Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Цена ошибки

   Игорь – красавец, умница, хирург от Бога. Благодарные пациенты говорили, что он людей с того света вытаскивает. И вот нелепая пьянчужка совершенно серьезно потребовала от Игоря воскресить ее сердечного дружка, давным-давно лежащего на городском кладбище. Игорь отмахнулся. Но воспоминаний, которые невольно захлестнули его после неожиданного визита решительной дамочки, он прогнать не мог.


Ирина Лобановская Цена ошибки

Глава 1

   После обеда к профессору нагрянула неплохо поддатая бабенка лет тридцати, ладная и складная. В кабинет вместе с ней ворвались назойливые запахи перегара, дешевых сигарет и почему-то яблок.
   «Древо греха и познания», – устало вспомнил профессор.
   Желтея уже бледнеющим, почти бывшим, синяком на левой скуле, бойкая бабенка, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно шлепнулась в кресло у стола.
   «Что у нас в институте делает охрана? – мрачно задумался профессор. – За что мы только деньги ей платим? Надо этот вопрос выяснить с директором. И где находится моя милая, разлюбезная секретарша Софья Петровна с ее хваленой безупречностью?»
   – За бутылец тебя куда хошь пропустят! – весело и свободно проникла в его мысли нежданная гостья. – Опыт жизни! А секретутка твоя, хоть и в годах, страсть как духи любит. Не знаешь разве? Из свово личного запаса отдала… Жалко, конечно, выпить могла, да что делать!
   – О-ля-ля… А охрана? – угрюмо спросил профессор.
   – Какая тебе еще охрана? – искренне вытаращила глаза дамочка с синяком. – Она уже по домам давно винишко пьет. Сегодня крайний день, пятница. У вас тут средствов не хватает, чтобы стражей круглосуточно держать. У них пять дней рабочих. Я все вызнала пораньше. Так что нынче хранить тебя некому!
   Курьез бедности – и грустный и смешной.
   Все прояснилось. Практичная попалась визитерша…
   Профессор вздохнул и уставился в двойной стеклопакет. За ним неощутимо пахла сладострастием распарившаяся на весеннем солнце земля, беззвучно распевали легкомысленные гриппозные птицы и неслышно гомонили пестро одетые дети, выросшие за зиму так, словно именно она была необходима детским требовательным организмам. Мутанты, равнодушно подумал профессор. Хотелось подышать резиново-гибким, как шланг, ветром, но в кабинете пасмурно завис загустевший воздух, в котором даже мухи увязали крыльями и, обессилев, падали на пол.
   – Что вам угодно, сударыня? – обратился доктор к бабенке.
   На редкость хорошо сложена, такая вся фигуристо-правильная… Профессор искоса кинул осторожный взгляд на ее ноги. Боже, какие колени… Совершенные по форме, а еще плюс ко всему круглые уютные локти. Они напомнили профессору жену Обломова и операционную сестру Верочку, постоянно глядевшую на него в упор над туго натянутой маской. Верочка всегда словно хотела сказать что-то важное, особенное, но так ничего и не проронила. А потом канула в неизвестность… Давно это случилось, очень давно…
   – Мужика мне нужно оживить, – бодро сообщила визитерша.
   – Кого?! – поразился доктор.
   – Да мужика мово, – так же энергично повторила бабенка. – Потому к тебе и пришла. Про тебя говорят, людей с того света вытаскиваешь! А я по Федору своему тоскую сильно. Все думаю: хоть бы возвернулся… Мы бы с ним, как раньше, пятницы праздновали…
   – Пятница – черный день, – заметил профессор.
   – У тебя, может, и черный, – заявила тоскующая. – А для нас «конец недели, пятница, столица веселится!..» – Она пропела строчку из популярной песни и притопнула в такт ногой.
   Боже, что это была за нога…
   – Опля! И где же сейчас твой Федор? – спросил профессор, тоже решив отбросить всякую учтивость.
   – А на Востряковском лежит. Участок номер… – Она запнулась. – Подзабыла я малость… Да это ничего, документ есть, гд ей-то валяется. Выпил Федюха чегой-то не то, ну и помер к утру… В себя так и не пришел. Я «скорую» вызвала, да поздно…
   – Для «скорой», значит, поздно, а я могу оживить? – усмехнулся доктор и закурил, подвинув преданной женщине пачку «Кента».
   Гостья охотно вытащила одну сигарету и красиво затянулась.
   Некоторым бабам ох как идет курить! Прямо шарм! Они это прекрасно знают, а потому плюют на будущие раковые опухоли ради нынешнего мужского поклонения.
   – Воскресить, стало быть, нужно твоего Федора… Но я ведь не Господь. Ты перепутала.
   – Люди на тебя молятся! – сообщила бабенка и посмотрела на профессора круглыми от восхищения глазами.
   Глаза ему тоже очень понравились, но задача, поставленная перед ним и столь безапелляционно сформулированная…
   – Как же он был хорош, как красив, мой Феденька! А работал прям как круглосуточный маркет «Рамстор»! Но вот не стало мово дружка лучшего! – вдруг заполошно заголосила визитерша с профессиональными интонациями плакальщицы из древнегреческой трагедии. – И как же он походил на Мурилку! Прямо вылитый!
   – На кого?! – вновь изумился доктор.
   Бабенка сразу перестала выть и уставилась на него с недоумением, презрением и некоторой долей сомнения в его умственных способностях.
   – Ты чего, ящик не смотришь? Сериал про клона не видал? Ну ты и мудилка! Так вот там актер с этим именем… В заглавной роли. Интересный сериал. А играют как! Я прямо вся исплакалась глядючи!
   – О-ля-ля… Неужели столь трогательно? – недоверчиво спросил профессор.
   Он скептически относился к любым сериалам, мелодрамам и телевидению вообще со всеми его скользкими манилками.
   – Говорю тебе, что здорово! – обозлилась гостья и гневно притопнула ногой.
   Колено абсолютно безупречной формы давно забытого цвета деревенских сливок из далекого летнего детства назойливо маячило перед взором потрясенного профессора. Боже, сжалься надо мной, в отчаянии взмолился он, помоги мне, Господи!
   – Чего-то ты сбледнул с личика! – участливо заметила бабенка. – Может, выпить хочешь? У меня есть…
   Доктор замахал руками:
   – На работе не пью!
   – И правильно! – горячо одобрила пришелица. – Так будешь мне Федьку оживлять? И сколько ты за это хочешь? Только учти, много денег у меня нет…
   Профессор задумался.
   Верочка… Она неслышно сгинула из его жизни. И больше так и не появилась… Где она сейчас с ее мягкими локтями и нежными, легкими прядями, плотно прижатыми к голове белой шапочкой? Хорошо было бы вызвать ее оттуда, куда она ушла… Но доктор не знал ее адреса и даже примерного направления поисков.
   А тогда… Тогда он просто буркнул, оглядев операционную:
   – Ухожу я от вас… В институт…
   И увидел ее – робкую, перепуганную, застывшую под резким светом огромного окна…
   Почему он не искал Веру? Почему потом, позже, не бросился за ней, наплевав на работу, карьеру и репутацию? Какие пустые слова – работа, карьера, репутация… И Верочка… Разве можно было даже сравнивать их и ее?! Но он сравнивал. И сделал свой выбор…
   – Вернуть никого нельзя, миссис верность… – грустно пробормотал профессор. – И не будем думать за собаку!
   Так Павлов всегда говорил своим подчиненным перед экспериментом на очередной собаке. В смысле не будем преждевременно сыпать догадками, а просто молча посмотрим результат.
   – Да про тебя люди говорят, что ты каждый день больных с того света возворачиваешь! – воскликнула пылкая бабенка. – Я потому к тебе и пришла. Больше не к кому! Русским языком тебе это битый час долблю! Чего ж ты такой бестолковый?! Да и молодой больно для профессора, я смотрю…
   Незнакомка подозрительно прищурилась. Он действительно чересчур рано защитил докторскую и получил звание.
   – Я несчастный, – неожиданно признался доктор.
   – Ну да?! – поразилась визитерша и очень растрогалась. – Что, тоже кого потерял? Свою бабу, поди? – В прозорливости ей отказать было нельзя. – Так давай вместе их и возвернем: твою кралю и мово Федюшку! Ох, как любила я его, как берегла, как по нему млела! И словами не передать! – опять истошно заголосила гостья. – А уж как он красив был, как работал…
   – Слушай, хватит выть! – досадливо поморщился профессор. – Надоело! И про красоту его и работоспособность я уже слышал. Ты дурью не майся, а ступай себе домой. Умер человек, нет его! Что тут тебе не ясно?
   – Да ничего не ясно! – снова заполошно заблажила бабенка. – А тебе разве тут все ясно?
   Доктор в замешательстве потер лоб. Она была права – ясного тут оказалось маловато.
   – Федьку назад хочу возвернуть! Федьку! – настойчиво орала молодуха.
   – Да мало ли кто чего хочет! – не выдержал и взорвался в ответ профессор. – Я тоже много чего хочу! Свои требования надо сдерживать и вообще держать себя в руках, миссис настойчивость!
   – А зачем? – спросила плакальщица.
   Ее простой вопрос опять завел профессора в тупик. Действительно, зачем? Зачем всю жизнь держать себя в руках, а не просто жить, спокойно и радостно?
   – Людей возворачивать надо! Возворачивать надо людей! – кричала бабенка и топала прекрасными ногами. – Если ты можешь, их надо возворачивать! Понимаешь, ученый?! Тупой ты! Порой ведь без одного человека – никак! Так вот и вер-тай их назад, если можешь!
   «А что я могу? – печально подумал профессор. – Ни-че-го… Для чего я прожил эту жизнь? Ради этого короткого слова в три слога? Ве-роч-ка… Тоже три слога… Но сколько в них всего спрятано…»
   За стеклопакетом неслышно буйствовал и шумел яркий мир. Солнце нехотя потянулось к закату…

   Они были друзьями с первого курса – Игорь Лазарев и Гоша Сазонов. Какие планы тогда строились, какие мысли вынашивались! И все казалось легко и запросто осуществимым. А когда человеку так кажется, у него именно так и получается, все складывается в четкую и ясную картинку цветного фильма. В то светлое время приятели жили уверенно и безмятежно. И об их великом – путёвом! именно путёвом! – будущем часто твердил Гоша – товарищ незаурядного оптимизма и жизнестойкости. Его умению шагать вперед – и только вперед! – не останавливаясь, не оборачиваясь, не рефлексируя, не смущаясь ни поворотами, ни хитросплетениями жизненных закоулков, ни заборами на дороге – завидовали многие. Перемахнуть через ограды – и снова только вперед!
   Познакомились они, свеженькие студенты-медики, на первом курсе, в сентябре, абсолютно случайно.
   К Игорю подошел плотный широколицый незнакомый парень и неожиданно попросил:
   – Слушай, вдарь меня посильнее по башке! Игорь изумился:
   – Чего?!
   – Да вот, понимаешь, с лекций очень нужно сбежать. Дай мне по голове, чтобы заболела – будет повод! Ты, я смотрю, мужик здоровый.
   – Опля! А уйти просто так ты не можешь? – хмыкнул Игорь. – Без повода? Или соври, что башка и так уже болит. Кто проверит?
   Парень глянул на Игоря с тоской в ясном зеленом взоре.
   – Не могу, понимаешь… Совершенно не умею врать. Совесть не позволяет. Иначе она меня загрызет. Такая дама с характером.
   – О-ля-ля… – ошеломленно прошептал Игорь.
   Он впервые в жизни встречал столь высокую степень честности.
   – Ладно… Раз так просишь… А куда пойдем? Бить при всех я тебя не буду, сам понимаешь.
   И тут парень все-таки сдрейфил.
   – Не-е, знаешь, я передумал, не надо. Чересчур ты могучий малый. Силушка у тебя, даже навскидку, богатыр-р-рская. Как заедешь!.. Так и сотрясение мозга схлопотать можно.
   И он пошел к дверям аудитории. Видно, уйти ему и впрямь было остро необходимо. Но у самого выхода остановился и оглянулся.
   – Меня Гошей зовут. Будем знакомы! – махнул рукой и исчез.
   На следующее утро он шлепнулся рядом с Лазаревым на скамью в аудитории.
   – Как вчерашний побег? – с любопытством спросил Игорь.
   Новый приятель вздохнул:
   – Все зря… Она не пришла.
   Игорь взглянул на него с нарастающим интересом:
   – Влюблен?
   – Кто? Я?
   – Ну не я же…
   Гоша снова тяжко вздохнул:
   – Сам не пойму… Когда я ее не вижу, просто делать ничего не могу, только и думаю: лишь бы ее повидать! А вот как мы с ней опять сбежимся на свиданку, так сразу хочется навсегда прекратить наши встречи…
   – Опля… Надо же… – удивился Игорь. – Какой-то странный расклад событий… Не находишь?
   – Еще как нахожу! Очень странный… Мы, как увидимся, моментально ссориться начинаем. Настоящий тупизм! По любому вопросу у нас оказываются разные мнения. Даже о погоде. Она ветер ненавидит, у нее от него голова болит, а я его обожаю. Для меня ветреный день – самый кайф!
   – Тогда вам действительно лучше расстаться, – серьезно заявил Лазарев. – Ничего хорошего вас вместе не ждет.
   – Я тоже так думаю, – печально пробубнил Гоша. – Только без нее мне жизнь не в жизнь…
   «Ну и оригинальный фрукт мне попался! Диковинка!» – подумал Игорь. И внимательно оглядел нового знакомого. Внешность у диковинки была мало романтическая: простоватый патлатый кряжонок лет восемнадцати. На щеках – неистребимые отметины-оспины недавних прыщей юности, ее частых и чересчур верных спутников.
   – И как это все одно с другим увязать? – грустно спросил Гоша. – Тупизм…
   – Задача, – в тон ему вздохнул Лазарев. И помочь хочется этому экзотическому типу, да как?
   Проблема между тем не стоит выеденного яйца. Разве нельзя найти простую сменку?
   – А другие мне в голову не лезут, – обреченно сообщил прочитавший его мысли Гоша. – Я их просто не вижу, как слепой. Она незаменяема. Вот беда-то…
   Да, беда, подумал Игорь.
   Хотя в сравнении с этим немного смешным несчастьем его собственное казалось куда страшнее, словно резко оттенялось на чужом фоне…

Глава 2

   Окончание школы стало для Игоря не просто рубежом, как для всех, а корявой, кривой вехой, за которой на него обрушилась всей своей тяжестью и злобой новая, совсем другая жизнь. И зачем она ему понадобилась, такая?
   Он шел на золотую медаль. Школа носилась с Лазаревым как со своей надеждой, со своей славой, великим будущим, которое, в свою очередь, прочили и ему. Мать временами задыхалась от гордости, а Игорь смущался, отмахивался от назойливых восторгов и славословий и жил в одиночку, наособицу. Учителя вечно ставили его всем в пример, говорили о нем с фальшивым придыханием, умиленными голосами, чересчур часто и торжественно произносили его фамилию, а потому одноклассники и вообще вся параллель дружно Игоря ненавидели и обходили стороной. Хотя девчонки порой начинали ластиться и липнуть, Лазарев каждый раз вежливо, но твердо их отваживал.
   Он жил пока целомудренно, и делал это вполне сознательно. Наверное, его поведение казалось диким многим его сверстникам, познающим все земные сомнительные радости слишком рано, стремительно пресыщаясь от неразборчивой псевдолюбви, уставая и болея нравственно и физически. Хвастливые рассказы одноклассников об их мимолетных интрижках внушали Игорю чувство страха, смешанного с отвращением.
   Для выпускного сочинения он выбрал тему «Мой любимый литературный герой». И написал об Обломове.
   Игорь действительно любил трогательного, жалкого, робкого Илью Ильича, с его безукоризненной честностью, верностью, с его хрустальным, золотым сердцем, как говорил о нем единственный лучший друг Штольц. Илья Ильич, отвергающий честолюбие, карьеру, эгоизм, зависть, ненависть – всю эту земную мелкую суету, – именно такой человек служил Игорю идеалом и стал его кумиром. А всякие там пустые, ничего не значащие слова об обломовщине и все эти Штольцы, новый класс буржуазии, холодный и рациональный класс, направленный на деньги, деньги и еще раз деньги, жилистый и выносливый, как скаковая лошадь, – все они были Игорю глубоко противны и чужды.
   Вот так он все и написал. В выпускном сочинении.
   Вечером Лазаревым позвонила директриса. Она сначала не могла связать двух слов от волнения и возмущения.
   – Что случилось? – испугалась мать, взявшая трубку.
   – Г-Галина В-Викторовна, – наконец с трудом выговорила директриса, – вашему сыну не дадут аттестат… Исключат из комсомола… Он выйдет с волчьим билетом… Вы знаете, что он написал в сочинении?
   Мать в ужасе вцепилась в трубку и глянула на Игоря застывшими глазами.
   – Что?… – прошептала она. – Неужели… что-то про власти?… Предосудительное?… Игорек…
   – Хуже! – отчеканила директриса.
   Что может быть хуже, мать себе даже представить оказалась не в силах. Она держалась одной рукой за стул, чтобы не упасть.
   – Ваш сын прославляет лишнего человека! – вошла наконец в свой привычный раж и обрела твердую интонацию директриса. – Он утверждает, что валяющийся всю жизнь на диване барин – светлый, прямо-таки идеальный образ! Что это высоконравственная личность, в отличие от окружающего его общества! Ваш сын плохо кончит! А мы… – она запнулась от гнева, – а мы так надеялись на него! Так на него рассчитывали! Вот как можно ошибаться в людях!
   И дальше незаблуждающаяся директриса повесила трубку.
   Выслушав бессвязный лепет насмерть перепуганной, потерянной матери, Игорь равнодушно пожал плечами:
   – Написал, что думал. Врать надоело! Мне с этим Министерством образования новогодними открытками обмениваться не придется! А насчет моего будущего… Да не их это забота! Пойду в армию. На завод меня и без аттестата возьмут. Плевать мне на их бумаженцию! Потом получу в вечерке.
   Сочинение Лазарева получило бурную, шумную огласку. Дело действительно дошло до министерства, но классная руководительница Игоря, седенькая Клара Трофимовна, преподавательница географии и заслуженный педагог страны, обратилась в редакцию молодежной газеты с гневным письмом. В нем она категорично заявила, что Игорь имел полное право на свое мнение и что не дать ему аттестат и заслуженную медаль, как неизменному отличнику, никакое министерство не имеет права. Это несправедливость и антипедагогические действия.
   Разыгрался настоящий скандал. Газета неожиданно выступила на стороне Игоря, опираясь на мнение известной учительницы и даже ратуя за свободу взглядов в отдельно взятой школе. За сочинение поставили тройку, аттестат выдали, но с медалью пришлось проститься.
   – На самом деле человек не может всю жизнь пролежать на диване – это гротеск, – осторожно попытался вразумить Игоря отец. – Человек, даже самый обеспеченный, какого бы он ни был происхождения, всегда ищет себе занятие. Поэтому старый князь из «Войны и мира», из любви к искусству работающий на станке, более правдоподобный образ, чем Обломов. А что для здоровья надо двигаться и быть деятельным – показывает пример не только человека, а вообще любого живого существа. Известно, что такой зверек, как ленивец, живет недолго. Это научный факт.
   – Вася, – жалобно сказала мать, – оставь его. Он слишком умный! И дай мне валидол.
   На выпускной вечер Игорь демонстративно не пошел. Аттестат получил отец.
   Начиналась новая жизнь. И Игорь Лазарев вполне сознательно вступил в нее другим, новым человеком.

   Лето выдалось жаркое. Очумевшие люди, превратившиеся почти в роботов, вечерами безразлично, автоматически плелись к метро или троллейбусам, мечтая о кружке холодного кваса или ледяного «Боржоми». А еще лучше – о проливном дожде. Ни того, ни другого, ни третьего не намечалось. И жизнь, жестокая и насмешливая, требовала своего и не позволяла целыми днями валяться на пляже.
   Экзамены… Вступительные экзамены в вузы… Эти страшные, прямо-таки кошмарные слова заставляли покрываться мурашками озноба даже в тридцатиградусную жару. Игорь трепетал от них, психовал и нервничал еще больше – по замкнутому кругу. Он ненавидел самого себя, когда разрешал себе эдакую слабость, как нервы, – что он как изнеженная, избалованная девица? – но продолжал вибрировать.
   В то утро он стоял в переполненном автобусе, держась за перекладину и одновременно умудряясь перелистывать учебник по химии, пытаясь на ходу еще раз вспомнить самое сложное, самое занозистое, на чем легко споткнуться на экзамене. Вдруг Игорь ощутил чужую руку в кармане своих брюк. Крепкая ладонь, вкрадчивая и ловкая, уверенно ползла все ниже и ниже, в глубину. Кошелек! Сколько раз мать предупреждала его не носить деньги в карманах! Игорь резко оглянулся и наткнулся на взгляд узких водянистых глаз невысокого мужичонки. И сразу почувствовал острую боль – воришка лезвием располосовал не только карман, но и ногу… Истошно заголосила какая-то женщина, заметив кровь. Узкоглазый стал проталкиваться к выходу. Задержать его никто не осмелился…
   Игорь стоял, прижимая пальцы к напитывающимся кровью брюкам, и думал: а как же экзамен по химии?…
   В больнице он пролежал два месяца. Рана никак не заживала, образовался свищ. Каждый день приходила мать, сидела возле и говорила о том, что это счастье – нога цела, и врачи здесь замечательные, и армия теперь Игорю не грозит… Его действительно позже освободили от службы вчистую, выдали белый билет и заявили: «Свободен!»
   Заодно он стал свободен и от учебы.
   Когда Лазарев выписался из больницы, пересохшую за лето землю уже усердно поливали осенние, трудолюбивые, аккуратные дожди и экзамены в вузы давным-давно закончились. Надо было думать, чем заниматься. Мать посоветовала часовую мастерскую.
   – Ты знаешь, – оживленно поделилась она сокровенным, – я еще в детстве обожала смотреть на часовщиков! Они так тихо колдовали над часами, надвинув на один глаз лупу! Я смотрела на них и представляла их настоящими волшебниками. Даже пальцы их казались мне колдовскими. И я подолгу стояла рядом в ожидании чуда. «Ты что, девочка? – как-то спросил меня мастер, глянув в мою сторону одним глазом. Второй у него был под лупой. – Ты зачем так часто сюда ходишь?» Я смутилась и убежала… Так и не дождалась чуда…
   Мать выразительно покосилась на отца, смирно сидящего на диване с чашкой кофе в руках. Отец на этот взгляд никак не прореагировал – давно привык. Он был старше матери на шестнадцать лет, баловал ее, как малое дитя, носился с ней, как с любимой игрушкой, исполнял любое ее желание. В результате мать сделалась невыносимо капризной и жеманной, не терпела ни малейших возражений и всегда настаивала на своем. Правда, вела себя так исключительно с отцом. Переносить эти свои уже неплохо отработанные и освоенные методы воздействия на других мать не решалась. А Игоря в глубине души побаивалась – он нередко посматривал на нее ехидно и понимающе. И тогда мать начинала стыдиться себя и своего поведения. Но продолжалось это недолго.
   – Часовщик? О-ля-ля… – громко удивился Игорь. – Никогда не думал… А впрочем, можно попробовать…
   Он окончил училище, постепенно освоил часовое дело, но сохранил давнюю, еще детскую мечту о вузе. Только сначала решил проконсультироваться у известного профессора – нога по-прежнему беспокоила, свищ не закрывался. Игорь мучился, хромал, старался скрыть свою беду от других. Но это удавалось плохо.
   Старый часовщик, которого все величали Поликарпычем, однажды вечером остановился возле Лазарева. Седые редкие волосики забавными клочьями торчали на голове старика, щуплого, сутуловатого, но на редкость проворного и говорливого.
   – А чего это ты, Игоряха, никогда с девками не прогуляешься?
   Игорь оцепенел и почувствовал, как заливается темным, свекольным румянцем. Он всегда краснел по-темному, как шутил отец.
   – Откуда вы знаете? Это ведь после работы… – пробормотал он.
   – Да оттуда! – звонким фальцетом объявил Поликарпыч. – Девки – они ровно мухи! Ежели найдешь себе одну – так и начнет она виться вкруг тебя, так и станет порхать да кружить! И на работу залетит невзначай – проведать милого да поглядеть, как он тут службу справляет. И еще позвонит вдругорядь. А ты сидишь один, сыч сычом… Почему, Игоряха? Молодые года-то уходят, убегают даже, я бы сказал.
   Лазарев молчал. Не расскажешь ведь Поликарпычу о своей беде…
   Какие там девушки…
   Конечно, молодой, статный, высокий Игорь не оставался без женского внимания. Но ни одна его дама долго рядом с ним не выдерживала: из свища постоянно шел гной, распространяя неприятный запах. Игорь старался два раза в день – утром и вечером – принимать ванну. Помогало ненадолго. Производственная фабрика гноя работала безотказно. И потому эти, по образному определению Поликарпыча, легкокрылые мухи улетали в другие, более благоуханные покои…

   На прием к профессору Игоря записала мать. Она взахлеб целый вечер рассказывала о том, насколько чудодействен этот врач, как умеет помогать и спасать, скольких больных вылечил…
   – О-ля-ля… Ты сама их пересчитывала, этих излеченных? – наконец не выдержал и вспылил Игорь. – Давай не будем думать за собаку!
   Мать надулась.
   Профессор произвел на Игоря самое отвратительное впечатление: двигался важно, пузом вперед, к пациентам обращался надменно, исключительно свысока и презрительно, всего-навсего как к объектам своего дорогостоящего внимания.
   – Плохи ваши дела, молодой человек, – равнодушно изрек он, осмотрев Игоря. – Десять лет – вот ваш срок. Больше не проживете… Съест вас этот свищ. А закрыть его мы не сумеем, увы…
   Лазарев вышел из кабинета совсем другим человеком, чем туда вошел. «Оставь надежду…» Он безразлично подумал, что произошло бы на свете, знай каждый дату своей смерти. Как жили бы тогда люди? У одних опустились бы руки, другие бы молча страдали в ожидании, ну а кто-то решил бы отыграть оставшиеся годы на полную катушку, по полной программе – в вине, гульбе, бесшабашности… Вариантов много, но ни при одном жизнь бы сказкой не показалась. И никто бы не жил так, как надо. Насколько разумно небо, не допускающее никаких знаний о будущем…
   Но приговор был вынесен – вполне откровенный и жестокий. Родителям Игорь сказал, что все в порядке, свищ скоро закроется. Он замкнулся, стал неразговорчив и все думал, думал, думал – что делать или сделать? Прожить отведенные ему профессором десять лет хотелось с быстротой молнии. Он сам не понимал почему.
   После визита к профессору миновала неделя, когда к Игорю вновь причалил Поликарпыч. Усиленно поскреб клочки своих седых волосенок.
   – Игоряха, я вот чего тебе сказать хочу… В этой жизни есть всего две дорожки – играть по чужим правилам и диктовать свои. Коли не можешь диктовать, власти такой нет – играй по чужим. А не желаешь подчиняться, душа на дыбы встает – выходи из игры. Понятно объясняюсь?
   Игорь внимательно глянул на Поликарпыча. Чужие правила… Он давно уже принял их, и другого выхода для него не существовало. Выйти из игры? Что имел в виду хитрый старик?… Нет, только не это! Игорь хочет жить! Пусть даже по чужим правилам…
   Он стал заниматься, по вечерам и в выходные сидел над книгами, ходил на подготовительные курсы и поступил в мед, хотя это стоило и ему и родителям огромных трудов. Белобилетник, больной, слабый, а нагрузка в институте? А как он сможет работать врачом? Игоря бы ни за что не приняли, он вдобавок недобрал балла, но мать устроила отцу истерику, грозно произнесла: «Вася…» – и тот послушно «в путь потек, а к утру…». Ну, не к следующему, конечно. Через неделю-другую отец с помощью своих хитрых связей – он занимался строительством и мог многое – вышел на высшие эшелоны мединститута, дал взятку кому нужно, и Лазарев-младший стал-таки студентом первого курса.
   В часовой мастерской по этому поводу устроили шумное застолье. Там привязались к Игорю, полюбили молчаливого и работящего парня и провожали с сожалением, хотя искренне радовались его успеху.
   – Вот теперь я за себя спокоен! – гомонил подвыпивший Поликарпыч. – Вот кто меня лечить будет от всех болячек! – И он хлопал по плечу совершенно растерянного от счастья Игоря. – Еще несколько годков подожду, пока наш Игоряха окончит учебу, а там и недужить начну, бюллетени брать. Тогда уже можно будет! В то время нам всем болеть станет не страшно. Чем душа захочет, тем и хворай!
   Часовщики хохотали и по очереди, вслед за стариком, хлопали Игоря по плечу.
   Он сидел с рюмкой в руке и думал: чужие правила… А ведь он, кажется, понемногу начинает диктовать свои…

   Игорь Лазарев и Гоша Сазонов подружились. Если только такие отношения назывались дружбой: обычно Гоша рассказывал, а Игорь внимал. Как старший. На самом деле он просто не хотел распространяться о личном и предпочитал держать свою тайну при себе.
   Вскоре о Сазонове он знал почти все.
   Гошкину любимую звали Александрой. Гоша-кряжонок величал ее ласково – Шуркой. «У тебя все Шуры и Муры», – смеялся Игорь. Пусть не остроумно и банально. Зато абсолютно правдиво. Игорь опирался на полученную информацию. У Гошки действительно были подряд две возлюбленные Александры, а перед ними – странная крохотная особа, постоянно рассматривающая землю или пол под ногами и величающая себя не иначе как Мура, хотя на самом деле ее звали Маргаритой.
   – Да мура все это, тупизм! – отмахивался Сазонов. – Не главное в жизни…
   И тотчас начинал тосковать. Причиной грусти была Александра. Очевидно, насчет главного именно в своей жизни Гоша жестоко заблуждался.
   – А какая она? – однажды справился Игорь. И приятель крайне деловито, эдак нормально-спокойно перечислил основные признаки:
   – Небольшая, русая, кудрявая.
   Лазарев пока еще не был представлен сей юной особе, занимающей в жизни друга-приятеля столь важное место. Он добродушно посмеивался над любовью Сазонова:
   – Что-то тебе без конца навязываются какие-то искусственные девицы! Всякие там тра-ля-ля! Или ты сам этаких выбираешь? Ну, искусством занимающихся: одна на скрипке играет, другая в балете танцует…
   На скрипке играла Шурка, балетом занималась Мура.
   – А тебе какие больше по нраву? – вдруг в лоб спросил Гоша. – Я что-то у тебя вообще никаких не видел.
   «Осталось восемь с половиной лет, – подумал Игорь. – Много это или мало? Сверим часы… Когда не думаешь – много, а когда задумываешься…»
   – У меня не было на них времени, я все время работал, – неловко попытался он оправдаться.
   – Что за чушь?! – поразился Гошка. – На грехи каждый находит время. И вообще, этот аморальный инстинкт – сильная штука! Не посопротивляешься! А бабы – сплошные извращалки! Вот пошевели мозгой, как в разных странах в древности, а потом в Средневековье женщины трудились над своим имиджем. На Руси – красили зубы черным, а руки малевали синей, зеленой и красной краской. В Древнем Египте – брились налысо и носили высоченные головные уборы. В средневековой Италии – вспомни пресловутую «Джоконду»! – начисто сбривали себе брови. В Японии – накладывали на лица толстые белые маски. Ну, каково? Кошмарики и совершенные уродки, а ведь тогда считались красавицами и прелестницами. В каждой стране – свое, особое извращение, хотя везде в подобном духе.
   – Боюсь я женщин, – внезапно признался Игорь. – И эта боязнь усиливает мою неловкость. И вообще я неудобный человек.
   Кряжонок изумленно оглядел Лазарева. Зеленые глаза посветлели, застыв в недоумении.
   – Ты?! Никогда бы не подумал… И никто не подумает. Такой высокий красавец. – Он сделал ударение на последнем слоге. – А может, тебе просто лень? На меня как-то накатило такое. Лето, жара, одежда к телу липнет… Брезгливость – сдерживающее начало чувственности. Мне вроде и нужна была женщина, но я ленился ее добиваться, не хотелось тратить время на ухаживания. Ну их к лешему, все эти уловки и ухищрения! Еще и врать ради получасового удовольствия… Себя связывать… Дело того не стоило. Да и не так уж мне была нужна эта женщина! И вообще, всему всегда приходит свое время, и баба все равно находится. Отыскивается сама собой. И заботиться об этом не надо. Надо лишь подождать.
   Игорь криво ухмыльнулся. Придет… Как же… Дожидайся…
   – У Шурки полно подруг, – пошел Сазонов проторенным и банальным путем. – Так что дело поправимо.
   Игорь нахмурился. Не хватало еще, чтобы друг-приятель узнал всю его подноготную… Нет, Лазарев этого не хотел.
   А Гошка задал для начала пару наводящих вопросов, а затем стал увлеченно развивать свою теорию:
   – Ты хорошо плаваешь?
   – Хорошо, – вполне серьезно ответил Игорь и добавил после выразительной паузы: – Честно? Как топор!
   – Ясно. А в шахматы как играешь?
   – Как Остап Бендер.
   – А! Я все понял. Прослушай-ка меня, дружище, с полным вниманием. Мы не можем ждать милостей от природы и от судьбы и должны идти напролом. Вот, например, знаешь ли ты, как обаять девицу в парке Горького? А как завязать знакомство со стюардессой? Или с теннисисткой на корте, если сам владеешь ракеткой не лучше, чем Остап Бендер ходами шахматных лошадок? Что касается парка, здесь самый простой путь – задарить конфетами детишек, которые толпятся в очереди на карусели рядом с твоей возможной кралей. Она сразу поймет, какая у тебя добрая душа, и расположится к тебе раз и навсегда. Юноша, любящий детишек, – могучая приманка для женского сердечка. Срабатывает и другой вариант – попробовать ради девицы разогнать большую очередь. Подойти с озабоченным видом и объявить, что возле входа охрана уже несколько раз сообщала, что парк по техническим причинам через пять минут закрывается. У аттракционов срочная внеплановая проверка. Народ помчится к выходу, и тут ты радостно доложишь своей пассии о святом обмане, нежно придержав ее за локоток. И отправишься с ней под руку качаться на освободившихся качелях. Неплохо порезвиться и так: крикнуть погромче, что в парк прибыл сам Вячеслав Тихонов – живьем! И во-он туда потопал, так что можно пойти на него поглазеть и взять автограф. В любом случае очередь тебе поверит. Только выбери заранее, какую информацию ей преподнести.
   Игорь засмеялся: ловко плетет Георгий…
   – А когда ты с девахой пойдешь на колесо обозрения, заранее договорись с дедушкой, который внизу дежурит. Подкупи его – пусть он как раз тогда, когда ваша кабина поднимется выше всех, нажмет на кнопку «стоп». Девушка будет в ужасе и близка к истерике – вы висите между небом и землей, и непонятно, чего ждать дальше, сколько еще так висеть и что вообще делать… А ты не тушуясь говоришь: «Ничего страшного, наверное, технические неполадки». И достаешь заранее припасенные тортик и бутылочку вина. Ну, в поднебесье девушка вряд ли уйдет от тебя даже после такого сюрприза. Разве что совсем тупая. Теперь насчет стюардессы. Чтобы привлечь ее внимание, вызывай девицу почаще. Упроси показать, как пользоваться спасательным жилетом на случай аварийной посадки на воду, потом поиграй в дурачка, скажи, что никак не доходит, покажите, мол, еще. Надень жилет и уговори ее понажимать на нем всякие кнопочки – мол, чтоб тебе наглядно понять… Ну а в конце рейса можно попробовать узнать, когда ее следующий полет.
   Целая теория… Игорь развлекался вовсю.
   – Теннис проблемнее. За теннисисткой сначала долго наблюдай. Затем расскажи, что когда-то тоже играл, и неплохо, на тебя даже ставили вначале, как на скаковую лошадь. Но тренер – поганец! – оказался голубым, стал приставать, а ты нормальной ориентации. Ну, пришлось реже посещать тренировки, и другие тебя обштопали… И ты по юношеской горячности взъерепенился и дал обещание больше в руки не брать ракетки. Но любишь этот спорт, ведь посвятил ему годы юной жизни! Вот и ходишь, смотришь, где только можно, только сам не участвуешь… Она, конечно, начнет тебя уламывать, уговаривать: мол, плюнь на обещание, давай поиграем. Но ты упирайся – нет, нет, сдержу слово! А потом чуточку прогнись, скажи: ну давай попробуем, вместе потренируемся! И тогда возьми ее за талию, сожми ее руку с ракеткой в своей, осторожно так, и, стоя сзади, «показывай» ей «правильные удары»… Не забывая, конечно, ненавязчиво талию гладить. Игорь захохотал:
   – Может, ты зря подался в мед? Тебе романы писать надо.
   – А что? Из врачей писателей много вышло – Чехов, Вересаев, Булгаков… А еще Горин и Арканов. Так что я всегда успею. Вот только окончу медицинский…
   Гошка снова тоскливо вспомнил о вероломной Шурке-предательнице. Желудок тотчас затомился нудной болью. Мрачный симптом. Похоже на язву, поставил себе Сазонов неприветливый диагноз.

Глава 3

   Игорь вырос в Музее революции. Жили совсем рядом, в переулочке, и все местные детишки скопом и порознь без конца бегали в музей. Выучили наизусть лекции всех экскурсоводов, знали наперечет все экспонаты, замечали малейшие изменения и моментально интересовались у тетенек, музейных сотрудниц, почему вдруг исчез из-под стекла револьвер или куда подевался рукописный приказ. Тетеньки терпеливо растолковывали памятливым детишкам, что револьвер необходимо почистить, а приказ немного подреставрировать – старая бумага пожелтела и грозила вот-вот рассыпаться.
   – Ну революционер, – смеялась мама всякий раз, когда Игорь прибегал из музея, – что высмотрел, что нового услышал?
   Игорь проворно мыл руки и усаживался за стол.
   – Да там все старое!
   – Тогда что же там интересного? – в который раз недоумевала Галина Викторовна.
   Игорь пожимал плечами:
   – Не знаю… Но интересно.
   Его манили темноватые залы, наполненные музейной тишиной и еле слышным, осторожным стуком шагов, само это здание – он значительно позже узнал, что там когда-то был Английский клуб, – растянувшееся вдоль улицы Горького, а вообще-то Тверской. Эти красивые лестницы, ковры под ногами, эта торжественная обстановка, подразумевающая чудо… Чудо революции? Да нет, никто из подкованных советской историей детишек так не думал и политической грамотностью не отличался. Их души грела красота, о которой они тоже тогда не задумывались, но именно ее ощущали в этих старых залах и замечали в старинных окнах и переходах.
   Позже Игорь отвел в музей сына. Пятилетний Антон равнодушно шагал вслед за отцом по залам, откровенно зевая. И Игорь посетовал на свою дурацкую романтичность в зрелом возрасте.
   На выходе из двора он еще раз кинул прощальный, сожалеющий взгляд на здание музея. Удивительная гармония… И революция… Парадокс. Зато впечатляет и запоминается на всю жизнь.
   – Здесь мы познакомились с твоей мамой, – сказал Игорь скучающему Антону.
   – А-а… – безразлично отозвался сын.
   Даже не спросил как и почему. Он рос нелюбопытным, и Игорь прилагал все усилия, чтобы развить это полезное и важное качество в сыне.

   По-своему заботливый Гошка стал с того памятного разговора донимать друга, приставая к нему с назойливыми предложениями познакомить с какой-нибудь стоящей, на его взгляд, девицей. Сазонова вдруг одолела тяга к сватовству, а эта мания опасная, она овладевает многими, особенно женщинами. Почему-то большинству покоя не дает мысль о том, что рядом ходит-бродит себе на вольной воле неженатый или незамужняя, и дело это пустить на самотек ну никак нельзя, а надо немедленно, как можно быстрее уладить. То есть женить человека или выдать замуж. А что тут такого сложного? Если взяться с умом, подойти с желанием да с должным рвением, со сноровкой…
   Вот и Гошке-кряжонку не терпелось пристроить приятеля в хорошие женские руки.
   Игорь всячески отнекивался. Даже туманно намекал на какие-то таинственные связи с загадочными девушками. Он всегда отличался нелепым стремлением все спорные вопросы побыстрее округлить, завершить и оставить в покое. А Гошка, в отличие от приятеля, любил широко развертывать каждый вопрос, словно кочан капусты, всегда доходя до самого стержня.
   – О-ля-ля… Сколько раз уже так обламываюсь с девицами! – вдохновенно сочинял Игорь. – Хочу дружить, а выясняется – она на меня как на будущего мужа ставит… Ну что ты будешь делать?!
   – Так это естественно – девки все как одна стремятся замуж, – откликался Сазонов.
   И вздыхал – Шурка не хотела за него замуж. Проклятое исключение… Игорь кивал:
   – Вполне понимаю и всячески приветствую, что девушки выходят замуж! – Он старательно выдерживал паузу и заканчивал четко и деловито: – Но только не за меня!
   Гошка удивлялся.
   Приходилось напрягать фантазию до предела, поскольку ретивый приятель уже попросту выкручивал Игорю руки, заставляя тотчас, не сходя с места, познакомиться с его новой кандидатурой, претенденткой на руку Лазарева, то бишь очередной ставленницей и приятельницей знаменитой Шурки.
   Отношения Сазонова и сей великолепной девицы развивались странно, по мнению Игоря, которое он приберегал для себя и высказывать остерегался. Гоша и Шурка постоянно ругались и ссорились, костерили друг друга на чем свет стоит, расставались навсегда – ну конечно навсегда! – а потом так же стремительно начинали скучать, тосковать друг без друга, звонили и опять миловались. Впрочем, крайне непродолжительное время.
   Правда, тосковал и скучал один кряжонок. Это Игорь и видел, и подозревал, хотя не знал в точности. Просто понимал, что если два человека грустят одинаково сильно, как Георгий, то между ними не может быть таких постоянно яростных ссор и жутких склок, которыми отличались непростые отношения влюбленных. А посему… Посему неведомая ему пока музыкантша Шурка не больно-то убивалась по Сазонову. И явно объективно находила ему заменки и подменки. И все, видимо, равноценные, поэтому несчастная скрипачка совершенно запуталась и вконец смутилась перед своим нелегким выбором – кого из кавалеров выгоднее захомутать?
   Игорь посмеивался над незнакомой ему девчонкой и жалел ее. Все-таки она угодила в непростую ситуацию.
   Уже на первом курсе Лазарев яростно вцепился в учебу. Он мечтал стать великим медиком, таким, например, как Войно-Ясенецкий, святитель Лука. Игорь слышал о нем мало – в те времена торжествующего атеизма о таких людях не принято было даже упоминать. Но вездесущий и любопытный часовщик Поликарпыч где-то тайком раздобыл книгу знаменитого хирурга и еще кое-что о нем самом и притащил все это в мастерскую. Книгу прочитали все, и биографию врача тоже. Большинство осталось равнодушным к прочитанному, а Игорю вот запало в душу… Хотя жил он, как и многие другие, некрещеным и храмы словно не замечал.
   Начались занятия в анатомичке.
   – Ты покойников не боишься? – осторожно справился у приятеля Гоша.
   Зеленые глаза тревожно посветлели. Игорь покачал головой:
   – Нет. Почему ты так удивляешься? О-ля-ля… Просто я на горьком опыте слишком хорошо убедился в том, что живые люди намного страшнее и опаснее мирных и смирных покойничков. Что они тебе сделают? Лежат себе тихо… Запашок только… – Он поморщился. – Не французские духи.
   – В тебе говорит настоящий цинизм медика, – фыркнул Гоша.
   – Да ну! – махнул Игорь рукой. – Это расхожее мнение, что все медики циничны, профессия, мол, такая, обязывает. А по-моему, по-настоящему циничными должны быть историки. Ну кем еще надо быть, чтобы изучать в подробностях историю? То бишь, говоря без обиняков, кровавую мясорубку. Эти подробные сведения о том, как один король вначале кланялся другому и подписывал с ним мир навечно, а потом, отбыв на родину, рвал договор и вел в чужую страну заранее подготовленные войска с тыла… Эта архивная информация… Как цари сажали в тюрьмы своих детей, ненужных наследников, а невестам подсыпали яд в бокал, сговорившись с другой невестой… Вся история в основном такая. История подлостей и сволочизма. Что уж тут про медицину рассуждать? Здесь – физиология, а там – души. Где пороки страшнее – там или здесь? Сверим часы…
   Гошка засмеялся и глянул в окно аудитории.
   – «Мело, мело по всей земле…» Но мы не можем ждать милостей от природы… Бегу на свидание. Пора тебе с Шуркой познакомиться.
   – Пора, – равнодушно согласился Игорь. И уткнулся в учебник.
   Оставалось еще восемь лет жизни…

   В Музей революции Игорь в тот долго тянущийся поздневесенний день забрел совершенно случайно. Мать попросила зайти в Елисеевский – она его уважала до крайности. Но любимой ею колбасы не оказалось, хлеб тоже был несвежий, а мать, избалованная и капризная, признавала только теплый, и Игорь, выйдя на улицу и мгновенно запутавшись среди прохожих, быстро текущих и радостно-суетливых, неожиданно не захотел идти домой. «Пойду в музей, – решил он. – Давно не был. Что там да как… Может, что-то изменилось, новенькое что…»
   Пожилая смотрительница сразу его узнала:
   – Давненько у нас не бывали. Как учеба?
   – Да все хорошо, – немного смутился Игорь. – Занимаюсь. Дел много…
   Старушка одобрительно закивала:
   – Учитесь, Игорь, трудитесь. Это так важно! А нынче развелось бездельников – тьма-тьмущая! Ходят-бродят… Чего хотят, не пойму. Вон один из них. – И она брезгливо кивнула в сторону двора. – Видите, в углу притулился?
   Игорь глянул: какой-то жалкого вида мужичок… И пошел по залам. Все та же памятная с детства, торжественная, не нарушаемая ничем тишина и прохлада… Стенды с экспонатами… Любимая панорама восстания… Пусто, спокойно, даже не верится, что за стенами особняка беснуется по-весеннему взбалмошная улица.
   Когда Игорь вышел из музея, к нему подошел тот самый худой как скелет, изможденный, давно не брившийся мужчина. Тихо, робко попросил помочь. Было видно: не попрошайка и очень стыдится так вот просить.
   – У вас что-то случилось? – спросил Игорь. Мужичок совсем стушевался. Голос срывающийся, тонкий… Сутулая, тощая фигура, бледное лицо с виноватой, блуждающей улыбкой и выцветшими, когда-то голубыми глазами вызывали острую жалость.
   – Я вышел из тюрьмы… – пробормотал он. – Денег нет, паспорта тоже, а надо ехать домой в Саратов. Дня четыре почти ничего не ел, пытался ночевать на вокзале, да выгнали. Помогла одна девушка: дала газировки попить и купила мне тапочки – а то ботинки, в которых вышел из тюряги, жутко натирали.
   – Пойдемте со мной, – сказал Игорь. – Я попробую вам помочь.
   И тут из тени здания музея проявилась невысокая девушка с прямым, жестко стиснутым ртом и надломленными кривым углом бровями. Сазонов, большой спец по женщинам, утверждал, что этакие брови – признак истеричного и лживого характера. Черные, тоже жесткие волосы казались приклеенными к маленькой голове незнакомки и даже не поддавались порывам ветра.
   – Не верьте ему! Он все врет! – выкрикнула она.
   Игорь удивился:
   – А вы кто? Вы хорошо его знаете?
   Мужичонка мялся на месте, не поднимая глаз, но уходить не торопился.
   – Еще чего! – фыркнула девушка. – Знать его! Слыхом о нем не слыхивала! И знать его не желаю! Он тут уже несколько часов околачивается. Выбрал себе местечко, нечего сказать. И ко мне тоже приставал. Только меня на мякине не проведешь! А вы неужели ему поверили? Сидел в Москве, а живет в Саратове! Враль! Он же вор, бандит! Он сидел! И вы не знаете за что.
   Игорь пожал плечами.
   – Я просто хочу ему помочь. – Он украдкой глянул на вора и бандита и понизил голос: – Вы же видите – ему плохо…
   – А вы что, всегда помогаете всем, кому плохо? – вызывающе спросила девушка.
   – Всем невозможно… Кому сумею. А разве это предосудительно? – Игорь удивлялся все сильнее и сильнее.
   – Не предосудительно, а просто дико! Неразумно! – объявила девушка и поправила на себе курточку. – Я пойду с вами. А то этот тип вас в два счета облапошит.
   И они двинулись втроем к дому Игоря. По дороге девушка продолжала пытать Лазарева:
   – У вас есть какой-то принцип, которым вы руководствуетесь в жизни?
   – Ну какой там принцип… Это очень громко сказано, – вновь смутился Игорь. – Все намного проще. Не надо поступать с людьми так, как тебе бы не хотелось, чтобы поступили с тобой. Вы бы хотели остаться без копейки денег в чужом городе, да еще после окончания тюремного заключения?
   – Вы романтик, сентиментальный слюнтяй! – выпалила девушка. Она была явно вне себя. И чего так возмущаться? Игорь ее не понимал. – Вас будут всегда обманывать все и всюду. Вам очень трудно придется на свете.
   – А кому легко? – Игорь снова покосился на безмолвно ступающего рядом в своих тапочках мужичка. – Таких людей нет. У каждого свой крест – легче ли, тяжелее… Но нести его нужно любому. И не надо думать за собаку.
   Он очутился в довольно глупом положении, когда не знаешь, что делать: обратить ли чужую грубость в шутку, рассердиться или, не сказав ни слова, повернуться и уйти.
   – А вы не бросите меня, действительно поможете? – вдруг робко вставил мужичок и глянул на Игоря с такой тоской и надеждой, что тому сразу захотелось вывернуть карманы и отдать все деньги, выданные матерью на продукты.
   Но мать его поступка тоже не поняла бы, как и эта незнакомая, привязавшаяся к Лазареву девица. Что ей от него надо?
   – Конечно, помогу, – торопливо сказал Игорь.
   Девушка злобно фыркнула и одернула на себе курточку, вновь как-то странно, словно что-то скрывала.
   Мужичок пугливо и неловко вытащил из кармана смятое удостоверение трехлетней давности, свидетельствующее об окончании курсов проводников. Как сохранил-то?
   – Если не сумею уехать, попытаюсь устроиться проводником и так, глядишь, доберусь до дома… – пробормотал мужичок, совсем понурый и перепуганный.
   Интересно, а за что он сидел? На вора не похож…
   Игорь вспомнил того, в автобусе, порезавшего ему ногу. Какие у него были пустые глаза… Или показалось?…
   Они дошли до дома Игоря.
   – Вы подождите, – сказал Игорь мужичку.
   – Я его покараулю, чтобы не сбежал! – захохотала девица.
   – А вы вернетесь? – опасливо спросил мужичонка.
   – Обязательно, – заверил его Игорь. – Сверим часы! У меня просто нет с собой нужной суммы, а то я бы сразу вам отдал.
   Игорь поднялся в квартиру.
   – Ma, твоя любимая «Отдельная» будет завтра, – сказал он матери. – А мне срочно нужны деньги.
   – Зачем это они тебе так срочно понадобились? – поинтересовалась мать, лениво перелистывая журнал мод.
   – Сокурснику надо дать взаймы, – соврал Игорь. – Ему уезжать домой – бабушка заболела, а денег на билет нет.
   – Странно, – задумчиво пропела мать. – Почему же родители ему не выслали?
   – Так сирота он! – продолжал вдохновенно сочинять Игорь. – Соседка телеграмму прислала, что плоха старушка. Она его и вырастила.
   – Соседка?! – изумилась мать, опустив журнал на плотно обтянутые темным шелком халата колени.
   – Да нет, почему соседка? Бабушка! В общем, дай побольше, сколько сможешь.
   Мать отложила журнал и поплыла в спальню, где у нее хранились деньги.
   Игорь тем временем на скорую руку настрогал на кухне бутербродов, побросал их в пакет, сунул туда еще два больших яблока и несколько шоколадных конфет, которые мать всегда приберегала для себя к чаю. Мать тем временем выплыла из спальни.
   – Игорек, столько хватит?
   Он не глядя схватил деньги, на ходу чмокнул мать в благоухающую кремом и духами щеку – привычный поцелуй, слегка отдающий маминым любимым мылом, – крикнул «Спасибо!» и вылетел на площадку.
   Мужичок по-прежнему затравленно топтался возле подъезда рядом с караулившей его незнакомкой.
   – Вот! – Игорь сунул ему пакет и деньги. – Что сумел добыть… Хватит?
   Мужичонка поспешно закивал.
   – У меня ведь и паспорта пока нет… Тут мне дали добрые люди денег немного, я сестре позвонил в Саратов… Она пообещала помочь, денег подкопить, у нее тоже жизнь несладкая. Детей двое…
   – А других родственников у вас нет? – спросил Игорь.
   Мужичок помотал головой:
   – Нет. Мне тридцать семь уже стукнуло, а семьи не завел…
   Девушка презрительно фыркнула.
   – Одна сестра да племянники, – бормотал мужичок. – Она сама тоже не очень процветает финансово… Мне лишь бы до дома добраться…
   Он жадно смотрел на пакет, из которого так вкусно пахло бутербродами.
   – Да вы ешьте, не стесняйтесь, – предложил Игорь. – Это я вам принес.
   Мужичок схватил немытой рукой бутерброд и отхватил от него огромный кусок. Как только не подавился…
   Игорь отвернулся. Спокойно видеть такое он не мог. Зато девица рассматривала бедолагу без всякого стеснения. Тот стремительно проглотил бутерброд и принялся за второй, уже помедленнее.
   – Вот вам мой телефон, – сказал Игорь. – Вы позвоните завтра, если не уедете. Я вам найду подработку в одной больнице, тут недалеко. Там можно и без паспорта подработать, заодно и накормят.
   Мужичок кивал и кивал… Девица смотрела насмешливо. Задравшийся рукав грязной, занюханной одежонки мужичка – он его слегка засучил, доставая бутерброды, – внезапно открыл взгляду Игоря четыре довольно свежих, еще плохо затянувшихся надреза. Мужичонка поймал этот взгляд.
   – Да я уж за эти три дня совсем отчаялся, пытался раз и навсегда со всем покончить, люди увидели, остановили… – забормотал он. – Девушка та, что тапочки мне купила… Теперь вот раскаиваюсь… Не дело, конечно, это, все равно надо жить… Спасибо вам… Человек вы такой… – он не сразу нашел слово, – необыкновенный вы человек…
   И поспешил прочь, торопливо на ходу вытаскивая из пакета третий бутерброд.
   – Ну вы и альтруист! – иронично протянула девушка. – Как это такой воспитался среди нашей суровой действительности?
   – А только суровая и воспитывает, – улыбнулся Игорь. – Всякие там тра-ля-ля здесь лишние.
   – Может быть, – продолжала девушка. – В общем, помогли человеку, который буквально на самой грани стоял. Даже если он и соврал – а я убеждена, что так оно и есть! – это уж на его совести. А вы врач? Почему вы сказали про больницу?
   – Учусь в медицинском, – объяснил Игорь. – Заканчиваю первый курс. Я не сразу поступил, несколько лет потерял, теперь вот наверстываю. Но все равно не похоже, что у этого человека ничего не произошло. По одному его виду ясно: случилась беда. Только, наверное, в разговоре он заменил одно горе другим, постеснявшись чего-то. Ну да ладно. И что он не пьяница – тоже понятно. А ближнему, если он просит о помощи, надо помогать. Вот ведь действительно страшная ситуация – одиночество среди большого города, среди тысяч людей. В сущности, каждый из нас очень одинок…
   Девушка пристально осмотрела его с ног до головы.
   – А я учусь в полиграфическом. На редакторском факультете. Меня Майей зовут. А вас Игорем, я знаю.
   – Откуда? – удивился недогадливый Лазарев. Девушка усмехнулась:
   – Ну как же… Слышала, как вас в музее называли. Вы там часто бываете?
   – В детстве часто бегал. Тут близко… А сегодня забрел просто так, случайно…
   – Нет, не случайно! – торжественно объявила Майя. – Это чтобы мы с вами познакомились. Я ведь тоже заглянула туда просто так. Шла себе мимо и зашла… Словно что-то потянуло. А вообще, сегодня магнитная буря. Вы верите в судьбу?
   Игорь пожал плечами:
   – Я верю в доброе человеческое начало.
   Майя опять иронично усмехнулась, поправив на себе курточку, и повернулась боком, пряча глаза от солнца, внезапно вынырнувшего из-за стены дома и резко ударившего ей в лицо. И тут Игорь вдруг понял, что она так упорно скрывала – у нее был небольшой горб, под одеждой почти незаметный.

Глава 4

   – Папахен, – небрежно бросил на ходу вечером сын, – ты вроде мечтал сходить в палеонтологический музей. Я собираюсь с ребятами. Присоединяйся! По поводу креационизма тебе не вредно послушать, герр профессор!
   Антон нагло фыркнул. Игорь глянул на него. Сын учился на биофаке, но, по мнению Лазарева-старшего, даром там штаны просиживал.
   – А когда?
   – В субботу с утра. Прямо завтра.
   По дороге сын поведал, что экскурсовод сам из общества креационной науки, палеонтолог, на раскопки много ездил и пришел именно к креационной, а не к эволюционной теории. Заинтриговал. Очень интересно.
   С некоторых пор, когда они остались вдвоем, Антон считал своим долгом развлекать отца.
   Игорь долго склонялся к эволюционизму. Рассуждал так: какая разница, из чего Бог сделал человека – из глины или из обезьяны? А почему Он делал так, а не иначе – это уж Его тайны, за пределами нашего разума.
   Но с возрастом Лазарев-старший все более скептично смотрел на теорию эволюции. Где доказательство, что человек произошел от обезьяны? Ну да, сходство поведения и рефлексов на примитивном уровне… Да, шимпанзе может и задачу с переставленными кубиками решить. Или вот известная схема, как обезьяна поэтапно превращалась в человека… Но ведь этот рисунок подстроен под гипотезу! А если решить, что человек произошел, ну, скажем, от свиньи? Взять хорошего художника… Так он нарисует точно такую же замечательную и гармоничную схему – свинья сначала встала на задние ноги, а потом морда у нее начала изменяться в направлении человеческой. И все выйдет так же ладно и складно. А тот факт, что у свиньи пищеварительный аппарат, как известно, почти тождествен человеческому, – ну так это симптом, как говорит Сазонов. И сомневаться нечего – от свиньи произошел человек!
   Всех нас учили, что, если ребенок родился с хвостиком, сие явно свидетельствует о нашем происхождении от обезьяны. Или если с шестью сосками – тоже. О-ля-ля… А вон где-то появился на свет малыш с двумя головами. Значит, мы от Змея Горыныча произошли? А кто-то горбатым родился – стало быть, мы свой род ведем от верблюда? Игорь печально вспомнил Майю. Но ведь логика та же.
   Что касается сомнительности данных об эволюции – то это объективно. В молодости Игорь сам был свидетелем, как советский ученый, причем ярый атеист, заявил: «Вся эта археология – это еще бабушка надвое сказала! Ты думаешь, что находят целые скелеты и по ним определяют, что обезьяна в человека превращалась? Да с тех времен хорошо если одну ступню где откопают. Или руку. И поди определяй, что это вообще такое!»
   Сие объявил атеистически настроенный советский ученый. Что весьма показательно в плане объективности. И не будем думать за собаку…

   Антон, посматривая в окно, небрежно тянул из банки пиво. Мода теперь у молодежи пошла такая, без пива никуда. Возле музея, когда сын выскочил из машины, тотчас появились девушки. Одна такая хорошенькая, круглолицая… Похожа на Верочку.
   Ве-роч-ка… Три слога и вся жизнь…
   Игорь загляделся на девушку, запирая авто. Так и светится… И вторая сияет. Какие милые! Умеет этот прохвост выбирать себе барышень.
   Антон тоже солнечно разулыбался. И девушки, сияющие по весне, угостили его, а потом, очень несмело, Игоря, известного хирурга-трансплантолога, профессора, испеченными жаворонками.
   Пока Лазаревы жевали и благодарили девиц, подошел паренек, такой тоже хороший, крепенький мужичок, чурбачок здоровенький.
   Игорь сразу вспомнил кряжонка Гошку и с удовольствием полюбовался друзьями сына. Он всегда с интересом относился к молодым, вырастающим рядом, присматривался к ним, словно взвешивал, проверял, сравнивал – что получится из этих сегодня юных завтра? Что они сделают, что покажут, чем удивят? Удивят по-хорошему…
   В лицо ударило солнце. Игорь поискал в кармане темные очки. Точно также оно когда-то ударило в глаза Майе…
   Некий алхимик всерьез утверждал, что если законсервировать в земле луч солнца и прождать десять тысяч лет – там будет золото. Золото… Дурак! Хотя его убеждение до сих пор никем не опровергнуто. Понятно почему…
   Все неспешно двинулись по весенней улице к музею.
   Там, впереди, на краю города, уже потянулись сине-черно-коричневые лесополосы, и на фоне их высился музей – красные корпуса, необычно круглые по краям, прилепившиеся к параллелепипеду в центре. Забавное здание. Музей древнейшей истории Земли на фоне такой же древней природы. Сколько лет этим лесам? Раньше здесь был пригород, теперь Москва… Скоро метро прибежит в Переделкино через Солнцево. И писатели будут ездить на свои дачи голубыми вагонами метро. Хотя у них у всех машины. Все равно дачный поселок потеряет свое назначение. А потом метро помчится в Питер… Размываются расстояния между городами и поселками. И удлиняются между людьми.
   «Людей возворачивать надо! Возворачивать надо людей!» – истошно требовала та вчерашняя бабенка…
   Мысли прыгали, как воробьи по сухому асфальту.
   «А чем хороша Земля? – спросил себя профессор. – Да тем, что вмещает в себя все многообразие космоса. На других планетах есть только кусочек Земли: холод ее полюсов или зной ее тропиков, пустота ее пещер, каменистость ее скал… Все это можно найти в космосе по отдельности, но в единстве – лишь на Земле. А что я тут делаю?» – вдруг тоскливо подумал он.
   Он опять вспомнил недавнюю поддатую визитершу. Спровадить ее оказалось делом непростым. Наконец появившаяся Софья Петровна тонко заверещала, как птица-секретарь, и визгливо потребовала, чтобы непрошеная гостья немедленно исчезла.
   – И не подумаю! – мрачно заявила бабенка, топнув потрясающей ногой. – Чего выдумала! Мы не договорились ни об чем! Не успели еще, а ты уже прилетела и раскудахталась, ровно клушка над свежим яичком!
   Софья Петровна обомлела. Профессор наслаждался. Его отчего-то очень грела вся эта белиберда.
   – Соня, – деликатно заметил он, – ведь это ты ее ко мне пустила? Не отпирайся! А зачем?
   Секретарша покраснела и смутилась.
   – Она! – приговором отбила слово бабенка и вытянула в сторону расстроенной Софьи руку.
   Боже, что это была за рука!.. Гостья тоже пригорюнилась, глядя на секретаршу.
   – Пустила… Да… Потому как сама несчастная, без мужика мается, век свой бабий в одиночку коротает… Непристроенная баба другую такую же завсегда поймет, тут ты не сомневайся.
   – А я и не сомневаюсь, миссис зануда. Я верю, – кивнул профессор. – Соня, в чем дело? Я ведь тебя просил…
   – Это впервые, – прошептала раздавленная собственным проступком Соня. – И больше не повторится…
   – Ну да, как же! – громогласно возразила скептически настроенная визитерша. – Не повторится!.. Да ежели ты так духи любишь!.. И конфеты, поди, уважаешь… Чего врать-то?
   – Я честная гражданка! – внезапно гордо и обиженно вскинула седую голову Соня.
   «Глупо, как глупо, – подумал профессор. – Все глупо и бездарно… Почему я не искал Верочку?…»
   Софья Петровна в досаде прикусила яркую, подкрашенную малиновым губу.
   Помаду съест, равнодушно отметил профессор. А помада нынче недешева. Зато зарплаты у секретарш мизерные. Подарить бы ей ее любимую мазилку, да Восьмое марта уже миновало… Ах, Соня, Соня…

   – Папахен, ты о чем задумался? – дернул его за руку сын. – О даме небось? Колись! По весне все задумываются о дамах, верно?
   И он подмигнул подружкам.
   Девчушки застенчиво и тактично потупили глазки, осененные чересчур черными и длинными от краски ресницами. Чурбачок удивился.
   – Наглец, – пробурчал профессор.
   – Ага! – весело согласился с ним Антон. – Такой наглец, что прямо а-бал-деть можно!
   Купили билеты, и все поднялись по длинным, пологим ступенькам. За перилами высились огромные, прямо до потолка, совсем как настоящие, скалы. Вверху и внизу превосходная система зеркал создавала иллюзию, будто посетители стоят среди глубокого ущелья, уходящего над и под ними в толщи первозданной Земли, со всеми ее изломами и геологическими пластами, асфальтовыми озерами на дне.
   – Вот это панорама! Нехило! – в восторге крикнул Антон. – А-бал-деть можно!
   Девчушки согласно закивали. У одной оказалась голая спинка, привычно открывшаяся между джинсами и куцей, по моде кофтенкой. Профессор осмотрел девиц не без иронии. Значит, они уже обалдевшие. И он тоже…
   Верочка…
   Ему вдруг показалось, что вот она – прошла мимо, совсем рядом. Только руку протяни… «И это уже не впервые, – грустно подумал Игорь. – Мне она мерещилась за последние несколько дней раз пятнадцать, не меньше…» В психиатрии это называется синдромом Капгра, вспомнил профессор. Ну да, именно так… Когда чужие люди вдруг начинают казаться близкими и хорошо знакомыми, когда среди незнакомых лиц ты без конца находишь родные тебе… А-бал-деть можно, как говорит Антон.
   Все двинулись в самый большой зал, где забили стрелку с героем дня – экскурсоводом. Над ними под потолком висел теперь длинный, почти на весь зал, скелет ихтиозавра.
   – Ух ты! – восхитился Антон. – Это же получается – от рыбы! И от такой большой рыбы!
   – Да! – хитро улыбнулся ему Лазарев-старший. – Пива, видать, для нее понадобилось много. Пока съели да выпили…
   Сын фыркнул, а девицы глянули удивленно, почти собираясь рулить в сторону от странного профессора. Но передумали. Слава – вещь приманчивая.
   Игорь задумался. Слава… На его профессорский взгляд, на свете существовали три злейших врага человека – праздность, богатство и слава. Особенно опасными они становились для молодых, неопытных, глупых. В зрелом возрасте – немного проще, этим злодеям уже можно сопротивляться и с ними легче справиться.
   Ну да, он известен многим, профессор Игорь Васильевич Лазарев. Его работами по трансплантации органов пользуются во всем мире. Ну и что? Стал он от этого счастливее, спокойнее, гармоничнее? Да ни на одну минуту! Вот в чем вопрос…
   Ве-роч-ка… Три слога и вся жизнь…
   Зачем, для чего он тогда отпустил ее? Почему потерял? Был ли он счастлив без нее хотя бы день, час, минуту? Да нет, никогда! Ни одного мгновения!
   Почему он не дорожил ею, не ценил ее, не держался за нее, как за свое единственное спасение, за свое главное богатство в жизни?… Почему?!
   – Папахен! – дернул его за руку сын. – Опять ты замечтался! Смотри, плохо твое дело!
   И захохотал. Наглец…
   Голая Спинка вдруг вытащила из сумочки, висевшей у пояса, двух улиток и посадила их себе на согнутую руку. Улитки выпустили рожки и неторопливо поползли вперед, к длинным девичьим пальчикам. Чурбачок засмеялся.
   – Рогатики! – нежно позвал Антон.
   Голая Спинка вновь засияла, такая весенняя девушка…
   Куда делась Верочка? – спросил себя профессор. Казалось, что этот вопрос стал самым главным, основным в его жизни. А-бал-деть можно!
   А люди уже столпились под этим висящим скелетом ихтиозавра. О, сколько сразу набежало народу! Словно на зрелище автокатастрофы.
   Появился экскурсовод, о котором упоминал сын. Среднего роста. Безмятежные глаза, направленные немного внутрь, умные, пристальные, но слегка подуставшие. Рыжеватая аккуратная борода. Голос тихий, но четкий, слышный хорошо. В руке – какие-то книги.
   Бородач представился как антрополог и член общества креационной науки. Сказал, что студенты просили его от лица всего факультета рассказать, как он пришел к жизни такой и каково его мнение по вопросу истории животного мира на нашей Земле.
   Антон больно толкнул отца локтем в бок:
   – Герр профессор, а ты сам что думаешь об этом?
   – Тихо! – поморщился Игорь. – Давай поговорим потом. Сейчас надо слушать.
   Люди довольно часто смешивают два понятия – «говорить» и «слушать», соединяя их в одно. А они мешают друг другу в симбиозе.
   Голая Спинка отрешенно любовалась на своих улиток. До музея ей не было никакого дела. И зачем пришла?… А зачем пришел сюда профессор? Известный трансплантолог Игорь Васильевич Лазарев…
   Экскурсовод заговорил:
   – Мы все долго были приучены к эволюционной теории развития нашей планеты, в основе которой – учение Дарвина, автора широко известной гипотезы об эволюции. Мы выросли на этой теории. Она опирается на обычную изменчивость видов, которую мы наблюдаем.
   Изменчивость видов, задумчиво повторил про себя профессор. Нуда, все правильно… И он сам, как вид, взятый совершенно отдельно, отрезанный от всех индивид, эгоистичный и глупый, внезапно изменился. Вчера. Когда в кабинет явилась эта поддатая бабенка и принялась стонать и вопить…
   – Это, конечно, аксиома, – сказал бородач. – И она признается как эволюционистами, так и креационистами: организмы одного вида могут меняться из-за условий обитания, жизни, вмешательства извне – тогда мы имеем дело с искусственным отбором.
   Признается, согласился профессор.
   – Примеры у всех перед глазами, – вещал экскурсовод. – Разные породы тех же собак или кошек, да и у людей – разные национальности и расы. Почему бы не предположить, что изменчивость может пойти так далеко, что шагнет за пределы одного вида? Вот от этого и отталкиваются эволюционисты. Вроде бы все укладывается в теорию… Однако возникают и вопросы: почему ни один ученый-селекционер, который вывел уйму собак разных пород, все-таки не мог превратить собаку в кошку? И в природе нет зарегистрированных фактов, чтобы медведь стал волком.
   Все дружно засмеялись. Антон торжествующе глянул на отца: видишь, как интересно? А дальше будет еще лучше. Игорь молчал. Он никогда не принимал ничего на веру, все пробовал доказать, найти аргументы, факты, подтверждения. Он не случайно стал врачом. И не стоит думать за собаку…
   – Вопросы – это естественно, закономерно, – неожиданно для себя вступил он в диалог с бородачом. – Без них нет и не может быть никакой науки.
   Экскурсовод мельком глянул на Лазарева и кивнул. Кажется, он попытался припомнить, где и когда видел лицо этого высокого, могучего экскурсанта, пришедшего со студенческой группой. Преподаватель? Ученый? Очень знакомая внешность…
   Синдром Капгра, усмехнулся про себя профессор. Теперь стремительно развивается и у этого креациониста. Заразная штука…
   – Вы правы. И возникает новый вопрос – почему, если теоретически это реально, мы сейчас не видим таких изменений, которые могут привести к превращению одного вида в другой? – спокойно продолжал экскурсовод. – У эволюционистов есть ответ: изменения подобного масштаба – дело миллионов лет, не меньше. Поэтому, вероятно, и сейчас эволюция идет себе вперед, но мы просто не в силах ее пронаблюдать – у нас не хватит времени.
   Изменений не видим… Как у того алхимика, мечтающего превратить солнечный луч в золото, вспомнил профессор. Дурак! Солнечный луч – в золото…
   А Сазонов как-то поведал другую байку: один пономарь утверждал, что от яиц в желудке человека образуется янтарь. Земский врач с ним поспорил и выпил на спор пятьсот яиц. После чего все-таки умер…
   Выслушав друга, Лазарев тогда ухмыльнулся:
   – О-ля-ля… А что показало вскрытие? Насчет гипотезы пономаря?
   Гошка махнул рукой:
   – Да не вскрывали – плюнули! Соображай мозгой! Так что гипотеза осталась и неопровергнутой, и недоказанной.
   Улитки важно ползли по тоненькой руке Голой Спинки. Куда они держали путь? Рыжебородый рассказывал:
   – Существует и другая точка зрения в рамках эволюционной теории – сейчас процесс эволюции приостановился. Что дальше? – тоже интересный вопрос. Но давайте начнем с древней истории. Подойдем вот к этому стенду, где нарисована клетка. По учению эволюционистов она – первая форма жизни. – Он помолчал. – Представим себе на минуту подобную забавную ситуацию: некто пришел к ученым и начал их всерьез убеждать, с претензией на научность, что какая-нибудь простая машина – даже не будем брать компьютер – банальная мясорубка – не создана человеком, а сама собой зародилась в природе в ходе ее процессов.
   Все снова засмеялись. Девушка с улитками неотрывно смотрела на Антона. Причина ее посещения музея прояснилась. Прохвост…
   – Да, приходит некий господин и всерьез заявляет: я отрицаю, что мясорубка сделана по специальной технологии, на заводе, по чертежам, что ее детали отливали из металла, сообразуясь с ее назначением. Это все чушь! Мясорубка зародилась сама собой, вне всякого вмешательства человека. Ее породили природные случайные процессы – именно такую, в законченном виде, способную работать, со всеми винтами и деталями. Что ответят этому человеку ученые?
   – А-бал-деть можно! – выкрикнул Антон. Опять группа развеселилась. Девчушки одобрительно засияли глазками. Голая Спинка глядела на младшего Лазарева восторженно. Бородач тоже глянул на него:
   – Есть и другой вариант ответа: дорогой, иди и проспись! А теперь обратимся к отправному пункту теории эволюции. Той самой теории, которая десятилетиями преподносилась нам в наших учебниках.
   Экскурсовод открыл книгу, все это время ютившуюся у него под мышкой, и прочитал, что живая клетка возникла из неживой материи в Мировом океане в результате случайных биохимических процессов.
   «Живая клетка… Случайные биохимические процессы… – думал Игорь. – Почему я такой дурак? Зачем я отпустил Верочку?… И где теперь ее искать?»
   В том, что Веру необходимо найти, профессор не сомневался ни секунды.
   Девушка с улитками теперь пристально рассматривала его. Чурбачок что-то ей усердно нашептывал. Куда же смотрит Антон? – ревниво подумал профессор.
   – А между тем клетка, – продолжал бородач, – устройство куда сложнее мясорубки, если взглянуть на нее с точки зрения науки.
   – Извините, – вылез чурбачок, – а вот эта теория о том, что вначале Земля была покрыта водой и в ней, как в биохимическом бульоне, шли некие процессы… Это гипотеза академика Опарина. Как к ней относятся сейчас?
   – Довольно скептически, – отозвался бородач. – Даже многие эволюционисты. Слишком много вопросов возникает по поводу этого бульона…
   Игорь задумался. Слишком много вопросов…
   Мысли его блуждали чересчур далеко от музея…

Глава 5

   – Как ты думаешь, от чего родилось слово «врач»? – спросил Игоря Гошка. – Есть версия, что от слова «врать».
   Игорь поднял голову от конспекта:
   – О-ля-ля… Это вполне возможно. Во всяком случае, в Древней Руси врачи назывались «баалы», а происходило это совершенно точно от слова «баять», то есть байки рассказывать, лапшу на уши вешать. Выводы можешь делать сам. А времена – они мало что меняют, кроме поколений.
   – Выводы! – возмутился Гошка. – Да мне на них наплевать со шпиля университета! Выводы будут делать наши больные. Пациенты, которых нам с тобой предстоит лечить и вылечивать.
   – Так вот ты и не дай им шансов делать подобные неважные заключения. Это в наших силах, – отозвался Игорь. – Ты бы лучше учил анатомию, чем глазеть в окно. Сверим часы!
   – Опять проклятый дождь! Мы вечно не можем ждать милостей от природы… Гор, ты слишком правильный, – хмуро заметил друг-приятель Сазонов. – Чрезмерно… А все, что чересчур, колет людям глаза. Соображаешь мозгой? Это симптом!
   – Симптом чего?
   – Ненормальности! Человек, понимаешь ты, должен, прямо-таки обязан стать нормальным, обычным, понятным. А если он ни в какие рамки не лезет, выдается во все стороны или даже в одну, но прилично выдается – это уж, извини, не норма жизни. Зато клеймо на всю жизнь.
   – Опля! Ты что несешь? – возмутился Игорь. – Симптом, клеймо… Ерунда какая-то! И эти твои нормы… Да кто их устанавливал, кто придумывал? От чего ты отталкиваешься, рассуждая о них? Не надо думать за собаку.
   – А это не я отталкиваюсь, а народ, – высокомерно заявил Гошка. – Простой советский народ, который живет вокруг нас. И ему всякие там выдающиеся личности побоку! Не нужны они ему, лишние. Кажется, еще Владимир Ильич считал, что всех талантливых людей следует расстреливать, потому что в них источник социального неравенства. Это о тебе. И еще говорят, что всегда найдется человек, который знает, что происходит на самом деле. Его-то и надо уволить. Или убрать. Тоже прими на свой счет…
   – Ну что ты плетешь?! – вспылил, не удержав равновесия, Игорь. – Да вся наука и культура держатся как раз на выдающихся! На великих! Куда мы без них?!
   – Ладно, не ори! – замахал руками Гошка. – А вообще, оригинальный народ врачи. Скажем, придешь на осмотр, разденешься до пояса. Врач тебе заходит за спину и вдруг с ходу дает мощный апперкот в поясницу. Ты едва не отлетаешь к противоположной стенке, глаза у тебя лезут на лоб, ты несколько секунд еще в шоке и никак не можешь прийти в себя и восстановить перехваченное дыхание… А врач тут тебя деловито и строго спрашивает: «Почки не болят?»
   Игорь улыбнулся:
   – А зачем ты к урологу ходил?
   – Так я урологом именно и хочу стать, – размечтался Гошка. – Денег – куча!
   – Почему это? – заинтересовался Игорь.
   – Ну как же! Соображай мозгой! Импотенты к кому ходят? К урологам! А если врач попадется классный, по высшему разряду и им их драгоценную мужскую способность восстановит, то они его озолотят.
   – О-ля-ля! Так это если врач хороший, – иронически протянул Игорь. – Ты себя уже к таковым причисляешь?
   – Готовлюсь, – ответил лишенный скромности друг-приятель Сазонов.
   – Комплекс переполноценности, – хмыкнул Игорь. – С детства страдаешь?
   – Угу, симптомы налицо, – согласился Гошка и торжественно объявил: – Завтра будешь знакомиться с Шуркой! «Пора, мой друг, пора!»
   «Институт я, наверное, окончить успею, – подумал Игорь. – А что дальше?…»
   И сжался.
   Осталось восемь лет…

   Знакомство со столь знаменито-известной по рассказам Сазонова Шуркой состоялось на концерте студентов-музыкантов. Вообще, Гошка так часто трещал и изливался по поводу Шурки, что Игорь даже стал подозревать, не мифическая ли она личность, несуществующая, созданная лишь богатым воображением будущего то ли врача, то ли писателя.
   – Сидим вчера с Шуркой в ресторане, – рассказывал Гошка. – В десять вечера – время-то детское! – подошел официант и объявил, что уже надо уходить – они закрываются. Я возмутился: «А вот за рубежом все рестораны работают круглосуточно и там можно сидеть хоть до утра!» Этот тип сделал строгое лицо и вполне серьезно ответил: «За рубежом – безработица! Поэтому там и могут сидеть всю ночь в ресторанах – не надо утром на работу идти!..»
   Но выяснилось, что кудрявая Шурка все-таки существует.
   В Малом зале консерватории Игорь немного оробел. Он был здесь впервые и чувствовал себя неуверенно, не на месте, словно случайно забрел в совершенно чужой дом по ошибке и теперь не знал, как эту ошибку объяснить и самому себе, и окружающим.
   Гошка торжественно подвел к приятелю невысокую, верткую девушку со светлыми локончиками, искусно засыпавшими ее голову и плечи. Девушка сияла хитрыми, лукавыми глазками, почему-то напомнившими Игорю семечки, которые обожала лузгать мать, оправдывая себя тем, что это очень полезно. Глазки были лукаво подведены вверх и к вискам тонкими черными линиями. Голову Шурка слегка клонила влево, выходило кокетливо, хотя на самом деле, видимо, это уже проглядывала ее профессиональная привычка.
   – Александра, – важно произнесла девчушка, протянула ладошку с бордовыми ногтями и тотчас расхохоталась. – Да просто Шурка! Меня все так зовут.
   Игорь сразу почувствовал себя легко. Сазонов стоял рядом, горделиво улыбаясь. Видишь, мол, какая она у меня! Лучше всех! Потом Гошка вспомнил о явном Шуркином колебании, о нежелании выходить за него замуж и поскучнел. Тотчас заныл желудок. Это симптом…
   – Мы сегодня выступаем! – объявила Шурка. – У нас отчетный концерт. Вы любите музыку?
   Игорь помялся, не зная, как лучше ответить. Музыки он не знал вовсе, так, слушал иногда какой-то песенный компот по радио, когда его включала мать. Вот и все его знакомство с данным искусством.
   Лазарев церемонно поцеловал Шурке ручку и сказал:
   – Вы мисс очарование…
   – И давно это знаю, – хихикнула догадливая Шурка, заглянув в его лицо. – Зато сегодня вы нас послушаете вволю. Если вам не надоест! – И она залилась смехом.
   Веселая Гошке попалась скрипачка, бойкая, подумал Игорь. Ему с ней не сладить… И он оказался прав, с первой встречи уяснив эту простую правду-истину.
   Не ошиблась и Шурка – Игорь моментально загрустил в зале. Он покосился на приятеля. Сазонов тоже выглядел безрадостно, но крепился, из последних сил держал себя в руках ради своей любви.
   «На что мы только не способны ради этой любви! – подумал Игорь. – А стоит ли она, эта наша любовь, того, чтобы мы как оголтелые бросались за ней, забыв обо всем, ног под собой не чуя и не видя перед собой ничего, кроме нее, одной – единственной?»
   Недавно Гошка взялся советовать Игорю, как отделаться от невестящихся и пристающих к нему девиц. Сработали фантазии Лазарева.
   – Ты приди с ней куда-нибудь выпивши, – рекомендовал по-дружески Гошка. – Начни там орать, все время ругаться матом, во все встревать и хамить. Для полного цимиса можешь еще кого-нибудь попробовать душить и с кем-то сцепиться. Можешь заранее со мной договориться для этой цели, такая подсадная утка у тебя будет, как в цирке на первом ряду. Думаю, сработает – скорее всего, девица от тебя отвалится навсегда и об идее брака с тобой будет впредь вспоминать лишь в самых кошмарных снах. Так что все довольно просто. Но если и после такого девица будет тобой с симпатией интересоваться – то это уже весьма интересно и нетривиально… Но вообще-то тоже не совершенно исключено.
   – Утешил, нечего сказать! – хмыкнул Игорь. Сазонов кинул на него выразительный взгляд:
   – Да ты сам притягиваешь их точно магнитом! Девки обожают этаких больших. И морда у тебя ничего, вполне симпотная. Так что вся вина на тебе!
   После концерта пошли провожать Шурку. Игорь отнекивался, не хотел быть третьим лишним. Но Шурка вцепилась в его рукав и насильно потащила, прямо-таки поволокла за собой. Друг-приятель брел недовольный, но старался скрыть свое невеселое настроение и сдержаться. Шуркин непредсказуемый и взбалмошный характер был знаком ему не понаслышке.
   – Если хочешь быть здоров – позабудь про докторов! – неожиданно расхохоталась Шурка.
   Сазонов помрачнел еще больше.
   – О-ля-ля… Это хорошее правило, но если уже заболел – оно не срабатывает, – отозвался Игорь.
   Порой Гошка начинал глупо, по-детски мечтать, чтобы на всех мужчинах появились предостерегающие надписи: «Осторожно! Не приближаться и руками не трогать!» Именно для Шурки. Может быть, тогда она перестала бы подходить к ним слишком легкомысленно…
   Недавно они с Шуркой собрались покататься на пароходике. В субботу.
   Но вдруг вечером в пятницу скрипачка позвонила Гоше и весело, бодро поведала, что сей момент сошла с пароходика. Уже покаталась. Без него.
   Сазонов помрачнел и сурово, что было на него не похоже, потребовал объяснений. Шурка радостно сообщила:
   – Я случайно оказалась возле пристани. Увидела – погода хорошая. Тут же позвонила тебе, чтобы пригласить. Но твой телефон был все время занят. Тогда я села на пароходик да одна на нем и прокатилась.
   Одна?! Гошка сильно в том сомневался. И злобился. Но Шурка стояла на своем. Одна! Приходилось терпеть и делать вид, что веришь.
   Экскурсанты перешли к следующему стенду. Трилобиты…
   Многие защелкали фотиками. Заплатили дополнительно за съемку. Фотоманы…
   А вот у Игоря не осталось ни одной фотографии Верочки. Нежные, слабые пряди волос и круглые глаза… Цвета потемневшего от времени дерева… Огромный лоб, прямо выдающийся, как говаривал Гошка…
   – Вот подробные изображения трилобитов, вот их окаменелости, известковые отложения. Читаем, – рыжебородый вновь открыл книгу, – в учебнике, построенном согласно эволюционной теории, что трилобиты – самые первые формы живых организмов после клетки. От клеток до трилобитов был проделан достаточно сложный путь развития. Однако, к сожалению, геологических находок по этому периоду практически нет. Вероятно, это связано с большой глубиной океанов, где обитали трилобиты. Поэтому данные об эволюции клетки до трилобита приходится восстанавливать по теории эволюции. Примечаете? В сущности, подтверждения, что трилобиты – плод эволюции, не найдено. Однако эволюционисты не унывают, хотя сами это провозгласили. И тотчас делают вывод не на основе подтверждения факта, а, напротив, принимая факт согласно своей теории. Научно ли это?
   – А почему не найдены переходные формы от клетки до трилобита? – опять встрял любознательный чурбачок. – Трилобит – достаточно сложный организм. И если он развивался миллионы лет, как считают эволюционисты, почему ну никаких следов не осталось?
   – Вы скоро все узнаете, – загадочно пообещал бородач.
   Антон дернул отца за руку. Прошептал:
   – Ну как? Тебе нравится, герр профессор? Игорь кивнул и очнулся наконец. Ве-роч-ка… Три слога и вся жизнь…
   Не осталось никаких следов… Ну почему, почему же их не осталось?!
   Улитки застыли на руке Голой Спинки. Ее подружка расстегнула куртешку, демонстрируя неплохие грудки. Сиськи наголо, усмехнулся Лазарев.
   – Некоторые простые организмы, обитавшие когда-то на дне океанов, точно так же обитают там и сейчас, – продолжал экскурсовод. – Например, вот эти моллюски. Они и по сей день точно такие же, какими были на самой заре времен. Или вот – стенд с растениями. Люблю остановить тут детей и спросить: «Ребята, что это такое?» Они хором отвечают: «Папоротник!» А я хитро спрашиваю: «А как вы догадались? Ведь нарисовано здесь растение, жившее миллионы лет до нас». А они отвечают: «Да точно такой у нас на даче растет!» Так что перед вами еще один наглядный пример организма, явно не изменившегося за эти самые миллионы лет, – папоротник.
   Профессор вспомнил, какие высокие, фантастически, неправдоподобно огромные папоротники росли на даче Сазонова, когда Игорь там жил… Дети прятались среди них, а матери не могли дозваться свою ребятню спать… И соседка каждый день шумно грозилась повырубать весь этот папоротниковый лес раз и навсегда…
   – Что нам говорят по этому поводу эволюционисты? – спросил рыжебородый. – А они соглашаются: да, мол, не все организмы затронула эволюция. Но даже данный факт ее только подтверждает – как исключение из правила. Опять же мысль интересная. Эволюционная наука на поверку гибкая. Она легко может обходить вопросы, не вписывающиеся в ее представления, и подводить их под свою теорию. Такое впечатление, что эволюционисты выработали себе по любой проблеме удобную формулировку: «Может, у меня в соседней комнате сидит огнедышащий дракон, а может, он там и не сидит». Очень полезное утверждение, потому что никого нельзя уличить во лжи. Оно в любом случае звучит правдиво, как ты к нему ни подкапывайся.
   Ребята смеялись. Бородач нравился им все больше и больше.
   И утверждение профессора в ту пору, когда тот был всего-навсего скороспелым кандидатом наук, тоже казалось насквозь правдивым. Как к нему ни подкапывайся… У него семья, сын… У него важная работа… У него прекрасное будущее… Ну при чем же тут медсестра Вера?!
   Ве-роч-ка… Три слога и вся жизнь…
   К молодежной группе присоединилось несколько человек средних лет. Вроде бы стихийно. Они краем уха услышали, о чем идет речь, и догадались, что здесь – необычная экскурсия. И видимо, тоже впервые слушали креациониста. Их лица выражали явную симпатию к рыжебородому.
   А вот и латимерия…
   – О-го-го! А-бал-деть можно! – восторженно завопил Антон. – Бульдожья рыбешка! Такая рыбина с кистеперыми плавниками и бульдожьей челюстью длиной в метр.
   Экскурсовод словно не услышал ничего. Игорь даже по-хорошему позавидовал его бесстрастию. Таким должны обладать хирурги и вообще все врачи, но, увы, не обладают. Да это и сложно – столь невозмутимое, философское отношение к жизни.
   – Однажды я подвел к латимерии группу школьников. И сказал: «Вот, ребята, ваша пра-прапрапрабабушка! Это общий предок всех наземных существ». Они были потрясены. Таков мой шоковый метод для лучшего усвоения материала. Зато какие впечатления!..
   Забавный мужик, подумал Игорь.
   – Эволюционисты утверждали: вот та самая рыба с особыми кистеперыми плавниками, которая вышла на сушу. Торжествовали, считая, что останки переходного звена между рыбами и земноводными найдены. Все неплохо укладывалось в их схему. И возникла такая теория: латимерия жила миллионы лет назад в неглубоких водоемах, потом климат стал меняться, рыбе не хватало воды, и она научилась выползать на сушу, отталкиваясь от земли вот этими самыми кистеперыми плавниками, и ползла до другого водоема. Так стала накапливаться у нее генетическая информация, и ее потомки уже могли жить не только в воде, но и на суше. И появились первые земноводные.
   Игорь хмыкнул. Чушь… Хотя ее никто не опроверг. Или?… Он вопросительно глянул на бородача.
   – Экскурсоводы школы эволюционистов, подводя посетителей к латимерии, всегда говорят одно и то же: вот это – ваш предок!
   А вот если такое сказать какой-нибудь простой деревенской бабке, что она на это ответит? – подумал Игорь. «Да ну тя к шуту, болтаешь невесть что!» И может, ее устами как раз глаголет правда-истина?…
   – Здесь можно усмотреть одно но, – продолжал экскурсовод. – Выползла эта рыбка на сушу и поползла к другому водоему. Согласно эволюционной теории, если рыба не доползала, то – ясное дело что. А если доползала и все-таки выживала – тут и начиналось накопление генетической информации и ее передача потомкам. А теперь рассудим логически. Допустим, она не доползла. Тогда, естественно, никому никакой информации не передала. А если доползла, что будет она делать? Спокойно, без печали заживет себе в другом водоеме. И зачем тогда, спрашивается, ей после этого передавать информацию? Ей уже эти кистеперые плавники больше не нужны. И еще одно но… Раньше все считали, что рыба эта вымершая. А в двадцатом веке, когда появились батискафы со специальным оборудованием, живую латимерию вдруг поймали. На глубоком океанском дне. Почему раньше не ловили? Потому что она оказалась очень глубоководной рыбой, для поимки которой не годились технические средства тех времен. И вот, кстати, третье но: очень трудно теперь объяснить, почему глубоководная рыба, не способная по своей природе жить не то что в реках, но даже в мелких морях, в те далекие времена жила в мелких озерах. Вот так один реальный факт нарушил такую стройную теорию… Один реальный факт нарушил стройную теорию, про себя повторил за ним Игорь. А это часто бывает в жизни, герр профессор…

Глава 6

   Каждый на земле за свою жизнь – короткую или длинную – проходит через множество различных трагедий. И деваться от них некуда – неси, человече, свой крест до конца! И нередко одной из самых мучительных и острых становится и остается трагедия спальни. Эти удары ниже пояса… Не случайно церковная мудрость предостерегает чрезмерно эмоциональных людишек от блудного греха.
   В то время для Игоря постоянной, непрекращающейся болью, непрерывным страданием стали его отношения с женщинами.
   Гошка был, конечно, прав: девицы клевали на Лазарева – высокого и красивого, прямо-таки скульптурного. Клевали моментально, даже без всякой наживки, в любое время суток и в любой сезон. И начинались всякие там ужимки, загадочные глазки, распущенные потоки волос… Грудки вперед, юбки покороче, помада поярче… Только хорошая, искренняя любовь ни разу еще не улыбнулась Игорю. Лишь скалила острые белые зубки интрижка, мимолетная забава.
   После нескольких встреч девицы – все до одной – начинали морщиться и кривиться, одни – абсолютно откровенно, другие – усиленно скрывая возникшую неприязнь. Но исчезали все одинаково.
   Порой Игорь думал, что, переспав с дюжиной, а то и с двумя дюжинами хохотушек, приобретя уже немалый опыт по интимной части, он, в сущности, ничему не научился. Например, говорить слова любви. Но зачем они ему, на кой ляд? И вообще, для чего их сочинять, придумывать? Когда будет нужно, они появятся сами, родятся словно из ничего, а на самом деле их принесет с собой настоящее чувство, которому бывает тягостно томиться в безмолвии.
   
Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать