Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Без суда и следствия

   Известного галериста и художника Андрея Каюнова обвинили в убийстве троих мальчиков на сексуальной почве. Его жена Татьяна, известная телеведущая, не верит в вину своего мужа. Она начинает борьбу за свободу любимого человека и за его жизнь.
   Задержавшись после работы, Татьяна немного позже, чем обычно, возвращается домой… а вернувшись, обнаруживает распахнутой настежь дверь собственной квартиры. За убийство троих детей арестован ее муж, Андрей Каюнов. Ничего не понимая в том, что происходит, внезапно и страшно она оказывается в пустоте. В пустоте, из которой нет выхода. Но выход должен быть! И она обязательно его найдет – во что бы то ни стало.


Ирина Лобусова Без суда и следствия

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   ©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть 1

Глава 1

   Помню, как лицо выступает из мрака комнаты и приглушенный свет торшера кажется бледным пятном. Склонившись, Андрей рассматривает лежащий на коленях рисунок, проводя пальцем по четким, твердым линиям, наслаждаясь гармонией цвета и формы.
   – Иди сюда!
   Мои руки в муке – пытаюсь соорудить что-то съедобное на кухне. Я нахожусь там последние два часа и считаю ее весьма скучным местом. Я – обычная женщина, которой не очень повезло с мужем. Впрочем, я никому (даже себе) об этом не говорю… Меня зовут Татьяна Каюнова (по мужу), и, хоть я ношу его фамилию, отличаюсь весьма критическим взглядом на собственную семейную жизнь.
   – Посмотри на этот рисунок.
   Я отряхиваю руки и спрашиваю:
   – Твой? (Хотя сама прекрасно вижу – для него рисунок слишком хорош. Но я не могу так не спросить).
   – Разумеется, нет! Нравится?
   – Не знаю… Какая-то чушь… Кто автор?
   – Рисунок мальчика из моего класса.
   – И сколько лет мальчику? Тридцать?
   – Девять. Ему действительно девять лет. Зовут Дима Морозов. Ребенок из неблагополучной семьи. Отца нет, мать – вечно пьяная шлюха, из самых дешевых. Скорей всего ребенок вырастет – и тоже станет таким, как они. Он потрясающе талантлив. Если б ему повезло родиться в богатой семье, из него бы сделали вундеркинда. Возили по заграницам, увешивали бы призами конкурсов… А так… Так он шляется по подворотням, сигареты переводит пачками и первый раз покурить траву попробовал лет в шесть. Смешно, да? Того, чем одарен этот мальчик в девятилетнем возрасте, многие не могут добиться даже к сорока годам. Но для всех это очередной злобный зверек, выросший на помойке и скалящий острые зубы. Да он и ведет себя так, иногда и со мной. Я, пожалуй, все-таки единственный человек, которому он доверяет.
   – И что ты собираешься делать?
   – Знаешь, я его очень люблю. Для начала – выставлю рисунки в галерее. Мне плевать на коммерцию. У него должно быть будущее. А дальше – увидим. Надеюсь, я не дам ему пропасть.
   – Этот рисунок возьмешь?
   – Я его уже взял. Остальные – на таком же уровне. Нет, ты только посмотри на эту линию…
   Помню, как из темноты выступало лицо, в приглушенном свете торшера казавшееся совсем бледным. Голова болела ужасно, и я встала с кровати, чтобы принять таблетку, а потом вновь свернулась клубочком на простынях, еще хранящих тепло моего тела. Накрылась одеялом до подбородка, и внезапно мне захотелось стать как можно меньше, превратиться в ребенка, за которого отвечают другие, чтобы полностью избавиться от чего-то очень страшного, черной тенью нависающего надо мной. Захотелось лежать так – в спокойствии, тепле и уюте – всю жизнь, в этой полутемной комнате, и не подниматься больше, не становиться собой, не слышать, не видеть, не чувствовать. На душе было так гадко, что еще немного – и я заскулила бы как потерявшийся щенок, который ищет, но не может найти бросивших его хозяев.
   Телефонный звонок прорезал окружавшую меня тишину.
   – Привет. Ну, мадам, я вас вчера видел. Обалдеть можно – ты была похожа на чудо природы. Естественно, без супруга. И почему твоему мужу так повезло?
   – Не болтай чушь!
   Это был Димка с моего четвертого телеканала.
   – Я тебя разбудил?
   – Нет.
   – Поздравляю – после передачи Филипп рвет и мечет!
   – Передай, что ему вредно смотреть телевизор!
   – Он тебя ревнует – во-первых.
   – Дима, ты глуп.
   – А во-вторых, он желает видеть тебя в пятичасовом выпуске.
   – Зачем?
   – Для тебя кое-что есть. Новость, которая поставит на уши город. Особенно если в эфир провещаешь ее ты.
   – Что именно?
   – Все со временем узнаешь.
   – Из какой области?
   – Из криминальной.
   – Терпеть не могу детективы.
   – Это не детектив, а сенсация. Очень, очень интересненько. Так что передать Филиппу?
   – Я приеду.
   – Ну тогда пока.
   – Ну давай.
   Когда в комнату ворвался Димка, поток раскаленного июльского воздуха ударил меня по ногам.
   – Ага, пришла, прекрасно, так, значит, постараюсь кратко ввести тебя в курс дела. Смотри.
   С размаху Димка бросил на стоящий передо мной столик несколько цветных фотографий. Я взяла их в руки и разложила на столе. В первую минуту не могла понять, что на них изображено, потом приступ тошноты тисками сжал горло. Фотографии были цветными. Столько крови я не видела никогда… Мне стало казаться, что кровь была там повсюду – на стенах, на потолке, на решетке крошечного окна (которое было прилеплено почти под потолком), не говоря уже о том, что творилось на полу… Сплошной кровяной поток! Одна из фотографий изображала обезображенный череп, на других – то, что осталось от туловища. Я бросила фотографии изображением вниз, потом схватилась одной рукой за горло, другой за рот.
   – Девятилетний мальчик Дима Морозов. Его нашли 26 июля днем, то есть вчера. Еще до начала вашей презентации. По заключению экспертизы, он был убит 26-го утром. Когда его нашли, тело (вернее, то, что осталось) было еще теплым. Он был в подвале дома по улице Красногвардейской. Один из жильцов вышел погулять с собакой во двор. Собака начала вести себя странно. Дверь в подвал была приоткрыта, он спустился вниз и увидел все это… Вызвал милицию. Милиция считает, что это сделал маньяк, и вид у них жутко довольный, потому что они уже знают, чья это работа. Но молчат, так как главный подозреваемый еще не арестован. Они даже не говорят, кто предполагаемый убийца, не называют никаких имен. Сказали только, что это маньяк, и ничего больше. Представляешь, ребенка изнасиловали, а потом так зверски убили… все тело изуродовали… Орудия убийства не найдены. Предполагают, что это были строительные клещи и топор. Ты бы видела… Впрочем, избавлю от жутких подробностей. Их сообщать ни к чему. кстати, опознал ребенка твой муж.
   – Андрей?!
   – Да. Его галерея находится где-то рядом, кажется, дома за два или за три… Милиция подъехала, собралась толпа. Он пробился туда и увидел Диму… Потом опознал, поехал в милицию, где зафиксировали протокол опознания. Ведь ребенок занимался в классе, где преподавал твой муж.
   Я почувствовала, как на меня опускается темнота и мелкая противная дрожь бьет все тело. Дима закричал:
   – Таня, тебе плохо?! Что?!
   Я выдавила:
   – Как, ты сказал, его имя?
   – Дима Морозов. Девять лет, пятый класс, школа 237. Рисование и черчение у них преподавал твой муж.
   – Дай воды.
   Ледяная вода помогла мне взять себя в руки, и было отчетливо слышно, как мои зубы стучат о стеклянные грани стакана.
   За три минуты перед началом эфира Филипп Евгеньевич давал мне последние инструкции, но слова его растворялись где-то в области потолка и пролетали мимо моих ушей. Этот эфир был самым страшным испытанием в моей жизни. Значит, Андрей все знал… Во время презентации и потом, ночью. Даже этим утром. Но не сказал мне ни слова. Опасался меня расстроить? Боялся произнести вслух, вспомнить об этом кошмаре еще раз?
   Я переживала, что не смогу закончить, но все прошло хорошо. Последним в эфире было сообщение об убийствах.
   – 26 июля, в 14 часов 50 минут, гражданин В. прогуливался со своей собакой во дворе по улице Красногвардейской. Вдруг животное стало беспокоиться и тянуть хозяина в подвал, дверь которого была приоткрыта. Человек спустился вниз и нашел в подвале обезображенный труп ребенка. Немедленно вызвал милицию. Следственная группа прокуратуры определила имя пострадавшего и время преступления. Девятилетний учащийся пятого класса школы 237 Дима Морозов был убит около одиннадцати утра 26 июля в подвале дома по Красногвардейской. По предположению экспертизы, орудиями преступления (они не найдены) послужили обычные строительные клещи и топор. Убийство совершил маньяк. Имя главного подозреваемого пока держится в глубокой тайне. Нам остается лишь надеяться, что преступник будет обезврежен и этот грязный подонок, животное, не имеющее права называться человеком, никому больше не причинит вреда…
   Я возвращалась со студии домой. Не знаю, с чего это началось, – я была слишком погружена в собственные мысли и почти не глядя вела машину. Кажется, я прозевала зеленый свет и слишком резко затормозила у перекрестка. Резина колес отвратительно завизжала, водитель грузовика, затормозившего рядом, высунулся из окна, чтобы покрутить у виска и усмехнуться. И тогда я увидела эту машину. Которая неотступно следовала за мной. Я вдруг поняла, что она едет за мной уже довольно долго – может быть, от самой студии. Наверное, сознание автоматически фиксирует мелочи, выпадающие из привычной схемы действий. Это были красные «Жигули», «семерка», довольно новая, с городскими номерными знаками и женщиной за рулем. Именно тогда, резко затормозив, я разглядела в зеркало женский силуэт, но все было слишком далеко, чтобы я могла запомнить ее лицо более подробно. На светофоре вновь зажегся зеленый, и я поехала гораздо медленнее, чем прежде. Потом свернула в какой-то переулок, где совсем не было машин. Красные «Жигули» следовали за мной как привязанные. Я вновь почувствовала себя плохо. Руки вспотели, руль стал скользким и влажным. Пряди мокрых волос прилипли ко лбу. Я стала петлять по городу и лихорадочно соображать, что следует делать дальше. К счастью, я заправилась перед поездкой на работу, и бензина мне должно было хватить.
   Неизвестная машина была достаточно далеко, чтобы я могла запомнить более подробно ее номера. Только один раз (там, на повороте) мне удалось мельком их увидеть. Наверное, ничто не воспринимается человеком так остро и трагично, как потеря свободы. Я старалась не нервничать и, чтобы избавиться от слежки, принялась выбирать наиболее запруженные машинами улицы и перекрестки. Все продолжалось более часа, а еще в студии я решила, что для разговора с Андреем мне следовало бы пораньше вернуться домой. Почему же я не поехала домой сразу? Начитавшись шпионских романов, не хотела привести за собой «хвост»? Но ведь я не делала ничего, чтобы вызвать с чьей-либо стороны подобную слежку. Я не имела никаких дел с мафией (правда, насчет Андрея я не была столь уверена). Скорей всего я не поехала домой потому, что во мне проснулся некий охотничий азарт, который не позволял мне струсить и капитулировать сразу. Словом, просто так захотелось поиграть в прятки! Сознаюсь – это была дурость.
   Когда в очередной раз я выехала на центральный проспект, красные «Жигули» свернули в один из многочисленных переулков и пропали из виду. Остальной путь до моего дома был свободен. Когда я подъехала и остановилась у подъезда, то все еще продолжала испытывать легкий шок.
   Накануне ночью (27 июля) я, конечно же, ничего не могла знать. Но, уже задыхаясь на рассвете от привидевшегося ночного кошмара, я точно знала – что-то должно произойти. Все изменилось в какую-то долю секунды – страшно и непоправимо. И не было следа от ночи настоящего счастья – словно рассвет навсегда унес последние счастливые секунды. Нестерпимо раскалывалась голова, и, думая, что схожу с ума, я вспоминала ночной кошмар.
   Тяжесть пригибала меня к земле. Так бывает, когда задыхаешься и нехватка кислорода в крови вызывает ощущение тоски и тревоги. Тело содрогается от физической боли в суставах, и нет ничего, кроме страшной неопределенности в душе. Тяжесть давила сверху, словно кто-то бросил на меня чугунную плиту. В темноте поплыли радужные круги, хотела закричать, но не могла. Наверное, я просто открывала рот, как выброшенная на песок рыба. И сквозь это безумие услышала крик… Нет, не мой, а моего мужа. Я открыла глаза и села в кровати, повернувшись к Андрею лицом. И тогда меня затрясло… Ему тоже снился кошмар. Его лицо в тусклом свете раннего утра казалось искаженным какой-то чудовищной судорогой и застывало жуткой маской прямо на моих глазах. Я никогда не видела Андрея таким… Дьявольская гримаса, и это даже не ночь. Что же это, господи?.. Я сама чуть не закричала. Мне казалось, что лицо самого дьявола уставилось на меня. На его лбу выступила испарина, и через несколько секунд судорога прошла по всему телу. И выражение лица сразу стало испуганным, беззащитным. А потом он без сил выгнулся на подушке и сказал ясно и отчетливо: «Нет». Тогда я легонько толкнула его в плечо. Он был безумно напуган и некоторое время просто не мог прийти в себя. Я обняла его и принялась уговаривать:
   – Все хорошо, это был сон, только сон, успокойся… Все уже прошло, все хорошо.
   Наконец он остановил на мне вполне ясный взгляд.
   – Господи, что это было?
   – Просто ночной кошмар. Но он уже прошел, дальше все будет хорошо.
   Муж посмотрел на меня тяжелым взглядом (так, как никогда не смотрел прежде), и я снова почувствовала странную тяжесть, придавливающую к земле уже в моем сне. Кошмар – снова чуть не стала хватать ртом воздух…
   Тогда он сказал:
   – Это не было сном. Я удивилась:
   – Что ты имеешь в виду? Словно не услышав, он попросил:

   – Скажи, что все хорошо… Скажи, что все уже закончилось!
   – Да, все хорошо. Все прошло. Не о чем беспокоиться.
   Он встал с кровати и начал одеваться.
   – Куда ты уходишь?
   Но он будто не расслышал моих слов.
   Начала болеть голова, и я подумала, что все изменилось за какую-то долю секунды. Изменилось непоправимо и страшно. Что-то должно произойти.
   Андрей оделся и ушел.

Глава 2

   «ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА», 28 ИЮЛЯ:
   «… мы часто сообщали об альтернативном четвертом канале. Одно из крупных изданий охарактеризовало четвертый канал как отсталый, но именно на нем самые обыкновенные новости могут превратиться в сенсацию. Согласно социологическим опросам среди нашего населения, 78 % граждан считают работу правоохранительных органов резко отрицательной, а 54 % граждан (более половины) не чувствуют себя в безопасности даже в собственной квартире. В ближайшие дни все общественное внимание будет приковано к работе милиции больше, чем обычно. Город желает получить ответ на вопрос – кто убил 9-летнего Диму Морозова. И действительно ли в нашем городе появился маньяк, как сообщила в выпуске новостей четвертого канала ведущая Татьяна Каюнова. Кстати, выпуск новостей, который вела Каюнова, вызвал повышенный интерес благодаря эмоциональности, с которой диктор сообщила о зверском убийстве в эфир. Манера Каюновой (полное отрицание обычных дикторских норм – в начале ее работы профессионалы отметили как полный дилетантизм) создала каналу бешеную популярность. Все это может восприниматься как недостаток или как собственный неповторимый стиль, однако спору нет – только в новостях Каюновой события повседневности приобретают поистине общественный интерес. Мы постараемся в следующем номере сообщить вам более существенные детали происшедшей трагедии. Надеемся, что следственные органы и прокуратура сообщат имя главного подозреваемого, которое пока содержится в глубокой тайне».
   ГАЗЕТА «СЕВЕРНЫЙ ОКРУГ», 28 июля: «…Дима Морозов, жертва зверского надругательства, был достаточно талантлив в изобразительном искусстве. В частности, несколько его работ выставлены в частной галерее художественной «звезды» Андрея Каюнова. Добавим к этому, что Дима был учеником школы в классе Каюнова (на прошлой неделе мы рассказывали о странностях известного маэстро)».
   Когда, совершенно разбитая после бессмысленного преследования красных «Жигулей», я отперла дверь своей квартиры и вошла внутрь, первое, что бросилось мне в глаза, был включенный на полную мощь телевизор. Перед ним в кресле сидел Андрей. Я прошла через всю комнату, выключила звук, потом спросила:
   – Почему ты мне ничего не сказал?
   – Ты была великолепна в эфире.
   Взмахом ладони он откинул назад длинные черные волосы. Несколько вьющихся волосков прилипли к влажному лбу. Глаза Андрея были печальны.
   – Я не мог тебе сказать. Я до сих пор в шоке. До сих пор не могу поверить. А в самом начале – просто впал в ярость. Потом все словно растворилось в темноте, потеряли смысл какие-то слова, события, все происходящее… Был только Дима, такой, каким я увидел его там…
   – Тебя вызывали в прокуратуру?
   – Сначала – для опознания. Но не в прокуратуру, а в милицию. Когда я сам нарвался на толпу. Пришлось сказать, что ребенок был из моего класса. После того как тело отправили в морг, меня повели подписать протокол… Боже мой!
   Я опустилась на колени перед его креслом, сказала:
   – Это был кошмар. Особенно когда Дима показал мне фотографии. Я думала, что умру. Все время перед собой в эфире видела только твое лицо…
   Он обнял меня:
   – Не надо.
   Раздался телефонный звонок. Андрей снял трубку.
   – Да, добрый вечер. Это я. (Пауза.) Я вас не понимаю… Что вы имеете в виду? (Пауза.) Да. (Пауза.) Да, теперь понял… (пауза)… да… да (пауза), конечно… нет, я ничего не имею против… даже наоборот…(Пауза.) Наоборот, так будет даже лучше… Я скажу жене… Мы обязательно придем. До свидания.
   – Кто это звонил?
   – Из прокуратуры. Следователь. Нам велят прийти завтра в 14.30 дня для дачи свидетельских показаний. Ты не возражаешь?
   – Конечно, нет! Пойти необходимо. Только не очень понятно, при чем тут я… Впрочем, с ними лучше не связываться. Но почему нас не вызывают повесткой?
   – Не знаю – Андрей сжал кулаки.
   – Если б только знать, кто это сделал! Если б я только знал! Я бы удавил его своими собственными руками! Боже мой, когда я думаю обо всем этом…
   Меня испугала резкая вспышка его гнева, и я крикнула:
   – Успокойся! Прекрати!
   Ночью проснулась от света автомобильных фар, прорезавших стену сквозь незашторенное занавеской окно. Андрей не спал, лежал на спине и смотрел прямо перед собой. Его лицо стало суше и строже, глубоко запали глаза, он словно похудел за несколько часов.
   Вдруг он сказал:
   – Давай отсюда уедем.
   – Уедем – когда?
   – Когда закончится это все.
   – Что – это? Что закончится?
   – Допросы. Нас подвергнут множеству допросов и разных очных ставок.
   – С кем?
   – Откуда мне знать? Давай уедем – просто уедем, хотя бы на две недели. Я не вынесу больше здесь.
   – Я не возражаю. Только вряд ли нас выпустят из города, пока не закончится следствие.
   – Можно просто уехать завтра. Не спрашивая никого.
   – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
   Он резко сел на кровати.
   – Давай уедем отсюда завтра! Махнем, куда ты захочешь, и никому не скажем ни слова. У нас ведь есть деньги. У нас есть оформленные паспорта. У нас есть множество оформленных виз в разные страны. Никто не станет нас преследовать, ну подумаешь, не дадим каких-то там показаний! Тем более что мы можем знать?! Ты и я – ну что мы можем знать?! Ну, подумай сама! Хорошо подумай! – Постепенно его голос сорвался на крик. – Это хуже самого отвратительного кошмара! Хуже всего, что только может с нами произойти! Ради всех святых, давай отсюда уедем! Пожалуйста! Я не вынесу! Я так редко тебя о чем-то прошу! Завтра, сразу же, с утра… Ты оставишь записку на работе или позвонишь… Нас никто не станет искать… Ты меня слышишь?
   Я растерялась:
   – Завтра? Но это невозможно!
   – Почему? Ты не хочешь?
   – Речь не об этом! Здесь убийство – серьезное уголовное преступление! Мы не можем вот так просто взять и уехать! Не психуй, пожалуйста! Держи себя в руках.
   По мере того, как я говорила, ко мне возвращалась уверенность.
   – Мы покончим со всем этим – и уедем. Куда ты хочешь и на сколько хочешь. Но не иначе! Не будь ребенком! Мы не можем связываться с милицией. Нечего бежать от мифических пропастей. Уехать завтра – безумие, и ты сам прекрасно все понимаешь. Необходимо подождать хотя бы неделю. Думаю, больше одного раза нас вызывать не будут. Если хочешь, спросим завтра в прокуратуре, когда мы можем уехать.
   – Нет!
   – Почему? Ты же только что этого так хотел…
   – Чего хотел?
   – Уехать…
   – Я сказал – нет! Нет!
   – Ну хорошо, не кричи! Давай без истерик! Не хочешь, я ничего не скажу. Возьми себя в руки! Нельзя же так!..
   Его плечи поникли. Он замолчал и снова лег на спину. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз, потому что не понимала, что происходит. Я чувствовала себя невольной свидетельницей каких-то событий, неспособной полностью уловить их смысл. Словно шла в темноте по бесконечному тоннелю.
   Утром принесли газеты. Их подбросил кто-то под дверь. Все произошло странно: раздался звонок, я вышла, но в коридоре никого не было. Только на коврике перед входной дверью лежало несколько газет. На этаже было всего две квартиры: наша и одного богатого коммерсанта. Он почти не жил в ней. Мы были едва знакомы, но я знала, что газет он не выписывал. Мы выписывали «Вечернюю газету», но ее приносили днем или вечером. А номера были совсем свежие и пахли типографской краской. Все это показалось мне странным. Я вернулась в квартиру.
   – Кто это? – спросил Андрей.
   – Нам подбросили газеты… – протянула я. Он бегло просмотрел заголовки, сказал:
   – Будешь читать?
   – Конечно. Тебе не кажется, что…
   – Что все это странно? Да. Я спущусь вниз.
   – Зачем?
   – Вахтерша. И охрана.
   Он вернулся через пять минут.
   – Внизу никого нет. Ни вахтерши, ни охраны. Безобразие! Сейчас позвоню.
   Позвонил.
   – Они говорят, что должны быть только с девяти. Возмутительно! Они должны быть сейчас!
   – Успокойся! Ты знаешь, который час?
   – Который?
   – Половина седьмого!
   – Да… А чего же я тогда орал?
   После завтрака я уселась читать.
   ГАЗЕТА «ОБЩЕСТВО».
   Заголовок: «Маньяк в городе! Мальчики всех возрастов, берегитесь!»:
   «Если вы не хотите, чтобы ваш ребенок стал следующей жертвой, лучше заприте его дома. Достаточно мы терпели произвол преступности! Пора подняться на борьбу с убийцей, уничтожающим наших детей. Никакой пощады ублюдкам, насилующим и убивающим! Неужели в нашем городе в столь тяжелое для всех время никто не может справиться с убийцей? Призовем к ответу милицию, которая не может обеспечить безопасность жизни, а в нашем городе – порядок!»
   Чушь какая-то!
   Позвонил Филипп Евгеньевич. Мой директор.
   – Я прошу вас приехать к двухчасовому выпуску.(Я вела только вечерний блок, с пяти часов.)
   – Есть что-то новенькое из милиции?
   – Пока, к сожалению, нет.

   – Я бы приехала с радостью, только меня вызывают в прокуратуру как раз в два часа (я приврала полчаса).
   – Вас? В прокуратуру? Для чего – вас?
   – Мальчик занимался в классе моего мужа.
   – А… понятно. Я что-то слышал об этом. Но к пяти вы освободитесь?
   – Обязательно.
   – Ну хорошо. Удачи вам и не теряйтесь.
   – Я постараюсь. Спасибо.
   Прокуратура располагалась в четырехэтажном массивном здании из бурого кирпича. Внизу нас остановил дежурный. Андрей ответил ему что-то (я не разобрала слов), и мы поднялись наверх. Пол в коридорах и лестничные пролеты были устланы ковровой дорожкой. Андрей открыл одну из дверей, и мы оказались в приемной, обставленной вполне современно и комфортабельно. Здесь разговаривали двое мужчин. За столом сидела секретарша. Увидев нас, оба мужчины обернулись, и один из них сказал:
   – Хорошо, что не заставляете себя ждать.
   Его собеседник распрощался и вышел, а оставшийся в приемной подошел к нам. Это был мужчина средних лет невысокого роста, упитанный, коренастый, с квадратным лицом и лысоватым черепом, причем по бокам лысина была покрыта темной плешью. Толстые стекла очков полностью скрывали глаза. Он почему-то обратился ко мне:
   – Вы, конечно, Татьяна Каюнова. Очень рад вас видеть. Я, если честно, ваш поклонник, смотрю все ваши передачи.
   Тут он глупо хихикнул. Это выглядело так неожиданно и дико, что я растерялась. Потом он повернулся к Андрею:
   – Что ж, начнем с вас. Прошу в кабинет.
   Я хотела пойти за мужем, но меня остановили:
   – Нет, вы подождите, пожалуйста, здесь.
   Они вошли в кабинет, и тяжелая дверь захлопнулась за ними. Я опустилась в одно из кресел приемной и стала ждать. Все здесь было каким-то торжественным и застывшим. Подходило только одно определение – «казенный дом». Может, потому, что прежде я никогда не бывала в прокуратуре? Не знаю.
   Я вспомнила, что этот мужчина не подал Андрею руки. Показалось ли мне это странным? А может, здесь просто не принято вести себя так? Прошло двадцать минут. Я встала и подошла к двери, но она была заперта слишком плотно. Наружу не пробивалось ни одного звука. Секретарша посмотрела на меня настороженным взглядом, я сразу смутилась и села на место. Бросив на меня еще один подозрительный взгляд, она принялась печатать на машинке.
   Прошел один час. Я стала нервничать. О чем они могли говорить? Наконец, когда мое беспокойство достигло предела, дверь открылась и вышел Андрей. Он был очень бледен (даже слишком), избегал смотреть мне в глаза. В общем, он выглядел так, словно попал в автомобильную катастрофу. Не было только крови. Я хотела спросить, что случилось, но он буркнул сквозь зубы:
   – Подожду в машине, заходи, – и быстро покинул приемную.
   Я вошла в кабинет. Это была большая комната с двумя огромными окнами, выходившими на улицу. Два стола представляли собой букву Т. За первым сидел тип из приемной (следователь прокуратуры), его стол был завален бумагами. Возле второго стола стояло много стульев.
   – Садитесь, – сказал он. Я села на стул.
   – Это официальный допрос?

   – Ну зачем такие слова? Мы просто побеседуем с вами, дорогая Татьяна Каюнова. Побеседуем об убийстве. Надеюсь, вы бы хотели, чтобы убийцу нашли.
   – Насколько я знаю, вы имеете информацию, только не хотите ею делиться.
   Он улыбнулся:
   – Мы не находимся в вашей студии. И здесь вы не представитель средств массовой информации, а свидетель по делу.
   – Свидетель?
   – Да. Вы были знакомы с Димой Морозовым?
   – Только понаслышке. Лично – нет.
   – От кого вы слышали?
   – От моего мужа. Он преподавал в классе, где занимался Дима. Дима был очень талантлив. Андрей показывал мне его рисунки.
   – Рисунки вам нравились?
   – Сложно сказать. И да, и нет. Общее впечатление было странным.
   – Чем именно?
   – Не знаю. В них были выражены чувства, которые не сразу можно понять. Мой муж выставлял рисунки в своей галерее.
   – А что говорил о ребенке ваш муж?
   – Что мальчик из неблагополучной семьи, рос без отца. Мать им совершенно не занималась. Ребенок получил воспитание на улице. Андрей говорил, что мальчик был маленьким диким зверьком, никому не раскрывающим свою душу. Андрей жалел его.
   – Ребенок звонил вам домой?
   – Да, несколько раз.
   – Вы брали трубку?
   – Нет, Андрей.
   – Как же вы узнавали, что звонил именно Дима?
   – Странный вопрос! Муж говорил.
   – А помимо школы ваш муж встречался с ребенком?
   – Да. Мальчик бывал в его галерее.
   – Как вы узнали об этом?
   – Со слов Андрея. А почему, собственно, я должна была это точно знать?

   – Вы когда-нибудь видели фотографию Димы?
   – Нет.
   – У вашего мужа не было его фотографии?
   – Нет.
   – А как вы думаете, где еще мог быть утром 26 июля мальчик? Конечно, кроме Красногвардейской?
   – Ничего не думаю.
   – Вы не знаете, с кем должен был встретиться ребенок 26 июля на Красногвардейской?
   – Не имею ни малейшего представления!
   – Где вы сами провели этот день?
   – Вечером должна была быть презентация выставки моего мужа, которую снимало телевидение в прямом эфире. Потом, после передачи, – банкет. В этот день я не работала. Я провела весь день дома – утром и днем. А вечером за мной заехали и отвезли на презентацию.
   – Заехал ваш муж?
   – Нет, его друг.
   – А как провел этот день ваш муж?
   – Андрей ушел очень рано. Он занимался всеми делами, связанными с передачей и презентацией лично сам. Я не видела его, но знаю, что он был в галерее. Я звонила ему днем, и он был там. А вечером мы встретились только на передаче.
   – Занимаясь делами, ваш муж мог быть где угодно?
   – Конечно. Но утром и днем он находился в галерее.
   – Почему вы так уверены?
   – Я же говорила с ним!
   – Вы говорили днем. Как вы объясните то, что он оказался возле дома № 15 по Красногвардейской и смог опознать Диму?
   – Он сказал, что услышал шум толпы и вышел посмотреть, что случилось. Галерея расположена всего за два дома, в номере 11.
   – Вы не знаете, с кем именно должен был встретиться Андрей утром или днем?
   – Нет. Он никогда не говорил подробно о своих делах, а я не спрашивала.
   – Кто может подтвердить, что вы весь день были дома?
   – Охрана, дежурившая внизу. Но я не понимаю, почему это нужно подтверждать! Утром ко мне в квартиру ворвалась какая-то психопатка, и мне пришлось позвать охрану, чтобы ее вывели.
   – Кто ворвался к вам?
   – Какая-то девчонка. Я ее не знаю. Хотела взять автограф.
   – Что произошло в квартире?
   – Девчонка прошмыгнула мимо охраны и позвонила мне в дверь. А я открыла.
   – Такие случаи бывали прежде?
   – Да, очень часто. Мне приходилось к ним привыкать.
   – Ну что ж, пока достаточно. Если вы нам понадобитесь, мы вас пригласим.
   – Хорошо.
   – Всего доброго.
   В машине ждал Андрей.
   – О чем он тебя спрашивал?
   – Да так, мелочи. Была ли знакома с Димой. Почему ты дергаешься?
   – Терпеть не могу милицию!
   Было около семи часов вечера. Я одевалась, чтобы ехать на студию. К пятичасовому выпуску новостей не успела. Работал телевизор, поэтому я не слышала телефонного звонка. Трубку взял Андрей, он говорил недолго – из другой комнаты не было слышно слов. Я спросила его, кто звонил, но он ничего мне не ответил. В прихожей я стала искать ключи от машины в своей сумочке, когда вышел Андрей со старым портфелем в руках. Прежде я никогда не видела у него такого портфеля.
   – Ты уходишь тоже? – спросила его.
   – Да.
   – А куда?
   – Не твое дело! – зло огрызнулся он.
   – И все-таки мне хотелось бы знать…
   – Не лезь не в свое дело!
   – Не хами мне!
   – Сама нарываешься!
   – Я просто спросила…
   – Оставь меня в покое!
   Вновь раздался телефонный звонок. Андрей поставил портфель на столик в прихожей и пошел взять трубку. По его разговору я поняла, что звонил один из друзей. Я решила воспользоваться отсутствием Андрея в прихожей, чтобы посмотреть содержимое портфеля, я взяла его в руки – он был тяжелый, но полупустой. Очевидно, то, что лежало внутри, было очень тяжелым, но небольшого размера. Только-только хотела открыть, как вернулся Андрей. Увидев в моих руках портфель, он прямо озверел! Черты лица исказились, он заорал:
   – Дай сюда!
   Попытался вырвать у меня из рук, но не рассчитал, и… портфель с грохотом свалился на пол. Звук от удара был невероятно громкий – такой звук мог издать только металл. Портфель не открылся. Мы с Андреем молча смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он его поднял.
   – Может, тебя подвезти? Я беру машину, – все-таки я не теряла надежды узнать, куда он идет.
   – Не лезь не в свое дело, бестолковая идиотка! – Это было все, что он мне ответил. Вернее, процедил сквозь зубы, чтобы поскорее отделаться. И вышел, оглушительно хлопнув входной дверью.
   Когда я приехала на студию, мне сказали, что новостей об убийстве Димы Морозова больше нет.

Глава 3

   А потом раздался телефонный звонок. Поначалу я Приняла его за самый обычный – один из многих. Несколько дней нашу квартиру шумным своим поведением терроризировал телефон. Звонили разные люди. Они говорили множество длинных слов – и ничего не изменяли в судьбе. Хватаясь спросонок за телефонную трубку, я не знала, что этот человек, множество раз уже звонивший сюда, может повлиять на ход моей жизни. Я вообще не думала ничего. Просто звонок меня разбудил, я лежала в кровати и не собиралась просыпаться еще часика два.
   – Таня, срочно к дневному, на студию! – Это был Дима.
   – Но мы же договаривались!
   – Подробности об убийстве.
   – Что?!
   – Узнаешь!
   – Но хоть слово ты можешь сказать?
   – Даже два – мир дрогнет.
   – Я приеду.
   Дима схватил меня за руку еще на входе и поволок в глубь коридоров.
   – Нашли еще два трупа вчера ночью.
   – Чьи?!
   – Два мальчика из класса Димы Морозова. Это сделал тот же тип. Утром пришло заявление прокурора. Ты будешь читать его в эфире. Они обещают поймать этого козла еще до вечера. Правда, они до сих пор не говорят его имени! Это странно. В общем, будь похладнокровней. И выпей воды – на тебе лица нет! Заканчивай принимать все так близко к сердцу. До эфира зайди к Филиппу – он даст тебе бумагу с прокурорским заявлением.
   В половине одиннадцатого прошлой ночи вернулся Андрей. Я слышала, как щелкнул замок на входной двери. Слышала шаги. Я не спала. Лежа в кровати, перелистывала какой-то журнал, уговаривая себя хотя бы взглянуть на него, но печатные строчки прыгали перед глазами. Я собиралась проследить, в котором часу вернется Андрей. Но долго ждать не пришлось. Когда он вошел в спальню, я спросила:
   – Где ты был?
   Спросила более резко, чем следовало бы. Андрей посмотрел так, словно не понял моего вопроса. Словно вообще не понимал ни слова по-русски.
   – Я спрашиваю, где ты был!
   Ноль эмоций! Ни звука, ни поворота головы! Подошел к окну, отдернул штору. Уставился в стекло.
   – Ты меня слышишь?
   Он не показывал вида. Нервы мои были на пределе.
   – Я, конечно, понимаю – ты не хочешь отвечать.
   Что ж, это твое право. Но до тех пор, пока я буду твоей женой, ты обязан со мной считаться! И если ты наглеешь до такой степени, что являешься в половине одиннадцатого ночи неизвестно откуда, то можешь убираться спать на диван!
   Несмотря на грозное предупреждение, он не пошевелился. Я швырнула в него журнал. Журнал ударил его по спине и шлепнулся на пол. Андрей обернулся, поднял журнал и положил на столик. Потом небрежно бросил через плечо:
   – Успокойся!
   Я озверела.
   – Я не собираюсь успокаиваться! Я спрашиваю тебя по-человечески: где ты был! Я твоя жена – пока еще – и должна это знать!
   – У меня была деловая встреча.
   – Врешь! Никакой встречи у тебя не было! На деловые встречи старые портфели, взявшиеся неизвестно откуда, с тяжелыми железяками не таскают! Что там было? Бомба? Гранатомет? Два топора с бензопилой?
   Он резко отошел от окна, нагнулся над кроватью, и от его взгляда у меня по спине прошел мороз… У него еще никогда не было таких глаз… Я инстинктивно сжалась и до предела отодвинулась вглубь.
   – Заткнись, идиотка! Заткнись по-хорошему, иначе я тебя по стенке размажу! Поняла, сука?
   Мне стало страшно. Никогда – ни разу за все время, что мы прожили вместе, он не разговаривал со мной так. Что я сделала? Влепила ему пощечину. Поступок был совершенно идиотский (учитывая мой страх), но он оказал свое действие. Андрей отпрянул от меня, как от ядовитой змеи, схватился за щеку (с Перепугу я стукнула его довольно-таки сильно) и словно очнулся. Я ждала самых жутких последствий, но ничего не случилось. Он улыбнулся как-то грустно и сказал:
   – Извини, не прав. Но у меня действительно должна была быть важная деловая встреча, только она не состоялась. Больше я так поступать не буду, прости.
   Пожалуйста, прости меня. Успокойся. Давай лучше спать.
   Он лег в кровать и потушил свою лампу. Моя продолжала гореть и отбрасывала тени по стене.
   – Я волновалась. Я не люблю, когда ты уходишь надолго, не сказав куда.
   – Извини. Но теперь все будет хорошо.
   – Ты повторяешь это как заведенный который день, но я не понимаю, что должно быть плохо!
   – Да ничего! Все будет хорошо.
   – Ты невозможен! Просто невыносим!
   – Спи.
   Я потушила лампу и закрыла глаза. Я вспомнила: когда он вернулся, у него не было портфеля.
   Утром – я одевалась, чтобы ехать в студию, – Андрей вел себя так, словно ничего особенного не произошло. После завтрака устроился на диване с детективом, и я спросила, собирается ли он ехать на работу в галерею.
   – Нет, не собираюсь. У меня сегодня отгул.
   – В честь чего?
   – Не в честь чего, а просто так. Я, может, устал. У меня, может, голова болит.
   – Шляться надо поменьше.
   – Если б я шлялся, я возвращался бы домой не в половине одиннадцатого ночи, а в половине одиннадцатого утра!
   – Только попробуй!
   – Да ладно тебе! Имею я право на отдых?
   – Нет!
   – Ну что за характер – ни капли жалости к родному супругу!
   – Хватит ныть. Валяйся на диване, раз ты сам себе хозяин, но, если ты потеряешь деньги за этот день, тебя сама убью!
   – Ничего не случится за один день.
   Потом я повторяла его слова много раз. Позже я повторяла его слова тысячи, миллионы, миллиарды раз и всегда находила в них новый смысл, новые оттенки и значения, кроме одного – того, что должно было произойти на самом деле.
   «Ничего не случится за один день»! Больше ничего не может случиться. Я сказала себе именно эти слова, мельком взглянув на фотографии еще двух убитых детей, выслушивая отвратительные подробности Димкиного рассказа, вчитываясь в заявление прокуратуры и сообщение, предоставленное телевидению следственным пресс-центром. Я повторяла все время (даже не отдавая себе отчета почему), твердила как заведенная: «Ничего не случится за один день».
   – Вчера ночью были обнаружены трупы двух одноклассников Димы Морозова – Тимура Кураева и Алеши Иванова, в семидесяти километрах от города, на станции Белозерская. Экспертизой установлено, что убийства были совершены одним и тем же лицом. Согласно заявлению прокуратуры и следственной группы для всех средств массовой информации убийца известен и будет арестован еще до вечера. Сейчас, когда выходят в эфир дневной блок новостей четвертого канала, группы захвата выехали к месту задержания преступника. О дальнейшем развитии событий мы сообщим в блоке вечерних новостей.
   После окончания эфира Филипп Евгеньевич попросил меня задержаться на полчаса.
   – В любой момент может поступить информация из милиции.
   Все полчаса я слушала Диму, повествующего те подробности, сообщить которые он не решился перед выходом в эфир.
   – Короче, золотая молодежь, сама понимаешь. Веселая компашка, пять пацанов лет по семнадцать-восемнадцать и три бабы лет эдак по двадцать пять. Занятие баб, сама понимаешь, какое. На трех машинах – старый «Форд», новые «Жигули» «семерка», «Ниссан-Премьер» выпуска девяностого года. И устроили в лесу ночную гулянку, костер, выпивка, телки… И вот одна парочка решила отползти в кусты и там трахнуться. Отошли, короче, и наткнулись на отрезанную башку, да еще в полутьме не разглядели, что это такое. А потом, естественно, крик. Остальные собрались, начали кусты окрестные осматривать – ночью, представляешь? Ну и нашли все остальное – руки, ноги, куски туловища… Двое самых трезвых сели в «жигуленок» и поехали в поселковое отделение милиции. А те сразу в город позвонили, группа выехала, следователь – вся милиция на ушах стояла. Хорошо хоть эта молодежь ничего не трогала. Те, из города, сразу поняли, что один тип орудовал. Труп так же расчленен был. А утром, часов около семи, на железнодорожной станции поселка за несколько километров от леса некая баба-алкоголичка, местная уборщица, мыла пол. Встала, видно, утречком с перепоя, похмелье в башку ударило, или уж больно совестливая насчет работы бабка попалась, только пошла она в семь часов утра мыть пол. Ну и решила воду к кусты вылить, а мусор – в контейнер выкинуть. Воду вылила, заглянула в мусорник, а там… все как в лесу – голова, руки, ноги… Бабка в крик, потом в обморок, служащие станции вызвали милицию. Не знаю, как их там опознали, этих детей, но как-то все-таки опознали (может, сообщили родители, что дети исчезли и целую ночь не появлялись дома), и уже в одиннадцать передали заявление для прессы и телевидения: что, мол, убийца будет арестован днем. Вот и все, что удалось пока выяснить. Какая-то жуть полная – я имею в виду, ну кому понадобилась смерть этих детей? Кому они помешали? Конечно, только маньяку. Тогда этих гадов, маньяков, просто сжигать надо, как колорадских жуков!
   – Что ты говорил про родителей? – спросила я.
   – Вроде бы приличные, не то что у Димы Морозова. Без конфликтов, без отклонений. У Тимура Кураева – очень состоятельные. Папаша – мясник на рынке. Да, вот еще что мне удалось выудить у следователя: дети вроде бы знали, с кем Дима должен был встретиться утром, очевидно, они его ждали, а когда он не вернулся – отправились искать. Особенно когда они узнали, что Диму убили… Я лично думаю, что дети точно знали убийцу – иначе зачем их вывезли за город и убили?
   – Вывезли? Ты хочешь сказать – убийц было несколько?
   – Нет, это я так, к слову. Милиция говорит, что один. Точно один – во всех трех случаях. Нет, ну ты представляешь себе этих родителей приличных? Которые не знали, не ведали, во что их деточки собираются вляпаться? Господи, когда я об этом думаю, у меня мурашки по коже бегают – как тараканы в столовой телестудии.
   Болтовню Димки прервал мой шеф, Филипп Евгеньевич, сообщивший, что информация пока не поступила, но, если она поступит, меня обязательно вызовут, и отпустил домой.
   Это было несколько лет назад, в год, когда меня вышибли из института. Я ходила на грани, и одна из знакомых силком потащила меня к модному психоаналитику (или психиатру). Он решил погрузить меня в гипнотический сон, но я совершенно не поддавалась гипнозу. Тогда он сказал, что я интересный случай в его практике и он решился попробовать другой способ. И объяснил:
   – У вас ярко выраженное аутичное мышление. Это очень необычно, когда подобное явление и проявляется, и в то же время не проявляется так явно. Поэтому особенно важно то, что вы запомните.
   Потом он стал произносить обычные слова (вы спокойны, вы спите и т. д.), я почувствовала, – как становится тяжелым мое тело. И вот что я запомнила лучше всего.
   У меня были мокрые волосы – мокрые до такой степени, что вода стекала на лицо, плечи, грудь. Я сидела на песке, подогнув колени и обхватив их руками. Потом голова моя стала клониться все ниже и ниже, пока я не упала, а когда упала, песок начал забиваться в мои волосы, До корней, голова стала невыносимо тяжелой, теперь уже не вода, а песок струился мне в глаза, на лицо. Я пыталась стряхнуть его руками, но песчинки словно прилипали к коже намертво. Чтобы избавиться от наваждения (я боялась, что песок станет меня душить), я покатилась по песку и стала падать куда-то вниз, а потом открыла глаза и поняла, что падаю со скалы. Я летела вниз и чувствовала, как разрезаю собственным телом воздух. Кажется, я стала кричать, и тогда врач снял с меня сон. Он спросил, что запомнилось мне больше всего, больше, чем остальное, и я ответила – как песок забивался в мои волосы и еще страх, когда я падала со скалы. Тогда врач сказал, что никакому лечению меня подвергать не надо, что я сама себя излечу, смогу решить все свои проблемы, потому что достаточно сильный человек. Может, это странно и глупо, но, возвращаясь домой (медленно, нехотя останавливая машину у каждого светофора), я чувствовала, как невидимый песок снова намертво и тяжело забивается в мои волосы.
   У подъезда стояли милицейские машины. Возле одной из них стоял коренастый омоновец небольшого роста. Он окинул меня дерзким, презрительным взглядом и плюнул на асфальт. Я резко затормозила, вышла из машины, с остервенением захлопнув дверцу, бросилась в подъезд. В вестибюле находились двое омоновцев. Я стала бегом подниматься по лестнице. Пустота отражалась от стен. Кто-то внутри оглушительно кричал о том, что я могла бы двигаться быстрее. А потом с Лестничной площадки я увидела распахнутую дверь своей квартиры. Я еще не знала, что произошло, только каким-то внутренним чувством понимала, что это – беда, непоправимая, страшная. Потому что не может быть ничего страшней, чем возвращаться домой и видеть настежь распахнутой дверь своей квартиры.
   В прихожей я проталкивалась среди массы тел, облаченных в милицейскую форму, я рвалась сквозь них, мне казалось, что я топчусь на одном месте. Мне казалось, их было слишком много, заполнивших даже малейший просвет. Я рвалась сквозь живую стену, расталкивая кого-то руками, ничего не различая вокруг. И, ворвавшись в комнату, я закричала очень громко в окружившую меня пустоту, закричала, не слыша звука собственного голоса, но, наверное, достаточно громко, чтобы находящиеся в комнате повернулись ко мне.
   – Что здесь происходит?
   И тогда я увидела Андрея. Он сидел в кресле и держал перед собой руки, неестественно их согнув (мне сразу не пришло в голову, что черные браслеты на его запястьях – наручники). Пронырливый тип с фотокамерой снимал то комнату, то Андрея. Двое омоновцев стояли за креслом. Еще двое рылись в шкафу, переворачивая ящики вверх дном, в центре стоял следователь из прокуратуры. Сосед-бизнесмен и какая-то женщина рядом с ним жались на диване. Несколько секунд я разглядывала картину полного разгрома в комнате, затем повторила более спокойно:
   – Что здесь происходит?
   Следователь из прокуратуры подошел ближе, поморщился и сказал;
   – Не кричите!
   – Что здесь происходит?! Это мой дом, и я вас сюда не звала!
   – Гражданка Каюнова, согласно статье Уголовного кодекса Российской Федерации в вашей квартире производится обыск. Вот ордер на обыск, подписанный прокурором.
   Дрожащими руками я развернула бумагу, которую он мне протянул, – это действительно был ордер на обыск с подписью прокурора.
   – Но я не понимаю, при чем тут обыск?
   – Согласно статье 102-й Уголовного кодекса Российской Федерации ваш муж Андрей Каюнов арестован по обвинению в предумышленных убийствах Димы Морозова, Тимура Кураева и Алеши Иванова. В течение трех суток со времени ареста ему будет предъявлено обвинение.
   Постепенно до меня стал доходить смысл его слов.
   – Но это невозможно! Это какая-то чудовищная ошибка! Мой муж никого не убивал! Это ложь!
   Я бросилась к Андрею – и остановилась как вкопанная, разглядев наручники. Мой муж посмотрел мне в глаза и сказал очень тихо:
   – Таня…
   Я резко повернулась к следователю:
   – Вы не имеете права его арестовывать и обвинять! Это незаконно! Я буду жаловаться куда только можно! Это грязный поклеп и ложь! Вы не имеете права его арестовывать!!!
   Следователь снова помахал перед моим лицом какой-то бумажкой.
   – Ордер на арест, подписанный прокурором города.
   А потом сразу стало темно – на несколько непостижимых секунд. Их хватило, чтобы я прислонилась к шероховатой поверхности стоящего рядом шкафа. В комнате слышался лишь протяжный скрип выдвигаемых ящиков, которые переворачивали, предварительно перерыв, прямо на стол. Горло сжал какой-то спазм, и я не могла произнести ни звука. Темнота стала медленно отступать. Было необходимо двигаться, что-то говорить, куда-то идти, чтобы показать себе самой – я еще жива, это не смерть, просто так продолжается мое существование на земле… Я хотела сойти с этого места. Андрея стащили с кресла и поволокли в спальню, за ним проследовали двое понятых и следователь, какой-то из омоновцев толкнул меня по направлению к двери. В спальне продолжился обыск. Я стояла в дверном проеме. Мои платья валялись на полу, постельное белье сдернули с кровати и швырнули в угол, личные бумаги (письма друзей, открытки, записки), мои старые институтские конспекты были разбросаны по всей комнате и белели поверх одежды, эскизы Андрея, его краски – все это скомканное, изорванное бросили в одну кучу под стол. Один рылся в моем туалетном столике – он методично вынимал ящик за ящиком, открывал все коробки, простукивал дно, стенки, потом на пол летела моя бижутерия и косметика, раскрытые духи выливались на ковер, создавая дикую удушливую атмосферу. Второй орудовал в шкафу – просматривал, прощупывал наши вещи. А я стояла на пороге и смотрела на них. Понятые жались на нашей кровати. Андрей с омоновцами и следователем находились в противоположном от меня углу. На спинке кресла повис мой лифчик. Это был очень красивый, дорогой и совсем новый лифчик – я надевала его всего два раза. С горечью мне подумалось, что больше я не смогу надеть эту вещь никогда.
   И внезапно уже вторично дикий спазм сжал мне горло. Лифчик на спинке кресла – это было недопустимо, словно чья-то грубая рука вторглась в мою интимную жизнь, словно на поругание всех этих глазных пар было выставлено что-то беззащитное, очень личное, глубинное, мое. Это было ужасно, чудовищно. И дело не в том, что на интимную принадлежность моего туалета пялились злорадствующие чужие лица, а в том, что я не могла им помешать, ничего не могла сделать, скрыть, словно во мне самой уже не было ничего. Это было как по сердцу ножом. И вдруг я поняла, что сейчас закричу, что буду кричать, как озверевшее, потерявшее человеческий облик животное, до тех пор, пока не сойду с ума, пока не растворюсь в темноте от собственного крика.
   Процессия вернулась из спальни в гостиную. Двое понятых стали подписывать какую-то бумагу, потом я увидела, что ее подписывает Андрей. Потом следователь подошел ко мне:
   – Подпишите!
   – Что это?
   – Протокол обыска в вашей квартире.
   – И что вы нашли?
   – То, что искали.
   – Еще один труп? Или холодильник с человечьими окорочками?
   – Подпишите протокол обыска!
   – Не подпишу!
   – Не понял?
   – Я ничего подписывать не буду! Его лицо посерело.
   – А ну немедленно подписывайте, иначе я привлеку вас за соучастие! Вы обязаны подписать!
   – Нет, не обязана! И вы не имеете права меня заставлять!
   – Подпишите по-хорошему! А иначе будет хуже вашему мужу!
   Я взяла бумагу и на всем свободном пространстве, которое оставалось после предыдущих записей, размашистым почерком написала: «Мой муж невиновен! Я не согласна с нарушениями юридических прав моего мужа! На меня было оказано давление со стороны следователя! Мой муж невиновен, и обвинять его никто не имеет права!»
   Прочитав, он усмехнулся:
   – Вы совершили глупый поступок. Вам не следовало идти на конфликт. Вам нужно было просто подписать протокол.
   – Я же сказала вам, что ничего подписывать не буду!
   И вышла из гостиной. Я шла очень медленно и столкнулась в прихожей с бизнесменом-соседом и женщиной, которая была с ним. Кто она такая, я не решалась спросить. Они остановились, хотели мне что-то сказать, но я обошла их, лишь безразлично махнув рукой. Я вернулась в гостиную. Не помню, сколько стояла там, вновь прислонившись спиной к шкафу. Двое омоновцев подхватили под руки Андрея, стащили с кресла и поволокли к выходу. Я слышала, как открыли входную дверь. Я бросилась за ними, бежала по лестнице вниз, прыгая через две ступеньки, чуть не сломала каблук на правой туфле, долго не могла справиться с тяжелой дверью парадного. Я нагнала их в тот момент, когда Андрея затолкали внутрь машины с решетками. На мгновение он обернулся, чтобы крикнуть несколько слов, но не смог – его уже втолкнули внутрь и с грохотом захлопнули двери. Заработал мотор. Я закричала. Машина тронулась с места, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Я бежала за ней по улице. Не помню, что я кричала. Может, повторяла имя или просто выла на одной ноте, как раненый зверь. Наверное, я размахивала руками, и прохожие принимали меня за сумасшедшую. Людей на улице было много. Потом снова стало темно. Темнота опускалась медленно и постепенно, сплошным черным туманом, и в этом тумане все дальше и дальше удалялась машина, увозящая Андрея в тюрьму.
   Я очнулась на диване в собственной квартире. Надо мной склонились два лица – соседа по лестничной клетке и женщины.
   – Что со мной? – Мой голос доносился как бы со стороны.
   – Вы потеряли на улице сознание, и мы с женой перенесли вас в квартиру. Дверь была открыта.
   – На улице? Ах да… Вы…
   – Нас позвали понятыми еще до того, как вы пришли… А там, на улице, мы шли за вами, зная, что вам понадобится помощь.
   – Спасибо.
   – Было ясно, что вы на взводе.
   Силы возвращались. И я поднялась с дивана. Женщина вышла и вскоре вернулась со стаканом воды.
   – Вот, выпейте, – сказала она, – вам станет легче.
   Я выпила, но легче не стало. Я поднялась на ноги:
   – Спасибо за помощь, но не хочу больше отнимать у вас время.
   – Да, конечно, понятно, что вы хотите остаться одна. Но если что-то вдруг понадобится, позовите.
   Они ушли, и я закрыла за ними дверь. Прошлась по пустым комнатам. Зашла в ванную. Умылась холодной водой, причесалась, подкрасила губы, отыскала в прихожей сумочку, переодела туфли и вышла из квартиры, заперев за собой дверь. Я не решилась взять машину – в моем состоянии было небезопасно садиться за руль.
   Я открыла массивную дверь прокуратуры, решительно направилась к лестнице, но меня окликнул дежурный: • – Девушка, вы куда?
   Из-за стекла на меня смотрел некрасивый парень в форме.
   – К прокурору.
   – Сегодня не его приемный день.
   – Очень жаль. Но я иду к прокурору.
   – Девушка, я не могу вас пропустить. Прокурор сегодня посетителей не принимает.
   – Мне необходимо его увидеть.
   – Всем необходимо. Но, во-первых, рабочий день уже закончен (часы над лестницей показывали половину шестого), а во-вторых, прокурора нет и его кабинет закрыт.
   – Я в этом сомневаюсь.
   – Ваши проблемы. Но я, не могу вас пропустить. Понимаю, что у вас важное дело, но сделайте вот как: завтра утром позвоните в приемную и запишитесь в приемный день на определенное время. Если хотите, я дам вам телефон. Поверьте мне, так получится быстрее и удобнее.
   – Что ж, спасибо за совет. – Я отошла от стекла и быстро направилась к лестнице. Я даже не заметила, как дежурный вскочил со своего места и бросился за мной. Он схватил меня за руку и резко развернул к себе.
   – Так не пойдет! – Он оказался выше меня почти на две головы. – Еще немножко, и я задержу вас на пятнадцать суток! А ну немедленно покиньте здание!
   Я попыталась вырваться и продолжить подъем наверх, но у него была железная хватка, руки как железобетон, и пальцы больно впивались в кожу.
   – Дайте пройти, – прошипела я, – я же знаю,( что он там. И не только прокурор. Дайте мне пройти…
   Он молча поволок меня к выходу, открыл дверь и вышвырнул на улицу. Это не составило ему труда – всю операцию по выталкиванию меня за дверь он проделал так, словно только и занимался этим. Я чуть не упала на асфальт, за что-то зацепившись, но вовремя сумела удержать равновесие. Я обернулась. Из-за стеклянной двери на меня смотрело ничего не выражающее лицо. Я усмехнулась и пошла прочь. Ветер на улице растрепал мои волосы. Я шла очень медленно. Начинало темнеть. Сумерки окутали город сапфирной мглой. Кое-где яркими бриллиантами загорались на небе звезды. Небо казалось темным и бархатным.
   В окнах домов зажигались огни. Моя квартира была пустой и темной. Я села на стул посреди дикого раз-грома. В кухне тикали часы. У меня не было сил плакать. Я находилась абсолютно одна в абсолютно чужом мире.
   Пустота отражалась от стен.

Глава 4

   Утро 27 июля…
   – Знаешь, на кого вы были похожи после этой презентации? Вы оба? – сказала Юля.
   В тот день после ночных кошмаров я поехала утром к сестре. Дороги были почти пусты, и я спокойно, уверенно вела машину.
   – Ну и на кого? – спросила я.
   – На куклу Барби с приятелем. Причем куклой Барби была не ты.
   – Несешь какую-то чушь!
   – Знаешь, просто жалко было смотреть, какую дешевку вы устроили! Кто писал этот дебильный сценарий?
   – Никакого сценария не было!
   – Ну, допустим, от твоего супруга всего можно ожидать. Все художники ненормальные. Но ты… Как ты могла пойти на такой дешевый рекламный трюк? Все смотрелось невероятно жалко! Именно жалко! Кого вы собрались убеждать, что ваш брак не разваливается по частям? Себя? Всех, кто смотрел вас по телику? Кого? Ваши отношения столько лет распадаются прямо на моих глазах, что мне на них просто невозможно смотреть. Да вы давным-давно совершенно чужие люди! С какой стороны ни глянь – все, абсолютно все трещит по швам. И вот вы устраиваете дешевый аттракцион на весь мир, не понимая, как глупо вы будете выглядеть!
   – Юля, ты дура! Если бы ты была умной (это во-первых), ты бы поняла, что мы ничего не придумывали, а во-вторых, ты мне просто завидуешь!
   – Я?! Завидую тебе?! С какой стати?
   – Ты вечная неудачница! Во всем! Тем более в личной жизни.
   – А ты? Кто тогда ты? Я, по крайней мере, не корчу довольные рожи в телике, когда на самом деле чувствую себя настоящим зомби. Ладно, что было, то было. В конце концов, все уже прошло. Бессмысленно говорить. Но на твоем месте именно теперь я хорошенько бы задумалась!
   – Задумалась – о чем?
   – Об окружающих тебя людях! Видишь ли, подобные сцены гладких идиллий не способны вызвать ничего, кроме ненависти. А чужое счастье (особенно если оно настоящее, а не выдуманное) способно разбудить самые темные силы человеческого сознания. Человеку вообще (а живущему в этой стране в частности) свойственна логика типа «Если корова сдохла у меня, она обязана сдохнуть и у соседа! А если не подохнет, тварь, я ее сам отравлю!».
   – Я не понимаю, что ты хочешь сказать.
   – Все прекрасно ты понимаешь. Я просто советую быть более осторожной. Следует немного поостеречься. Осторожность не помешает. Знаешь народную мудрость? Бережного бог бережет.
   – Перестань говорить загадками! Если тебе что-то известно – выкладывай! Перестань темнить!
   – У тебя будут неприятности.
   – Какие именно?
   – Этого я пока не могу сказать. Не знаю. Но я вижу, что ты и сама их предчувствуешь. Иначе почему у тебя такой вид?
   – Мне приснился плохой сон.
   – Дело не в этом.
   – И Андрею тоже. Одновременно.

   – Он рассказал?
   – Нет.
   – Тогда откуда ты знаешь?
   – Я видела.
   – Надеюсь, ты все-таки уловила мою мысль?
   – Пожалуй.
   – Запомни только одно. Люди в этом мире могут простить очень многое, кроме двух вещей (их никто не в силах простить, так устроена человеческая природа) – кроме чужих успехов и счастья. Если человеку сопутствует успех в работе, а кроме того, он еще счастлив в личной жизни – за это мстят. И мстят порой очень жестоко. А когда я увидела вчера вечером с экрана телевизора твое лицо, я перепугалась… Я поняла, что ты имеешь и успех, и счастье, и больше в этом мире тебе нечего хотеть. Ты даже не представляешь, как светилось твое лицо! Оно просто сияло счастьем! Ты вместе со своим мужем ходишь по краю. Не забывай.
   – Если ты хотела напугать меня своими словами, ты этого добилась.
   – Ты не маленький ребенок! Слушай, а может, твой муж просто сошел с ума?
   – А может, свихнулась ты?
   – Ладно, я пошутила. И все-таки во многих ситуациях он производит впечатление помешанного.
   – Ты тоже.
   – А разве ты сама ничего в нем не замечала?
   – Нет, не замечала. И вообще – я не собираюсь распространяться на эту тему.
   – Слушай, а может, он завел себе любовницу?
   – Сразу десять!
   – А мне кажется, что кто-то у него все-таки был.
   – Знаешь, Юля, если бы ты не была моей сестрой, я набила бы тебе морду!
   – А если бы ты не была моей сестрой, я вообще не стала бы с тобой разговаривать!

   Утро 26 июля…
   Утро презентации выставки Андрея. Утро смерти Димы Морозова. Когда начался день, Дима был еще жив. Я же думала, что это утро, этот день принесет мне только победу и счастье…
   Платье лежало на кровати и блестело в лучах восходящего солнца. Это было одно из самых красивых и дорогих платьев в моей жизни. Восхитительное, нежно-сиреневое, словно сотканное из таинственных цветов, в которые превращаются упавшие с неба звезды.
   Вызывающие в памяти ясный восход зари. Я – это женщина, смотрящая на себя в зеркало, чтобы убедиться: все происходящее с ней – не сон. Сколько лет назад я приехала в этот город – глупый ребенок, не знающий, что делать с собственной жизнью. Институт, разочарование, мнимые потери, Андрей, чьи-то незнакомые лица – и вновь Андрей, до конца он, и словно аккомпанемент – меня выгоняют из института. Свет софитов. Эфир. Я сяду в машину этим вечером и среди множества лиц стану искать только одно лицо. И платье на кровати – символ моей победы. Этим вечером – открытие персональной выставки Андрея, потом – презентация, телевизионная съемка и роскошный банкет. Андрей стремился к этому всю свою жизнь. Он не добился признания как художник. Но он добился всего как бизнесмен. Галерея давала огромную прибыль. Правда, я до сих пор не понимаю – как. Наверное, от торговли антиквариатом. Не знаю. На сумму, в которую обошлось предстоящее торжество, можно было свободно купить несколько особняков в самом центре нашего города. Андрей спекулировал антиквариатом и иконами, за бесценок скупая у нищих художников картины, через год или два становившиеся (не без его участия) шедеврами. На будущие шедевры у него был просто настоящий нюх. Я ничего подробно не знала о его делах. Четкой, хорошо продуманной политикой Андрея было держать меня в полном неведении. Я узнавала о его делах только по слухам вокруг или догадывалась сама. Провалившись в искусстве, Андрей преуспел в своем стремлении зарабатывать деньги чужим искусством. Вечером ожидался его триумф. И мой – его жены, Татьяны Каюновой.
   В день презентации Андрей ушел около семи утра. Я слышала, как захлопнулась входная дверь. Мы должны были встретиться только вечером, перед началом съемок. Я собиралась приехать с одним из его друзей. Скорей всего с его компаньоном по галерее, Геннадием Кремером. В то утро я испытывала неприличное восхищение собой. Когда ходила по квартире из комнаты в комнату, в памяти возникали слившиеся воедино обрывки прошлого. Например, о том, как я в первый раз увидела Андрея…
   Около полудня раздался звонок в дверь. Это было более чем непонятно. Внизу сидела охрана, и никто не мог войти в нашу квартиру, не сообщив предварительно о своем приходе. Даже близкие друзья и Юля, моя сестра, и те должны были звонить. Каждый месяц Андрей возобновлял договор с охраной. Он решил взять обученных телохранителей после того, как пятеро подростков пытались вломиться в его галерею с целью грабежа. Плюс те ненормальные, которые изредка подстерегали возле дома. Около известных людей всегда водится множество различных ублюдков. Это крест известных людей.
   В дверь звонили не переставая. Меня это удивило. В вестибюле еще с вечера дежурила охрана. Я посмотрела в глазок. В коридоре стояла миловидная девушка лет 20–23, совершенно мне незнакомая. Я решила открыть.
   – Добрый день, – сказала девушка (у нее был приятный низкий голос), – Андрей дома?
   Андрей? Не сомневаюсь, что девчонка заметила, как недоуменно стало вытягиваться мое лицо. Она быстро произнесла:
   – Вы извините, что я так фамильярно, просто мне очень нужно его увидеть. Это срочно.
   – Как вы сюда вошли? – спросила я.
   – Но охрана же меня знает!
   – Каким образом?
   – Простите, я сейчас все объясню. Вы ведь Татьяна Каюнова, жена Андрея?
   – Да.
   – Очень хорошо. Если вашего мужа нет дома, мне бы хотелось поговорить именно с вами.
   – Разве мы знакомы?
   – Нет. Я работаю в галерее вашего мужа. Извините, но я могу с вами поговорить?
   – Только недолго. Входите.
   Я посторонилась, дав ей войти. В гостиной девушка весьма непринужденно уселась в кресло.
   – Так даже лучше, что Андрея нет, – сказала она, – я давно собиралась с вами поговорить, но он мне запрещал.
   – Кто вы такая?
   – Меня зовут Вика.
   – Ну и что?
   – Я – любовница вашего мужа. Вернее, возлюбленная Андрея.
   Удивляться этому не следовало. То есть не в том смысле, что эта девочка действительно была любовницей Андрея, а в том, что за время нашей работы мы оба повидали достаточно придурков. Существуют совершенно ненормальные люди, с успехом отравляющие жизнь. Так, месяц назад меня каждый день подкарауливала у входа в студию одна сумасшедшая, которая была уверена в том, что я ее потерянная в детстве дочь. Охрана едва отвязала меня от нее. Кстати, любовницы Андрея тоже были – две психически больные девчонки, приставшие ко мне возле самого дома. И даже Юле звонили какие-то психи. Я училась обращаться с ними.
   Главное – их не нервировать, потом – как можно быстрее выпроводить из квартиры. Насчет квартиры… Но эта девчонка все-таки вошла сюда! Каким же образом? Охрана не впускала сюда сумасшедших. Да и девушка производила совсем другое впечатление. Я прислонилась к стене и стала ее рассматривать. Темные волосы, бесцветные глаза, ничего не выражающее лицо… Таких не различают в толпе. Нельзя даже сказать, красива она или уродлива. Никакая – самое верное слово. Нет, определенно, она не сумасшедшая – девчонка производила впечатление уверенного в себе человека.
   – Вы пришли не по адресу. Моего мужа нет дома.
   – Вы не поняли. Я пришла к вам!
   – Да, может быть. Но сейчас я занята. Мы поговорим позже.
   – Я понимаю – вы решили, что я обычная психопатка. На вашем месте я подумала бы так же.
   – Я занята! Уходите!
   – Вы сразу же спросили, как я прошла охрану. Почему же вы не задаете этого вопроса сейчас? Теперь это вас не интересует? Я сказала вам вначале, что охрана меня знает – и это действительно так. Разве то, что я уже нахожусь в вашей квартире, не служит тому доказательством? Подтверждением моих слов? Охрана строго охраняет вас от сумасшедших. Андрей рассказывал, что какая-то женщина преследовала вас возле студии. О тех, кто звонил вам домой. И даже вашей сестре! Видите, я все это знаю! И охранники часто видели меня с ним!
   Я почувствовала, что у меня начинает кружиться голова. Нет, она сумасшедшая, не может быть иначе! Только откуда она знает…
   – Зачем вы сюда явились?
   – Рассказать вам правду – ведь это просто, не так ли? Андрей любит меня и хочет на мне жениться, но вы никогда не дадите ему развода. Он любит только меня – вам понятно? Очень скоро он вас оставит, и будущим летом он обещал поехать со мной отдыхать на Гавайи. Не с вами, а со мной! Он вам пообещал, но теперь горько сожалеет об этом!
   Мне стало не хватать воздуха! Дело в том, что следующим летом мы действительно планировали с Андреем такую поездку и уже усиленно обсуждали предстоящее путешествие. Но откуда она могла знать?
   – Вы мне не верите – это естественно. Я так и предполагала. Тогда смотрите!
   Она раскрыла сумочку и протянула мне три фотографии. На них была изображена девица… с Андреем. Их позы не заставляли сомневаться в характере отношений. Я пошатнулась, потому что прямо в глазах заплясали электрические искры. Впрочем, у меня хватило сил, чтобы подойти к столику и поднять телефонную трубку.
   – У меня в квартире психопатка! Выведите ее отсюда!
   Фотографии я швырнула на пол изображением вниз. Девица усмехнулась. Через несколько секунд раскрылась дверь, и охранник, грубо схватив девицу под мышки, выволок из квартиры. Она принялась брыкаться и орать. На ее губах выступила пена.
   – Вы еще пожалеете! Гадина! Подлая мерзавка! Он все равно будет мой! Он мой, слышите?!
   Ее поведение действительно было поведением психопатки. Но, несмотря на столь ясный вывод, я опустилась вниз, на пол, рядом с фотографиями. Положила снимки перед собой, снова перевернув их, и поняла, что от восхищения и счастья не осталось даже следа. Я была уничтожена, раздавлена, убита. Я еще не знала, что сделаю. Пойду на прием, потом убью ее и его, может быть, убью себя. Но тут мой взгляд совершенно случайно упал на снимок, который лежал в центре, и я почувствовала, что в нем что-то не так. Присутствовало что-то странное. Это была чистая интуиция, но интуиция, кольнувшая в самое сердце. Я вскочила с места, поднесла фотографию к окну. На левом плече Андрея была родинка размером с пятак, темного цвета (фотографии были цветные). Но… на самом деле никакой родинки на левом плече у Андрея НЕ БЫЛО! Кому, как не мне, это знать! Я схватила с пола и другие снимки. Родинка была на всех. Я стала различать и другие несоответствия и наконец поняла, что это тело не принадлежало Андрею! Короче, все ясно. Монтаж! Очень умело и тонко выполненный фотомонтаж (с элементами компьютерной графики?). Недаром их позы с самого начала показались мне неестественными. Проверяя одну из своих догадок, я побежала в спальню и принесла папку с вырезками из газет и журналов об Андрее, с его фотографиями. И без труда узнала, из какого именно журнала было взято его лицо. Лицо – Андрея, тело – чужое. Фотомонтаж. Девица подставная. Все для того, чтобы заставить меня поверить. НО ЗАЧЕМ?! Если б я не заметила родинку, то никогда не узнала бы, что это – неправда. Сначала я поверила – именно этого от меня и хотели. Но ЗАЧЕМ?! Ради чего?! Я почувствовала, что разобраться в этом происшествии пока не смогу. Все случившееся оставляло какое-то тревожное чувство. Я стала ощущать сильную тревогу и даже страх. Тут и вспомнила про охрану. Быстро спустилась вниз. При моем появлении двое охранников встали. Я сказала:
   – Простите, я хотела спросить… Эта женщина… Она сказала, что кто-то из вас ее видел раньше.
   Один ответил:
   – Да, я видел. Один раз она приходила в галерею к вашему мужу. Они говорили минуты три, потом она ушла. И все. А сейчас она сказала, что у нее к вам срочное дело, она встретила в галерее вашего мужа, он просил ее передать вам что-то очень важное. Я решился ее пропустить. Я сделал что-то не так?
   – Нет, но, пожалуйста, больше никого ко мне не пропускайте!
   Андрея я застала в галерее сразу. Я слышала в трубке его взволнованное дыхание.
   – Скажи, в твоей галерее работает девушка лет двадцати трех по имени Вика?
   – Вика? Нет. Первый раз слышу. А что случилось?
   – Нет, ничего особенного, просто так, встретила одну приятельницу…
   Я что-то наплела ему и повесила трубку. Тревога не оставляла, наоборот, становилась все тяжелей и неопределенней. О снимках и визите этой женщины я решила Андрею пока ничего не говорить. А завтра… Завтра будет видно. Мысли об этом случае ни на секунду не оставляли меня. Не уходило ощущение тревоги… Что я могла об этом знать? Конверт с фотографиями лежал на диване. Я взяла их, пошла в спальню и спрятала в нижний ящик платяного шкафа под ворох белья. Брезгливо вытерла руки о халат. Все это больше не имело никакого значения! Но все-таки во мне настойчиво билась мысль – «зачем?».
   Вечером тихо шуршала машина по асфальту опустевших улиц. В домах зажигались огни. Я чувствовала себя так, словно из одного измерения попала в другое. А потом было море ослепительных огней, и обезличенная толпа разукрашенных лиц расступалась при моем появлении. Андрей обращал на меня внимания не больше, чем на обычную гостью. Я видела гораздо раньше все из представленных здесь картин. Знала историю создания каждой. Но ничего особенного в них не находила. Эти картины на самом деле были бездарны. Мне казалось, что я исчезаю и одновременно появляюсь в окружающем меня тумане. Мне улыбались фальшивыми, приклеенными улыбками, обращались со штампованными словами, и я почувствовала, что не совсем вписываюсь в тесноту этих стен, как не вписалось бы, наверное, подлинное великое искусство в безвкусную пошлость этой выставки.
   Андрей стоял перед микрофоном, и взгляд его был устремлен вдаль. Я вглядывалась в его лицо и понимала, что хоть этот человек и является моим мужем, но на самом деле я совершенно не знаю его. Я не видела его таким прежде. По сценарию он был обязан толкнуть речь. Он начал с обычных благодарностей фирмам, устроившим все это, и всего того, что говорят на обычных презентациях. Его голос разносился по залу и тонул в сводах потолка. И мы совершенно случайно встретились глазами. Честное слово, я и понятия не имела о том, что он собирается сделать! (Юля упрекала меня именно за то, что произошло потом.) Мы просто встретились взглядом, и Андрей сказал:
   – Я благодарен за вашу любовь и за все теплые слова, сказанные обо мне. Я искренне благодарен всем моим друзьям, которые пришли сегодня на эту выставку. Но особенно – одному человеку. Я очень счастливый человек. И счастлив не успехом, не деньгами, не славой, а тем, что встретил в своей жизни настоящую любовь. Я хочу представить вам единственную женщину, которую люблю, и открыто признаться в этом. Однажды теплым осенним днем я вошел в светлую комнату и увидел женщину, стоявшую у окна. В ее волосах отражались солнечные лучи. Она не могла увидеть меня, потому что стояла ко мне спиной и смотрела на улицу за окном, а потом вдруг обернулась. И тогда я понял, что она станет самым большим откровением в моей жизни. Может быть, именно в тот момент я почувствовал всю силу художника, потому что необычайно глубокое и светлое чувство открылось в моей душе. Эта женщина стала той звездой, чей яркий свет привел меня к вершине. И сегодня, в счастливый для меня день, я хочу выразить уважение и благодарность женщине, которую очень люблю, без которой была бы невозможна вся моя жизнь, женщине, ставшей моей королевой. Итак, я представляю вам эту женщину – мою жену, я представляю вам мою королеву – Татьяну Каюнову!
   И тогда я встала, чтобы идти к нему, ничего не видя и не слыша вокруг. Я дрожала, глаза мои застилал туман, и на какую-то долю секунды я услышала вокруг себя шум, производимый толпой, и увидела человеческие фигуры, вставшие со своих мест. Но я различала перед собой только одно лицо, и этот человек протягивал мне руку. Я шла, чтобы навсегда соединить свою жизнь с его жизнью, той связью, которую ничто не может нарушить. Я боялась, что упаду, и дрожала как ненормальная – руками, всем телом, и он взял мои руки в свои и сжал с силой. А я все боялась, что разревусь и тушь черными уродливыми потоками потечет по щекам.
   Я слышала, как бьется его сердце. Потом мы снова встретились взглядом, и я увидела в его глазах веселых огненных чертиков, прыгающих посреди целого моря нежности и любви, чертиков, подбивших на то, чтобы устроить все это.
   Вокруг был шум, огни, толпа, кажется, я даже различала всех, кто находился по ту сторону телекамер в скопищах огромных домов, и все это кружилось вокруг, обволакивая туманом, а я видела только одно – теперь мы связаны самой прочной связью и отделить меня от него было уже невозможно. Слезы дрожали радужными кружочками в глазах. «Я представляю вам женщину, которую люблю… Я представляю вам мою королеву».
   И у меня не было сердца – наверное, оно выпрыгнуло из груди за те несколько шагов, пройденных вперед, на месте сердца бушевало какое-то большое светлое пламя, в котором уже догорали кончики волос, и я сама видела этот огонь, в котором четким оставалось только одно лицо, одни глаза – и руки, прижимавшие меня вместе с огнем и слезами не к моему сердцу.
   Не знаю, как смотрелось все это со стороны, только потом все говорили мне, что завидуют нашей любви и силе, читавшейся в наших лицах. Все говорили, что я должна быть самой счастливой женщиной на земле, если меня так любят. Но все происшедшее в этот вечер находилось за пределами счастья.
   Я не помню, как мы ехали обратно домой – почти под утро. Мы больше не разлучались ни на секунду. Окружающий меня туман принял форму Андрея – его тела, его рук, глаз и губ. И пьяняще ненормальная, безумная ночь счастья. Таким ночам не суждено повториться.
   Очень странно, но мне иногда снится шум, свет, толпа, Андрей протягивающий ко мне руки – и я иду к нему, и все боюсь, что не дойду. Это самый отчетливый эпизод, именно он жив в подобных снах: иду к нему и все боюсь, что не дойду…

Глава 5

   Я до сих пор помню, как в первый раз увидела Андрея.
   Последние дни того августа стали для меня настоящим кошмаром. Я находилась в состоянии жесточайшей депрессии. В халате, непричесанная, неумытая, я слонялась по квартире, не зная, чем бы себя занять… Юлька наблюдала за мной, потом махнула рукой, сказав: «Совсем с ума сошла». Чтобы как-нибудь убить время, я стала встречаться с кем-то из Юдиных друзей. Как его имя, теперь даже не могу вспомнить.
   Вечером накануне 1 сентября я вошла к Юле и сказала:
   – Знаешь, я подумала и приняла решение – я не хочу идти в институт.
   – Что ты несешь?
   – Юля, понимаешь, мне просто нечего там делать… Я устала. Пойду лучше работать, секретаршей в какую-либо контору… Может, это лучший выход.
   Не дослушав до конца, Юлька залепила мне здоровенную затрещину.
   – Чтобы я больше никогда этого не слышала!
   Я сидела в ванной и плакала, но не потому, что Юля меня ударила, а потому, что она была права.
   В институт (31 августа) я приехала вовремя. Только вошла в главный корпус, и сразу же хлынул проливной дождь. За пять минут до начала собрания в актовый зал навалила огромная толпа людей, и я словно растворилась в ней, будто уже не существовало меня – отдельного человека, а лишь безликая частица огромной биологической массы. Я чувствовала себя нелепо, но убежать не могла. Почему-то мне захотелось плакать. Потом, сидя в актовом зале, слушая выступления ректора и каких-то людей, я пялилась на окружающие меня лица. После собрания выдали студенческие билеты, потом – учебники, потом всех позаталкивали в обшарпанные аудитории и снова стали говорить о чем-то очень пустом и никому не нужном, и только к трем часам дня я приехала домой.
   Юля и Володя уже ждали меня, и сестра даже немного нервничала.
   – Я думала, что ты или под машину попала, или заблудилась, или тебя похитили, или вляпалась в какую-то глупую историю и попала в милицию – ты на это вполне способна, – сказала она.
   Володя сказал, что заедет за нами в семь часов и повезет в ресторан отпраздновать мое поступление. Месяц назад Володя уволился из института, ушел работать в коммерческую фирму и получал в этой фирме за неделю столько, сколько получал в институте за целый год. Я спросила Юлю:
   – Почему ты не выйдешь за него замуж?
   – Это не твое дело! Скажи лучше, в институте мальчики приличные есть?
   – Я что, на них смотрела?
   – Дура! А на что ж еще там смотреть?
   Домой мы вернулись в три часа ночи, и первую пару на следующий день я умудрилась проспать.
   Когда, проснувшись утром, я взглянула на часы и увидела, что уже половина девятого (занятия начинались в восемь), я разревелась, думая при этом, что подобное начало может стать очень дурным знаком. Юля заставила меня успокоиться и вытолкала в институт.
   Дальше (уже в самом институте) со мной случилось несколько кошмаров подряд. Во-первых, я заблудилась. Я не смотрела на номер троллейбуса, подъехавшего к остановке. (Здесь останавливался только один номер, и я полагала по наивности, что не может приехать никакой другой.) Но, как случается везде и всегда, троллейбус, в который я села, поехал по прямо противоположному маршруту, в другую сторону, и завез меня черт-те куда. Пока я разбиралась, куда заехала, пока выбиралась оттуда, прошел весь перерыв и начало второй пары. Во-вторых, я заблудилась в самом институте. Пока я вспоминала номер своей группы и бегала к деканату смотреть расписание, пока нашла аудиторию, был уже конец второй пары. Что мне оставалось делать – не возвращаться же обратно! И, стиснув зубы, я открыла дверь. Сначала я увидела только очень много людей в огромной комнате и совсем не заметила фигуру преподавателя возле доски, слева от входа. Разглядев несколько свободных стульев в конце, я бросилась к ним, забыв закрыть за собой дверь.
   – Девушка, закройте дверь! – услышала скрипучий старческий голос.
   Повинуясь, закрыла и попыталась вновь пробраться назад, но не тут-то было! Меня остановили снова:
   – Вообще-то культурные и воспитанные люди извиняются за опоздание и просят разрешения войти.
   – Извините, можно мне войти? – сказала я.
   – А теперь выйдите за дверь, постучите и произнесите то же самое!
   Кто-то в глубине громко заржал. Я не сдвинулась с места.
   – Вы слышите, что я вам говорю?
   – Нет, не слышу! – И тут же прикусила язык.
   – Вот, дорогие студенты, посмотрите на образец вашего хамства! Вот какими хамами вы приходите сюда, и задача нашего института сделать из вас культурных людей! – Рукой он указал сначала на меня, а потом почему-то в потолок.
   Я почувствовала, как на моем лице выступают красные пятна и предательски начинают дрожать руки. Никогда в жизни меня не унижали перед таким количеством людей! Я снова услышала:
   – Девушка, стойте! Я еще не закончил с вами разговаривать! Хорошо же вы начинаете учебу, ничего не скажешь! И зачем только вы сюда явились? Как опустился уровень нашего института, если сюда принимают таких студентов, как вы. Кстати, вы пришли не слишком рано? На первой паре я вас не видел! Где выбыли на первой паре? Что молчите? Я вас спрашиваю!
   – Спала!
   Вновь кто-то громко заржал в глубине.
   – Да, вот почему столько недостатков у нашей страны! Наличие уже одного подобного студента – настоящая трагедия для общества! Люди, которые неизвестно зачем живут и неизвестно зачем приходят в институт, где готовят хороших специалистов – это несчастные люди, запомните, девушка! Нам нужны только хорошие кадры! Можете идти на свое место и подумайте о том, что я вам сказал! Еще одно ваше опоздание – и больше двойки по моему предмету на экзамене вы не получите!
   Чуть не плача, не в силах поднять на кого-то глаза, села на место и твердо решила завтра же забрать документы. В перерыве ко мне подошли две девчонки.
   – Слушай, да плюнь ты на него! – сказала одна из них.
   – Вон девчонки из общаги про этого козла рассказывали, – сказала другая, – он шизанутый. К нему на лекции нельзя опаздывать, это его пунктик. А так он классный – на экзаменах ниже тройки никому не ставит.
   У меня было несколько другое мнение по этому поводу. Но чтобы не обижать девчонок, проявивших ко мне искреннее участие, я промолчала и вышла вместе с ними из аудитории. Потом была третья пара. Лысоватый пожилой мужичок совсем низенького роста прыгал возле доски и размахивал руками.
   – Теперь вы понимаете, какая новейшая система введена в институте? Система рейтинга – по западным образцам! Теперь каждому студенту за успеваемость будут выставлены не оценки, а баллы.
   Я сидела с теми двумя девчонками, в третьем ряду. Их звали Люда и Наташа, и жили они в первой общаге.
   – Пятерка – сто баллов, четверка – восемьдесят, тройка – шестьдесят, и так далее! Теперь вы видите, какой прогресс? Чтобы упорядочить систему остаточных знаний по поводу нашего рейтинга, специальным научным советом для первого и второго курсов была разработана формула, по которой будет выставляться рейтинг. В ней учитывается все – количество лекций, лабораторных работ, время посещения занятий и т. д. Но скажу вам сразу – лично я буду ставить больше всего только двойки! А теперь я напишу формулу на доске.
   Мужичок остановился и мелом крупными буквами написал в середине доски:
   ФОРМУЛА РЕЙТИНГА Р =!!!!!!
   Потом отряхнул руки от мела и с гордостью произнес:
   – Вот!
   Мой смех раздался в полной тишине. Я смеялась очень искренне только потому, что думала: он шутит. Я решила, что это очень удачная шутка (правда, несколько архаичная, устаревшая, как динозавры третичной эпохи), усиленно отдающая перекисшим запахом горкомов, райкомов, высших инстанций, но, несмотря на свою официозность, недалекость, очень смешная. И еще подумала: как хорошо, что у нас будет такой веселый преподаватель. Мой смех прозвучал в застывшей, напряженной тишине заполненного людьми зала.
   – Девушка в желтой кофточке! – Его брови угрожающе сдвинулись на переносице. – Что вас так развеселило?
   Мой смех моментально смолк, когда я поняла, что его слова обращены ко мне.
   – Чего вы веселитесь?
   – Я смеюсь вашей удачной шутке!
   – Удачной… чему?!
   – Ну… вы так хорошо пошутили с этой формулой…
   – И как же я пошутил?
   – Ну… показали, какие недалекие бывают люди! – Он побагровел.
   – Да я… да вы… да как вы смеете смеяться над учетом рейтинга студентов!!! Что вы себе позволяете?!Я вам покажу!!! Вон из аудитории!!!
   Я ничего не понимала. Не понимала, что человеческая тупость способна принимать такие угрожающие размеры, подавляя и калеча все, что содержит хоть крупицу разума. Я не понимала, что подобную тупость с какой-то нелепой формулой, просто поражающей своей ограниченностью и претенциозностью на значительность (подобным самомнением обладают все посредственные, бюрократические усовершенствования), не понимала, что все это могли создать человеческие мозги. Не понимала одна я – более сотни испуганных детских глаз уставились на мое лицо.
   Я взяла сумку и вышла из аудитории. Последней, четвертой парой была физика. Сама по себе физика еще ничего, но… Как только я увидела преподавательницу, я поняла, что мое пребывание в этих стенах может стать самой большой ошибкой. Это была типичная старая дева – с зачесанными, зализанными, собранными в тугой узел на затылке серыми волосами, очками на утином носу, поджатыми белыми губами без грамма помады. От всей фигуры веяло злобой и осуждением тех, кто не похож на нее. С самого начала она дала решить задачу и, кровожадно сверкнув бесцветными глазками, принялась выискивать жертву на заклание у доски. Ее глазки алчно рыскали по аудитории и наконец остановились на мне. Я почувствовала, что если она вызовет меня – я умру! Мне и так уже досталось сегодня… В физике я ничего не понимала! И ничего не помнила со школы! Я понятия не имела, как решить эту задачу! Мне захотелось спрятаться под столом. Она поправила очки на носу и прокаркала:
   – Так-так… К доске у нас пойдет…
   – Можно я? – произнес сзади мужской голос. Мучительница уставилась в другую сторону.
   – Вы? – И разочарованно протянула: – Ну, пожалуйста…
   К доске вышел невысокий коренастый парень довольно обычной внешности. Его черные волосы были собраны сзади в хвост. Глаза его тоже были черными, вдобавок он обладал весьма мужественными чертами лица.
   – Юля! Я больше не могу! Я не могу, слышишь? – Сумка выпала из моих рук на пол, и в полутьме узенькой прихожей Юлины растерянные глаза уставились на меня.
   – Что произошло?
   – Я больше не вынесу там ни секунды! Это тупо, это отвратительно! Ты не понимаешь… Это целое стадо забитых тупиц с интеллектом табуретки! Сегодня понять смысл происходящего с этой формулой смогла я одна! Это бред, тупость, бюрократия, черт знает что! Такого отвратительного невежества я еще не встречала! И, кроме меня, никто этого не понял!
   – Да, такое могли выдумать только больные. И каким надо быть кретином, чтобы выдумать эту формулу. Но ты ведь тоже не ангел!
   – Речь не об этом! Я больше не могу! Не хочу! Слышишь? Я ничего не понимаю, я не могу сидеть каждый день четыре пары! Мне плохо!
   – Успокойся! Выхода у тебя все равно нет. Придется терпеть. Ничего, привыкнешь – со временем все пройдет. Я не думаю, что многое бывает лучше. В жизни тебе придется очень много терпеть. Поверь, бывают ситуации гораздо хуже твоего института…
   Со временем не прошло. И терпеть я тоже не научилась. Мне опротивело абсолютно все: от лиц преподавателей – и однокурсников до институтских стен. Прошла почти неделя занятий.
   Я узнала, что преподаватель по высшей математике собирается вызвать меня к доске на следующей паре. Узнала совершенно случайно. Так получилось, что я вышла очень рано и очень рано приехала в институт. В аудитории, кроме меня, сидел еще тот самый черноволосый парень, который спас меня на самой первой паре по физике. Имени я его не знала. Третьей прибежала Людка и с порога заявила:
   – Я только что встретила в коридоре нашего козла по вышке. И он мне почему-то сказал, что собирается вызвать тебя доказывать ту теорему, которую он давал домой, к доске.
   – Почему меня?
   – Чтобы наказать. Тебя на прошлой лекции не было.
   Прошлую лекцию я прогуляла. Мне стало нехорошо. Дома я не прикасалась ни к какой теореме. Прошлым вечером мы с Юлей и Володей ходили на премьеру какого-то интеллектуально-эротического фильма, вернулись домой поздно, фильм испортил мне все настроение (хотя оно и так было плохим). И я легла спать.
   – Люда, я не пойду на следующую пару.
   – Дура! Он в деканат на тебя телегу накатает, и тебя лишат стипендии.
   Она говорила правду: чтобы не дали стипендию, мне достаточно было одной двойки.
   И тогда в поисках очередного спасения я посмотрела на парня, сидевшего с абсолютно непроницаемым лицом.
   – Как его зовут? – тихо спросила я.
   – Андрей Каюнов.
   Я встала и подошла к нему:
   – Андрей, ты доказал теорему по вышке?
   – Доказал.
   – Тогда спаси меня.
   Он улыбнулся и протянул мне тетрадь. Я быстро переписала доказательство.
   – Ты спасаешь меня уже второй раз.
   Он снова улыбнулся, но эта улыбка сделала его несколько старше. А я обратила внимание на его необычайно умные глаза (прежде я ни у кого не встречала таких глаз). Сопоставив факты, подумала, что передо мной незаурядная личность (ребенок явно не серийного производства). А уже через несколько минут я напрочь забыла о нем.

Глава 6

   На следующее утро после ареста Андрея я проснулась очень рано. Накануне забыла задернуть шторы, и теперь потоки света вливались в комнату сквозь раскрытые окна. Как назло, день был солнечный и теплый. Проснувшись, едва открыв глаза, я сразу же почувствовала, как должно измениться все в моем дне… Сидя в кровати, я думала о том, что теперь делать. Когда-то мне приходилось слышать, что к следователю для допроса вызывают повесткой. Но кто знает, сколько эта повестка может идти? Нет, ждать я не могла. Было необходимо добиться встречи с прокурором и следователем раньше, чем они вызовут меня к себе. Необходимо знать, на основании чего был арестован мой муж, что у них есть такое, позволяющее предъявить ему уголовное обвинение? Необходимо найти хорошего адвоката. Для этого следует узнать, кто вел юридические дела галереи. Может быть, у Андрея уже был адвокат? Именно этим я и решила заняться. Не откладывая дела в долгий ящик, я позвонила другу Андрея, совладельцу галереи Геннадию Кремеру. Ни Кремер, ни его очередная подруга ничего не знали об аресте. Я не стала им говорить. Адвоката у галереи не было. Юридическую сторону (оформление договоров и т. д.) представляла некая фирма-посредник, с ней вел дела нотариус, ни Андрей, ни Кремер не знали ничего об этой фирме. Контора занималась исключительно гражданскими делами. Кремер очень заинтересовался моими расспросами и, в свою очередь, спросил, придет ли в галерею Андрей. О первом (почему я всем этим интересуюсь) я говорить не стала, на второе ответила «нет» и повесила трубку.
   В вестибюле прокуратуры был другой дежурный. Я спросила, могу ли видеть прокурора, и мне ответили, что могу записаться на прием во второй половине дня. В приемной сидела молоденькая девчонка.
   – Что вы хотели? – осведомилась она.
   – Запишите меня сегодня на прием к прокурору! – потребовала я.
   – Через месяц. Раньше нельзя, все занято.
   Я вынула купюру в двадцать долларов и положила перед девицей на стол. Она спрятала деньги в сумочку, окинула мою фигуру презрительным взглядом, потом открыла ящик стола, вытащила листок с гербовой печатью в углу.
   – Фамилия?
   – Татьяна Каюнова.
   – Сегодня в три. Не опаздывайте.
   Я вышла из приемной. Мягкий ковер заглушил шаги, и у поворота я лицом к лицу столкнулась со следователем.
   – Вы здесь? – удивился он.
   – Очень хорошо, что я вас встретила! Я хочу с вами поговорить и узнать, за что арестовали моего мужа.
   – Я собирался вызвать вас повесткой.
   – Но я не собираюсь сидеть и ждать сложа руки, пока вы незаконно держите моего мужа в тюрьме!
   – Вы зря разговариваете таким тоном. Все совершенно законно. Каюнова арестовали за убийство. Вернее, за три убийства.
   – У вас есть доказательства? Может, свидетели?
   – Вы что, его адвокат?
   – Я – его жена! Андрей невиновен!
   – Неужели вы не разглядели за столько лет, что живете с психом?
   – Не смейте его оскорблять! Мой муж не псих, ион не совершал никаких убийств!
   – Оставьте этот тон! У меня нет времени с вами разговаривать, я спешу. Меня ждет слишком много дел.
   – Что, специальность – допросы с пристрастием?
   – Будь моя воля, я б вашего мужа повесил на центральной площади на виду у всех!
   – Вы ответите за эти слова!
   – Да бросьте! ЭТО ЕЩЕ самое мягкое, на что он может рассчитывать! Ладно, мы с вами побеседуем, но позже!
   – Имейте в виду – никаких показаний я давать не собираюсь!
   – Вообще-то я хотел вас вызвать официальной повесткой. Но раз уж вы здесь, то запишитесь на прием к прокурору.
   – Я уже записалась. Сегодня, в три часа дня.
   – Вот как? Действуете быстро! Я буду там, и мы побеседуем. А пока извините.
   – Я могу увидеть мужа? Где он содержится?
   – Никаких свиданий! Исключено!
   Он резко повернулся и ушел прочь. Я поспешила покинуть здание прокуратуры.
   Шла по улицам, знакомым и близким столько лет, и почему-то все они казались мне чужими. Словно неудачно собранная декорация из плохой сказки для взрослых. Когда я проходила мимо одного проспекта (любимого места наших с Андреем прогулок), к горлу подступил горький ком. Я не плакала ни разу после ареста Андрея. Не было слез.
   Позже я бродила по комнатам, подбирая с пола разбросанные вещи, и горечь подступала к горлу. Андрей любил своих учеников. Лично я никогда не вспоминала о школе. Годы, проведенные в ней, до сих пор кажутся мне вырванными из жизни. Я столько лет стремилась отогнать от себя прочь лица одноклассников и учителей. Пыталась думать об этом, в памяти моей возникало лишь что-то липкое, по особенному темное и тягучее. Однажды я совершенно случайно проезжала мимо школы, где работал Андрей. Я оставила машину напротив ворот, вошла вовнутрь. Пожилая благообразная учительница показала мне нужный класс. Я очень хотела знать, какое занятие нашел себе мой муж-идиот. Мой муж всегда был идиотом. Дверь в класс была приоткрыта, и я заглянула внутрь. В окружении кучи детей Андрей восседал на столе и что-то увлеченно рассказывал этим обращенным к нему детским мордочкам, жадно ловящим каждое слово. Дети не сидели за партами. Они собрались вокруг него – кто на столах, кто на подоконниках, и впитывали в себя каждое слово. Мордочки горели восторгом. Не знаю, что он рассказывал им, но я отошла от дверей и вернулась домой. Однажды я даже взбесилась, когда Андрей полчаса обсуждал по телефону со своим восьмилетним учеником мультик Диснея. Я посчитала такое неслыханным, но… но даже с близкими друзьями, даже со мной Андрей никогда не разговаривал так. Я чувствовала, что, общаясь с ними, мой муж счастлив. Осенью он вывозил свой класс за город в лес – рисовать деревья – и возвращался часов в десять вечера с охапкой желтых листьев и озорным блеском в глазах. Андрей никогда не рассказывал о своих учениках. Редкое исключение составлял разве что Дима. В самом начале, когда он только сообщил мне новость и я открытым текстом объяснила, что он больной, придурок и идиот, Андрей рассмеялся и ответил:
   – Зато мне нравится! Дети – светлые, с ними легко, они говорят, что думают, без утайки, без лжи. И если привязываются к тебе, то от всего сердца. Впрочем, как и ты к ним.
   Утро 28 июля… День… Вечер… Туман… И острая, обжигающая мозг мысль – в тот вечер, 28-го, вернувшись с неизвестной ночной отлучки, он не принес с собой того портфеля…
   – Филипп Евгеньевич?
   – Да. Кто говорит?
   – Татьяна Каюнова.
   – Хм… До меня дошли некоторые вести… Они соответствуют действительности?
   Меня неприятно поразил ледяной, застывший тон.
   – Вы имеете в виду арест моего мужа?
   – Да. Он действительно арестован?
   – Я надеюсь, что это ошибка.
   – Очень странно… Завтра утром все попадет в газеты. Это вы понимаете? И там будет фигурировать ваша фамилия.
   – Да.
   – По-человечески мне вас жаль.
   – Вы недовольны моей работой?
   – Нет, почему же, напротив. Вы одна из самых талантливых наших сотрудников. И мне жаль, что вы попали в беду. Я могу что-то сделать для вас лично?
   – Да. Я не смогу выйти в эфир сегодня.
   – Почему? По какой причине?
   – Я должна быть в прокуратуре, чтобы все выяснить. Я надеюсь, что это просто ошибка.
   – Но завтра вы будете на работе?
   – Конечно. Все выяснится…
   – Вас вызвали в прокуратуру повесткой?
   – Нет, я иду сама – я должна знать… Филипп Евгеньевич, я вас очень прошу – пожалуйста, не называйте в сегодняшних новостях имя моего мужа!
   – К сожалению, я не понимаю, о чем вы просите.
   – Потом скажете, что убийца арестован, ему будет предъявлено обвинение, но не называйте имени!
   – Это невозможно! Вы бредите! Я уже вам сказал, что завтра все появится в газетах.
   – Да, и вы сообщите об этом первыми в утренних новостях. Но до завтрашнего утра еще остается время. И может выясниться, что арест Андрея был просто недоразумением или ошибкой. Я вас очень прошу! Сегодня все встанет на свои места. Я же знаю, мой муж невиновен. Пожалуйста, не сообщайте его имени в сегодняшнем вечернем выпуске! Я же сотрудница вашего канала, я вас очень прошу…
   – Это слишком сложно.
   – Филипп Евгеньевич, а если моего мужа освободят уже сегодня? Если действительно произошло недоразумение? Сообщив имя убийцы утром, вы все равно ничего не потеряете! Я вас очень прошу, ради всего святого…
   Долгое молчание. Лед в чужом голосе, калечащий мембрану. Я, наверное, на самом деле сошла с ума.
   – С вечерними новостями выйдет Алла. То, о чем вы просите, сделать очень сложно.
   – Филипп Евгеньевич!
   – Ну ладно. Я постараюсь сделать для вас это невозможное одолжение.
   – Я так вам благодарна…
   – Сегодня вечером имя вашего мужа в эфире не прозвучит. Я вам это обещаю. Но завтра…
   Когда я повесила телефонную трубку и дрожащими руками вытерла со лба пот, я сомневалась в том, что наступит завтра.
   Когда позвонили в дверь, я складывала в ящик разбросанные фотографии с нашей свадьбы. Внутренний голос подсказывал, что теперь мне не следовало бы никого ждать. По крайней мере к добру. Но я все-таки подошла к двери и выглянула в глазок. Это была моя соседка по лестничной клетке, жена бизнесмена, с которой мы познакомились во время ареста. Я открыла дверь.
   – Здравствуйте, – она боком протиснулась в прихожую, и меня поразило странное выражение ее лица.
   – Ваш муж уже дома?
   – Нет.
   – Как, его еще не отпустили? Мы были уверены, что это ошибка. Разве не так?
   – Не знаю.
   Странное выражение приняло более яркий оттенок. Я охарактеризовала бы его как злорадство здорового человека, входящего в тифозный барак.
   – Зайдите, – сказала я.
   – Нет-нет, я на минуточку! – Она принялась отбиваться, словно атмосфера моей квартиры могла ее задушить.
   – Слушаю вас.
   – Я пришла с вами попрощаться. Мы с мужем уезжаем отсюда.
   – Вот как?
   – Мы уже договорились с покупателем нашей квартиры. Он переедет через год – он сейчас за границей. А мы уезжаем отсюда завтра. Эта, нынешняя квартира больше не удовлетворяет нашим потребностям. Видите ли, она слишком мала, вдобавок – шумный район и неподобающая положению моего мужа обстановка. Вы понимаете, что я хочу сказать?
   – Нет.
   – Ну как же… Эти обстоятельства с арестом вашего мужа…
   – А вы тут при чем?
   – Вы меня неправильно поняли… У моего мужа очень тяжелая, напряженная работа, ему необходимы безопасность и покой.
   – Зачем вы ко мне явились?
   – Я только хотела попрощаться.
   – Вы это сделали, теперь можете идти.
   – Ну вот, вы на меня рассердились. Но вы должны понять, что действительно неприятно жить рядом с человеком, который обвиняется в таком отвратительном преступлении. Мы с мужем были просто возмущены всей отталкивающей жестокостью…
   – Убирайтесь!
   – Хм, вы обиделись, но моего мужа почему-то никто не арестовывал! Следует же смотреть правде в глаза! Но, впрочем, я пришла, чтобы просто сказать вам: будет лучше, если вы съедете с этой квартиры!
   – Почему же?
   – Мы хотим получить приличные деньги за свою жилплощадь, а это будет весьма проблематично при таком соседстве! Правда, мы еще не рассказали нашему покупателю, с кем рядом он собирается жить, но очень скоро вся эта история появится в газетах! И когда он узнает, то может снизить цену! Потому что ни один нормальный человек не захочет жить рядом с семейкой убийцы-маньяка.
   Я старалась держать себя хладнокровно. Что-то внутри подсказывало: если я дам ей по морде, ничего хорошего из этого не выйдет.
   – Вы все сказали?
   – Нет, не все! Своим присутствием здесь вы снижаете цены на недвижимость в этом доме!
   Я распахнула дверь настежь и сказала:
   – Вон!
   Она вышла, презрительно фыркнув:
   – Вы такая же, как ваш супруг!
   Я захлопнула с громким стуком дверь, потом прислонилась к стенному шкафу. Ноги отказывались держать меня. И горькие, долго сдерживаемые слезы покатились по щекам.
   Собираясь в мрачное здание прокуратуры, я поняла, что все случившееся со мной – полный бред! Так не бывает! Андрея отпустят, ведь ясно же – это ошибка. И вечером, дома, мы вместе будем смеяться над этим. Потому, что все закончится хорошо – не иначе. День был жаркий, солнечные лучи, словно в зеркалах, отражались в стеклах домов и прыгали по мостовым маленькими светлыми зайчиками. Я чувствовала в себе уверенность, словно твердо знала: через час Андрея отпустят. И он вернется. И я приготовлю что-то необычное на ужин. И все обязательно будет хорошо.
   Девушка из приемной (я говорила с ней утром) печатала на машинке.
   – Я могу войти? – спросила ее.
   – Идите. Вас ждут.
   Ждут? Я вошла в кабинет прокурора. Первым, кого я увидела, был следователь, он сидел возле одного конца стола Т-образной формы. Вторым был человек, при взгляде на которого я подумала: что с такой внешностью он делает здесь? Ему было лет тридцать (вместе со следователем они смотрелись как отец с сыном), и он был красавцем! Это был потрясающе сложенный блондин примерно двухметрового роста. Безукоризненный темный костюм, сшитый по последней моде в Париже. Модный галстук пастельной расцветки. Супершикарная стрижка. Лицо манекенщика, повадки – тоже. Массивная челюсть, что-то грубоватое в разрезе глаз, в скулах. Жестокий узкий рот. Накачанные мускулы явно выступали из-под парижского пиджака. Все портили только глаза. Глаза у него были слегка навыкате, прозрачно-голубые, большие, в них сквозило что-то рачье или бычье, что-то до удивительности тупое. Наверное, примерно такой взгляд был у барана из пословицы про новые ворота. Когда я разглядела это, очарование пропало, словно его совсем не было. Я отношусь к тем женщинам, для которых во внешности мужчины главное – глаза. Впрочем, ему все-таки с успехом подошла бы роль манекенщика или кинозвезды, но никак не прокурора.
   Он рассматривал меня с таким же пристальным вниманием. Когда взаимное разглядывание стало невыносимым, я сказала:
   – Вы прокурор?
   – Да. Садитесь.
   Я присела напротив следователя.
   – Меня зовут Татьяна Каюнова.
   – Я знаю.
   – По какому праву был арестован мой муж?
   – По юридическому, – ответил прокурор.
   – Вы думаете, с вами кто-то стал бы нянчиться, если б вы не являлись бывшей телезвездой? – вступил в разговор следователь. «Бывшей» – слово резануло меня ножом по сердцу.
   – Это правда, – я вновь услышала голос прокурора, – для вас сделано исключение. Поэтому вы и находитесь сейчас здесь. – У него был женский голос, который очень ему не шел. – Вашему мужу будет предъявлено обвинение в трех предумышленных убийствах по статье 102-й Уголовного кодекса Российской федерации. Впрочем, вам ничего не скажут юридические тонкости. Очень много они сказали бы вашему адвокату, если бы вы привели его с собой.
   – Моему адвокату?
   – Вернее, адвокату вашего мужа. Надеюсь, вы знаете, что ему полагается по закону защитник? Вы достаточно состоятельны, чтобы оплатить все расходы. Или вы хотите, чтобы у вашего мужа был бесплатный государственный защитник?
   – Нет, я найду адвоката.
   – Прекрасно. Итак, мы отвлеклись. Ваш муж виновен в трех убийствах.
   – Насколько я знаю, вину доказывает суд.
   – Мера наказания по данной статье – смертная казнь.
   Из моих рук выпала сумочка и с глухим стуком упала на пол.
   – Вы хотите сказать, что суд может вынести смертный приговор…
   – Да, и я надеюсь, что вынесет. Я убежден в виновности Каюнова. И на суде я буду требовать смертной казни. Вы меня поняли?
   Я подняла с пола сумку, одновременно скрыв выражение лица. Тем временем прокурор открыл ящик стола и достал прозрачный целлофановый пакет.
   – Вам знакома эта вещь?
   В прозрачном пакетике была записная книжка Андрея.
   – Да, безусловно.
   – Что же это?
   – Записная книжка моего мужа. Я сама ее подарила ему.
   – Блокнот был найден на месте первого убийства. На нем отпечатки пальцев вашего мужа.
   – Но это же естественно! Андрей выбежал на улицу, увидел собравшуюся толпу и милицию и в суматохе выронил блокнот.
   – Вы не поняли! Блокнот был найден в подвале возле трупа. В самом подвале.
   – Это все равно ни о чем не говорит! Его могли туда подбросить!
   – Вы узнаете почерк?
   Прокурор вынул блокнот из пакетика и раскрыл его на середине. На чистом листке была надпись, сделанная карандашом и, очевидно, в большой спешке:
   «Дима Морозов. 26 июля, 11 часов. Прекратить эту историю!» Почерк принадлежал Андрею.
   – Вы узнаете почерк?
   – Нет.
   – А как насчет статьи о даче ложных свидетельских показаний?
   – Это официальный допрос?
   – Считайте, что так. Кому принадлежит почерк?
   – Не знаю.
   – Вы его несомненно узнали. Это почерк Каюнова. Есть заключение экспертизы. Вы уже поняли, что Каюнов виновен в этой смерти? Мы сделали ошибку, не арестовав его сразу. И вот в результате еще два трупа. Два детских трупа! Скоро будут известны результаты психиатрической экспертизы. Ваш муж давно был в связи с Димой Морозовым. Он чем-то запугал ребенка. Существуют показания матери Морозова о том, что ребенок жаловался на «плохого человека», который его преследовал. Преследовал в сексуальном плане. Мать не обратила внимания.
   – Разве упоминалось имя Андрея?
   – Косвенно. В конце концов мальчик начал угрожать, что расскажет всем правду. Для вашего мужа огласка была хуже смерти. Тут он и решил расправиться с Димой. Он назначил ему встречу утром 26 июля в своей галерее, расположенной за два дома от места убийства. Но в галерею мальчик не входил. Скорей всего убийца дожидался ребенка на улице и под каким-то предлогом сумел заманить в подвал. Свидетельские показания всех, кто находился в галерее в то утро, подтверждают: Каюнов вышел утром и вернулся только в половине двенадцатого.
   – В котором часу вышел?
   – Существует свидетельница, которая столкнулась в воротах дома по Красногвардейской, 15 с Каюновым в тот момент, когда Каюнов выходил оттуда. По ее словам, он был в невменяемом состоянии – именно поэтому свидетельница (пенсионерка, живущая в этом же доме) его запомнила. Итак, Каюнов заманил ребенка в подвал, изнасиловал (в который раз) и зверски убил. Убегая с места преступления, в спешке потерял свой блокнот. Скорей всего потерю он заметил только через некоторое время. Именно поэтому он решил вернуться на место преступления, но труп уже обнаружили, там была милиция и толпа. Тогда, надеясь смыть с себя подозрения, он инсценировал сцену опознания, сообщив, что беспокоился, почему мальчик опаздывает, и решил дождаться его на улице. Позже Каюнов изменил свои показания. В своих измененных показаниях он утверждал, что убийца позвонил ему в галерею и вызвал в подвал. Вернее, утверждает. Больше показания он пока не менял. Каюнов якобы пришел и увидел ребенка уже убитым, там потерял блокнот, но милицию вызвать не решился. Он утверждает, что вышел из галереи в 11.15 и отсутствовал ровно пятнадцать минут. Однако совладелец галереи, все утро находившийся в одной комнате с Каюновым, утверждает, что никакого звонка не было и Каюнов покинул галерею ровно в одиннадцать утра. В своих показаниях Каюнов утверждает, что, увидев милицию и толпу возле дома, он выскочил на улицу, чтобы опознать ребенка, но сообщить, что он уже был на месте убийства, не решился. Теперь вернемся к двум другим убийствам. Двое приятелей знали, с кем должен встретиться Дима. И знали зачем. Когда мальчик не вернулся, они пошли к убийце, чтобы все выяснить. Очевидно, они еще не знали, что Дима убит. Или знали, но это не играет большой роли. Может, они просто хотели его припугнуть. Убийца под каким-то предлогом повез их за город. Вернее, приказал им самим ехать за город и ждать его там. Он убивает их, так же расчленяет трупы и разбрасывает части тел в разных местах. Неподалеку от строений железнодорожной станции найдены орудия убийства. На них – отпечатки пальцев только вашего мужа. Каюнов утверждает, что орудия убийства в портфеле были каким-то образом подброшены ему в галерею утром 27 июля. Каюнов также утверждает, что, как и в первом случае, его вызвали на станцию Белозерскую по телефону. Он поедет, захватив с собой портфель с орудиями убийства (это топор и клещи), чтобы самостоятельно расквитаться с убийцей. Но, проблуждав в лесу и никого не встретив, он выбросит портфель в кусты и вернется в город. То есть, по его словам, второй раз убитых детей он не видел. Кассирша пригородной кассы запомнила Каюнова, когда он брал билет на электричку. По ее словам, детей с ним не было, он взял только один билет. Поэтому резонно утверждать, что с детьми он встретился уже на Белозерской. Теперь вы видите – нет ни малейших сомнений в том, что убийца – ваш муж. Поэтому, если больше вопросов ко мне нет – вы свободны.
   – Есть! В котором часу был убит Дима Морозов?
   – По времени все сходится.
   – Я хотела бы знать…
   – Это будет знать только адвокат. Вы сами понимаете, что следствие не может пока разглашать информацию, которой располагает.
   – И время других убийств узнать тоже нельзя?
   – Я уже ответил на ваш вопрос.
   – Почему вы не спрашиваете меня, уезжал ли вечером на Белозерскую Андрей?
   – Вы будете допрошены отдельно.
   – Я могу увидеться с мужем?
   – Нет. Идет следствие. Свидания запрещены.
   Во время всей беседы следователь не проронил ни слова.
   – Когда будет суд?
   – Когда следствие закончится. Более точно я вам сказать не могу.
   – Где содержится Андрей?
   – В следственном изоляторе. Уезжать из города вам запрещено. Вас вызовут повесткой для дачи показаний.
   Когда я вышла из кабинета прокурора, я почувствовала, как земля уходит из-под моих ног.
   А в семь часов вечера я включила телевизор, чтобы посмотреть новости четвертого канала. Последним сообщением было:
   – А теперь подробности о деле убитых детей.
   Убийца арестован и содержится под стражей. Ведется следствие. По утверждению прокурора, ни малейших сомнений в вине подозреваемого нет. Невероятная сенсация: убийцей оказался известный художник Андрей Каюнов. Подробности – в завтрашних выпусках новостей.

Глава 7

   26 июля… 26 июля – 26 февраля… Полтора года назад… Если вернуться в памяти хотя бы на полтора года…
   – Наташа, выйди!
   – Ты совершенно ненормальный! Мне через десять минут в эфир. Как я пойду с такой головой! Наташа, останься!
   – Заткнись! Наташа, выйди, пожалуйста, на три минуты!
   Мой стилист Наташа бросает на меня удивленный взгляд и выходит из комнаты. Димка подходит сзади и двумя ледяными руками сжимает мне шею.
   – Значит, хитренькая, да? Самая умная? Ты, гадюка, подслушала мой разговор по телефону и все продала…
   – Дима, ты что! Мне же больно!
   – Больно? Сука! Это еще приятно по сравнению с тем, что я с тобой сделаю! Ты мужу продала идею?
   – Я не понимаю, о чем ты!
   – Отвратительная, лживая сука! Ты знала, что я хотел купить эту галерею на Красногвардейской – выкупить долю Виталика. И пока я копался во всех юридических проволочках, ты побежала докладывать супругу!
   – Димочка, честное слово, я тут ни при чем, это случайность!
   – Случайность? Ну да, как же! Я видел сегодняшнюю газету! Прекрати делать из меня идиота!
   – Мне больно, прекрати!
   – Да тебя убить мало! Я читал интервью твоего мужа!
   Я пытаюсь встать, но Димка силой придавливает меня к креслу. Мое тело покрывается неприятной, липкой испариной. Стараясь, чтобы голос не дрожал, я говорю как можно спокойнее:
   – В таком случае тебе повезло больше, чем мне, потому что я еще не видела этой газеты и не читала никаких интервью. Странно, ты же должен знать, что вся пресса – сборище лживых сволочей! Но как бы тони было, я тебе клянусь, что совершенно тут ни причем! Это покупка моего мужа, а не моя, ведь это он купил галерею на Красногвардейской. Я не подслушивала никаких разговоров и не собиралась перебегать тебе дорогу. Подобные вещи не в моем характере.
   Хриплым от ненависти голосом Дима произносит:
   – Мне следовало бы тебя задушить! Знаешь, почему я этого не сделаю? Потому что синие следы удушья будут слишком уродливо смотреться на твоей шее.
   И выходит из гримерки, громко хлопая за собой дверью. Я вздыхаю глубоко, с невероятным облегчением. Нервное напряжение выматывает все силы. Прическа свисает липкими от пота прядями. Наташе придется начинать все сначала. Конечно, я была виновата и совершила подлый, бесчестный поступок. Но другого выхода у меня не было. Я должна была жить иначе. Карьера моя на телевидений только-только начиналась. Одна из газет в крохотной заметке назвала меня несравненной (это сделал Филипп Евгеньевич, чтобы услужить человеку, который устроил меня на четвертый канал, конечно же, за его деньги – в смысле оплаты за эту заметку). Но я очень хотела действительно стать такой.
   Существовало много причин, по которым я не могла этого достичь. Андрей не вылезал из депрессий. Эти непрекращающиеся депрессии были обычным делом, как насморк или головная боль, вызванные тем, что Андрей все знал. Знал, что он – посредственный художник. Обладая прекрасной интуицией и нерушимой логикой, с самого начала Андрей понимал, что свалившийся подобно снегу на голову успех не что иное, как признание миром его посредственности, сладко окрашенной лжи, которая так нравится ограниченным людям. Андрей стал понимать, что означает полное отсутствие таланта, когда очень многое хочешь выразить, но не можешь, и впал в депрессию. И настал день, когда я тоже поняла, что Андрей – бездарность. Раз это было на самом деле, я начала понимать, что не может быть никакой уверенности в завтрашнем дне. Когда ажиотаж вокруг имени Каюнова спадет, люди перестанут покупать его картины. И придется нам обоим ходить по краю. Но я хотела иметь много денег, я всегда хотела много денег и уверенности в завтрашнем дне. Я чувствовала – необходимо что-то предпринять, только понятия не имела – что.
   В тот вечер я задержалась на студии допоздна. В съемочном павильоне давно погасли огни, все начали расходиться. Город уже спал. Я закрыла за собой дверь гримерки, вышла в пустой коридор и вдруг услышала голос Димы – он говорил по телефону. Несколько фраз, произнесенных на повышенных тонах, меня заинтересовали, и я стала внимательно прислушиваться к разговору. Стараясь двигаться бесшумно, подошла совсем близко и услышала все достаточно хорошо. Из разговора я поняла, что два приятеля Андрея вместе с незнакомым мне третьим собираются купить частную художественно-антикварную галерею, но неизвестный мне третий собрался уезжать из страны и решил продать свою долю. Эту долю и собирался купить Димка. Документы должны были оформить через десять дней. Я дождалась конца разговора, вышла из своего укрытия, вежливо попрощалась и поехала домой. План возник у меня в полупустом автобусе (у меня тогда еще не было машины). Антиквариат, недвижимость, частная галерея – деньги, хоть какая-то уверенность в завтрашнем дне! И этим двум наверняка приятней будет видеть рядом с собой Андрея, а не Димку с его скверным характером.
   Короче, все выходило очень просто – следовало только убедить Андрея оформить документы и договориться раньше Димки. Деньги одолжу у сестры, потом отдам. Юля мне не откажет. Я убеждала Андрея всю ночь, приводила разные доводы – естественно, не раскрывая свой источник информации. Узнай Андрей о нем, он возмутился бы до глубины души бесчестным моим поступком и, уж конечно, никогда не согласился бы поступить так. Может быть, я и совершила подлость, но я не видела другого выхода. Ровно через семь дней Андрей стал полноправным владельцем галереи. В честь открытия владельцы дали интервью местной прессе, и Андрей сказал, что идею о художественной галерее подала ему жена. Димка тоже прочитал газету и пришел в дикую ярость. Я боялась, что он действительно меня задушит. Но все вроде бы обошлось. Андрей же был счастлив (как ребенок, получивший игрушку), а значит, была счастлива я тоже.
   Через три месяца мы купили квартиру и выплатили весь долг моей сестре. Удивительно четко помню тот день… Когда я впервые поднялась на третий этаж красивого восьмиэтажного дома старой постройки и вошла в свою квартиру.
   Внутри пахло свежей древесиной и масляной краской. До этого я была здесь только один раз – осматривала вместе с Андреем и представителем фирмы будущую покупку. Но наконец сделка совершилась, бумаги оформили, и я впервые в жизни вошла в свою собственную квартиру. В ней еще не было мебели. Потоки ослепительного солнечного света вливались в большие окна, и все три комнаты вместе с ванной и кухней были залиты этим светом. Трудно передать словами, чем была для нас с Андреем эта квартира. Оба мы никогда не имели дома, жили на чужих территориях, словно два бездомных бродяги, слоняющиеся из угла в угол, не имея того единственного угла, который стал бы нашим домом. Я помню то удивительное ощущение свободы. Единственное, о чем можно пожалеть, – только то, что потеряли мы в теплоте этих стен, в ослепительных потоках света, открывающих для нас новое утро. Мы не знали, что через некоторое время эта квартира уйдет от нас навсегда и такое долгожданное, нужное, живительное счастье, как стеклянный хрупкий цветок, будет растоптано на асфальте. Я помню первую ночь в необжитой квартире. Сидя на полу (еще не было мебели), мы пили шампанское и были счастливы так, как больше не будем. Наверное, трудней всего мне было расстаться с иллюзией нашего обетованного дома. Но тем не менее я бережно храню в своем сердце те ночи и дни, те самые дорогие часы и минуты, которые невозможно вернуть назад. И чем бы ни согласна я была заплатить – все это уже никогда не вернется.
   Через три месяца мы купили для меня машину. Андрей устроился работать учителем рисования и черчения в школу. Ну вот, я так спокойно и просто пишу об этом, а когда-то его поступок стал для меня настоящей трагедией. Его поступок поверг меня в ужас, в кошмар, в шок, я сходила с ума, я думала, что убью его или совершу что-то еще более ужасное.
   Это было не по-зимнему теплым днем, вернее, вечером. Андрей вернулся поздно и сказал:
   – Я устроился работать учителем рисования и черчения в 237-ю школу на полставки.
   Я выронила из рук тарелку, и она с грохотом разбилась на полу на множество мелких осколков.
   – Тебе плохо? Ты заболел? Грипп, лихорадка, белая горячка, шизофрения в последней стадии?
   – Да не воспринимай ты все так трагично! Что в этом плохого? Просто мне стало в жизни тесно.
   – Тесно? А работа в галерее? А картины? А аукцион на следующей неделе? А я?
   – Все это остается без изменений. С галереей я отлично справляюсь, тем более что я в ней не один. Но я хочу увидеть жизнь с другой стороны.
   – Ублюдок! Кретин! Сволочь!!! НЕНАВИЖУ!!!
   – Успокойся! Я ведь уже устроился на работу!
   – Еще бы! Какая сенсация для захудалой школы! Сам Каюнов ведет уроки рисования для первоклашек! Дерьмо вонючее! Несчастный козел! Псих пришибленный!
   – Мне очень жаль, что ты меня не понимаешь. Но ничего, настанет время – поймешь. А если нет – что ж, тем для тебя хуже. Я в тебе не так уж и заинтересован.
   Поступки Андрея с точки зрения обыкновенного человека были необъяснимы. Мне казалось, что весь мир будет смеяться надо мной. И не без оснований – ведь я связала свою жизнь с полным придурком! Я пошла черт-те на что, лишь бы устроить его в галерею, это стоило мне таких усилий, и вот теперь все коту под хвост… Помню, в тот день я заперлась в ванной и долго плакала от обиды.
   Потом решила пойти в гости к Юле и посоветоваться с ней. Моя сестра была настроена более оптимистично:
   – Ну и что? Учитель в школе – подумаешь, трагедия! Да, он придурок, идиот, но тебе придется с этим смириться. В конце концов, бывает и хуже. Тебе было бы лучше, чтоб он открыто связался с мафией?
   – Откуда я знаю, что он с ними не связан?
   – Но ведь он не дает тебе об этом знать? Он – особый человек, не такой, как я или ты, значит, к нему нужен особый подход. Он творческая личность, художник (от слова худо) – этот твой кретин. Ты же знала, что он за штучка, когда выходила за него замуж! И ты всегда любила его именно таким. Этот поступок лишь проявление еще одной его грани, вот и все. Глупая, не дергайся, лучше гордись своим мужем!
   – Гордиться?! Мне?!
   – Лучше посмотри на все это с другой стороны. По крайней мере ты имеешь мужа, отличного от всех остальных мужей. Короче, возвращайся домой, можешь от души плюнуть в супруга, и прекрати, корчить из себя дуру! В конце концов, главный его заработок – галерея, и ее он не бросит. Интересно, как тебе удалось его туда устроить? Молчи, я и так знаю, что это была ты! В общем, не вздумай снова (господи, уже в который раз!) с ним разводиться! Боже мой, если б не я, ты, наверное, не вылазила бы из бракоразводных процессов! Иди лучше домой и хорошенько подумай о моих словах!
   Так постепенно и размеренно прошла уже неделя работы Андрея в школе, и я нашла в себе силы смириться. И вот однажды Андрей вернулся домой очень рано, в необыкновенном нервном возбуждении, с сияющими глазами.
   – Танюш, у меня сегодня был один разговор (глупый смех)… Право же, я не знаю, как начать.
   – С начала. Я слушаю внимательно, говори.
   – Знаешь, мне предлагают персональную выставку с презентацией и телевизионным эфиром. Конечно, это будет бешено стоить, но я мечтал об этом всю свою жизнь! Таня! Самая большая и хорошо представленная выставка!
   Никто из нас не знал, что за этими бессвязными словами начнется самый страшный кошмар.

Глава 8

   «Невероятная сенсация (можно подумать, бывают сенсации вероятные!), убийцей оказался известный художник Андрей Каюнов. Подробности – в завтрашних выпусках новостей».
   Я выключила телевизор и осталась сидеть в полной темноте. И вот, застыв перед погасшим телевизионным экраном, я думала, что именно так разливается пустота – в каждой трещинке необитаемой квартиры, в каждой клетке моего тела. Пустота. И почему-то заледенели руки.
   «Убийцей оказался Андрей Каюнов…»
   – Бедная! – Кажется, не в один разговор со мной сестра не вкладывала столько чувств. Целая масса, мировой океан тех чувств, которые, по мнению моей сестры, следует вкладывать (словно в коммерческий банк) в женщину, обманувшуюся в жизни.
   – Бедная моя девочка! Бедная! – Отвратительное слово резью отдавалось в моих ушах. Было около семи утра. Накануне я заставила себя лечь в постель только в четыре.
   – Танечка, милая, я звонила тебе весь вечер, до часу ночи, как только посмотрела семичасовые новости. Это ужасно, чудовищно! Бедная, представляю, сколько тебе пришлось пережить! Как это, должно быть, ужасно, понять однажды, что ты живешь с убийцей, маньяком и психом! Твой телефон не отвечал. Ты сняла трубку или отключила совсем?
   Вечером я действительно отключила телефон. Никогда в жизни меня не предавали по-крупному. Конечно, было как у всех – какие-то сплетни подруг, неурядицы с мужем, сестрой, коллегами по работе. Пожалуй, самое крупное из всех – предательство родных. Но так бесчеловечно, нагло, в лицо – никогда. Силы воли хватило, чтобы отключить телефон. Если бы я не сделала этого, я не вынесли бы всех человеческих голосов, по-звериному орущих мне в душу.
   А потом, как и множество раз, как и сотню раз – потому что больше ничего не оставалось делать, – я ходила по пустым комнатам, широко раскинув по сторонам руки, и мне казалось, что я кричу в пустоту этих стен изо всех сил, но на самом деле поняла это потом) я не издавала ни звука.
   – Таня, я понимаю, удар слишком жесток. Но ты сильная, и ты переживешь. Когда его арестовали?
   – Позавчера вечером.
   – Ты видела это?
   – Да. Вернулась со студии, застала милицию в квартире.
   – Ты уже хоть что-то выяснила?
   – Сто вторая статья, предумышленное убийство.
   – Господи… Ты веришь?
   – Нет.
   – Так я и думала. А я тебя предупреждала!
   – О чем?
   – О том, что твой муж – псих! Маньяк! И что ты теперь собираешься делать?
   – Не знаю.
   – А я вот знаю! Первое – подать на развод! Второе – разменять квартиру! Третье – поехать в круиз по Средиземноморью! Четвертое – начать поиски нового мужа.
   – Извини, но сейчас я не могу говорить, я спешу.
   – Ты обиделась, да? Считаешь, что я сволочь? Но кто, как не я, предсказал все, что произойдет? Вспомни мои слова, я говорила тебе – твой муж сумасшедший, маньяк, я ни секунды не сомневаюсь в том, что он – убийца!
   – Я сейчас положу трубку.
   – Я к тебе сегодня вечером приеду.
   – Меня не будет дома.
   – Да? И где же ты будешь?
   – В прокуратуре Или у следователя Целые дни – только там.
   – У тебя есть адвокат?
   – Нет.
   – Что-нибудь придумаем Ладно, топай в свою прокуратуру И не сердись на меня, хорошо? Лучше подумай о том, что я тебе сказала.
   Я повесила трубку и подумала «Завтра их будет больше, через дней пять – целый город, ко дню суда – вся страна. А пока только еще один Еще один человек, свято верящий в вину Андрея».
   Телефон снова взорвался звонком:
   – Говорит следователь Ивицын.
   – Я понадобилась вам так скоро?
   – По-моему, это в ваших же интересах, чтоб следствие поскорее закончилось.
   – Вы слишком красиво говорите Если б вы еще говорили правду.
   – Вы можете сейчас ко мне приехать?
   – По закону я в полном вашем распоряжении.
   – Оставьте иронию Я жду вас через полчаса: РОВД, кабинет 317.
   Он подробно объяснил адрес Моя машина по-прежнему ржавела на стоянке После ареста Андрея я не решалась сесть за руль. Боялась разбиться, не справиться с управлением, скоропостижной смерти. Знала, что, если со мной что-то случится, Андрею уже никто не сможет помочь. Необходимо было думать об адвокате. Это надо сделать прямо сейчас, но я не знала, как именно. Наверное, следователь Ивицын предполагал, что при нашей жизни адвокатов у нас должно быть предостаточно, и ждал, когда я приведу хоть одного за руку, и радовался, что его до сих пор нет. Я еще не видела сегодняшних газет. Шел первый день после того, как по всем телевизионным каналам Андрея объявили убийцей. Я запрещала себе думать, что может случиться потом.
   Следователь Ивицын встретил меня у входа – за эти несколько дней я уже успела привыкнуть к нему. Мы поднялись на третий этаж, прошли большую комнату, в которой было много столов и еще больше людей, затем проследовали в клетушку, огороженную перегородкой. Там еще помещался стол с пишущей машинкой и два стула. Ивицын сел за стол, я – перед ним.
   – Вчера прокурор был слишком категоричен в разговоре с вами.
   – Вы хотите сказать, что не верите в вину моего мужа?
   – Я этого еще не знаю. Существует такое понятие, как презумпция невиновности. Всякую вину следует доказать.
   – Вы тоже были категоричны раньше, как и прокурор.
   – Существует слишком много белых пятен. Скоро будут известны результаты психиатрической экспертизы.
   – Андрей не псих!
   – Это решать не вам.
   – Да уж, конечно, ведь нужно объявить моего мужа опасным сексуальным маньяком, не так ли?
   – Его будут проверять. И если он педофил, все это выяснится.
   Я вспыхнула:
   – Вы не смеете…
   – Вы узнаете о результатах. Теперь, очевидно, мы будем видеться с вами очень часто.
   – Где находится мой муж?
   – В СИЗО.
   – Когда я смогу его увидеть?
   – Не скоро. Когда закончится следствие. Перед судом.
   – Почему?
   – Так положено. Слишком тяжелый случай!
   – Не смейте зубоскалить!
   – А вы ведите себя культурно! Держаться в рамках приличия – в ваших же интересах. Знаете, я ведь решил сделать вам подарок.
   – Подарок? Мне?
   – Да. Я заинтересован так же, как и вы, в том, чтобы восстановить справедливость. Я собираюсь дать вам прочесть некоторые свидетельские показания. Это делать я не обязан, это вообще не положено. Более того, за это выгоняют с работы. Но, как я уже сказал, справедливость должна быть восстановлена. Тем более что во всей этой истории слишком много неясных мест. Вы поможете мне их выяснить.
   Он вынул из ящика стола папку, достал из нее несколько машинописных листков и протянул мне.
   – Вот, для начала показания совладельца галереи Кремера.
   Я стала читать. Помню дословно:
   «ИЗ ПОКАЗАНИЙ СВИДЕТЕЛЯ ГЕННАДИЯ КРЕМЕРА, СОВЛАДЕЛЬЦА ХУДОЖЕСТВЕННО-АНТИКВАРНОЙ ГАЛЕРЕИ ПО УЛИЦЕ КРАСНОГВАРДЕЙСКОЙ.
   26 июля вечером должна была состояться презентация персональной выставки Андрея Каюнова и телевизионная передача с презентации. Я должен был принимать участие тоже. Каюнов находился в галерее с утра. Я пришел около девяти часов, кажется, без пяти, он уже был там. Галерея кишела людьми. Каюнов попросил меня заняться обычной текущей работой, потому что сам целиком был занят своей презентацией (он возился с ней, словно поп с кадилом). Фирмы-спонсоры, телевидение – я даже не знал большую часть тех, кто приходил к нему в то утро. Около половины десятого Каюнов сказал ребятам, дежурившим у входа в галерею, что к нему должен прийти мальчик, Дима Морозов, но в котором часу – не уточнил, и чтоб они его пропустили. Помещение галереи состоит из нескольких комнат. Два больших демонстрационных зала (в одном – живопись, в другом – антиквариат), за ними – внутренние помещения, три комнаты. Одна – общая, для сотрудников, другая – совместный кабинет, мой и Каюнова, за кабинетом – хранилище. Около половины десятого Каюнов вошел в наш кабинет и стал просматривать какие-то бумаги. Я уже давно находился там, занимаясь текущими делами. В одиннадцать Каюнов сказал, что выйдет не надолго; Я спросил, куда он идет. Он ответил, что к нему должен прийти мальчик, и он решил дождаться его на улице, а если ребенок не придет – тогда просто проветрится. Нет, телефон не звонил. Это я помню точно и хорошо. Не было никаких телефонных звонков! Каюнов вообще по телефону в то утро (до 11 часов) не разговаривал. Вернулся он где-то в тридцать пять двенадцатого. Выглядел как обычно, вновь стал заниматься своей презентацией. Я спросил, приходил ли мальчик, но Каюнов ничего не ответил. Диму Морозова я знал хорошо. Он часто приходил к Каюнову. Этот мальчишка был довольно шпанистого вида, грубый, уже в девять лет напоминающий уличного бродягу. Я возражал против его визитов в галерею – ведь у нас много ценных вещей, а мальчишка мог иметь таких же шпанистых приятелей. У нас с Каюновым даже был спор, когда мой коллега решил выставить в галерее рисунки Димы Морозова. Я возражал против этой идеи, но в конце концов Каюнов одержал вверх и рисунки были выставлены».
   Прочитав, я отложила бумагу. Ивицын усмехнулся.
   – Учтите, Кремер был единственным, кто находился в то утро в кабинете с вашим мужем. Эти показания просто убийственны. Теперь читайте дальше.
   «ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АНДРЕЯ КАЮНОВА.
   Я договорился встретиться с Димой Морозовым 26 июля в одиннадцать утра в галерее. Зачем? Должен был отдать ему исправленный рисунок, поговорить.
   Я думал, что успею до презентации, тем более что мне нравилось общаться с этим ребенком, и разговор с ним улучшил бы мое настроение, прибавил сил. Кстати, я еще не знал, что презентация будет точно 26-го, вначале это число только предполагалось. Если вы потрудитесь спросить руководителей фирм-спонсоров и всех тех, кто участвовал в создании передачи, они вам скажут, что день презентации стал известен только в последний момент, потому что существовало слишком много чисто технических проблем». Тут я прервала чтение:
   – Вы потрудились спросить руководителей фирм-спонсоров?
   – Читайте дальше! Есть материалы следствия, которые не разглашаются.
   «Как известно, лето – время школьных каникул. Последний раз я видел Диму только 28 июня, он уезжал в деревню к бабушке и должен был вернуться только 24 июля. Поэтому мы договорились встретиться 26-го в одиннадцать утра в моей галерее. Я был там с раннего утра, занимался делами, связанными с презентацией. Около половины десятого я сказал ребятам, дежурившим у входа, чтобы они пропустили ко мне мальчика. Но в одиннадцать он не пришел. А в десять минут двенадцатого зазвонил телефон. Я находился в кабинете вместе с Геной Кремером, совладельцем, он занимался просмотром каких-то счетов.
   «Мне нужен Андрей Каюнов». – Голос был мужской, хриплый, совершенно незнакомый. – «Я слушаю». – «Если тебя интересует этот сопляк, топай в подвал дома по Красногвардейской, 15. Подвал слева. Не заблудись!» – «Кто говорит?»
   Но он уж повесил трубку. Я немедленно пошел искать этот дом. Вышел из галереи ровно в четверть двенадцатого. Гена слышал мой телефонный разговор полностью, но куда иду, я ему не сказал. Дом и подвал нашел очень быстро. Дверь была приоткрыта. Я стал спускаться по лестнице и увидел на нижних ступеньках кровь. В небольшом коридоре, примыкающем к лестнице, на полу была смешанная с землей кровь, она приобрела грязный оттенок. Комната тоже была забрызгана кровью. По запаху я понял, что кровь еще свежая. Части изувеченного тела были разбросаны по комнате. Диму я опознал с трудом. Мне хотелось закричать, но я не смог. Бросился бежать из подвала, руки тряслись… В подъезде я столкнулся с какой-то старушкой, чуть не сбил ее с ног. Наверное, она решила, что я сумасшедший. По дороге в галерею взял себя в руки. Почему не позвонил в милицию? Не знаю, растерялся. А потом уже было поздно. Потом я увидел из окна галереи, как по улице проехала милиция с включенной сиреной, увидел, как возле дома 15 начала собираться толпа. Я понял, что труп обнаружили, выскочил на улицу, бросился в толпу. Тело несли на носилках, и я закричал, что знаю его, что это мой ученик. Был составлен протокол опознания, потом меня повезли в отделение милиции, чтоб я подписал. Я не сказал, что должен был встретиться с ребенком, а они ни о чем меня не спрашивали. Как по-вашему – зачем бы я выскочил на улицу и устроил все это, если убийца – я? Рассказать, что уже был в подвале, не решился тоже. Конечно, это говорит против меня, но почему-то я не смог рассказать. Почему, не знаю.
   – Когда вы вошли в подвал, записная книжка была у вас?
   – Да, я всегда ношу ее с собой.
   – Вы сделали запись про встречу с Морозовым?
   – Да, я написал еще в июне, чтоб не забыть.
   – Что означает – прекратить эту историю?
   – Уже не помню.
   – Когда вы выбежали из подвала, где был блокнот?
   – Не помню. Я вполне мог потерять его там. Я находился в невменяемом состоянии.
   – Когда вы обнаружили потерю?
   – На следующее утро после презентации, в галерее. Но я не помнил, где именно потерял блокнот.
   – Кто может подтвердить, что вам звонили в 11.10?
   – Гена Кремер. В тот момент он был в кабинете».
   Прочитав, я положила листки перед собой.
   – Как вы думаете, кто из них врет? – спросил Ивицын.
   – Кремер.
   – А ради чего?
   – Этого я не знаю.
   – У Кремера был повод ненавидеть Каюнова?
   – Вроде бы нет. Наоборот.
   – А по-моему, каждое слово Каюнова – ложь. Неудачная попытка создать себе алиби. И с Кремером ему почему-то не повезло.
   Я смотрела на Ивицына, испытывая странное чувство, словно ко мне приближалось то, что я обязана была понять, ухватить. Я спросила:
   – В котором часу был убит Дима Морозов?
   – Вы уже задавали этот вопрос, – недовольно поморщился Ивицын.
   – Да. И вы не ответили на него. Но я хочу знать, в какое время был убит Дима Морозов.
   Недовольство теперь читалось на лице Ивицына слишком явно.
   – Это относится к следственным материалам, которые разглашать нельзя! Я вам уже отвечал, что повремени все сходится, тем более что ваш муж врет – он вышел из галереи не в одиннадцать пятнадцать.
   Тут я сказала:
   – Вы не хотите говорить время потому, что Дима был убит раньше. Раньше! До одиннадцати часов!
   Ивицын нахмурился:
   – Думайте о том, что вы говорите!
   – Да, именно до одиннадцати часов, поэтому вы молчите! Вы понимаете, что, если Каюнов покинул галерею даже в одиннадцать или одиннадцать пятнадцать, совершить убийство он бы уже не успел. Потому, что невозможно изнасиловать, убить, разрезать на куски за пятнадцать или даже двадцать пять минут! Это полный абсурд! И это полностью доказывает невиновность Андрея!
   Глаза Ивицына превратились в щелки.
   – Вы берете на себя слишком много. По-видимому, с вами невозможно общаться по-хорошему. Единственный выход – только вызов повесткой!
   Я промолчала. Он продолжил:
   – Если вы будете вести себя так, вы ничем не поможете своему мужу.
   Я снова ничего не ответила. Он протянул еще один машинописный листок.
   – Что это?
   – Показания некой Ксении Агаповой, пенсионерки.
   «ИЗ ПОКАЗАНИЙ АГАПОВОЙ КСЕНИИ ВАСИЛЬЕВНЫ, ПРОЖИВАЮЩЕЙ ПО АДРЕСУ КРАСНОГВАРДЕЙСКАЯ, 15, КВАРТИРА 3.
   Он на меня налетел, я как раз за молоком вышла и вот возвращалась. Я одна живу, пока силы есть ходить, я и хожу. Он на меня как налетит – глаза дикие, патлы всклокочены, руки дрожат, чуть с ног не сбил. Ну все, думаю, псих. Эта молодежь вечно сломя голову, вечно все шиворот навыворот. А из окна Таньки-то рыжей, к которой каждую ночь шофер «КамАЗа» приезжает и махину свою под окнами ставит, радиоточка время сказала – одиннадцать часов тридцать минут. Это, значит, когда тот черт на меня налетел. Ну, я тогда в голос, а он руками взмахнул, посмотрел дико – и бегом, бегом. Даже не извинился, вот так-то».
   – Художественный бред, – прокомментировала я. – И что это показывает?
   – Что хоть в одном ваш муж не врет.
   – Он вообще не врет! Я помню, прокурор говорил что-то про показания матери Димы.
   – Да. Я хотел вам их показать. Но сейчас их здесь нет, они в работе. Вы сможете прийти часов в шесть вечера сюда же?
   – Да.
   – Тогда до вечера.
   Приблизившись к дому, увидела несколько грузовиков возле подъезда, в них грузили мебель. Это выезжали мои соседи. Возле машины суетилась бывшая соседка. Увидев меня, она отвернулась. Я вошла в дом. Дома стала звонить Кремеру. Трубку взяла какая-то женщина.
   – Гену можно?
   – Кто его спрашивает?
   – Знакомая.
   – А его нет.
   Явная ложь. Я слышала мужской голос, который что-то ей крикнул. Голос принадлежал Кремеру.
   Собираясь в студию четвертого канала, я вдруг поняла, что еду туда в последний раз. По дороге к кабинету своего шефа я старалась ни о чем не думать. Еще раньше я решила, что буду вести себя соответственно обстоятельствам. Заявление об уходе по собственному желанию написала ночью, и, если признаться честно, вырвала его у себя из сердца с кровью. Когда-то работа была моей жизнью. Теперь у меня ничего не осталось. Следовало сделать выбор – и я его сделала. Я не могла остаться.
   Я открыла дверь кабинета Филиппа Евгеньевича и… застыла на пороге. Напротив Филиппа восседал прокурор, и они оба уставились на меня. К этому я не была готова.
   – Зайдите, – ледяным тоном заявил Филипп, – вы явились очень кстати. Хорошо, что хоть раз в жизни не опоздали!
   Это была подлая ложь! Во-первых, он не мог знать, что я приду, во-вторых, я не опоздала на работу ни разу в своей жизни. Пока я придумывала достойный ответ, он заговорил снова:
   – После выпуска новостей вы проведете десятиминутное интервью с прокурором. Список вопросов возьмете у секретарши. Город наэлектризован, следует разрядить обстановку. Прокурор объяснит, что убийца арестован и опасаться больше нечего.
   – Вот как? – сказала я.
   Во взгляде прокурора сквозила ирония.
   – Борис Александрович Драговский кратко изложит факты. Понятно?
   Я молчала.
   – Если все понятно и вопросов нет, можете идти.
   – У меня есть один вопрос.
   – Слушаю.
   – Где вы потеряли свою совесть? Здесь?
   – Я не понимаю… – Филипп раздулся, как индюк, но я его перебила:
   – Я не собираюсь проводить никаких интервью и никаких выпусков новостей.
   Достала из сумочки заявление, швырнула на стол. Кажется, прокурор Драговский получал от всего происходящего истинное удовольствие. Филипп стал красный, словно вареный рак, дрожащими руками он держал мое заявление прямо перед собой и пытался вникнуть в его смысл. В дверях я обернулась:
   – Филипп Евгеньевич, вы просто грязный подонок!
   Это привело его в чувство.
   – Вы… Вы ответите за это!
   – Только не вам!
   Так закончилась моя карьера на телевидении. Я думала, что найду в себе силы пережить еще и эту потерю, но не нашла. Каждый шаг (по дороге домой) превращался в сгусток мучительной боли, было трудно дышать, и асфальт, расплываясь, кружился перед глазами.
   К шести часам вечера я была в милиции. Большая комната опустела – лишь в далеком углу несколько человек склонились над слабо освещенным настольной лампой столом. Ивицын сидел в своей клетушке и что-то внимательно читал. Кивнул при моем появлении, сказал:
   – Садитесь. Новости я уже знаю.
   – Какие новости?
   – Вы ушли с четвертого канала.
   – Всегда говорила, что здесь – большая деревня.
   – Земля полнится слухами. Новость сообщил мне Борис Александрович, прокурор, буквально минут за двадцать до вашего прихода.
   – Представьте, я догадалась.
   – Вы интересная личность. Действительно ли вы ничего не знали о своем муже?
   – Я знаю о нем только то, что не понравилось бы вам!
   – Так разговора у нас не получится. И где же вы теперь собираетесь работать?
   – Не в уголовном розыске, это точно. Пока – нигде. До тех пор, пока не выяснится судьба Андрея.
   – Это вы сказали красиво и умно. Вот, читайте.
   «ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ЕЛЕНЫ МОРОЗОВОЙ, МАТЕРИ ДИМЫ МОРОЗОВА.
   28 июня я отправила ребенка на месяц к своей матери в деревню. Рассчитывала забрать его 24 июля, впрочем, так и забрала. Я собиралась в начале июля в Ялту, но так вышло, что моя поездка сорвалась. Если вы хотите знать, кто отец Димы, отвечаю: сейчас я и понятия о нем не имею. Мы не были женаты. Познакомились, когда я в ПТУ училась. Я ведь приехала из деревни, молодая была, глупая. А он был намного меня старше – лет на двадцать пять, если точно. Ну потом, короче, поразвлекался и бросил, а я не знала, что беременная, внимания на признаки не обращала, а когда спохватилась, так уже поздно было сделать что-то. Так Димка и родился. Я его решила в детдоме не оставлять, с собой забрала, мыкались так по углам, пока не попался один кадр. Он мне квартиру купил однокомнатную, сам был из Чечни. Долго я с ним была, он хороший был, Димку любил, а потом уехал, и я узнала, что убили его. А работаю я в ресторане. Кем? Когда официанткой, а когда подменяю девиц из варьете. Короче, моя жизнь вас не касается! А Димка у меня хороший, добрый был! Любил меня, хорошие слова говорил. В школе я у него ни разу не была. Так, все крутилась. А зачем? Дима хорошо учился. Он оценки приносил хорошие. Мы редко виделись. Он рано утром в школу уходил, а я ночью работаю, а когда он днем приходил, я спала или меня дома не было. Иногда я подбрасывала его на недельку-другую к приятельницам, пока хата была нужна. Или запирала его на кухне, когда ко мне кто-то приходил. А летом я его в деревню к мамаше отправляла, но ненадолго, потому что без него скучно было. Как же я теперь вообще без него буду… Димка мне редко что рассказывал про себя, но вскоре я заметила, что он как-то изменился. Когда заметила? Пару месяцев назад. Он стал издерганный и начал пропадать по вечерам, поздно (мне соседка рассказывала, что он очень поздно приходит, соседка за ним приглядывала). И сразу после школы он шел не домой, а еще куда-то. Издерганный стал, нервный, дотронешься ненароком – он аж весь вздрагивал. А один раз в синяках пришел, сказал, что подрался, а подробности я не спрашивала. А потом он пришел как-то, а у меня две подружки из ресторана сидели, ну, мы выпили, а он весь в слезах, и ко мне, и говорит: «Мама, что делать, если один дядя очень-очень плохой, и я это знаю? Это надо всем рассказать, да?» Я его спросила, чем плохой. «Ну, ко мне плохой, – говорит, – он себя ведет не так, как надо. Он меня обижает, пристает и говорит, чтоб я молчал». Моя подруга одна говорит: «Он что, голубой, твой дядя?» Ну мы захохотали, а пацан из комнаты вышел, ушел куда-то, а потом я начисто забыла об этом разговоре. Я тогда сильно пьяна была, и вот теперь только вспомнила. Еще однажды его какая-то училка в школе дерьмом собачьим и ублюдком подкинутым обозвала, он мне рассказал, так я взяла двух дружков, мы ту училку после работы подождали, Димка нам ее показал, мы к ней подвалили, ребята ножи достали, а я говорю: «Если ты, падла, мать твою, еще раз моего ребенка обзовешь, я тебе всю морду на клочки изрежу, и вообще тебя в какой-то канаве найдут, поняла, сука? И если кому хоть слово скажешь – в школе, в милиции, тебе не жить!» Ну она перепугалась и Димку моего больше не трогала. А еще я знала, что Димка красиво рисует – у него даже рисунки покупали, во как! Я всем рассказывала, очень гордилась. А насчет того мужика, о котором он говорил, я не знаю, кто это был. Больше Димка ничего не говорил, а я не спрашивала, хотя вру, нет. Когда 24 июля я его забрала из деревни, мы ехали в автобусе, он ко мне прижался и говорит: «Мама, я решил, я про того дядю плохого расскажу, и знаю, кому расскажу. Правильно так будет?» А я и говорю: «Правильно. Если он плохой, то расскажи». Больше мы об этом не говорили. А 25 июля я ушла как всегда, в восемь вечера. Димка был дома. Я вернулась на следующее утро, 26-го, около полудня, но Димки уже дома не было…»
   – Таких матерей стрелять надо! – сказала я, закончив читать.
   – В чем-то вы правы. Но она все-таки любила его по-своему. Считала, что любила. Вы видели ее?
   – Нет, никогда. Андрей упоминал, что мальчик из неблагополучной семьи, без отца, что мать-пьяница и проститутка, но я не видела ее никогда.
   – Она молодая, ей двадцать четыре года. Мальчика родила в пятнадцать. Худая, высокая, волосы короткие, крашеные, лицо испитое, выглядит лет на сорок. Это вам ни о чем не говорит?
   – Нет.
   – Ладно, вы можете идти. И приведите завтра хоть какого-то адвоката.

Глава 9

   Постепенно Андрей стал моим наркотиком.
   Этому способствовала моя сестра. Однажды она спросила (я лежала на диване, смотрела по телику какой-то фильм и поедала коробку шоколадных конфет, которую кто-то подарил Юле, а она сладкое не любила).
   – Какие пары у тебя завтра?
   – Две математики, физика и история.
   – А сейчас сколько времени?
   – Около полуночи. А что?
   – То, что я не помню, чтобы ты когда-то хоть чем-то занималась! Я имею в виду, готовилась к занятиям. И не только сегодня. Я наблюдаю за тобой уже не первый день и успела заметить, что ты совершенно ничего не делаешь. Так что скажешь, золотко мое?
   – Неслыханная наглость!
   – Вот и я так подумала! Я не поверю, что вам ничего не задают.
   – Мне Андрей решает, я у него переписываю.
   – Что еще за Андрей?
   – Один очень умный и симпатичный парень.
   – Так… Зачаточная стадия семейной жизни? Разделение труда?
   – При чем тут это? Андрей – просто умница, отличник и хороший парень. И у него потрясающие черные глаза. Я таких людей еще не встречала. Он мне все делает – контрольные, лабораторки…
   Тут я обнаружила что-то странное во взгляде Юльки и резко прекратила свой монолог.
   – Ты в него влюбилась! – прокомментировала сестра. – Ты в него влюбилась! Сто процентов! Надо было только увидеть твое лицо, когда ты принялась расписывать его глаза!
   – Юля, но это совершенно не так!
   – Не спорь! Я все равно лучше знаю!
   Ночью я долго не могла уснуть, думая о Юлиных словах. Со всех сторон оказывалось, что Юлька права. Честь открытия принадлежала не мне, но, несмотря на это, я была рада. Признаки правды оказывались налицо. Я стала рассматривать в новом свете свои поступки, мысли, непроизвольные взгляды – истина представала во всем блеске. Я действительно влюбилась в этого чертова Андрея. Потом я стала искать признаки, говорящие о взаимности моего чувства. Их найти я не сумела.
   Конечно, я еще могла реально смотреть на происходящее – глазами, пока не затуманенными безумной любовью. Что-то в глубине души мне подсказывало, что Андрей не очень подходящая для меня партия во всем. Слишком много девчонок бегало за ним, слишком много ходило вокруг сплетен. Его нечистоплотность в отношениях с женщинами просто бросалась в глаза. Да и хорошие поступки были столь редки, что, как ни пыталась я их перечислить, мне приходил в голову только один (то, что он мне дал переписать лабораторную). И еще, пожалуй, спас в первый день от физички. Это было много? Или наоборот – мало? Но разве недостатки близких людей мешают нам их любить? Тем, кого мы действительно любим, мы умеем прощать. Почти все. Или абсолютно все. Без обстоятельств. Он был бесхарактерным, слабовольным бабником (к сожалению, это я не могла не признать!), но… Но…
   Каждое утро я дарила ему первый взгляд, и от того, в каком настроении он входил в аудиторию, зависело и мое душевное состояние в этот день. Я жадно вглядывалась в отражение солнечного света на его волосах, в малейшие изменения лица. Андрей (такой, какой есть) стал мне необходим – как глоток свежего воздуха, сумерки или рассвет. Мне не хватало его все те часы, которые я была вынуждена проводить за пределами института. Этот человек был незауряден, с первого взгляда я определила, что он не такой, как все. Именно поэтому за ним бегало такое количество женщин. И, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я жила только им – не потому, что мне необходима была хоть какая-то любовь! Подсознательно я даже чувствовала, что могу не стать с ним счастливой… Но мне хотелось слышать его голос, просто молча сидеть рядом. Впрочем, целая ночь ушла на то, чтобы разобраться: необходимо ему мое присутствие так же, как мне его? Все равно выходило, что нет…
   На следующее утро я оделась красиво, накрасилась, сделала прическу и поехала в институт. Осенняя непогода уступила место последнему дыханию теплого солнечного света. Всю первую пару я не спускала глаз со входной двери. Он не пришел ни на вторую пару, ни на третью. Он вообще не показывался в институте целых два дня. А на третий я подсела к одной из тех девчонок, что постоянно ходили в его «свите».
   – Ты уже знаешь главную новость? – спросила она.
   – Какую?
   – Неужели ты ничего не знаешь? Все ведь только об этом говорят! Ты первый темный человек. Словно живешь в джунглях!
   – Да скажешь, наконец? Что произошло?!
   – Каюнов забрал из института документы! Совсем!
   – Что?! Ты это серьезно?
   – Конечно! И выписался из общаги.
   – Но почему?!
   – Этого никто не знает. Если честно, он всегда был немного сдвинутый. Ни с кем не сходился особенно близко, все время молчал. Не откровенничал даже со своими бабами. А тут утром вдруг взял и пошел забирать документы. Потом выписался из общаги, забрал сумку и ушел. Никому не сказав ни слова. Мне ребята из его комнаты рассказали.
   – Не могу понять! Зачем?
   – Никто не может. Он же был в группе самый умный. Ему все легко давалось. В общем, как тебе главная новость? Я, например, потрясена!
   До конца дня все падало из моих рук и я не находила себе места. К счастью, у меня хватило сил держать себя в узде. Я никогда не отличалась сильной волей, но, если было нужно, выдержать могла. Возвращаясь из института домой, не заплакала в автобусе. Просто снова почувствовала себя неудачницей, которая никому не нужна. А я бы сделала абсолютно все, только бы быть нужной ему.
   Мне суждено было испытать не только пустоту. Так же я убедилась в избитой истине о том, что представляет собой женская дружба. Однажды Наташка и Людка не явились на первую пару.
   И я села с той самой девчонкой, которая сообщила мне об уходе Андрея.
   – Почему ты вчера не пришла? – спросила она.
   – Куда?!
   – Ну к нам в общагу. Мы отмечали день рождения. Весело было.
   – Я не знала.
   – Странно. Люда обещала все тебе передать. А потом нам сказала, что ты просто не хочешь прийти, потому что у тебя плохой характер.
   – Это неправда! Она мне ничего не говорила! Я бы пришла!
   – Может быть. Ведешь себя как дура… Знаешь, Наташка с Людкой – две суки. Обалдеть от них можно. Они взяли три бутылки водки, заявились к пацанам из комнаты Андрея, принялись их спаивать, чтоб выяснить новый адрес Андрея. Он же из города не уехал, вот они и принялись выпытывать. Озверели совсем, что им ничего не сказал.
   – А должен был сказать?
   – Ты что, уже совсем дура?
   – Не понимаю… И те дали адрес?
   – Нет. Наташку чуть с лестницы не столкнули, она оступилась, мордой о косяк двери стукнулась, теперь у нее под глазом фингал. Знаешь, они ведь спали с ним, с Каюновым – и Наташка, и Людка. Они даже поспорили с девчонками, что с ним трахнутся обе. И вот однажды Людка выждала, пока он останется один в комнате, прыг к нему и сама раздеваться начала. Ну, он и не выдержал. А на следующий день так же поступила Наташка. Они потом ходили по институту собирали с девчонок по десять баксов за выигранное пари. Можешь себе представить!
   – Разве они ему нравились?
   – Не в этом дело! Просто он относится к тому слабому типу мужчин, которые всегда выбирают наименьшее сопротивление. Такого понятия, как верность, для него просто не существует. Он готов с любой переспать. Но сам он при этом не думает, что причиняет кому-то зло. Понимаешь? Для него это естественный звериный инстинкт, такое поведение нормально. Инстинкт-то звериный, но вот жестокости в нем нет. И ничего ненормального тоже нет. Я-то знаю.
   – Откуда?
   – У меня брат в психичке работает. И я успела у него на работе наглядеться на психов. Я даже умею их различать. К нему часто привозят маньяков. Их в специальном отсеке содержат. Как собак. И у них всех есть что-то общее. Неуловимое. Это сложно объяснить. Этого нет у Каюнова. Он подонок, но не псих. И потом, он безобидный подонок. Хотя для кого как… Он по жизни ведет себя таким образом, словно ему позволено абсолютно все. Он настоящий эгоист, как и все слабые люди. А эгоист всегда считает себя правым. Конечно, в глубине души он-то сам, может, и знает, насколько он подловат. Но все равно, он не способен на настоящую жестокость. Понимаешь, что я хочу этим сказать? К тому же, обладая завышенным самомнением, он прекрасно понимает, что все, что бы он ни сделал, ему обязательно простят…
   На второй паре я увидела, что у Наташки под глазом действительно сияет крупный фингал. Я сама подошла к ним.
   – Ну Что, достали адрес?
   – Какой еще адрес?!
   – Тот, который искали.
   Нисколько не смутившись (даже для приличия), огрызнулась:
   – Не твое дело! Между прочим, я собираюсь за Каюнова замуж! – как самая наглая, выступила Наташка.
   Я засмеялась:
   – Если его найдешь!
   Потом я ушла. Больше мы никогда не общались.
   Приближалась зима. Выпал первый снег. Ударили морозы. Встав однажды утром, я отодвинула занавеску и увидела, как вся улица вместе с домами напротив стала белой, а на стекле расцвели ледяные цветы, лепестки которых переливались радужными искорками, напоминающими северное сияние. Я замерзла в легкой ночной рубашке, чтобы согреться, прижалась коленями к горячему радиатору и подумала, что прошло совсем немного времени с тех пор, как я навсегда уехала из дома. Однако время успело стать тысячей лет, и столько изменений произошло, я нашла любовь и снова ее потеряла и на приближающуюся зиму осталась одна…
   Мой день рождения в октябре (по календарю выпавший на воскресенье) прошел вроде бы неплохо. Пришел Володя со своим другом, принесли большой букет белых роз, пришла поэтесса со своим люмпенизированным супругом, еще несколько Юдиных друзей. Я не приглашала никого – друзей у меня здесь не было, да никого и не хотелось звать. Единственное, в чем проявилась моя инициатива, стал торт – его съели быстро, за какие-то десять минут, и мне пришлось признать, что, несмотря на подгоревший крем, торт вышел довольно вкусным. Днем позвонила мать, поздравила меня и, даже не извинившись, сказала, что не могла приехать, и почему-то усиленно выясняла, не подружилась ли я с каким-нибудь мальчиком. Меня перекосило от слова «подружилась», и, сдерживая злобу, я усиленно лепетала в трубку нечто, по содержанию напоминающее американское «все о'кей». Я не видела мать несколько месяцев, и мне хотелось ее увидеть. Я все ждала, что она приедет именно в этот день, и как ненормальная бросалась на каждый звонок в дверь. Но она не приехала. Голос Сергея Леонидовича, как всегда, был официален и сух, произнося заранее тщательно заученные поздравительные фразы, подразумевающиеся как поздравительные, потом прибавил, что посылку с подарком мне уже выслали. В целом день рождения прошел неплохо, только в течение всего вечера я постоянно ловила себя на мысли, что эти люди словно пришли не ко мне, потому что позвала их не я, и что, если б не было Юли (пригласившей всех Юли), никто не поздравил бы меня в этот день. Думать так было немного глупо, но я ничего поделать с собой не могла. Единственного человека, которого так хотелось видеть мне в этот день, я не могла не только пригласить, но даже найти.
   Приближалась сессия. Мне было плевать на экзамены, на институт. Я любила Андрея. Я ничего не знала о его дальнейшей судьбе и подготавливала себя к мысли, что больше никогда его не увижу. Не хотела понимать, что потеряла его окончательно, и не хотела убеждать себя в этом, но здравый смысл брал верх над романтизмом, и на душе становилось горько и пусто. Однажды я проснулась с мыслью, что действительно рассталась с ним навсегда. Впрочем, между нами ничего и не было. Разве могли означать что-то несколько пустых, невзначай сказанных слов? Разве могло получиться что-то иное, кроме убийства скучного досуга? Но боль продолжала существовать, так же, как и Андрей, – с этим я ничего не могла сделать. Постепенно каждый день стал напоминать предыдущий – все как должно быть.
   Однажды зимой я вернулась из института раньше, чем обычно, – отпустили с последней пары.
   – Таня, ты не могла бы поехать к нашей поэтессе и отвезти ей свитер? Я обещала его еще на прошлой неделе.
   Юля немного вязала, брала заказы у своих знакомых. Благодаря ее мастерству я щеголяла шикарными вязаными вещами, вызывая бешеную зависть окружающих.
   – Она сама не может за ним заехать?
   – Может. Но я же взяла у нее деньги еще на прошлой неделе, и мне очень неудобно.
   – Хорошо. Я поеду.
   – Если, конечно, ты ничем не занята и ничего не должна делать.
   – Я свободна. Только объясни, где она живет.
   Юля подробно нарисовала, как пройти к дому, и, пока я одевалась, пошла звонить.
   – Она тебя ждет.
   Я взяла сверток и пошла к троллейбусной остановке. К вечеру мороз усилился. Мне пришлось очень долго ждать троллейбуса, потом я, по своему обыкновению, потерялась среди новостроек, потом все-таки нашла нужный дом, но в подъезде не работал лифт, и, пока я дотащилась до седьмого этажа, поэтесса уже недоумевала, куда я умудрилась пропасть. Очевидно, я ей нравилась. Она долго поила меня душистым индийским чаем и кормила бутербродами с колбасой, сотню раз примеряла свитер и осталась очень довольна Юлиной работой. Когда я вышла от нее, было половина восьмого. Зимой темнеет очень рано, уже в половине четвертого, но в новых районах я открыла для себя какую-то особенную темноту – явление необычайно дикое, страшное и опасное, словно декорация из фильма ужасов, показавшаяся особенно чудовищной из-за отсутствия хотя бы одной лампочки на весь район. По пути к остановке я молилась, чтобы со мной ничего не произошло, никто меня не убил, не разрезал на куски и не спустил в канализационный люк. Наконец я доплелась до остановки и обнаружила, что там толпятся пятеро в доску пьяных мужиков. Мне стало страшно, но выхода не было, поэтому я сжалась в комок и, не глядя по сторонам, принялась ждать троллейбус. Другим способом уехать из этого района было невозможно. Но, очевидно, даже в маскировке я выглядела привлекательно, потому что через несколько секунд ко мне прицепился один из пьяных мужиков с нелепой фразой;
   – Девушка, выходи за меня замуж.
   Эта столь заманчивая (с его точки зрения) перспектива оставила меня совершенно равнодушной, и, понятно почему, я стала дико озираться по сторонам в поисках убежища, что было охарактеризовано моим собеседником следующей гениальной фразой:
   – Что ты пялишься, он не придет!
   Местность вокруг остановки была совершенно пустынной. Все внутри у меня заледенело. Тем временем «жених» решил, что уже достаточно сантиментов, пора переходить к делу, поэтому начал меня хватать и тянуть. Я закричала:
   – Убери свои поганые лапы!
   Моя сумка полетела через плечо и упала на асфальт. В этот момент от лесопосадки (видневшейся неподалеку) отделилась темная мужская фигура, быстро бросилась к нам. «Жених» отлетел в сторону, и чей-то знакомый голос резко произнес:
   – Девушка со мной!
   Я обернулась и, широко раскрыв глаза, закричала, полувопросительно, полуудивленно, но зато истерически:
   – Андрей?!
   Одновременно с моим криком послышался шум подъезжающего к остановке троллейбуса.

Глава 10

   Утром под дверь подбросили газеты. Я не знала, что столько злобы может излить человеческая рука. Газеты стирали с лица земли меня и Андрея. Мои прогнозы сбывались.
   «ОБЩЕСТВО И Я»:
   «…следовало бы только взглянуть искушенным взглядом на бесталанную мазню Каюнова, чтобы понять – перед вами творение рук психически ненормального человека. Хотелось бы посмотреть в глаза тому, кто возьмется оспаривать виновность Каюнова – чудовища, заслуживающего такой же дикой смерти, которой подверг он ни в чем не повинных детей. Все это лишь власть денег – известно с давних времен, как способен уничтожить человеческую личность презренный металл. Мы все когда-то ужасались в школе описаниям римских оргий, жесточайших преступлений и причуд, совершенных обладателями крупных состояний. Теперь происходит то же самое. С помощью чьих-то грязных средств и низкосортной рекламы из посредственного ремесленника Каюнова была создана звезда. Но вот прошло время, и все встало на свои места. Каюнов оказался маньяком и убийцей, а его дешевая мазня потеряла всякую ценность. Может, история с Каюновым станет для кого-то жестоким уроком?»
   «СЕВЕРНЫЙ ОКРУГ»:
   «Итак, арестован Андрей Каюнов. Что же это? Чудовищные странности избалованной знаменитости или психические отклонения, которыми страдает каждый талантливый человек? Факты бесспорны – и уже теперь, не дожидаясь суда, можно с уверенностью заявить: известный художник Андрей Каюнов оказался убийцей. Можно только надеяться, что убийца не избежит наказания и справедливость восторжествует».
   «ЦЕНТРАЛЬНАЯ ТРИБУНА»:
   «…что же касается жены грязного убийцы, Татьяны Каюновой, бывшей сотрудницы четвертого канала, то народ уже давно пустил в оборот гениальную пословицу: муж и жена – одна сатана. Следует еще разобраться, почему эта женщина так горячо защищает своего супруга-убийцу. Всем известна та дешевая показуха, когда Каюнова отказалась сообщить в эфире заявление прокурора города только потому, что в нем содержалась информация, обвиняющая ее мужа!» О какой нравственности может идти тут речь – ведь это были факты, утвержденные прокуратурой! Если человеку нравится общаться с чудовищем, значит, что-то не в порядке и в его душе».
   «ВЕЧЕРНЯЯ ГАЗЕТА» – подробное изложение фактов.
   КОММЕНТАРИИ: «Существует такое понятие, как презумпция невиновности. И сложно утверждать что-либо до суда, до завершения следствия. Но на сегодняшний день факты таковы, что Каюнову надеяться не на что. Если бы суд рассматривал только эти доказательства, приговором стала бы смертная казнь. Но не будем забегать вперед. Еще идет следствие, и впереди – суд. Мы будем подробно информировать вас о дальнейших событиях».
   Газеты пахли свежей типографской краской. Стал звонить телефон.
   – Это из газеты «Северный округ». Несколько слов. Вы верите что ваш муж – убийца?
   Повесила трубку.
   – Это из газеты «Слово народа». Почему вы ушли с четвертого канала?
   – «Вечерняя газета». Кто будет защищать на суде вашего мужа? Кстати, собираетесь ли вы с ним разводиться?
   После нескольких звонков я с ожесточением отключила телефон. Потом раздался звонок в дверь. Я открыла. Там было двое – один начал меня фотографировать, другой завопил: «Ваш муж – убийца?!» Я с трудом захлопнула дверь. Через несколько минут сцена повторилась, но уже с другими типами.
   Я позвонила Ивицыну:
   – Почему вы не оградите меня от травли?
   – Да? Что, серьезно? Но это же поразительно! Видите, ваш муж сумел расшевелить целый город! Чтобы пресса так суетилась?! Да я в жизни такого не припомню! Обычно, чтобы твою фамилию упомянули в газете (хоть несколько строчек), следует заплатить круглую сумму. Эти, из прессы, уже привыкли сидеть и ждать – кто больше заплатит, о том и пишут. А чтоб даром, да еще и суетились, да еще и во всех газетах… Милочка, такого просто не бывает! Вы – героиня дня! Поздравляю! За антирекламу платят деньги. А вам все дается бесплатно. И на что же вы жалуетесь?
   После разговора с Ивицыным в дверь снова позвонили, я заорала:
   – Я вызову милицию, если вы не уберетесь!
   – Танечка, милая, ты что? – раздался голос моей сестры.
   Сестра вошла в квартиру с каким-то низеньким лысоватым и полным мужчиной.
   – Знакомься, это Роберт. Он адвокат, специалист по уголовным делам. Согласен вести твое дело.
   Мне он не понравился с первого же взгляда, но выбора у меня не было. Он начал говорить с порога:
   – Все знаю, все читал. Из показаний вашего супруга мы сделаем конфетку! Во-первых, докажем, что звонок в галерею был, во-вторых, добьемся свидания. В общем, дело пойдет. А на процессе – представляете, камеры, журналисты, толпа, все кричат, а вы – как королева…
   Он нес полный бред, размахивал руками, горячо жестикулировал, смахнул с журнального столика несколько книг, но даже не заметил и внес в затхлую атмосферу моей квартиры огромный заряд бронебойной энергии! А я была слишком измучена, чтобы возражать. Это был единственный человек за несколько жутких дней, точно знающий, что предпринять, с кем поговорить – короче, точно знающий, что и как следует делать. Мне показалось легче легкого переложить часть моего непомерного горя на профессиональные адвокатские плечи. Он в две минуты выбил мое согласие на ведение дела Андрея. Заставил подписать соглашение. Я подписала, почти не глядя. Я была слишком измучена и ослеплена собственным горем, чтобы пристально вчитаться в дерзкий смысл написанных там слов… Я не видела, что по этому соглашению набегали чудовищные проценты в оплате… Только потом, после суда, после всего, я поняла, как нелепо и юридически безграмотно, но хитро и ловко была составлена эту бумага, созданная затем, чтобы обманывать таких дур, как я… Впрочем, это случилось потом, а пока Юлька отправилась на кухню варить кофе, мы уселись в гостиной, где я стала вводить своего новоиспеченного адвоката в курс дела. Надо отдать ему должное: слушал он меня очень внимательно, все понимал с полуслова и быстро вникал в суть.
   – Будем бить на аффект! Будем делать все, чтобы скостить срок…
   Он делал вид, что знает подробности дела Андрея лучше меня. И эти лживые, в общем-то, глупые слова смогли меня успокоить…
   А через час, оставив в квартире Юльку и научив, как отбиваться от журналистов, мы поехали к Ивицыну. Я взяла свою машину, Роберт сидел рядом и излагал свою теорию защиты:
   – Прежде всего мы докажем, что ваш муж вышел не в начале двенадцатого, а чуть позже. Ну приблизительно в 11.20. Потом будем ждать результатов экспертизы. Короче, не сомневайтесь, скоро ваш благоверный будет на свободе.
   Я пропускала его слова мимо ушей. Потерянные в пространстве… Это выражение сохранилось в моей памяти еще с институтских лет. Эти слова обозначали полную отрешенность от реального мира. Я чувствовала себя потерянной в пространстве, словно была выброшена на необитаемый остров и пыталась докричаться до человечества сквозь непробиваемую стену, за которой никого не было.
   Это случилось прошлой ночью. Я сидела одна в неосвещенной пустой квартире, и было так одиноко и дико, и тогда, потеряв человеческий облик, я вдруг завыла истерически, по-бабьи. Наверное, страшное со стороны зрелище. Я сидела на полу одна, вцепившись в волосы и выла с надрывом, чтобы хоть кто-то – неважно кто – просто вошел в эту комнату… Но никто не входил. Никто и не мог прийти. Пустота, отражаясь от стен, впивалась в мою душу, и мне хотелось увидеть в проеме распахнутых дверей силуэт Андрея – но только в дверях никого не было… И сейчас, за рулем машины, я ощущала ту же пустоту и одиночество, я хотела кричать и выть, только приходилось соблюдать общепринятые нормы, а рядом сидел совершенно посторонний человек, излагая высоким фальцетом безумную чушь. Я терпела его потому, что, кроме него, никого не было. Затормозив у входа в здание РОВД, я обернулась к Роберту и резко сказала:
   – Послушайте! В первую очередь добейтесь свидания с мужем, а теории будете излагать потом…
   Мне показалось, что Ивицын был знаком с Робертом. Даже не знаю, почему так показалось. Ивицын сказал, что ему нужно задать мне несколько вопросов.
   – Надеюсь, вы не будете нарушать права моей клиентки? – сказал Роберт.
   Ивицын от него отмахнулся.
   – В котором часу 28 июля ушел ваш муж? Я имею в виду вечер 28 июля.
   – Не помню.
   – Послушайте, этим вы никак ему не поможете.
   – Я действительно не помню.
   – Но он уходил?
   – Кажется. Меня не было дома, я была в студии.
   – Когда вы вернулись, он был дома?
   – Не помню.
   – Что было в руках вашего мужа, когда он уходил?
   – Я не видела, как он уходил.
   – Вы хотите составить супругу компанию?
   – Эй, без запугивания! Моя клиентка действительно ничего не помнит, – сказал Роберт.
   – Что было в его руках?
   – Ничего.
   – Вы ведете себя просто глупо.
   – Я не буду давать показания, потому что я ничего не помню. А вы докажите, что я лгу!
   – Впрочем, ваши показания не очень нужны. Вот, читайте.
   Мы с Робертом склонились над листками бумаги.
   «ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА АНДРЕЯ КАЮНОВА.
   Портфель с инструментами подбросили в галерею. Инструменты мне не принадлежали. Я никогда не видел их раньше. По случайности я захватил их домой.
   ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Вы утверждаете, что никогда прежде не видели этих инструментов?
   ОТВЕТ КАЮНОВА. Да, утверждаю. Они мне не принадлежат.
   ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Но на инструментах обнаружены ваши отпечатки пальцев. Как вы это объясните?
   ОТВЕТ КАЮНОВА. Это естественно – я же брал их в руки, чтобы рассмотреть.
   ВОПРОС СЛЕДОВАТЕЛЯ. Но ваши отпечатки были единственными.
   ОТВЕТ КАЮНОВА. Я уже сказал, что брал в руки. Может, этим я стер другие отпечатки?
   Звонок раздался вечером, не помню, в котором часу. Я никуда не собирался уходить. На этот раз позвонили мне домой. Тот же голос, что и 26-го. Я сразу понял, с первых его слов, что это убийца Димы. Он сказал:
   – Ну как, понравилось? В этот раз понравится еще больше, потому что нам надо поговорить. Станция Белозерская, Северный вокзал. Лесопосадка около станционной постройки. Половина девятого. Инструменты захвати с собой, я тебе на хранение их давал. Если не трус, то поговорим.
   Я уже знал, что поеду. Взял портфель с инструментами. Зачем? Я решил, что убью этого гада – так, как он убил Диму Морозова. Сказал жене, что у меня деловая встреча. Купил на Северном вокзале билет на электричку до Белозерской, в 19.15. Приехал на станцию ровно через час, в 20.15. Было очень темно. Я пошел в лесопосадку, но заблудился и никого не встретил. Я ходил там ровно час, разозлился и бросил портфель в кусты. Уехал последней электричкой в город в 21.15. В половине одиннадцатого был дома. Это все, что я могу сказать. Мальчиков я не видел. Так же, как и Дима, они занимались в моем классе. Я и представить не мог, какая им угрожает опасность».
   – Существуют показания кассирши с вокзала, которая запомнила Каюнова, купившего билет на электричку в 19.15. По ее словам, детей с ним не было, Каюнов был один. Это обстоятельство сейчас выясняется. По заключению экспертизы, мальчиков убили между восемью тридцатью и девятью часами вечера. Есть заключение экспертизы об отпечатках пальцев – на орудиях убийств найдены только одни отпечатки, и они принадлежат вашему мужу. Об этом вы уже прочитали. На Белозерской Каюнова никто не видел, очевидно, он купил билеты в автомате. В последнюю электричку с этой станции он сел один. Кстати, обратного билета у него не найдено. Нет и свидетелей, показывающих, что обратно Каюнов уехал именно электричкой. Это обстоятельство также проверяется. Он мог уехать автобусом из поселка в 20.30. Учтите, то, что он сел в последнюю электричку один, известно только с его слов.
   Я перебила Ивицына:
   – Но он вернулся домой в половине одиннадцатого! Я его ждала!
   – Ага, значит, все-таки решились заговорить!
   – Но это правда!
   – А кто знает? Вы – жена, заинтересованное лицо.
   – Да нет же!
   – У вашего мужа был в руках портфель, когда он вернулся?
   – Нет.
   – Тем не менее по времени все совпадает.
   – Как могли мальчики сами оказаться ночью на Белозерской?
   – Я же вам сказал – выясняется! Дети играли в детективов, и убийца каким-то образом заманил их загород. Детские игры порой бывают небезопасны.
   – У вас есть еще вопросы ко мне?
   – Нет, вы можете идти. А вот адвокат пусть останется – я должен побеседовать с ним.
   – Все уже закончилось? А где Роберт? – спросила Юлька, когда я вошла в квартиру.
   – Остался беседовать с Ивицыным. Кстати, где ты этого Роберта откопала?
   – Порекомендовал наш общий знакомый. Ну, тот, кто устроил твою карьеру.
   – А…
   – Как тебе Роберт?
   – Вроде ничего. На безрыбье и рак рыба.
   – Зря так говоришь. Он спец.
   – Я надеюсь. Юля, я очень устала.
   – Расскажи, что произошло с твоей работой?
   – Позже.
   Я легла на диван в гостиной. Все заволокло туманом. Юля ушла, буквально через несколько минут вернулся Роберт. Он завалился в кресло и начал без предисловий:
   – Все слишком сложно, давайте о гонораре.
   – Я же подписала с вами соглашение.
   – Безусловно. Но мне следует аванс.
   – Сколько?
   – Пять тысяч долларов.
   – Для начала?
   – Дело безнадежно. Понимаете? Безнадежно! Чтобы добиться хоть какого-то результата, необходимы деньги. И я объясню вам зачем. Вы понимаете, что вашему мужу грозит смертная казнь? Необходимы свидетели. Никто не станет говорить даром. Вы думаете, что я бессовестный вор и деньги пойдут мне в карман? Ни в коей мере! Тому десять, тому – двадцать, тем – пятьдесят, и, если рационально использовать эту возможность, смертная казнь начнет отдаляться все дальше и дальше, пока не исчезнет вдали. Вы улавливаете мою мысль?
   – Да. Хорошо, я дам вам деньги. Но не сейчас, через несколько дней. Сейчас у меня нет столько наличных.
   – Договорились. Скажите, вы собираетесь возвращаться на телевидение?
   – Нет. Почему вы спрашиваете?
   – Потребуется слишком много денег. Вы можете не вытянуть.
   – Я все рассчитала. Если вас это волнует, то не беспокойтесь. Денег хватит.
   – Ладно. Теперь я вас кое о чем спрошу. Только отвечайте мне предельно откровенно. В тот день, 26 июля, вы действительно не виделись с мужем?
   – Днем – нет. Я позвонила ему, мы говорили по телефону. Вечером один из его друзей заехал за мной на машине, чтоб отвезти на презентацию выставки.
   – Ваш муж был обеспокоен?
   – Трудно сказать. Ночью его мучили кошмары. Но на следующий день все было как обычно. Когда я вернулась после съемки домой, он был очень подавлен – из-за смерти Димы.
   – Теперь к вечеру 28 июля. Когда он ушел?
   – Время не помню. Я спросила, куда он идет, он ответил, что у него деловая встреча. Я не поверила. А потом вышел в прихожую с тяжеленным портфелем. Раздался телефонный звонок.
   – Вы слышали звонок?
   – Да. Но это был его друг. Андрей говорил по телефону, а я решила посмотреть, что находится в портфеле. Но тут Андрей вернулся, хотел вырвать портфель у меня из рук, но не рассчитал, портфель упал, был жуткий грохот. Жутко рассердился, выскочил, – хлопнув дверью…
   – Когда вернулся?
   – В половине одиннадцатого. Но без портфеля. Мы поругались. Потом он предложил куда-то уехать. Я отказалась. А на следующий день я вернулась домой, и… Уходила в студию, он сказал: «Не беспокойся, ничего не случится за один день…»
   Роберт ушел через полтора часа. Заставив меня поговорить с журналистами. Я не хотела этого делать. Но Роберт говорил о том, что необходима огласка, следует приостановить поток грязи, выливающийся в прессе… Перед дверью квартиры, в коридоре, я разговаривала с несколькими журналистами. Стараясь не отвечать на их вопросы, я сказала, что верю в невиновность Андрея, что люблю его по-прежнему, не обвиняю ни в чем, надеюсь, что справедливость будет восстановлена и настоящий убийца найден.
   На следующее утро в газетах напечатали: «Супруга убийцы Татьяна Каюнова жалеет о том, что не помогла мужу убивать детей! Каюнова утверждает, что убийства детей ее мужем – явление нормальное. Бывшая телезвезда считает, что любовь к маньяку дает множество острых ощущений, и она ни за что не собирается отказываться от них. Она способна сама убить любого, сомневающегося в нормальности ее мужа». Господи, какой это был ужас… Прочитав газеты, я сказала, что подам на них в суд, ведь я не говорила ничего подобного… Роберт уговорил меня этого не делать. «Лучше пусть травят, чем молчат», – сказал он.
   Это было около девяти часов вечера. Я лежала на диване и смотрела специальную передачу четвертого канала, посвященную нравственности и компетентности бывших сотрудников. А именно: Филипп Евгеньевич и незнакомые мне личности рассуждали на тему, почему ушла с телевидения Татьяна Каюнова. И вот в самый патетический момент, когда Филипп проливал слезу над грешной моей душой со словами «чисто по-человечески ее можно понять», раздался телефонный звонок, – Говорит Ивицын.
   – Что-то случилось?
   – Кремер изменил показания. Позвоните своему адвокату и вместе с ним сейчас же приезжайте.
   – В такое время?
   – Дело слишком серьезное, чтобы думать о времени! Вам необходимо все это знать.
   Я нашла в сумочке визитку Роберта, позвонила ему домой, передала слова Ивицына и попросила немедленно ко мне приехать.
   – сказал, как именно изменил? – спросил Роберт.
   – Нет, ничего. Как вы думаете, стоит надеяться?
   – Кто знает…
   Здание РОВД было темным. Большая комната с множеством столов тоже была темна, только в клетушке Ивицына горел свет. Мы вошли.
   – Я вас ждал, – сказал он, – вот читайте.
   «ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ГЕННАДИЯ КРЕМЕРА.
   Подчиняясь жесточайшему давлению со стороны Андрея Каюнова, я был вынужден дать ложные показания. Я понимаю, что могу быть привлечен за дачу ложных показаний и осознаю всю юридическую ответственность. Каюнов обещал мне огромную сумму денег, если я солгу, деньги должен был передать один из его прихлебателей. Но Каюнов меня обманул и денег не дал. Поэтому я теперь даю правдивые показания. Как оказалось чуть позже, один из ребят, охранников, дежуривших возле двери, запомнил точное время ухода Каюнова из галереи утром 26 июля, и он первый спросил меня: «Почему ты солгал, что Каюнов ушел в 11 утра, когда он ушел намного раньше?» Это правда! Дело в том, что Каюнов 26 июля вышел из галереи не в 11, а в 10 часов утра! Я лгал. Каюнов обещал мне деньги, чтобы я сказал – он вышел на час позже. Но это было не так! Каюнов вышел из галереи 26 июля ровно в 10 часов утра и вернулся в половине двенадцатого».
   Роберт молчал. Я пыталась понять смысл написанных слов, потом спросила:
   – Какому давлению? Какие деньги? Что он несет? Андрей же в тюрьме! Как он мог из тюрьмы оказывать на него давление?
   – Через вас, например. Ведь вы звонили Кремеру.
   – Я?!
   – Да, вы, утром, очевидно, прочитав показания Кремера и вдохновившись тем, что он действительно сказал ложное время…
   – Вы прослушивали мой телефон? Это незаконно! Вы не имеете права!
   – Мы прослушивали не ваш телефон, а Кремера. Прокурор дал санкцию, все было законно. Мы проверяли заявление Кремера о том, что на него оказывают давление.
   Я вспомнила о том единственном звонке…
   – Да, я звонила ему, но Кремера не было дома. И звонила совсем по другому поводу…
   – Это неважно. Теперь вы видите, что любое давление на Кремера могло быть оказано?
   – Нет, не вижу.
   «ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ВИКТОРА ПОПОВА.
   Утром 26 июля я дежурил у входа в галерею. Я работаю платным охранником в галерее на Красногвардейской уже несколько месяцев. Каюнов вышел из галереи ровно в 10 утра, я хорошо помню время и готов отвечать за свои слова. Я сам лично закрыл за ним дверь. Когда приходили из прокуратуры, Кремер давал показания, и я слышал, как Кремер сказал, что Каюнов вышел в 11 часов. Я очень удивился – единственными людьми, видевшими, как выходил из галереи Каюнов, были я и Кремер, я спросил, зачем Кремер лжет. Он начал что-то про деньги, но я посоветовал ему не рисковать, а лучше пойти и рассказать правду. Что он и сделал».
   Роберт молчал.
   – Вы все пытали меня о времени убийства, – сказал Ивицын, – но теперь все сходится. С прошлыми показаниями Кремера действительно выходила неувязка, это вы верно подметили. По заключению судмедэкспертизы, Дима Морозов был убит около 10.30 утра 26 июля. А к обвинениям вашему супругу прибавляется еще одно – об оказании давления на свидетелей. Между прочим, сейчас проверяется, кто именно оказывал это давление и могли ли вы это сделать.
   Садясь в машину Роберта (мы приехали на его машине, потому что бежать за моей на стоянку заняло бы слишком много времени), мы оба хранили тягостное молчание. Было половина двенадцатого ночи. Темный город спал. Подъехав к моему дому, Роберт затормозил у подъезда. Потом потушил фары, обернулся ко мне и сказал:
   – Между прочим, вы понимаете, что это – конец?

Глава 11

   Прошло несколько дней. Утром после ночного визита в РОВД приехал Роберт.
   – Был у Ивицына. Следствие почти закончено.
   Ждут только заключения психиатров. На самом деле следствие вести никто больше не будет. Доказательств достаточно, выше головы.
   – А презумпция невиновности?
   – Чушь собачья! Всего хватит на три процесса. Все в наличии: и отпечатки пальцев на орудиях убийства, и время, и армия свидетелей. Единственное, что еще можно сделать, – доказать, что ваш муж псих. Но и это вряд ли поможет.
   Я вручила ему пять тысяч долларов.
   – Скажите, почему Кремер так ненавидит вашего мужа?
   – Не знаю. Раньше они были друзьями.
   – А кому в действительности принадлежит галерея?
   – Андрею. Но Кремер считается совладельцем.
   – Слышал, что галерею купили мужу вы?
   – Я только посоветовала ему приобрести. От кого вы слышали?
   – Да так, земля слухами полнится…
   Прошло еще несколько дней. Вовсю светило солнце, стояла жара. Город опустел. Листья на верхушках деревьев свернулись, пожелтели, высохли. Днем город вымирал. Мне больше не подбрасывали газет под дверь. Очевидно, тому, кто это делал, опротивела вся история, или не хватило денег, или он уехал из города, как и большинство обитателей. Я сама теперь покупала газеты, надев для конспирации темные очки. Но конспирация не удавалась. Меня все равно узнавали – очевидно, мое лицо слишком долго было на виду. При случайных встречах на улице мои знакомые переходили на другую сторону. Однажды какая-то незнакомая женщина подошла и плюнула мне на блузку со словами: «Чтоб ты сдохла, сука!» Газеты в тот день я так и не купила, потому что бегом вернулась домой и разревелась до конца дня. Ни в прокуратуру, ни к Ивицыну я больше не ходила, предоставив Роберту появляться там вместо меня. Наконец все оставили меня в покое – и репортеры, и ублюдки, угрожавшие по телефону. Настал период затишья. Кроме Роберта, никто не звонил в мою дверь. Общественный интерес к делу моего мужа совсем затих. «Ничего, – каркал Роберт, – скоро все начнется сначала, подождите только!» Заключение экспертизы задерживалось. «Решают, что написать», – говорил Роберт. Он появлялся у меня раз в два дня, отдохнувший и загорелый. Я удивлялась, почему Роберту запрещено видеться в тюрьме с Андреем. Что запрещено, сказал мне он сам. Я вынула старую фотографию Андрея и поставила на тумбочку рядом с кроватью. Глаза Андрея улыбались мне и говорили: «Ничего не случится за один день».
   Следовало заниматься делами. Говоря о делах, всегда подразумевались деньги. Теперь, когда Андрей находился в тюрьме, я уже не могла распоряжаться банковскими счетами, записанными на его имя. Очень часто, долгими часами слоняясь без дела по пустой квартире, я думала о том, что многие женщины выходят замуж ради денег и ради этого даже убивают своих мужей. А я отдала бы все состояние и все деньги, все, чем я когда-то владела, чтобы мне только вернули моего мужа.
   Это случилось вечером, вернее, ночью. Уже прошла неделя. Я смотрела по телевизору какой-то американский фильм. Вдруг погас свет. Я поспешила выключить телик. И в этот самый момент что-то тяжелое влетело в окно, я услышала звон разбитого стекла. Бросилась к окну, но следующий камень (это были камни) попал мне в руку, причинив сильную боль. Я закричала и тут услышала, как в других комнатах бьются стекла. Камни летели со всех сторон. Дикий грохот и звон разбитого стекла наполняли квартиру минут десять. Потом все стихло. Я поднялась с пола (внутренний голос приказал мне лечь на пол), подошла к окнам. Два больших окна в гостиной были полностью разбиты, ворвавшийся в комнату ветер в каком-то странном трагическом танце трепал занавески. На улице я рассмотрела трех подростков, лет 14–15, в доску пьяных. Увидев меня в окне, они заорали и снова стали бросать камни, но стекла уже были разбиты, и камни падали прямо на ковер. Я прислонилась к простенку между окнами и стала ждать, пока они уйдут. Минут через десять на улице уже никого не было. Сильнее всего пострадали окна в гостиной, одно в спальне (другое чудом уцелело) и в кухне. Окно в ванной (выходившее на другую сторону) не пострадало. Света по-прежнему не было. Очевидно, население близлежащих домов решило не реагировать на разгром моей квартиры. А может, считали битье моих окон заслуженным и правильным? Улица оставалась пустынной, а любопытные, подходившие к освещенным окнам напротив, сразу же исчезали. Было около половины второго ночи. По руке текла кровь, и халат был безнадежно испорчен. Я перевязала руку в. ванной и вызвала милицию. В ожидании их прихода хотела позвонить Ивицыну, но поняла, что не знаю куда. На работе его быть не могло (два часа ночи, какая работа!). Домашнего телефона я не знала. Через полчаса приехала милиция (двое лбов в форме омоновцев, машину оставили у подъезда). Осмотрели окна, захватили с пола один камень как вещественное доказательство, записали приметы трех подростков, составили протокол, заставили меня написать заявление и уехали. Света все еще не было. Заснуть я не могла. Я занавесила окна шторами, потом зажгла свечку. Попыталась читать, но строчки прыгали перед глазами. В квартире стало прохладно. Измучившись, отбросила книгу, потушила свечу и стала просто сидеть в темноте, глядя перед собой. Прав бы Роберт – началось второе действие трагикомедии. Думать об этом было совсем тошно.
   Утром позвонила Роберту, и он обещал привезти кого-то вставить стекла. Позвонила Ивицыну, он сразу же приехал. Я рассказала ему подробности.
   – Мой адвокат обещал найти кого-то, чтобы вставить стекла. Но где гарантия, что на следующую ночь их снова не побьют? Может, мне так без стекол и сидеть?
   Ивицын подумал и неохотно сообщил, что оставит внизу, в вестибюле, одного охранника.
   Роберт привел двух мрачных типов со стеклами, они обещали, что за день все сделают. А пока я не должна выходить из квартиры. И еще сказал:
   – Вы что, надеетесь, что ваших хулиганов кто-то станет искать?
   Я ответила: «Нет, не надеюсь». После того как рабочие вставили стекла, я спросила, не могут ли они посмотреть, что со светом. Они пошли смотреть.
   – Вам не только стекла побили, – прокомментировал Роберт, – вам еще и пробки выкрутили, между прочим, исключительно в вашей квартире.
   Значит, кто-то из них поднялся на этаж… Мне стало нехорошо. Починка света и стекла обошлись в астрономическую сумму.
   – Ну вот и начался второй этап, – повторил Роберт мою мысль. – Может, вам лучше уехать из этой квартиры? Хотя бы временно?
   – Мне некуда идти. И потом, Ивицын обещал оставить внизу охрану.
   – Ну я б на это надеяться не стал. Охранник посидит до десяти вечера и уйдет. А если даже не уйдет, все равно даже на улицу не вылезет, когда вам снова стекла начнут бить. Может, подумаете?
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать