не очень. В фамилии эксперта буква плохо пропечаталась. Ну и в подтексте, что я все эти бумажки недорого купил.
   – Молодец! – развеселилась Ольга. – Без карт на руках блефует, как в покере. А почему не попросить суд о контрольной экспертизе? Блеф точно лопнет.
   – Судья мягко посоветовала сделать ее в Казани. А я больше не езжу в этот город.
   – Похоже, мы подошли к главному, – поддержала Шеметова вдруг запнувшегося клиента.
   – Похоже, – согласился тот, вытерев выступивший на лбу пот старомодным белоснежным платочком.
   – Так почему вы больше не ездите в Казань? – Пожалуй, можно было и не спрашивать. Время прошло, даже длинные срока кончились.
   Так оно и оказалось.
   – Ее дружки, кто остался живой, начали выползать из зон. Уже не при тех делах, что раньше. Но такие же безжалостные и бесчеловечные.
   – То есть она попросила их вас попугать?
   – Попугать – это когда подходят и пугают. А когда выбивают два зуба – это уже не пугать.
   – Понятно. – Теперь чадолюбивая Морозова уже не казалась Шеметовой идеальной клиенткой. Хотя, может быть, ее бывшие покровители просто не умеют пугать по-другому. – И все же в Казань съездить придется.
   – Почему? Денег у меня точно больше, чем здоровья.
   – Потому что иначе процесс затянется. Требования будут все время увеличиваться. Юля и ее друзья решат, что нащупали ваше окно уязвимости. И будут постоянно в это окно лазить.
   – И что мне теперь делать? – беспомощно развел руками Леонард Францевич.
   Его возраст и страхи вылезли из-под маскировки, наложенной опытными руками дорогих косметологов.
   Вот теперь Шеметова всецело была на стороне клиента. Это уже не мошенничество, а разбой какой-то.
   – Мы съездим с вами в Казань, вы – на экспертизу, я – как ваше прикрытие.
   – У вас черный пояс кунг-фу? – невесело улыбнулся Родригес.
   – Я не уверена, что добегу до финиша стометровки, – серьезно ответила адвокат. – Но уверена, что со мной вас никто не тронет. Есть технологии, от милиции до ЧОПов. Не будут отсидевшие бандиты ради полузабытых симпатий жертвовать всем.
   – Вашими бы устами… – засомневался клиент.
   Но Ольга увидела, что сумела заронить зерно сомнения в его испуганную голову. А уж она устроит все так, что его голова останется целой. Не те это деньги и не те это враги, чтобы отказываться от прямой дороги к гарантированной победе в процессе.
   Итак, в ближайшие пару дней она подпишет договор с Родригесом и оформит все необходимые жалобы в казанский суд, а также запросит экспертизу в казанском учреждении, чтобы обеспечить чистую, в одно касание, победу. Ну а как обеспечить свою и клиента безопасность от посягательств Юлиных дружков, подумает на досуге.
   Потому что сейчас она уже сильно опаздывала в суд, на дело Ивана Гавриловича Лопухова.

   Успела еле-еле.
   В маленьком зале никого не было, кроме судьи, прокурора, секретаря суда и вбежавшей под недовольным взглядом присутствующих адвоката. Ах да, еще конвой.
   Больше ни один человек на свете не заинтересовался сломанной судьбой маленького человека. Как будто он и не рождался вовсе.
   Судье, полной женщине лет сорока пяти, хотелось только одного – побыстрей закончить очевидное дело. Ее можно понять. Даже по расписанию, вывешенному на двери, процесс должен был занять не более тридцати минут. А вообще-то, если смотреть шире, любого практикующего судью Российской Федерации можно уволить по самому простому основанию. Они должны в определенный срок «отписать» завершенные дела. Этого в бешеной ежедневной текучке не успевает сделать никто. Вот и получается, что дело, которое можно без последствий рассмотреть за десять минут, – лакомый кусочек любого работника правоохранительных органов, поскольку позволяет ему получить хоть какой-то резерв времени на будущее.
   Оттого и сердитый взгляд судьи на запаздывающего молодого адвоката. А с судьями просто так ссориться не следует, это Шеметова уже знала даже из собственного, пока небогатого опыта.
   Процесс начался.
   Стандартная скороговорка участников. Допрос свидетелей – двух полицейских сержантов, ожидавших, пока их вызовут, в коридорчике. У защиты есть вопросы к свидетелям? У защиты нет вопросов.
   Свидетелей со стороны обвиняемого не было. Зато Ольга попросила судью приобщить к делу найденные ею за эти дни документы из военного архива. Что стоило получить эти бумажки за дни, а не месяцы, знала только она сама и ее многочисленные, копившиеся еще с детского сада друзья. Потому что без друзей адвокату ничего добиться нельзя, даже будь он семи пядей во лбу. Хотя, впрочем, и без семи пядей тоже большой карьеры, скорее всего, не будет.
   Судья не возражала, так как документы о боевых наградах ефрейтора стрелковой роты (он таки был ефрейтором, и его почему-то не разжаловали, да и медали отобрали незаконно, по факту) Ивана Лопухова никак не меняли криминальную картину, влияя только на выбор возможного наказания.
   Второй звездный миг настал во время выступления Шеметовой. Ольга все-таки заставила спешащих и занятых людей прочувствовать, как хрустели в государственной машине маленькие хрупкие косточки Ванечки Лопухова. Не они дали сироте восемь лет за синий шарфик. Но они продолжали служить той же машине. Но каждому так или иначе хочется сохранить человеческое лицо. Особенно если это ничем ему не грозит.
   Иван Гаврилович получил ниже низшего и при первой же амнистии, скорее всего, будет освобожден как фронтовик и медаленосец. Другой вопрос – нужно ли это Ивану Гавриловичу в его нынешнем состоянии? Но одно было ясно точно. Старик, выходя из своей клетки, вытирал глаза не из-за болезни слезных протоков. А конвоир мягко поддерживал его под локоть не потому, что так ему велела инструкция.
   Грустная вышла Ольга Шеметова из зала суда. Но вполне удовлетворенная собой и своей работой.

Двадцать один год назад
Деревня Заречье.
Возвращение Виктора Рыбакова

   Виктор Рыбаков прибыл в родную деревню на два месяца позже срока.
   Алешка Куницын, на полгода уехавший в Архангельск проходить какую-то ускоренную офицерскую учебу, уже вернулся обратно, в новой милицейской форме с двумя лейтенантскими звездочками (без учебы давали только одну и без дальнейшего карьерного роста). Так что видный парень имел еще два месяца форы перед своим соперником.
   Чем и воспользовался в полной мере.
   Лично ходил к Аниной матери извиняться за тот приснопамятный жениховский дебош. Не давал Ане проходу на местных танцах, точнее, с ней просто никто не танцевал, опасаясь заработать злого врага в лице молодого стража порядка. И даже предложил матери Виктора постоянную помощь (она, как и мама Ани, воспитывала сына одна), если та сможет заставить своего отпрыска отказаться от Куницыной-младшей.
   От нее-то, Витькиной матери, и разнеслось это по всей деревне.
   Односельчане тем не менее парня не осуждали, наблюдая, как он от своей неразделенной любви делается все темнее.
   Большинство просто не понимало Аню. Ну разве можно сравнить молодого красавца, офицера милиции, с рядовым, к тому же еще и кривоногим парнем? Да у участкового на любом заборе по червонцу висит! Все ж через него делается. Кстати, в его участок восемь деревень входит. А значит, и все богатства, рассеянные в лесах, озерах и реках на этой территории. Там, конечно, и свои выгодополучатели имеются: лесники, инспекторы рыбнадзора… Ну так ведь не тайна, что у надзирающих за простыми смертными рука руку моет. Так всегда было, так всегда и будет. Нет, не равные партии маячили Анне Куницыной, выйди она за Алешку или за Виктора.
   Анечка же была, как и прежде, весела, стройна, красива. Интересующимся объясняла, что два года ждала, еще два месяца легко прождет.
   Наконец Виктор приехал.
   А то уже слухи разные пошли. Что запил – отец-то его по этому делу в лесу в свое время замерз. Что остался работать в городе. Что поймали на левых работах – автором последнего слуха большинство деревенских считало нового участкового. Кстати, за шекспировскими страданиями юного лейтенанта с интересом наблюдала уже не только родная деревня, но и чуть ли не полрайона, широко разбросанного по местным лесам. Люди падки на такие истории, разрывающие заскорузлые представления о собственной скучноватой жизни.
   Некоторые уже спорили на разное, кто в итоге возьмет верх. Здравомыслящие ставили на Алешку, более романтичные – на Витьку.
   И вот Виктор приехал.
   Вовсе не кривоногий. По крайней мере, в широких армейских брюках.
   Скромно одетый. С другой стороны, а как мог нескромно одеться демобилизованный сержант стройбата? В свою же собственную, тщательно выстиранную и выглаженную парадку. Значков за отличия в боевой и политической подготовке у Рыбакова не было. Зато была целая кучка новеньких и уже потертых удостоверений: водителя категорий С и Д, крановщика, стропальщика, сварщика.
   А еще он привез старенький чемоданчик, небольшой, потертый, с металлическими углами для прочности. В нем лежали немногочисленные личные вещи и в отдельной нарядной коробочке – широкие, по тогдашней моде, обручальные кольца из традиционного желтого золота. И деньги, тщательно завернутые сначала в полиэтилен, а потом в несколько газет «Правда». Так что сверток казался пугающе внушительным.
   Все заработанное за два с лишним года, как на основной работе, так и на ночных и вечерних халтурах (там, правда, приходилось делиться с прапорщиком). На себя за два года не потратил он ни копейки. И вовсе не потому, что Виктор Рыбаков был скрягой. То есть он, конечно, был еще тот скряга. Но все деньги, зарабатываемые им с огромным тщанием, нужны были только для одного: чтобы бросить к ногам любимой.
   Виктор искренне надеялся, что их любовь стоит не на деньгах. Однако насмотрелся, как их матери тянули жилы, чтоб обеспечить сносную жизнь детям, и решил жить иначе.
   В общем, еще до свадьбы Аня и Виктор купили автомобиль. Темно-зеленый «Москвич-412» ижевской сборки. Не новый, понятное дело, но очень даже на ходу. А с Витькиными руками аппарат был в течение недели разобран, ревизован, промыт, смазан и снова собран. Поскольку свадьба предстояла большая – одинокие матери не собирались ударять в грязь лицом, – автомобиль вовсе не казался лишним: за всякой всячиной предстояло ездить в райцентр, а то и в сам Архангельск. Правда, Виктору посидеть за рулем собственного авто поначалу не пришлось.
   Виктор и Анна, соблюдая местные традиции, жили пока каждый в своей избе. Но, опять-таки в соответствии с местными традициями, их не раз встречали входящими в березовую рощу, примыкавшую к деревне, или выходящими из нее. Они даже за руки не держались – неприлично. Однако настолько были радостны и поглощены друг другом, что папарацци для установления факта любовных отношений тут не требовались. (Впрочем, слово «папарацци» тогда не было известно не только односельчанам Ани и Виктора, но и подавляющему большинству советских людей.)
   Короче, Алешка проиграл свою битву вчистую. Но не признал поражения, а лишь затаился, время от времени отыгрываясь по мелочам.
   Ведь почему Витька не водил свой выстраданный «Москвич»? Потому что участковый прицепился к правам. Открыты-то категории С и Д. А легковушка – категория В.
   Витька стоял перед бугаем в форме, с кобурой на начавшем набирать объем животе, и ничего не мог поделать. С властью спорить, даже с такой мелкой, себе дороже.
   Кроме того, его не покидало чувство жалости к сопернику. Глубину своего горя, выбери Анька другого, он и представить себе не мог.
   Короче, по всем свадебным покупкам теперь заруливала Аня. У нее не были открыты ни В, ни С, ни Д категории, поскольку прав не было вообще. Однако если налет участкового на Витьку рассматривался как несправедливый, но с пониманием момента, то притеснение любимой всем селом девчонки могло привести к проблемам для самого мента.
   Умный Алешка все понимал, грань не переходил. Но от долгосрочных планов мщения не отказывался.

   Свадьбу запланировали на осень, когда заканчивались основные сельскохозяйственные работы. Витька уже трудоустроился. Крановщик в колхозе не был нужен. А в леспромхоз Рыбаков не пошел, там работали вахтами, и удаляться от любимой на неделю он в принципе не считал возможным. Бессменный председатель с удовольствием взял его механизатором широкого профиля. В реальности Витька, в отличие от трактористов, оказался загруженным круглый год – руки-то у него точно были не кривые и росли откуда следует.
   По поводу отношений с Алешкой-участковым был проведен целый семейный совет, пусть и досвадебный. Матери предложили молодым уладить дело миром. Понемногу, постепенно, все должно улечься, забыться. Вряд ли молодой офицер-красавец долго засидится в женихах, так что его чудачества вполне можно было перетерпеть. И потому что по-человечески понятна обида. И потому что он теперь власть. А власть простым людям дается сверху, как дождь или туман, независимо от их желаний и мнений. Дали – и не объедешь.
   Аня и Виктор с такой логикой согласились. Если бы Алешка попытался их разлучить – другое дело. А так стоит перетерпеть. Лет через десять, окруженные детьми, будут вспоминать про свой любовный треугольник со смехом.
   Второй вопрос относительно Алешки Куницына на повестке дня стоял про свадьбу. Звать или не звать? – вот как был он поставлен. Не звать – точно еще одна несмываемая обида: всю деревню зовут, а его нет. Звать – черт знает как поведет себя отвергнутый мужчина, особенно если он при власти и пистолете.
   В итоге решили: звать. Председатель Мирон Андреич, знавший всю подноготную сложных отношений, вызвался лично присмотреть за милиционером.
   Нужно отметить, что отношения между лейтенантом Куницыным и председателем колхоза Куницыным (просто беда – две фамилии на деревню) тоже складывались непростые, полные сдержек и противовесов, наподобие той системы, что впоследствии выстроил себе на беду Ельцин.
   Хозяин в деревне – предколхоза. У него все: еда, дрова, машины, рабочие. Но и лейтенант не последняя сошка в хозяйстве. Он же местный, с раскрытыми глазами, да еще подкован в своей офицерской школе. А в советском предприятии половина бухгалтерии липовая. Приписанные доходы, приписанные расходы, фиктивные гектары и бумажные урожаи.
   Воровства, как в путинские годы, как раз особого и не было, просто стагнирующая система функционировала в двух видах: бумажном и реальном. Иногда они соприкасались, иногда жили параллельно. Например, леспромхозникам надо было нарезать много кубов леса. Иначе не будет денег и квот. Набирали на бумаге. Потом на бумаге же вывозили. Лишний бензин, когда могли, утилизировали (то есть растаскивали по своим). А когда не могли, тупо сливали в канавы. Невозможно же было «перевезти» тысячи виртуальных кубов леса, не истратив бензина! Разницу «утрачивали» на речных сплавах. Типа плоты отправили, а дальше – уже силы природы.
   Сейчас это кажется фантастикой. Но так было!
   Если ныне процветает воровство, то есть криминальная разновидность реальной экономики, то в застое процветали приписки и производство ненужного – разновидность экономики виртуальной, или социалистической, когда у всего богатства страны не было никаких хозяев, ни честных, ни нечестных.
   Сам председатель золотых хором себе не нажил. Однако если бы на него поступил «заказ», то накопать можно было бы немало. Вместо заказа могла сработать и анонимка, особенно сдобренная фактажом.
   Так что ссориться тяжеловесу местной экономической политики с юным ментом было совсем не с руки. Причем обоюдно.

   Готовились к свадьбе всем миром. Это и сейчас отчасти сохранилось на Русском Севере, где природа суровая и люди просто вынуждены объединяться. Собирали съестное, ладили на улице столы и навесы – даже самая большая изба не вместила бы всех приглашенных.
   Наверное, если б замуж выходила другая девушка, то и желающих погулять на ее свадьбе было бы меньше. К Витьке Рыбакову тоже неплохо относились. Но Анечка была звезда. И подавляющее большинство гостей искренне желали молодой семье счастья.
   Сколько собралось народа, никто не считал. Вся деревня плюс многие из окрестных деревень. Пустых мест на двенадцати длинных столах с лавками не было. Наоборот, вновь прибывших подсаживали на чурбаки и табуретки. Либо на освободившиеся места, прежние хозяева которых временно отсутствовали, приходя в себя на свежем воздухе.
   Были гости даже из райцентра, Анечку знали и там, по выступлениям самодеятельности и по трудовым отчетам (в данном случае точно не липовым).
   Свадьба катилась бодро, тамаду вскоре все позабыли, веселье было естественным и ненатужным. Единственную намечавшуюся за весь вечер драку мгновенно разнял Алексей Куницын. Буяны даже и не подумали спорить, тихо разошлись в разные стороны.
   Начиналась свадьба со спокойных тостов и к ним же вернулась ближе к вечеру. Внимавших, правда, было уже сильно меньше, но все равно много.
   Мирон Андреич поднял тост за матерей молодых, сумевших в одиночку вырастить таких хороших и чистых людей. Мамаши всплакнули, чокнулись беленькой между собой и Андреичем, поблагодарили народ за внимание и помощь. Это не было дежурной фразой: взаимопомощь на Севере пока еще существует, не вытесненная только лишь экономическими отношениями. Поцеловали сначала каждая свое чадо, потом вновь приобретенное. Это был апофеоз праздника.
   После него молодые – совершенно, кстати, трезвые (правильный обычай!) – могли спокойно покинуть место действия, а гости, у кого оставались силы, наоборот, праздновать уже безо всякого сценария.
   И только в этот момент расслабился Андреич, все время опасавшийся какого-либо нехорошего выступления молодого лейтенанта.
   Теперь выяснилось, опасался зря.
   Алешка Куницын почти до ночи держал себя в руках, оставаясь за столом. Отходил только один раз, и то ненадолго. Потом ушел совсем, да не один, а с Наташкой Рыбаковой, молодой симпатичной девкой, только вот нелюдимой и недоброжелательной, за что и не пользовалась у народа большой любовью.
   А вот у лейтенанта, похоже, пользовалась. Потому как направились они прямиком, особо не скрываясь, к стогам, благо погода стояла на удивление хорошая, и сено было не только мягкое, но и сухое.
   Забегая вперед, следует отметить, что и эти отношения довольно скоро завершились свадьбой. Не слишком веселой и многолюдной, но с загсом, «Волгой» с куклой на капоте и свидетелями.
   Виктор же с Аней отправились в дом жениха. Мать там ночевать не собиралась, они впервые были предоставлены сами себе.
   И какое же это было счастье!
   Виктор боялся дотронуться до жены, чтоб не спугнуть очарование момента. Анечка была вынуждена сама деликатно напомнить теперь уже мужу, что они собираются иметь много детей.
   И хотя любовь была у них уже не раз, но такая – впервые. Если раньше боялись огласки, то теперь было наплевать. Если раньше боялись беременности, то теперь оба хотели ребенка. Оказалось, что такая страсть гораздо слаще прежней.
   Насытившись в первый раз, Виктор, с разрешения жены, вышел покурить во двор.
   Полуголый, в накинутом наспех военном своем кителе. Зажег спичку, жадно затянулся. Потом, мгновенно приняв решение, загасил сигарету о заранее припасенную консервную жестянку. Курить он больше не будет. Каждая минута рядом с Аней дорога. Зачем же своими руками уменьшать их число?
   Развернулся, чтобы идти в дом.
   В этот момент его окликнули. Оборачиваясь, уже понял – кто.
   Алешка Куницын.
   Глаза как у наркомана. В руке – «макаров».
   – Что, страшно, кривоногий?
   – Нет, – честно ответил Виктор.
   В обычном смысле слова страшно действительно не было. Уже потом понял, что боялся – очень боялся! – за Аньку. Вряд ли даже сбрендивший Алешка стал бы ее убивать. Но Аньке вполне могла выпасть незавидная участь их матерей. А в том, что внутри Аньки они вдвоем только что заронили жизнь, Виктор почему-то не сомневался.
   – Что-то не верится, – усомнился милиционер.
   – Ты спросил, я ответил, – спокойно сказал Рыбаков.
   – В общем, разрушил ты мне жизнь, – пожаловался Куницын, пряча пистолет.
   – Еще наладится, – не слишком уверенно сказал Виктор. Если б он остался без Аньки, его бы жизнь точно не наладилась. Никогда.
   – У меня – не наладится, – холодно отрезал лейтенант. – Но и у твоего сына счастья не будет.
   – Что ж ты такое говоришь, Лешка? – попытался остановить его Виктор. – То – мы, а то – дети.
   – Что слышал, – жестко ответил тот. – Лучше и не рожайте.
   И в считаные мгновения скрылся в темноте.
   В смятении Виктор вернулся к молодой жене. Рассказывать? Не рассказывать?
   Она каким-то звериным женским чутьем все поняла.
   – Он тебе угрожал?
   – Не мне.
   – А кому? Мне, что ли?
   – Нашему сыну.
   Потом долго сидели молча.
   Потом Аня обняла мужа и сказала:
   – Иди ко мне!
   Больше они в ту ночь не разговаривали. Да и после старались не вспоминать. Было, и нет.
   Но рожая очередную девчонку – УЗИ тогда и в городах особо не практиковали, – Анна каждый раз смутно радовалась: этому ее ребенку Лешкино проклятье точно не угрожает.
   Всего девчонок родилось пять.
   Шестым родился сын.
   Именно он сейчас сидит в особо охраняемом крыле тюрьмы, ожидая почти неминуемой высшей меры…

Москва
Томский, похоже, влюбился.
Шеметова – давно и точно

   Утро Ольга начала с родной конторы. Она и в самом деле за эти годы стала родная. Никоим образом не казенное заведение. Все свои.
   Валентина Семеновна спросила, ела ли девушка с утра. И отругала, что рабочий день Шеметовой начался без завтрака. Заставила съесть принесенное из дома и собственноручно запеченное яблоко.
   Проще всего, казалось бы, Ольге соврать, сказать, что поела. Но с враньем у нее с детства не складывалось. Во-первых, было стыдно и некомфортно. А во-вторых, щеки начинали становиться в цвет пионерского галстука. В итоге все привыкли, что «Олечка никогда не врет». Это с годами выросло в своеобразный капитал, иногда совершенно необходимый.
   Вторым встреченным был Волик. Вот уж кто не забывает позавтракать, ни утром, ни в полдень. А если повезет – то до обеда и третий заход прокатит.
   Он тоже угостил Ольгу – половинкой роскошного пирожного «Черный лес». Для удовлетворения своих желудочных прихотей Волик – единственный в конторе – имел в кабинете маленький холодильник. Есть ему нравилось постоянно, а вот ходить за своими тортиками к Валентине Семеновне, в общественный старинный пузатый «ЗиЛ» – никогда.
   Если б Волик мог – вообще работал бы в огромном мягком кресле, которое тоже стояло у него в кабинете. А поскольку имелась и стандартная мебелишка: стол, два посетительских стула и шкаф для бумаг, – то его комнатенка была самой забитой в конторе, места свободного не оставалось.
   Сейчас же он еще что-то туда припер.
   Ольга не поленилась, засунула голову посмотреть, что. Оказалось, тренажер, беговая дорожка. Чтоб ее воткнуть, Волику вчера вечером пришлось с помощью Олега Всеволодовича попереставлять всю остальную мебель.
   – А это тебе зачем? – ошарашенно спросила Шеметова, знавшая о врожденной ненависти Волика Томского к любым физическим упражнениям.
   – Решил привести себя в порядок, – объяснил коллега.
   – Скинуть лишний центнер, – внесла ясность подошедшая на разговор ни разу не деликатная Валентина Семеновна.
   Имела полное моральное право. Она единственная, кто не потерял надежды повлиять на Волика в борьбе за его здоровье. Подсовывала книжки о диетпитании, отравляла радость от поедания «наполеонов» и «праг» рассказами про страдания диабетиков и даже пару раз приносила из дома геркулесовую кашку на воде.
   Весь наличный состав конторы собирался у кабинета Волика поглазеть. Даже интеллигентнейший Гескин. Томский злился, но, понимая, что каша принесена от чистого сердца, ел. Всем, кроме него и Валентины Семеновны, было очень смешно.
   – А что тебя вдруг смутило? – поинтересовалась Шеметова. – Ты вроде никогда не комплексовал.
   – Я влюбился, – коротко ответил Томский.
   Вот уж чего никто не ожидал услышать.
   Только Валентина Семеновна нерадостно всплеснула руками:
   – И зря! Эти длинноногие… (здесь она добавила неприемлемое для данного текста существительное во множественном числе) тебя до добра не доведут.
   К сожалению, сказанное было чистейшей правдой. Все без исключения девушки Вольского – а их за три года прошла целая вереница – были красивы, стройны и длинноноги. И все какого-то единого людоедски-хищного вида: мечта о прописке и большой московской квартире (даже не мечта, а бизнес-план) была прямо-таки начертана на ухоженных и тщательно накрашенных лицах.
   – Валентина Семеновна, вы же ее еще не знаете! – вступилась за бедолагу Ольга.
   – Я, детка, их всех наперед знаю! – парировала многоопытная секретарь конторы. – У всех одно на уме.
   – Волик, покажешь, – шепнула ему Шеметова.
   – Сегодня в обед, – тихо ответил он.
   Валентина Семеновна удалилась к себе, продолжая рассуждать о правильном выборе невесты. Получалось, что лучшая невеста – из глухой деревни и круглая сирота.
   – Или глухонемая сирота из космоса, – тихонько добавил Волик.
   Он побаивался Валентину Семеновну, но, как представитель ораторской профессии, не мог не оставить за собой последнего слова.
   А тут уже и остальные пришли, сначала Гескин, потом Багров. Работа закипела, потому что было ее у всех до черта.
   Ольгу в первую очередь интересовало все связанное с делом Леонарда Францевича. Она работала очень быстро и успела много. Жалобы в казанский суд и просьба о повторной экспертизе уже были посланы курьерской почтой. Были отправлены и два письма свидетелям обвинения, на голубом глазу утверждавшим, что Юлия Морозова и Леонард Родригес долгое время вели общее хозяйство и что Родригес первое время вовсе не отказывался от своего отцовства.
   В письмах Шеметова информировала гражданок Заборнову Е.М. и Федотову О.А. о недопустимости ложных показаний и о грозящей ответственности за официально данные ложные показания. Никаких угроз, естественно. Только сухая информация. Плюс сообщение о грядущей повторной экспертизе (без указания города и учреждения).
   Важный момент: письма были электронными, практически анонимными и отправленными с несуществующего айпи-адреса (соответствующую программку Ольге недавно подарили друзья по универу).
   Вообще-то работа с этими дамами – судя по всему, коллегами Морозовой – находилась на втором плане. В деле об установлении отцовства генетическая экспертиза – царица доказательств. Но адвокат Шеметова была так устроена, что всегда плела всю паутину аргументов. И первого ранга, и второго, и если были доступны доказательства десятого ранга – она занималась бы и ими. Чудовищная работоспособность Ольги плюс ее высокая «скорострельность» делала этот неочевидный метод «стрельбы по площадям» весьма эффективным: неизвестно, какой патрон в итоге выстрелит, а здесь их даже не одна обойма.

   – Обедать пойдем? – Это Олег.
   Ого, три часа прошло за работой! А казалось – одно мгновение.
   Олег Всеволодович казался уставшим. На него много свалилось. Он по-прежнему ходит в суд, из-за которого его чуть было не лишили адвокатского звания. Оказывает моральное давление на «противную сторону» и моральную же поддержку «нашим». Хотя своим, пожалуй, не только моральную. Багров тщательно фиксирует все процессуальные действия, помогая недавно вошедшим в процесс адвокатам быть на высоте.
   И только вчера решился вопрос по прокурорской жалобе.
   Коллегия выказала непослушание и оставила Олега Всеволодовича в своих рядах. Хотя председатель, много чего повидавший и до сих пор практикующий адвокат, прямо сказал Багрову:
   – Вы и в самом деле виноваты. Тоже мне Цицерон. За красивую фразу вылетели из процесса. Вам парня невиновного надо было вытащить или ораторское самолюбие потешить?
   И Олегу Всеволодовичу, несмотря на всю его гордость, пришлось согласиться с большей частью доводов председательствующего.
   В то же время Багров занимался подготовительной работой по делу обвиняемого Куницына. Командировка откладывалась, но не отменялась. Анна Ивановна раз в три дня четко отзванивала и строго напоминала. У нее точно не забалуешь!

   – Я и не заметила, как время прошло, – сказала Ольга, выбираясь из-за стола, изрядно заваленного документами. Багров и здесь ее опережал: у него всегда царил идеальный порядок.
   – Идем в «Царицу». Я угощаю, – сообщил Волик.
   «Царица», недавно открытый кабачок недалеко от конторы, еще ничем не прославилась, но у Томского, видать, уже и там завелось деловое знакомство.
   – Десять процентов скидки? – ехидно поинтересовалась Шеметова.
   – Семьдесят, – веско отрезал Томский.
   – Серьезно, – уважительно отметил Багров. Действительно серьезно: с такой скидкой можно было есть все что хочешь по цене бизнес-ланча. – Единственный минус – таких скидок не бывает.
   – Врешь ты все, – просто сказала Ольга.
   – Вот и не вру, – обиделся Волик. – Захочу – вообще восемьдесят сделаю.
   – Тогда уж сто делай, – рассмеялась Шеметова.
   – Сто нельзя, – с некоторой грустью вздохнул Томский.
   – Почему восемьдесят можно, а сто нельзя? – Тут даже Багров заинтересовался.
   – Потому что у меня есть партнер. И он здесь не обедает. Неудобно сто. В одну сторону получается.
   – Так это твой кабак? – поразилась Шеметова.
   – Ага, – довольно подтвердил Волик. – Наполовину. Ну, и еще папа добавил, у меня не хватало.
   – Восемьдесят процентов? – подколола Шеметова.
   – А сколько мама дала? – не удержался и Олег Всеволодович.
   Волик не обижался.
   Друзьям дозволялось подшучивать над этим талантливым большим человеком. А в том, что Багров и Ольга были его друзья, сомнений не имелось никаких.
   До «Царицы» идти минут десять, не больше.
   Народу в зале было на удивление много, даже для обеденного часа. Похоже, Волик и в самом деле затеял прибыльное предприятие.
   Томского отсутствие свободного столика не смутило. Он бодренько провел друзей через общий зал и, открыв неприметную дверь, завел, по-видимому, в приватный кабинет. Там стоял не только сервированный стол на шесть персон, но и достаточно большой диван, а под потолком висел широкоформатный телевизор. Еще одна узкая дверца вела в следующее помещение, скорее всего, санузел.
   – А за сортиром – запасной выход? – спросил Багров.
   – На дальнюю улицу, – ответила за Томского Шеметова. – Мечта шпиона.
   – Или женатого изменщика, – добавил Багров. Тут же получив от Ольги ощутимый толчок в бок.
   Потому что, кроме них, в помещении находились еще люди. Точнее, один человек. Женщина.
   – А это Марина.
   Волик произнес ее имя так нежно, что у коллег временно отпала охота шутить. Похоже, друг реально попал в когтистые лапы Купидона, причем всерьез.
   Марина оказалась раза в полтора меньше Волика и, навскидку, раза в четыре легче. Она была худенькая, темненькая (брюнетка с хвостиком) и в не слишком модных очках.
   Нет, вовсе не страшненькая. Но разительно отличавшаяся от прежних Воликовых подружек, чьи ноги непременно шли непосредственно от ушей.
   Шеметова мгновенно почувствовала в девушке родственную душу, ботанку-отличницу, коей и сама являлась все восемнадцать лет учебы (школа – МГУ – аспирантура).
   – А я – Ольга, – представилась она, протянув руку. Ладонь у девушки была узенькая, но пальцы неожиданно цепкими.
   – Вы случайно не хирург? – спросила Шеметова. – Такие сильные пальцы.
   – Нет, я математик.
   – Кто? – выдохнул Багров, никогда в своей жизни не встречавший женщин-математиков.
   – Математик в чистом виде, – улыбнулась Марина, разом став симпатичнее. – Вся моя работа – бумага да ручка.
   – Никаких накладных расходов, – внес вклад в беседу Волик.
   – Ответ неверный, – рассмеялся Олег. – Жизнь после свадьбы – сплошные накладные расходы.
   Умозаключение по ряду причин Шеметовой не понравилось, но снова тыкать шефа в бок она не стала.
   Все четверо уселись за стол. Официанты начали приносить яства, мало напоминающие стандартные ингредиенты комплексных обедов.
   Успевали и поговорить, конечно. Ведь Волик их для этого и позвал – чтобы потом, собрав информацию, друзья могли сообщить свое мнение о девушке Марине. Впрочем, приглашенные эксперты уже понимали, что их мнение будет вежливо выслушано и забыто за ненадобностью.
   Потому что Волик действительно влюбился. Достаточно было посмотреть, с какой нежностью он подает Марине салфеточку или со всей мощью своего стосорокакилограммового тела бросается приоткрыть занавеску, когда Мариночке показалось, что в комнате темновато.
   – А почему все-таки математика? – никак не мог расслабиться Олег Всеволодович.
   – Не знаю, – задумалась девушка. – Может, потому, что у нас в семье все математики. Мама, папа, дедушки. Династия, в общем. Я лет до пяти думала, что других профессий в мире вообще не существует.
   – И вам нравится? – ужаснулся Багров.
   – Конечно, – улыбнулась Марина. Она явно не хотела втягиваться в ехидный диспут. – Как математика может не нравиться? Красота и полное отсутствие вранья.
   – Это она на адвокатов намекает, – встрял Волик, глядя на предмет своего восхищения.
   – Ни на кого я не намекаю, – улыбнулась Марина.
   – А пальцы сильные, потому что каждый день ручку держат? – решила разрядить обстановку Ольга.
   – Думаю, нет, – вновь серьезно ответила та. – Я еще каждый день на виолончели играю. Два часа минимум.
   – А зачем? – совсем ошалел Багров.
   – Потому что красиво, – повторилась Марина.
   – И никакого вранья, – добавил Волик. – Вообще-то она в оркестре играет.
   – В квартете, – поправила она.
   – Хобби такое? – наконец понял Олег.
   – Они даже по миру гастролируют, – снова влез Волик. Его прямо-таки распирало от гордости.
   – А как удается совмещать? – теперь уже не поняла Ольга, тоже любившая во всем четкость и ясность.
   – Гастролируем – это громко сказано, – объяснила Марина. – Есть фестивали непрофессиональных коллективов. Вот туда ездим.
   – Значит, все четверо – с хобби? – Все-таки Багров был удивлен.
   – Да, если так можно выразиться про музыку. Великий Бородин, он что – музыкант-любитель? Он же химик был выдающийся. А у нас первая скрипка – доктор медицинских наук.
   – Не хотел бы лечиться у скрипача. – Почему-то эта история Багрова задела.
   – И зря, – Марину ничем было не пробить. – Очень заслуженный человек. Рентгенолог. Один из лучших в стране специалистов по магнитно-резонансной томографии. Вторая скрипка – инженер. Альт – домохозяйка. Вот и весь коллектив. Как говорит Волик, минимум накладных расходов.
   Тут официанты принесли такой роскошный шашлык из ягненка, что диспут прикрылся сам собой – рты-то заняты.
   Ольга понимала, почему взвился Багров. Для него работа была всем. А какое при этом может быть хобби? Единственное, умный Олег Всеволодович не учел, что все люди разные. И каждый из нас – всего лишь один из семи миллиардов. Так что скромнее надо быть, товарищ Багров. Впрочем, это обстоятельство многие не учитывают.
   После ягненка народ расслабился.
   А затем, как всегда, вернулись к делам насущным.
   Волик был наслышан про дело убийцы милиционера, к нему же Куницына тоже заходила. Не оценив, правда, его профессиональных возможностей.
   – Так как вы парня собираетесь защищать? – поинтересовался он. – План-то есть?
   – Наметки, – кратко ответил Олег Всеволодович.
   – Тяжко вам придется, – посочувствовал коллега. Юристом он был отменным, хоть и не любил дел, связанных с серьезными трагедиями. – Весь джентльменский набор: группа, умысел, представитель власти при исполнении.
   – Плюс чужой суд. Плюс общественный обвинитель. Плюс показательный процесс, – добавил Багров.
   – У меня схемка есть, – сказала Ольга, отметив позитивный интерес к своей персоне со стороны Марины: тоже небось почувствовала коллегу-ботанку.
   На вынутом из портфельчика электронном планшете высветились прямоугольники с нанесенными неприятными текстами. Так и было обозначено, как сказано: «группа», «умысел», «при исполнении».
   На втором скриншоте был тот же, только увеличенный, прямоугольничек с надписью «группа», но в него впивались три острые стрелки, на концах которых тоже были прямоугольники с текстом.
   Атакующие стрелки имели следующие обозначения: «дурачок», «общие цели», «взаимовлияние».
   
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать