Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Метромания

   У врача-стоматолога Максима Кривцова необычное хобби: он фотографирует станции московского метро поздно ночью, когда уходит последний поезд и в подземке нет ни души. Но на отпечатанных фотографиях хорошо видны тени мужчин, женщин, детей… Кривцов пытается найти объяснение этой «мистической чертовщине», обращаясь к сотрудникам метрополитена, специалистам по фантомографии, физикам-оптикам.
   Если бы он знал, что, рассказав этим людям о своем увлечении, он станет идеальной кандидатурой для обвинения в убийстве!
   Спасаясь от ареста, Максим спускается в «преисподнюю» – в московские подземелья. Оказавшись в одной из общин (а таковых в подземке сотни), Кривцов знакомится с профессиональным нищим, вором-карманником и чудиком-ученым. От них и других представителей «андеграунда» Максим узнает о метро то, о чем большинство из нас, каждый день проводящих в подземке по несколько часов, и не подозревает.


Ирина Майорова Метромания

   Автор благодарит сотрудников и ветеранов столичного метрополитена,
   а также коллектив Музея московского метро за помощь в сборе материала для этой книги
   Не многое на свете долго бывает важным.
Эрих Мария Ремарк
   Мне чудится порой, метро – огромный склеп,
   Где бродят души умирающих на время…
Ankel-ru. Livejournal

Странные фотографии

   Макс влетел в прихожую, будто за ним гнались. Андрей даже выглянул на площадку – убедиться, что там никого нет. На часах шесть двадцать утра – самое время для визитов.
   – Кривцов, ты че ваще?! – проорал хозяин в спину непрошеного гостя. – Замок чуть не выломал! Я даже ключ до конца повернуть не успел!
   Пока приятель возмущался, Макс успел ворваться в комнату и теперь шарил в своем бездонном рюкзаке.
   – Блин, где же это? А, вот! – Ранний визитер с победным видом потряс перед носом хозяина толстым конвертом. – Ты утверждал, что кадры, сделанные на цифру, не доказательство! Говорил про всякие технические прибамбасы, как одно изображение накладывается на другое… Говорил?
   – Да успокойся ты! – Андрей сделал шаг назад и слегка хлопнул ладонью по конверту из жесткого крафта, что так и порхал у него перед носом на манер крыла гигантской бабочки – вверх-вниз, вверх-вниз.
   – Нет, ты, Рюш, прямо скажи: было такое?
   – Ну, было.
   – Я тогда, между прочим, сильно обиделся: ты ж меня, типа, в мошенники записал.
   Андрей ошалел:
   – Сбрендил?! При чем тут мошенники?!
   – Ну как же? – Макс ехидно прищурился и быстро, как китайский болванчик, покачал головой. – На этом самом месте стоял, нудел: мол, на компе любой дурак может кадр так отретушировать, что фигуры в силуэты превратятся, а потом эти силуэты в другой кадр перебросить.
   – Хорош, надоело! Чего принес? Выкладывай!
   Макс достал из конверта десятка два снимков и принялся раскладывать их на столе:
   – Иди, смотри. Сделаны папашкиным ФЭДом шестидесятых годов. Станция «Новослободская». Два часа ночи. Выдержка максимальная, ручная, если ты, дитя мыльниц и цифровой автоматики, что-то в этом понимаешь.
   На снимках были запечатлены разные уголки подземного вестибюля не так давно отреставрированной станции «Новослободская». Вестибюль был безлюден и пуст, если, конечно, не считать теней, которые присутствовали на каждом снимке и сквозь которые просвечивали и знаменитые витражи художника Корина, и лестничный переход на «Менделеевскую», и замершие ленты эскалаторов. Присмотревшись, Андрей увидел, что тени – это силуэты людей, причем не каких-то аморфных, без пола, возраста и социальных признаков, а самых что ни на есть реальных. Стоявшая боком к одному из витражей пышноволосая девушка прижимала к груди толстую папку.
   Шахов взял снимок в руки, поднес к лампе и в ярком свете смог различить легкий профиль, будто нарисованный поверх вазонов с экзотическими цветами тонкой колонковой кисточкой. Словно взял кто-то полупрозрачную серую краску и филигранно нанес вздернутый носик, слегка скошенный подбородок, тонкую шею, высокую грудь… Вот нижнюю ступеньку лестницы оккупировала тень старушки, пытающейся втащить огромный баул на колесиках, из которого торчат тонкие прутики-саженцы. Правая нога Родины-матери, занявшей вместе с тянущим вверх ручонки младенцем весь торец вестибюля, показалась поначалу просто размытой. Но нет! Голую, тщательно выложенную мозаикой ступню и толстую, тумбообразную голень тоже перекрыла тень – широкоплечего мужчины с несоразмерно маленькой головой.
   Пока Андрей рассматривал фотографии, Макс нетерпеливо, как застоявшийся конь, перебирал ногами. Каким трудом далось ему молчание, стало ясно, когда он начал говорить. Голос прозвучал хрипло, будто кто-то сдавил горло:
   – Что скажешь?
   Пальцы Андрея сами потянулись к кадыку – оттянули и резко отпустили кожу на адамовом яблоке. Есть у Шахова дурацкая привычка – в минуты растерянности или озабоченности истязать эпидермис. Он покачал головой:
   – А что тут можно сказать?
   – То-то и оно, братан Рюша! – Макс принялся возбужденно мерить шагами комнату, натыкаясь то на угол дивана, то на острый край стола. – Если бы я снимал, когда пассажиры были, ходили туда-сюда, тогда другое дело. Тогда понятно, откуда тени. Но только они совсем другие. Размазанные, вытянутые в сторону, противоположную движению. И самое главное – цветные! Ну как будто на только что нарисованную акварелью картинку положили стекло, а потом сдвинули. Понимаешь? А тут… Ты посмотри, посмотри внимательно! – Макс схватил со стола несколько фотографий и, встав рядом с другом, стал быстро перебирать глянцевые листы: – Заметил? Все разные! На одной фотке даже ребенок есть. Сейчас найду.
   Действительно, на одном из снимков можно было разглядеть мальчика, которого держала за руку мама. Сквозь них просвечивали ступени эскалатора.
   Андрея обдало холодом. Так бывает, когда лютой зимой в жарко натопленной деревенской избе вдруг кто-то настежь распахивает заиндевелую дверь. Шахов зябко передернул плечами и зачем-то оглянулся.
   Макс посмотрел на друга понимающе:
   – Меня, когда я эту фотку напечатал, знаешь какая жуть взяла! От других тоже холодом веет, но с мальчишкой – аж зубы заклацали… Проявлять пленку и снимки печатать пришлось на даче, там у бати целая фотолаборатория. Он цифровиков не признает, снимает пленочным «Кеноном». И печатает всегда сам. Я решил папашкиному примеру последовать, ведь в любой фотостудии эти тени сочли бы за брак… Короче, когда все фотки просмотрел и сушиться пристроил, вышел я из темнушки – и чуть от страха коньки не отбросил. Вдруг понял, что я один во всем поселке, а до ближайшей деревни, чтоб с живыми людьми, несколько километров. Еле дождался, когда рассвело, – и бегом на станцию, на первую электричку. На вокзал приехал – и сразу в метро. Как раз к открытию успел. Заодно на «Киевской» с теткой-дежурной поговорил. Вообще чума! Хорошо, у меня психика крепкая, а то б прямо оттуда – и в Ганнушкина.
   Андрей, чувствуя, как покрывается липкой испариной, разозлился – прежде всего на себя:
   – Хватит уже спецэффектов! Что за кино?! Давай быстро про тетку – и я спать, если ты не против.
   Приблизив свое лицо к лицу друга, Макс перешел на шепот:
   – Понимаешь, Андрюх, пока вниз ехал, и в мыслях не было кому-то фотки показывать. Ну, до того, как ты посмотришь…
   А с последней ступеньки эскалатора соскочил – и ноги сами повернули к старушенции, что в будке сидит. Фотки достаю, прошу: мол, посмотрите, может, вы что-либо подобное видели… А сам думаю: пошлет сейчас… Типа, дежурный справок не дает. Нет, очки, в которых была, сняла, другие достала, нацепила и стала рассматривать. Все перебрала и мне протягивает: «Ты про тени, что ли? Тоже мне, удивил! Я их и живьем, когда в ночную дежурю, вижу». Я обалдел: «Как это живьем?» А она как распсихуется: «Да так! Последний поезд отходит, станцию перекрывают – они и начинают шастать. Когда близко проходят – аж щекам щекотно. Будто птица крылом махнула или сквозняк. Покойники это, которые в метро погибли. Ведь редко кого из-под колес целехоньким вытаскивают, все больше по частям. А поди-ка все собери. Вот они и ходют ночью, кусочки своей плоти ищут. А есть и такие, кого смерть наверху, на земле, настигла, и похоронили их целехонькими, а вот души по сей день на части рвутся: из-за вины перед теми, кто жить остался, из-за долгов неоплаченных, из-за тревоги за близких. Где, скажи на милость, им до обретения вечного покоя приют находить? Лучшего места, чем метро, и нет…» Тут я в лицо ей посмотрел, и оторопь меня взяла. Стекла у очков толстенные, глаза огромные, как елочные шары. А улыбка такая… сумасшедшая, словом. Я фотки у нее вырвал – и в поезд. – Макс перевел дух и продолжил: – Тетка эта, ясное дело, хрень гнала. Ну, про покойников. Тюкнутая, точно. Как только таких в дежурные берут… Но должно же быть моим снимкам разумное объяснение! Ты у нас материалист, вот и растолкуй, если можешь.
   Андрей молча слушал, хотя все эти утренние ужасы его уже начали раздражать. Но Макса он знал хорошо: если уж тому что-то в башку втемяшилось – не отстанет. Помолчав еще немного и потеребив и без того уже красную кожу на кадыке, Шахов предложил:
   – Надо физикам показать. Которые на оптике специализируются. Есть у меня один такой. В районе «Киевской», кстати, живет. Сегодня суббота – значит, дома еще, дрыхнет. Поехали!
   – Че, и звонить не будем?
   – Почему? Позвоним, когда из метро выйдем. Пусть поспит еще минут сорок.
   Три четверти часа, проведенных в тряском вагоне под аккомпанемент привычных: «Осторожно, двери закрываются» и «Уважаемые пассажиры, не забывайте свои вещи», настроили Шахова на еще более скептический лад. Потому, выйдя из вагона на «Киевской», он подколол Макса:
   – Сейчас посмотрим… Эксперимент номер один. Ты по какой линии перемещался? По синей?
   – Ну да, по какой и сейчас ехали…
   – Значит, мы у цели.
   И Андрей решительным шагом направился к дежурной у эскалатора.
   В этот момент сидевшая в будке женщина повернулась в профиль. Андрей возмутился:
   – Да какая ж она бабка? Ей и пятидесяти нет. В самом соку, так ска…
   – Это не она, – перебил Макс. – Другая была. Совсем другая. Сменилась, что ли?
   – Колись, сочинил про тетку, а? Не знал же, что мы с тобой тут сегодня окажемся, вот и толкнул мне байду.
   – Ничего я не сочинял! Другая была, с улыбкой и в очках.
   Если бы Макс обиделся или обозлился, у Шахова сомнений бы не осталось: наврал. Но тот стоял, уставившись на женщину неподвижным взглядом, и талдычил:
   – Совсем другая, я ж помню.
   – Щас спросим, куда они твою очкастую любительницу страшилок дели.
   Макс с трудом отлепил взгляд от стекла и перевел его на друга:
   – У кого?
   – Да вот у этой красотки в расцвете лет!
   Схватив Макса за рукав, Андрей потащил его к будке. С дамой элегантного возраста заговорил сам:
   – Доброе утро, сударыня! А не скажете ли вы…
   – Дежурный у эскалатора справок не дает, – глядя не на обратившегося к ней Шахова, а на стоящего молча за его плечом Кривцова, выдала дежурная фразу из инструкции. Однако сделала это с такой приветливой улыбкой, что, покажи ее сейчас без звука по телевизору и попроси зрителей озвучить героиню, они наверняка вложили бы в накрашенные перламутровой помадой уста что-то вроде: «Утро, судари, и впрямь прекрасное. Я вся внимание».
   В течение следующих пяти минут выяснилось, что блондинка сидит в своей будке с полшестого и никуда не отлучалась. Что подходящей под описание Макса бабульки в числе дежурных нет и, насколько ей известно, никогда не было.
   – А может, она уборщица?
   – Ну что вы! – изумилась блондинка. – У нас операторами уборочных машин женщины средних лет работают: там и сила, и выносливость нужны. Точно вам говорю: нет у нас такой сотрудницы. Мне не верите – у дежурного по станции Кологривова спросите. Вон он идет. Давайте, давайте, ребятки, или туда, или сюда, а то мне сейчас за то, что лясы с вами точу, попадет. Не положено это.
   По платформе в направлении будки шествовал мужчина профессорской наружности – с аккуратными бачками, переходящими в аристократическую бородку а-ля Чехов, пышной, ухоженной, такой же седой, как и растительность на лице, шевелюрой и в очках без оправы. Принадлежность «академика» к подземке выдавала лишь синяя метрополитеновская форма.
   Андрей сделал шаг навстречу:
   – Здравствуйте. Вы дежурный по станции?
   Седовласый сдержанно кивнул. В этом еле уловимом движении парни должны были прочесть и ответ на приветствие, и официальное представление.
   – В таком случае нам очень повезло. Дело в том, что мы хотели бы с вами проконсультироваться, – как можно более почтительно продолжил Андрей.
   Недаром среди друзей, знакомых и коллег маркетолог Шахов считался специалистом по мгновенному считыванию типа собеседника и умению налаживать контакт.
   – Весь внимание, – сдвинул брови «академик».
   Андрей попал в точку: давать консультации, комментировать, быть привлеченным к разрешению сложных вопросов – это сотрудник среднего звена Московского метрополитена Кологривов любил больше всего.
   Но наладившийся было контакт едва не порушил Макс. С нетерпеливым воплем «Дай лучше я скажу!» он оттер друга плечом и оказался сантиметрах в сорока от «академика» – что называется, грудь в грудь.
   Кологривов дернулся и сделал два шага назад. Высокомерную сосредоточенность на холеном лице как ветром сдуло – теперь на нем читались раздражение и брезгливость.
   «Да он, оказывается, категорически не переносит вторжения в свое личное пространство, – отметил про себя Андрей. – Как же господин Кологривов, интересно, по утрам на работу ездит? На личном транспорте? А если потребуется в час пик по станции пройтись, когда народ снует туда-сюда, наступая друг другу на ноги и пихаясь?..»
   Кологривов между тем уже перебирал фотографии. Закончив тасовать глянцевые листки, грозно взглянул на Макса:
   – И что вы хотите от меня услышать?
   – Ну, вот эти тени – откуда они? – Макс протянул руку за снимками, но Кологривов быстро убрал стопку за спину.
   – Никаких теней там нет. – Для убедительности Кологривов решительно помотал головой. – Все эти серые разводы – следствие некачественных реактивов или брака бумаги. Сам по молодости фотографией увлекался, знаю. А вы, молодой человек, ответьте мне на один вопрос: каким образом вам удалось проникнуть ночью на станцию? Вы знаете, что метро – это стратегический объект и нахождение здесь в неурочное время грозит суровым наказанием?
   С ответом Максу пришлось повременить: к станции с обеих сторон подходили поезда – грохот поднялся такой, что пришлось бы орать, срывая связки. Дождавшись, когда составы «пришвартуются» и откроют двери, Макс пренебрежительно махнул рукой (этот жест Кологривов воспринял как личное оскорбление):
   – Да ладно вам! Скажете тоже! Ну спалили меня однажды тетки, которые за дефектоскопом по рельсам ночью шастают, стукнули ментам. Те документы у меня проверили и наверх турнули – и все. Хотели сперва бабок срубить, но я попросил назвать мне статью в административном кодексе, которую я нарушил, и размер штрафа в МРОТ – ну так сразу и отпустили.
   – Уверяю вас, на этот раз вы так легко не отделаетесь. А снимки эти, – вдохновенно потряс пачкой Кологривов, – послужат нам доказательством. Правила нахождения в метро фотосъемку категорически запрещают.
   Загрохотали, отправляясь от платформы, поезда. После полуминутной паузы, когда вагоны скрылись в тоннеле, унеся с собой грохот и клацанье, Макс назидательно выставил вверх палец и поправил Кологривова:
   – Видеосъемку. И то не категорически, как вы изволили выразиться, а без разрешения администрации. Если деньги по прейскуранту заплатил – триста, что ли, баксов за час, – договор составил, то снимай сколько хочешь. А о фотосъемке в ваших правилах ни гугу. Или запрет избирательно действует? Когда иностранные туристы все уголки и закоулки на старых станциях общелкивают, работники метрополитена по вестибюлям передвигаются на полусогнутых – как бы перед объективом не оказаться, кадр не попортить… Или вы по-прежнему, – Макс добавил в голос праведного гнева, – живете по законам совка: что позволено иностранцам, нашему гражданину запрещено?! Отдайте фотографии!
   Выпад был для Кологривова полной неожиданностью. Он покорно протянул снимки и вознамерился было уйти, но на его пути встал Андрей:
   – Уважаемый… извините, не знаю вашего имени-отчества… вы уж не сердитесь на моего друга. Сегодня утром, вот прямо тут, на вверенной вам станции, он пережил глубокое потрясение.
   Взяв Кологривова под локоть, Андрей почувствовал, как тот напрягся – согнутая рука буквально окаменела. Но маркетолог хватку не ослабил. Элементарные навыки в психологии и личный опыт диктовали именно такой стиль поведения: напористый и бескопромиссный. Если с таким, как Кологривов, не удалось наладить доверительные отношения, значит, надо нагло вторгаться в его личное пространство и брать жестским натиском. А еще лучше – выставить виноватым.
   – Сегодня в полшестого утра, – продолжил Шахов, – мой друг показал эти фотографии женщине преклонного возраста, сидевшей в будке у вот этого, – он ткнул пальцем в подножие движущейся лестницы, – эскалатора. – Дама вела себя очень странно, и у моего друга создалось впечатление, что она не в себе. И еще эти очки диоптрий в десять… Как вы вообще таких к работе допускаете? Они же у вас тут должны по мониторам за эскалаторами следить! А эта женщина… она же траншею у себя под ногами не заметит, не то что пассажира, у которого плащ в зазор затянуло!
   Кологривов медленно развернулся к стоящему неподалеку Максу. Лицо начальника станции, еще пару минут назад достойное украсить собой рекламный плакат о продлевающих безнедужную жизнь биодобавках, стало серо-желтым, под цвет прослужившего с полвека станционного мрамора.
   – Вы ее вправду видели? – Губы Кологривова дрогнули, в глазах колыхнулся ужас.
   – Ту толстую, слепую тетку? – уточнил Макс и добавил не без злорадства: – Конечно, видел! И даже разговаривал. Кстати, она мне про тени на снимках мно-о-о-го чего интересного рассказала. Сама, говорит, такие силуэты, причем в натуре, ночью, после закрытия станции видела.
   – А брови у нее какие? Густые? И концы вверх, как усы у гусаров, закручиваются?
   Макс на мгновение задумался. Пожал плечами:
   – Брови? Не заметил. И потом, она ж в кепке была, такие у пэпээсников к летне-полевой форме прилагаются. А вот на щеке… на правой… да, на правой… большая бородавка, волосатая вся. Я еще подумал: старой-то небось все равно, а вот по молодости…
   Кологривов как-то разом обмяк и почти повис на руке Андрея.
   – Что это с ним? – встревоженно спросил Макс, подхватывая дежурного по станции под другой локоть и зачем-то дуя ему в ухо.
   Как ни странно, процедура дала результат. Кологривов по-собачьи потряс головой и жалобно уточнил:
   – Вы ее точно видели или вам Петрович рассказал?
   – Какой Петрович? Про что рассказал? – Макс недоуменно вытаращился на Кологривова.
   – Ну Петрович… Он у нас раньше машинистом работал, а потом попивать стал – не на службе, конечно, дома, после смены, но все равно убрать его из машинистов пришлось.
   Заискивающие нотки и простецкая торопливость речи Кологривова в сочетании с профессорской внешностью произвели на друзей впечатление. Они посмотрели друг на друга с укором: вот, дескать, довели мужика…
   А Кологривов меж тем продолжал сыпать деревенской бабьей скороговоркой:
   – У нас ведь машинисты по части здоровья очень серьезно проверяются. А как иначе? В час пик до двух тысяч пассажиров в одном поезде везут. Такая ответственность! А работа тяжелая, все время в напряжении, тряска, излучение от кабелей в тоннеле… А он еще пить вздумал. Сердце и забарахлило. В общем, списали из машинистов. Списали подчистую, хоть с водкой он тогда же одним махом завязал. Как только доктора про клапаны, про мыщцу слабую сказали – как бабка отговорила. Но куда ему податься, коли он всю жизнь в подземке! Начальник станции взял его электриком, поскольку Петрович в этом деле очень даже понимает…
   – Ну-ну, и что этот Петрович? При чем он-то тут? – нетерпеливо напомнил Макс.
   – Так он тоже ее видел! – Глаза дежурного по станции лихорадочно блеснули из-под очков. – Нину Андреевну-то! В будке своей сидела! Только он с ней не говорил. Испугался.
   – Почему испугался? – не понял Макс.
   – Она уж лет семь покойница! А видел он ее месяц назад. Живую. Как тут не испугаться, когда мы все на кладбище были, видели, как гроб в могилу опускают? И я, и Петрович, и кто еще от смены был свободный, и пенсионеры наши – все пришли попрощаться, кто вместе с Ниной работал, кто знал ее… А месяц назад Петрович ко мне, значит, прибегает, белый как мел, трясется весь: «Счас, – говорит, – Нину видел». Я даже принюхался к нему: не запил ли, часом, снова? Он клянется, что ни в одном глазу, и крестится все время. Это наш богохульник-то, ну, атеист то есть, крестом себя осеняет и все повторяет: «Свят, свят…» Еле уговорил его снова к будке пойти. Пришли, а там, конечно, никакой Нины Андреевны, Людмила сидит, слава богу, живая и здоровая. Петрович вроде немного успокоился. И мы с ним решили, что привиделось. Ну, померещилось, значит.
   От академичности во внешности Кологривова не осталось и следа. Высоко зачесанная прежде шевелюра растрепалась и походила теперь на плохой парик а-ля крепостной крестьянин, в бороде также порядка не наблюдалось, а очки на перекошенном от ужаса лице смотрелись и вовсе инородным предметом.
   – А Петровича где сейчас можно найти?
   Кологривов будто не слышал – глядя куда-то вдаль, твердил как заведенный:
   – Померещилось. Конечно, померещилось. А как же? По-другому никак…
   Вопрос пришлось повторить еще дважды, прежде чем дежурный понял, о чем его спрашивают.
   – Да он сегодня здесь. Его смена. Поговорить, конечно, можно, только вы его на улице подождите. Тут-то, с поездами, какой разговор?
   Попрощавшись с дежурным, друзья направились к эскалатору, Кологривов – в противоположную сторону. Вдруг окрик:
   – Молодые люди!
   Разом обернувшись, Андрей с Максом удивились произошедшей перемене. Кологривов успел уже обрести какое-никакое душевное равновесие. В голосе, как иголки травинок по весне, прорезались строгие нотки:
   – Убедительная просьба: долго Степана Петровича не задерживать: у него очень много работы.
   Эскалатор был почти пуст – кроме них, еще человек десять, не больше. И никто из этой пассажирской дюжины не бежал, не торопился – стояли сонно-расслабленно, каждый на своей ступеньке.
   – А ты заметил, когда народу мало, эскалатор нервно себя ведет: подрагивает-потрясывает и тащится медленней обычного? Злится, наверное, что жизнь свою зря растрачивает.
   Это Макс. Весь он в этом. Мужику двадцать два, а он до сих пор сочиняет всякие идиотские байки, а потом сам же в них верит. А то, что все вещи, механизмы, здания якобы имеют душу и характер, – вообще его любимый конек.
   – А чего ты удивляешься? – Макс сделал вид, что не заметил выражения смертной скуки, которое Андрей пристроил на свою физиономию. – Я тут разговорился с бригадиром ремонтников, которые, кажется, на той же «Новослободской» меняли у лестницы всю начинку: тросы, противовесы, двигатели, тяговые цепи. Так они говорят: срок жизни эскалатора зависит от времени, которое он находится в движении. И ему по фиг, сколько он людей при этом везет, одного или тысячу. Груз на амортизацию вообще не влияет, сечешь? Вот метрошники и включают все лестницы только в часы пик, а вовсе не потому, что им нравится смотреть, как мы в загоне перед эскалатором давимся.
   Похоже, Макс вообще не собирался останавливаться, его как прорвало этим утром. Андрей слушал вполуха, не вникая. Но Кривцов вдруг, прервав сам себя, воскликнул:
   – Блин, я ж тебе мульку не рассказал! Мульку про мамульку!
   – Какую мамульку?
   – Да свою, конечно!
   – Снова замуж собирается? За того белобрысого? Или у нее на сегодня уже новый бойфренд нарисовался?
   Тон Андрея Максу не понравился. Сам он о своей родительнице мог говорить что угодно и каким угодно тоном, но другие, а уж тем более лучший друг…
   Кривцов поморщился, но педалировать ситуацию не стал.
   – Почему снова-то? Она – после отца – первый раз.
   – А за кого?
   – За Георгия, естественно.
   Андрей пренебрежительно дернул углом рта:
   – Так он же моложе ее на десять лет.
   – На девять, – буркнул Макс.
   Шахов счел за благо тон поменять:
   – А что? И правильно. На фиг ей старый пердун? Потом, судя по твоим рассказам, Жора этот – не альфонс, который решил к богатой бабе присосаться, сам нехило зарабатывает. И вообще… а если это любовь?
   Макс подозрительно покосился на друга: издевается? Но Шахов ответил ясным, честным взглядом. Однако в искренности своей не вполне убедил. Это следовало из того, с какой ёрнической интонацией Кривцов протянул:
   – Да-а-а, любовь – великая сила! Тут недавно маман на разговор по душам пробило, так я много чего интересного и про себя, а особенно про тебя узнал. Про тебя – вообще уржался! Представляешь, маман уверена, что ты до сих пор с бабами дел не имел. Что с пятого класса по Катьке сохнешь, а секса без любви не признаешь! Знала б маман, чего ты с этой рыжей… ну как ее… которая апельсины килограммами жрала… блин… неважно… чего ты с ней на нашей даче на Новый год выделывал! А еще, прикинь, маман любовный треугольник придумала: ты любишь Катьку, Катька любит меня, а я…
   А я люблю тебя!
   Макс состроил гримаску, призывно дернул бедром и, сложив губы дудочкой, потянулся к щеке друга.
   – Иди в задницу! – скривился помрачневший Андрей.
   – Приглашаешь? – жеманно потупился было Макс, но тут же, вмиг посерьезнев, философски заметил: – Да, разные поколения, братан Андрейка, – они как жители разных планет. Ни хрена друг про друга не понимают.
   – Ну это ты зря. Вы-то с твоей маман понять друг друга вполне в состоянии.
   В голосе Шахова явственно прозвучали ехидные нотки.
   – Я не понял: ты это про что? – угрожающе уточнил Кривцов.
   – Про то, что она у тебя современная тетка, с прогрессивными взглядами, – пошел на попятную Шахов. – Чего взбеленился-то? А-а-а, ты ж не спал почти.
   – Не почти, а вообще, – пробурчал Макс.
   – Ну так не фиг было прям сейчас этому Петровичу стрелку назначать, могли на завтра-послезавтра договориться.
   Оценив сочувствие друга, Макс хлопнул его по плечу:
   – Не боись, мы крепкие, во время сессии по три ночи не спать приходилось. Это у тебя твоя маркетология – сплошная болтовня, за счет длинного языка можно выгрести, а у нас, на медицинском, братан, одна наука: не выучил, как на латыни сто тысяч костей, мышц и сухожилий называются, можешь хоть песни, как Шаляпин, петь, хоть плясать, как Нуриев, – хрен чего, кроме неуда, обломится.
   Теперь настала очередь обижаться Андрею.
   – Маркетология – тоже, между прочим, наука. К тому же мы изучали статистику, социологию, экономику – макро и микро…
   – Ну да, ну да… – скривившись, покачал головой Макс. – Только почему-то при таком изобилии высокообразованных специалистов эта самая экономика, причем именно с приставкой «микро», находится у нас в такой макрозаднице.
   Андрей пихнул его локтем в бок, а потом чуть было не засадил хук справа, только Макс не дремал, выставил защиту и тут же сам сделал ответный выпад.
   Так бы они долго еще перепихивались, потому как замерзли, если бы наконец из дверей станции не появился, щурясь, словно давно света белого не видел, странноватый мужичок.

Исповедь Петровича

   Мужичок был худощавый, со слипшимися пегими волосами, в вытянутых на коленках джинсах и сером кургузом свитере. Кривцов, даже во время шутливой потасовки не забывавший следить за дверьми с надписью «Выход», сказал:
   – Гляди, похоже, он.
   – С чего ты взял?
   – Озирается, и вообще…
   – Да брось! Тот в какой-нибудь спецухе должен быть. Да и видок у него, я тебе скажу…
   Но Макс уже резво шагал в сторону пегого. Андрей плелся следом и шепотом матерился – на Макса, который поднял его ни свет ни заря в субботнее утро, когда еще часа четыре можно было давить подушку, на дежурного по станции, вспомнившего про знакомого с привидением Петровича, на самого этого алкоголика, которого столько пришлось ждать на ветру. «Нет, все-таки Макс козел, – распалял себя Шахов все больше и больше. – А я идиот! Сколько раз зарекался не поддаваться этому его долбаному энтузиазму, этой его детсадовской страсти ко всяким тайнам и секретам. И опять, как последний дебил, попался!» На «дебиле» Шахов со злостью выплюнул сигарету и остервенело растер бычок об асфальт.
   Макс с пегим стояли метрах в пяти и о чем-то возбужденно говорили.
   «Вот если я сейчас слиняю, Макс и не заметит – так занят своим Петровичем, – подумал Андрей. – Вспомнит минут через тридцать в лучшем случае, когда потребуется аудитория для обкатки очередного бреда». Но через мгновение ему уже было стыдно. Просто не нравилась ему эта затея друга, от нее веяло какой-то опасностью, а может, и бедой.
   Андрей так и стоял поодаль, вдавливая правой подошвой в асфальт ошметки бычка, когда Макс, повернувшись и сделав приглашающий жест рукой, пошел за пегим, который, просочившись сквозь встречную жидкую толпу, уже скрылся за одной из дверей с надписью «Выход». Петрович ждал их у обтерханной деревянной дверки, за которой открывалась ведущая вверх лестница. Поднявшись на два пролета, электрик по-хозяйски толкнул точно такую же дверку, и все трое оказались в небольшой комнате, похожей одновременно и на мастерскую, и на номер в захудалой провинциальной гостинице. В углу стоял диван, покрытый одеялом цвета засохшей крови, с черными полосами. Рядом – колченогая тумбочка с оторванной дверцей, на тумбочке – металлический электрочайник и пара граненых стаканов, от крепости наливаемого в них чая и отсутствия у хозяина привычки время от времени мыть посуду утративших прозрачность и приобретших цвет одеяла. К другой стене был прилажен верстак, заваленный кусками кабелей, розетками, выключателями и контрольными лампочками с торчащими из цоколей разноцветными проводами.
   – Располагайтесь, мужики! – предложил Петрович, сопроводив слова широким гостеприимным жестом. – Я, когда в ночную иду, тут иногда и отдыхаю. А чего? С часу до четырех все дела переделаешь, а потом минут пятьдесят, а то и поболе – твои. Но в пять я как штык. Как же, надо световые сигналы подавать: вдруг в тоннеле кто остался – заработался, счет времени потерял? А тут уж и контактный рельс подключать пора – тоже, между прочим, электрик на посту должен быть. Слушайте, ребятки, может, чайку? У меня и лимончик имеется. Подвял немного, но это ничего, запах-то все равно даст.
   Своими хлопотами Петрович явно оттягивал момент возвращения к разговору, который был начат на улице. Макс же этой отсрочкой был явно раздосадован:
   – Да не хотим мы чаю! Давайте по делу.
   Степан Петрович дунул-таки еще раз в коричневый стакан (видимо, именно эта процедура заменяла мытье граненого сосуда перед применением, а может, выдувание пылинок было свидетельством особого расположения к гостям) и со вздохом поставил его на тумбочку. Прошаркал до стула в углу, сел и обреченно взглянул на Макса:
   – По делу так по делу. Спрашивай.
   – Вы действительно видели эту женщину… Нину Андреевну?
   – Как тебя.
   – И что подумали?
   – Что рехнулся! – В голосе Петровича послышалось раздражение. – А что я еще мог подумать, если гроб с каталки, на которой его к могиле от церкви привезли, снимать помогал? Если сам комок глины на крышку кинул?
   – Ну, а потом?
   – Что потом? Потом Кологривов сказал, что мне Нина Андреевна просто привиделась. – Голос Степана Петровича не то что помягчел, но стал каким-то серым, без искорок раздражения и злобы. – А супруга в церковь повела. Она у меня богомолка. Я священнику все рассказал, а он мне: «А не виноват ли ты, сын мой, перед этой женщиной, сестрой своей, в каком-нибудь грехе?» И смотрит так – с осуждением. Я психанул: «Это на что, говорю, вы, батюшка, намекаете? Если на какие особые с ней отношения – так смешно, право слово! Она ж старуха была, чуть не в два раза меня старше!» Раскипятился – вспоминать стыдно… Выбежал из храма как ошпаренный. И так меня выпить потянуло – невмоготу! Ноги сами к пивнушке – сейчас бар «Стрекоза» называется – понесли. Но я сдержался. Взял только бутылку пива безалкогольного, да и ту не допил… Когда Кологривов мне про тебя, парень, – Петрович боднул подбородком в сторону Макса, – сказал, я, с одной стороны, обрадовался: не могут же два человека одинаково с ума сойти. Ну, чтоб на том же месте и с одним и тем же видением. А с другой… Ведь я тот случай забыть хотел, а тут ты…
   – А сестры у этой Нины Андреевны не было? – подал голос Андрей, все еще надеявшийся на материалистическое объяснение произошедшего. – Может, она на станцию заходила, а дежурные ее попросили на минутку подменить – в туалет сбегать…
   – Нет, никого у ней не было, – помотал головой Степан Петрович. И тут же вскинулся: – Да ты, никак, думаешь, я обознаться мог? Да разве ж Андреевну с кем спутаешь? Раз увидишь – на всю жизнь запомнишь! Не по внешности даже, а по… как бы это… – Петрович выжидательно глянул на Макса, но, не получив от того подсказки, обошелся сам: —…По излучению, вот… От нее всегда – даже еще когда жива была, будто волны какие шли. Морозко враз становилось, и мурашки по всей коже.
   Макс удивленно и в то же время благодарно взглянул на Петровича: похоже, он при встрече с обладательницей бородавки испытал то же самое.
   – А что она за человек была? – спросил Андрей. – Почему одинокая-то? Замуж что не выходила?
   – Как не выходила? – почему-то оскорбился за покойницу Степан Петрович. – Она в молодости красавица была. Я фотографию на стенке видел. И родинка около носа ее не портила. На снимке она с мужем своим. Видный парень, скажу я вам! Гордый такой, решительный. Перед самой войной на строительстве метро погиб. Кессон у них там, что ли, прорвало. Или пожар был. Нина за ним всего полгода замужем и побыла. И как похоронила, больше ни одного мужика к себе не подпустила. Хоть, старики рассказывают, многие к ней клинья подбивали и даже сам Лазарь Каганович знаки оказывал. Он метро курировал, а Нина самой красивой на всех станциях была. Поговаривают, заступничество Кагановича ее и от НКВД спасло. Кологривов вам про то не говорил?
   Андрей с Максом одновременно и с равной амплитудой – прямо как в синхронном плавании – помотали головами.
   – Ну, что в октябре сорок первого метро взрывать и затоплять планировали, точно слышали, – не столько спросил, сколько констатировал Петрович. Шахов кивнул: дескать, да, что-то такое припоминаю, а Макс снова помотал головой.
   – Эх, вы, молодежь! – укоризненно вздохнул Степан Петрович. – Каждый день в метро ездите, благами его, так сказать, пользуетесь, а ничего про подземку и не знаете. А что самое обидное – даже не интересуетесь.
   Подождав, чтобы визитеры устыдились своего невежества – или глаза опустили, или вздохнули пару раз, – но так ничего и не дождавшись, Петрович распевным, на манер древнего сказителя, голосом поведал:
   – Немцы когда к самой Москве подступили, Сталина и всю Ставку было решено в Самару эвакуировать, прямо в бункер. В то, что столицу отстоим, мало кто верил. И то сказать – экая силища на нас перла! Все более-менее крупные московские заводы, предприятия связи, мосты, транспортные узлы были заминированы. В том числе и метро. 16 октября метрополитеновские вагоны вывели из подземки, и они по железнодорожным путям потянулись на восток. Предполагалось использовать их для нужд фронта. А на местах раздали инструкции по обрушению эскалаторов и порядку затопления станций, тоннелей… Мне мать рассказывала, как люди в то утро плакали – даже больше, чем когда 22 июня Сталин по радио про начало войны объявил. Тогда-то все верили, что Гитлеру сразу отпор дадут. А тут пришли к своим станциям, на работу ехать, а метро закрыто. Это ж понимать надо, чем тогда оно для москвичей – да и для всего народа – было! Как им гордились! Чуть ли не главное доказательство силы советского строя, по-научному сказать – символ СССР. А тут – закрыто. Да еще слух прошел, что взрывать его собираются. Мать говорила, люди у станций, как у гроба, стояли. Даже не разговаривал почти никто, только плакали. Каждый думал: если метро рушат – значит, Москву решено фашистам сдать.
   – А Нина Андреевна каким боком тут? – вернул рассказчика к теме Макс.
   – А вот каким…
   В голосе Петровича послышалось недовольство: дескать, сосунок, песню испортил. Однако вслух сказитель ничего такого не выразил, лишь, немного сбиваясь, продолжил:
   – Нина, значит, Андревна, в ту пору контролершей у турникета была. На какой станции, не припомню. Но только, как первые слухи о планируемом подрыве пошли, как начали по ночам парни в фуражках с синим околышем взрывчатку под землю таскать, она словно умом тронулась. Подлетела к какому-то энкавэдэшному офицеру, как схватит его за грудки, как начнет трясти: «Ты это метро строил?! Отвечай! Нет? Так не тебе и ломать! Люди в тоннелях здоровье оставляли, мой Ваня с друзьями погиб! Метро ему и таким, как он, – памятник! А ты взрывать?! Хватит того, что церквы порушили, безбожники, потому Господь от нас и отвернулся, потому Гитлер и прет! А теперь метро хотите? Вы бандиты, враги народа! Не пущу, не позволю! Хоть стреляйте меня прямо здесь, хоть в лагеря сошлите!»
   Петрович замолчал и, улыбаясь, покачал головой. И в этом жесте, и в улыбке сквозили преклонение перед отчаянной женщиной и довольство, как складно и неспешно движется сказ.
   – А дальше что? – подался вперед Макс.
   – Понятное дело что… – Улыбка сошла с лица Петровича, оно стало серьезным, даже жестким. – Под белы рученьки – и в каталажку. В те годы и за меньшее расстреливали, а тут пятьдесят восьмая в чистом виде. У моей тетки мужа – уже после победы, и сам он фронтовик, – считай, за ерунду закатали. Его, как с фронта пришел, директором школы назначили, мужик был хозяйственный, ремонт затеял. Ребятишки возьми да и поставь снятый со стенки портрет Сталина вверх ногами, а какой-то оголец еще и рога известкой пририсовал. Кто-то из учительш увидел такое глумление и подсуетился. Может, директорское кресло кому снилось, а тут дядю Колю назначили… В общем, врать не буду, знаю только, что был звонок в местное УНКВД, а вскоре и ребятки оттуда заявились. Дяде Коле антисоветскую агитацию и пропаганду припаяли, десять лет лагерей и пять «по рогам». Так и сгинул где-то под Магаданом… Не дождался хрущевской оттепели и реабилитации. О чем бишь я? Ну, Нина у энкавэдэшников неделю, не то две провела, а потом вдруг снова объявилась. Сама она ничего ни про сидельство, ни про то, как освободили, не рассказывала, но по метро слухи пошли. Одни говорили, что это Лазарь Каганович за нее вступился, другие – что Сам. Дескать, он, когда Нина разгон чекистам устраивала, как раз по станции «Кировская» – там Ставка верховного командования и Генштаб располагались – туда-сюда ходил, решение принимал: ехать ли в Самару, взрывать ли заводы, электролинии и метро. А тут ему будто про нее и доложили. И он, как слова ее в пересказе своих подручных услышал, так и скомандовал: «Остаемся! Будем до последнего стоять! Метро разминировать – и пусть работает!» И в семь часов вечера того же дня метро пустили. И такое освобождение духа случилось у всех москвичей, такая радость…
   Петрович потер костяшками пальцев веки и, устыдившись своей сентиментальности, отвернулся к тумбочке. Налил в стакан воды из чайника, сделал два глотка. Потом продолжил:
   – А к Нине Андреевне, у которой и так всегда почет был и за ее работу, и за мужа погибшего, вообще как к героине относиться стали. Многие допускали, что про Сталина не вранье, а значит, это она, Нина Андреевна, метро спасла.
   В комнатушке повисло молчание. Но не тяжелое, неловкое, а, наоборот, объединяющее всех троих в какой-то прочный, незыблемый союз.
   – А ты фотографии-то Петровичу показал? – спохватился Андрей.
   – Не-е-ет, – протянул Макс и торопливо достал из рюкзака коричневый конверт.
   С минуту в комнате раздавалось только легкое чпоканье – звук разлепляющихся после поцелуя губ издавали слипшиеся фотографии.
   – Что я вам скажу? – Петрович приосанился и глянул на друзей не то что свысока, но покровительственно. – Тут вам надо к Вилетарию Михайловичу.
   – А кто это?
   – Есть в Москве один человек, очень метро интересуется, всякие материалы собирает, факты, ну и небылицы или, как их называют, легенды. Не без этого…
   – Про полуметровых крыс, что ли? – ухмыльнулся Шахов.
   – Это уж совсем ерунда. Бред натуральный. Говорю твердо. Потому как сам столько лет поезда по тоннелям водил, но никаких чудовищ не видел. Обычные крысы и мыши – это да, этого добра полно. Но все нормального размера, как и положено. Сколько их ни травят, все равно и по тоннелям бегают и, бывает, на полотно у платформы вылезают. Куда деваться-то! Подземелье и есть подземелье, считай, подвал, а грызуны всегда по таким местам кучкуются… Не, Вилетарий человек ученый, не энлэошник какой-нибудь… Он совсем другие истории собирает. Такие, что в передачу «Очевидное – невероятное» можно поставить.
   – А вы с этим… с Михалычем про свою встречу говорили? – спросил Макс.
   – Нет. – Петрович запустил пятерню в сальные волосы и почесал макушку. – Была поначалу такая мысль. Но не стал. На меня и так в коллективе с опаской смотрят, приметы помешательства ищут, еще не хватало, чтоб и в научной среде…
   Петрович взглянул на часы – не таясь, не деликатничая, впрямую намекая, что ему пора за работу.
   – Степан Петрович, – заторопился Макс. – Я понимаю, вам не хочется возвращаться к тому разговору. Про Нину Андреевну… Но давайте попытаемся рассуждать здраво. Вот вам она могла привидеться, померещиться, потому что вы ее знали. Какой-нибудь специалист-психолог вмиг бы ситуацию по полочкам разложил: заставил бы вас припомнить, что незадолго до этого вы о ней думали, а не думали – так в подсознании у вас на жестком диске все равно и внешность, и информация про нее записаны. Так?
   – Ну, так, – неуверенно согласился Петрович.
   Половину из того, что Макс сейчас выдал, он не понял, но чутьем уловил: парень знает, что говорит.
   – И вот идете вы по платформе, и вдруг пахнуло какими-то духами, звук какой-то, мимо тетка толстая с утиной походкой… Ну я не знаю, что еще такое могло быть, что вдруг Нину Андреевну напомнило. Вы сознанием этот сигнал-напоминание даже уловить не успели, не то что проанализировать, а подкорка – раз! – запах, звук, походку поймала и, как проводок, тык в нужное гнездо! То самое, где вся информация о Нине этой хранится. А в натуре у вас перед глазами в этот момент будка дежурной у эскалатора. Ну, вам и померещилось, что за стеклом Андреевна сидит. Могло такое быть?
   – Могло, – закивал Степан Петрович. И, просветлев лицом, добавил: – Конечно, могло!
   Экс-машинист сейчас до глубины души был благодарен малознакомому парню, который взял да и все объяснил – по-научному, без всяких потусторонних, мистических, холодящих душу и горячащих разум глупостей.
   – Ну а я тогда как? – задал Макс вопрос, который Петрович не сразу и понял.
   – Я-то Нину Андреевну не знал, – продолжил свою мысль Макс и увидел, как глаза собеседника сначала наполнились разочарованием, а потом и страхом. – Как же она мне-то могла померещиться? – Приподняв обтянутый джинсами зад с дивана и присев перед электриком на корточки, Макс взял его за рукав. – Мы с вами еще там, на улице, выяснили, что видели одну и ту же женщину. Приметы до единой совпадают. Ну скажите, как такое могло быть?
   – Не знаю, – помотал головой Степан Петрович и затравленно посмотрел сначала на Макса, потом на Андрея.

Азы фантомографии

   Приятеля-физика Андрей с Максом дома не застали. Пока общались с Кологривовым, потом с Петровичем, прошло два с лишним часа, и специалист по оптике успел отбыть на тренировку по рэгби, о чем радостно сообщил Шахову по мобиле. Макс, которого просто распирало от жажды бурной деятельности, предложил, не откладывая, прямо сейчас отправиться к летописцу метро Михалычу. Правда, уточнил:
   – Если он никуда не уехал. Петрович-то только домашний номер дал.
   Вилетарий Михайлович был на месте, однако к предложению встретиться отнесся без энтузиазма:
   – Я рассчитывал сегодня весь день посвятить написанию статьи, а ваш визит, пусть и недолгий, выбьет меня из графика.
   Но Макс был бы не Макс, если, желая чего-то, не получил бы это, да еще и в назначенные им же самим сроки.
   Сталинский дом на Смоленской площади друзья нашли без труда. Табличка на двери квартиры, в которой обитал спец по метро, гласила: «Кандидат исторических наук Самохин Вилетарий Михайлович». Латунная, с витиеватыми буковками, она была начищена до блеска, зато саму дверь давно требовалось если не покрасить, то хотя бы помыть. Квартира, в которую визитеров не слишком приветливо пригласил хозяин, оказалась под стать «вратам» – обшарпанная и грязная.
   – Ну-с, молодые люди, давайте сразу к делу: извольте излагать свой интерес коротко и ясно.
   Андрей про себя даже хмыкнул: самому лет сорок, а корчит из себя дореволюционного профессора. «Ну-с», «извольте»… Однако вслух, подстроившись под манеру кандидата вести беседу, произнес:
   – В таком случае позвольте сразу показать вам кое-что… Макс, давай снимки.
   Вилетарий Михайлович рассматривал фотографии долго и скрупулезно. Даже за лупой в соседнюю комнату сходил. Отложив три снимка в сторонку, едва заметно уменьшившуюся стопку подвинул Максу:
   – Вот эти интереса не представляют – во всяком случае, для меня. А эти три я, пожалуй, у вас куплю. Сколько вы за них хотите?
   – Чего? – не понял Макс.
   – Денег, естественно. Сколько?
   – Да вы чего? – растерялся Макс. – Мы не продавать пришли!
   – Да?! – Теперь пришел черед удивляться Вилетарию Михайловичу. – А зачем же?
   – Чтоб вы объяснили: что это такое?
   – Так вы любители?
   – Чего?! Говорите вы по-человечески!
   Макс был близок к бешенству. И если б не Андрей, точно наорал бы на бедного кандидата. Короче, выставили бы их из дома, как пить дать.
   – Вилетарий Михайлович, мы с Максом не любители, мы «чайники». Позапрошлой ночью вот он, – Андрей ткнул большим пальцем влево, туда, где сидел Макс, – сделал несколько кадров на станции «Новослободская». Пленочным старым фотоаппаратом. Нынешней ночью напечатал. И вот…
   – Так бы сразу и сказали! – вмиг просветлел лицом Вилетарий. – Ну эти три снимочка, надеюсь, вы мне оставите? Для науки – я, понимаете ли, статью в один западный журнал готовлю. Как раз на тему фантомографии.
   Макс заерзал на стуле:
   – Какую тему, простите?
   – А, ну да, вы ж сказали, «чайники»! – спохватился Вилетарий. – Фантомография, или астральная фотография, – это как раз то, что вы сейчас принесли. Первые подобные снимки появились сразу же после изобретения фотографии. Сегодня по этой теме насчитывается более двух сотен монографий – серьезных исследований. Среди авторов небезызвестный вам Конан Дойль, а также Александр Аксаков – о нем вы точно не слышали. А между тем он не только племянник знаменитого писателя Сергея Аксакова, автора «Аленького цветочка». Этот наш с вами соотечественник и без дядюшки кое-чего стоил. Его изыскания в области спиритизма, опыты с медиумами по сей день представляют научный интерес. – Кандидат замолчал, потом осуждающе покачал головой и тяжко вздохнул: – Конечно, за более чем полтора века существования фотографии было много мошенников, рисовавших, например, раствором сульфата хинина силуэты людей на холстах, которые служили в ателье фоном. Высохнув, раствор становился невидимым, но только для глаза. На снимках «дух» получался изумительно. Дальше – больше. Чем совершенней становилась техника, тем легче авантюристам было пристраивать на фото тени, размытые силуэты…
   – Я так понимаю, вы и нас приписали к этой армии мошенников? – подозрительно прищурился Макс.
   – Помилуйте! – как-то чересчур бурно возмутился Самохин. – Стал бы я в таком случае разговаривать…
   Тут Вилетарий наткнулся на пристальный взгляд Андрея (а Шахов умеет смотреть так, что любой самый искусный врун начинает чувствовать себя не в своей тарелке) и смешался:
   – В общем, да. – Вилетарий смущенно поморгал и тут же вскинул голову: – Но только поначалу. А когда вы сказали, что даже не любители…
   – Понятно, – язвительно ухмыльнулся Макс. – А зачем же тогда подделки купить хотели?
   – Видите ли, для работы, которую я сейчас готовлю, качественных иллюстраций, новых, нигде не опубликованных, катастрофически не хватает. А зарубежное издание, которое мне заказало статью, согласно заплатить очень хорошие деньги, но только за эксклюзив. Их даже подлинность не столько волнует… Нет, я неправильно выразился… Моей репутации серьезного исследователя им достаточно, чтобы не подвергать снимки перед публикацией экспертизе. Главное, чтобы был эксклюзив…
   – Поня-а-атно, – протянул Макс. – Вот она, народная мудрость, в действии: достаточно заработать себе репутацию – и она потом всю жизнь будет тебя кормить. Короче, вы решили этим забугорным лохам фуфло тиснуть?
   – Вы неправы, молодой человек! – заволновался кандидат. – У меня есть уникальные снимки, представляющие огромную научную ценность. Но издатель вышеозначенного журнала поставил условие: на объем в тридцать страниц должно быть не менее двадцати фотографий. И повторяю: экс-клю-зив-ных. Но вы же понимаете, это практически невозможно! Кстати, хотите, я вам покажу несколько поистине бесценных кадров? Учтите, исключительно из уважения к вашему искреннему интересу и полному отсутствию меркантилизма.
   Хозяин снова исчез в соседней комнате, откуда вернулся, держа в руках тоненькую стопку фотографий.
   – Вот. Узнаете? – Вилетарий протянул гостям большое – двадцать на тридцать восемь – фото.
   – Станция «Маяковская», – определил Андрей, идентифицировав «Маяковку» по аркам из белого металла. – Но это, наверное, года три-четыре назад снято: выход под Концертным залом Чайковского еще открыт, а новый, что ведет чуть ли не на середину Тверской-Ямской, не работает.
   – Правильно. Мне его весной две тысячи третьего принес один парень. – Глаза Вилетария горели горячечным огнем. – Но вы главное, главное-то просмотрели. Ну-ка, еще разок, повнимательнее…
   Снимок оставался у Андрея в руках, и они с Максом едва не стукнулись лбами, чтобы выполнить то ли просьбу, то ли приказ Самохина.
   – Видите, у торца, который потом для второго выхода открыли, детские кроватки стоят.
   Кроватки действительно были. Простенькие, без всяких пологов и прочих прибамбасов, которыми спальную мебель для младенцев теперь украшают.
   Оказалось, тот парень весной две тысячи третьего принес Самохину не один, а с десяток снимков, и на всех было одно и то же: торец, а вдоль него, в несколько рядов – детские кроватки. Вилетарий, прихватив фото, тут же поехал к двум сестрам-старушкам, которые в годы войны жили в районе Патриарших и во время воздушной тревоги прятались на «Маяковке». Бабушки в один голос подтвердили: именно там, у торца, рядом с бюстом Маяковского, стояли кроватки для младенчиков. От божьих одуванчиков Самохин отправился в архив, где пересмотрел все фотоматериалы военного времени. Среди них не нашлось ничего мало-мальски похожего. Где женщины с детишками на деревянных щитах, которыми платформа уставлена, спят – таких снимков было много, даже киносъемка сохранилась, а вот дальний торец никто никогда не захватывал.
   – Значит, – подытожил свой рассказ кандидат, – фотомонтаж исключен, и мы имеем дело с настоящей фантомографией, только вместо субъектов на снимках объекты, то есть неодушевленные предметы. Такое, кстати, тоже в научной литературе описано, но встречается гораздо реже.
   – Про то, что москвичи в метро от бомбежек прятались, известно, – заметил Андрей. – Но я понять не могу: как же это несколько тысяч народа на одной станции, на одной платформе размещалось? Да еще ведь не стоя, а лежа. Они ж там спали…
   Вилетарий как-то странно на него посмотрел – со смесью недоумения и досады: дескать, о чем это вы, молодой человек? С ерундой какой-то влезли. Но на вопрос все же ответил:
   – Почему только на платформе? Там только женщины с малыми детьми да старики-инвалиды. Остальные спускались по сходням на пути и шли в тоннель, который на километр, а то и больше такими же деревянными щитами застлан был – одни головки рельсов торчали. – И, сочтя, что достаточно удовлетворил дилентантское любопытство, продолжил тему: – Через пару месяцев после снимков на «Маяковской» ко мне в руки попала еще одна прелюбопытнейшая серия. На фотографиях – станция «Курская»-радиальная в нынешнем, современном виде. На платформе люди, на одном из снимков даже поезд виден. А поверх этих цветных, ярких изображений… Да что я вам рассказываю?! Сейчас покажу.
   На сей раз Андрей с Максом лбами все-таки столкнулись. Причем сильно. Молча потерли ушибленные места и вперились глазами в снимки. На фото тоже были тени. Но не людей, а канцелярских столов с лампами под абажурами и стопками книг.
   – А это еще что? Столы какие-то… – пробормотал Андрей, не поднимая от снимков глаз. – Контора не контора. Шарашка, что ли, секретная? Таких в войну полно было, только не в Москве – в Сибири…
   – Ан нет, молодой человек, – то ли с упреком, то ли с самодовольством поправил Шахова кандидат. – На «Курской», чтоб вы знали, во время войны была библиотека.
   – Ни фига себе! – искренне изумился Макс. – И что, люди под бомбежками еще и читали?
   – И читали, и науку вперед двигали, – гордо констатировал Вилетарий, будто сам был среди тех, кто шестьдесят лет назад вот в таких нечеловеческих условиях трудился на благо отечественной науки. – И вообще, война, молодые люди, приподнесла мировому сообществу множество примеров самоотверженности не только на поле брани. Вот, например, шесть смальтовых панно на потолке «Новокузнецкой». Известно ли вам, что художник Фролов создавал их в блокадном Ленинграде? А переправляли их в Москву по Ладожскому озеру, по Дороге жизни. Автор свои панно в метро так и не увидел: он умер, не дождавшись снятия блокады.
   – Мы этого не знали, – сознался Максим. – А вот насчет «Курской»… Старых снимков со столами, я так понимаю, вы тоже в архиве не обнаружили?
   – Совершенно верно.
   – А физикам, специалистам по оптике, вы эти снимки показывали? – спросил Шахов.
   – Конечно, показывал, – обиженно дернул щекой кандидат. – Я ж не шарлатан какой.
   – И что они?
   – Большинство, как и следовало ожидать, усмехались: мол, если все хорошенько проверить, обязательно выяснится обман. Тут же набрасывали с десяток версий, как можно такие кадры сляпать – это их выражение – в домашних условиях.
   Самохин утверждал, что настаивал на проверке, обещал предоставить все необходимое. Но «остепененные» физики только руками махали: дескать, вот еще, на такую ерунду время тратить! Главный аргумент ученых мужей был такой: астральной фотографии не может быть, потому что ее не может быть никогда. И все же нашлись два специалиста – правда, без званий, кафедр и регалий. Ведь, как правило, именно эти причиндалы заставляют человека осторожничать, опасаться за свою репутацию, оглядываться на коллег: что те скажут, не разразятся ли бранью со страниц научных журналов и с высоких трибун… Эти двое – недавние выпускники физико-математического факультета одного из ведущих вузов – взялись провести проверку. И провели.
   – Вывод у них такой: это, – Вилетарий хлопнул по пачке лежащих перед ним фотографий, – не подделка. Рационального объяснения появлению теней на фотоснимках нет, но компиляция исключается. Категорически. Кстати, я для этих ребят даже негативы у авторов снимков на время брал. Обе серии, между прочим, – и на «Курской», и на «Маяковке» – были сделаны на пленку. Но, – тут Вилетарий состроил уныло-разочарованную гримасу и развел руками, – сами понимаете… Свидетельство вчерашних студентов никого впечатлить не в состоянии… По моему твердому убеждению, такое отношение к фантомографии в нашей стране – это отрыжка оголтелого материализма. За рубежом в ходу лояльность и широта взглядов. Потому и мои изыскания по большей части востребованы именно там. – С этими словами хозяин степенно поднялся с дивана: – Ну, что, ребята, фотографии-то дарите?
   Те кивнули: конечно.
   Вилетарий бережно, даже с неким благоговением взял со стола три снимка (те, что отложил в начале разговора) и, погладив пальцем один из них, спросил:
   – А знаете, какая история вот с этой Родиной-матерью была?
   Андрей с Максом с разных сторон обогнули журнальный столик и встали рядом с кандидатом на манер телохранителей или стражников. Верхней была фотография, где запечатлен торец «Новослободской» – с толстой мозаичной теткой и мужиком-тенью, заслонившим собой до середины икры одну из ее тумбообразных ножищ.
   – Не знаете, – торжественно и как будто даже с удовлетворением констатировал кандидат.
   Мягко выпроваживая гостей из комнаты в прихожую, Вилетарий рассказал, что, когда в пятьдесят втором станцию открывали, на месте несуразной ленты с надписью «Мир во всем мире» был портрет Сталина. Именно к нему мальчонка руки тянул. Но незадолго до торжественного пуска на «Новослободскую» приехал Хрущев, в ту пору первый секретарь МК ВКП(б). Прибыл Никита Сергеевич уже накрученный окружением, усмотревшим, что Родина-мать очень похожа на Мадонну Рафаэля – следовательно, налицо факт религиозной пропаганды. Хотя, возможно, у Хрущева и другие мысли тогда в голове бродили. Как бы то ни было, но по «Новослободской» Никита Сергеевич ходил мрачнее тучи. А подойдя к торцевому панно, налился краской и слюной брызгать начал. Прицепился к тому, что женщина босая: «Вы что, хотите сказать, что партия и правительство не в состоянии обеспечить своему народу достойную жизнь?! Что наш человек вынужден ходить в лохмотьях и без обуви?!» Женщине за одну ночь выложили на ступнях что-то вроде римских сандалий. Не помогло – поступил приказ извести Родину-мать под корень. Однако нашлись смельчаки, которые вместо того, чтобы сбить панно, загородили его ложной гипсовой стенкой, а потом облицевали мрамором. Из «заточения» Родину-мать выпустили уже в середине восьмидесятых, в годы перестройки. Но перед этим разули – уж слишком нелепо смотрелись на советской колхознице сандалии римских патрициев. А лицо «вождя всех времен и народов» из панно выкорчевали – заменили кургузым транспарантом.
   Дослушав до конца эту тухлую историю, друзья облегченно вздохнули и уже сами в ожидании вожделенной свободы рванули к входной двери.
   Но велеречивый хозяин, самодовольно гоготнув, продолжил:
   – Послушайте, я одну забавную вещь вспомнил! Про метро, про метро, – заметив нетерпеливое движение Андрея, поспешил заверить Вилетарий. – Когда шла реставрация «Маяковской», мне удалось в верхний вестибюль пробраться. Там как раз полы разобрали. Слеги проложили, рабочие по ним ходят, а внизу бухгалтерия филармонии. Сидят женщины, как ни в чем не бывало по клавиатуре стучат, документы распечатывают, чай пьют…
   Когда друзья уже вышли из подъезда, Макс остановился и снова взялся было за ручку двери:
   – Слушай, хоть он нам чуть пуговицы не поотрывал, придется вернуться. Я хочу у этого чудо-историка телефоны физиков взять. Надо бы и с ними поговорить.
   – Только не сегодня! – запротестовал Андрей. – И возвращаться не за чем. У тебя телефон есть: позвонишь, узнаешь. Я жрать хочу, как собака. Время два часа, а я, между прочим, еще не завтракал.
   – Я, между прочим, тоже.
   – Ну, вот.
   Макс нехотя поплелся за Андреем.
   В вагоне метро Шахов хотел врубить плеер и уже вытащил наушники, но Кривцов его остановил:
   – Погоди! Лучше скажи: ты этому Вилетарию веришь?
   – В чем?
   – Ну, в том, что астральная фотография действительно существует?
   Шахов пожал плечами:
   – А фиг его знает! – И снова попытался пристроить в уши наушники.
   – Да достал ты уже со своей музыкой! – в полный голос прикрикнул на друга Макс и потянул наушники к себе.
   – Это ты уже достал со своими дебильными фотками! – не остался в долгу тот. – Чего ты от меня-то хочешь? По-моему, Вилетарий нас только больше запутал. – И уже примирительно: – Информации сегодня получили выше крыши. Надо все переварить.
   В этот момент женский голос объявил очередную остановку. Из последних сил борющийся со сном Макс скосил на друга осоловевшие глаза:
   – Раз ты у нас такой наблюдательный и сообразительный… Вот станции объявляет то мужской, то женский голос. Как, по-твоему, есть в этом логика?
   Андрей задумался.
   – А-а-а, не зна-аешь, – с блаженной улыбкой протянул Макс. – А логика есть. Станции, идущие от центра, объявляет тетка, а к центру – дядька. На Кольцевой по часовой стрелке – дядька, против часовой – тетка. Это для тех, кто плохо видит, чтоб ориентировались. Сермяжная правда в этом есть: женщины по большей части спешат домой, а мужики – по делам…
   Надев наушники, Андрей послушал любимого Тимберлейка и неожиданно для себя понял, что нынче эта звезда стиля R’n’B дико его раздражает. Макс сидел с закрытыми глазами, голова моталась из стороны в сторону. Сочувственно подставив другу плечо, Андрей уперся затылком в стекло и смежил веки. Перед его мысленным взором тут же встало лицо Кати.

Раба фобий

   Шахов о Кате знал все. Или почти все. Во всяком случае, больше, чем кто бы то ни было. С первого по одиннадцатый класс они сидели за соседними партами. Кривцов и Шахов на второй в первом ряду, Гаврилова – через проход. С рождения жили в соседних домах. А еще Катя, ее привычки, особенности характера, поступки были главной и чуть ли не единственной темой для разговоров, которые Шахов вел с бабушкой бывшей одноклассницы Натальей Сергеевной. Их посиделки на кухне стали традицией уже после того, как Андрей, Макс и Катя закончили школу. Сама Катерина этих разговоров-чаепитий не то что не одобряла, но и не поддерживала. Перекусив за общим столом, забирала вазу с фруктами и уходила в свою комнату – почитать или «послушать музон»… Наталью Сергеевну внучкины закидоны беспокоили, но старушка тешила себя надеждой, что с годами (читай: с замужеством, обзаведением детьми) все пройдет.
   Андрей приоткрыл глаза и поднес к ним левое запястье. Четырнадцать двадцать три. Катерина трудится в поте лица. До конца ее рабочего дня еще шесть с половиной часов. Если между клиентками был перерыв, наверное, уже отобедала: ошпаренными кипятком помидориной и огурцом, яйцом вкрутую и шиповниковым чаем из термоса. Это в том случае, если успела собрать себе обед. Могла и не успеть – и теперь сидит голодная. Есть то, что девчонки приносят из кулинарии, – салаты, рыбу в кляре, пирожки – она не станет ни за что на свете.
   От транспорта Катя не зависит, потому что добирается до салона, где работает мастером маникюра, пешком. За двадцать минут. Но встает всегда не позже семи. До восьми проветривает квартиру, в любое время года и при любой погоде открывая все двери-окна и устраивая сквозняк. А сама запирается в стерильной ванной, выливает на дно душевой кабины три колпачка «Белизны» и, ожидая, пока хлорка поубивает всех микробов, тщательно намыливает руки. Три раза. Затем, смыв остатки «Белизны» вместе с истребленными бактериями, встает под душ. Завтракает Катерина заваренным с вечера в термосе настоем шиповника и ржаными хлебцами из вакуумной упаковки. В восемь пятнадцать начинает выходить из дома. Этот процесс у нее занимает не меньше двадцати минут. Сначала, глядя на стоящий в железном противне утюг, она пять раз (чтобы не сбиться, ей приходится загибать пальцы) повторяет: «Утюг выключен», потом идет в ванную – проверить краны, затем перемещается на кухню, где находятся сразу три представляющих особую опасность объекта: электроплита, кран над раковиной и удлинитель-«пилот», который на время Катиного отсутствия должен быть отключен. Потом Катя ставит квартиру на охрану. Перед тем как набрать на висящем возле входной двери пультике шифр, она еще раз обходит свое жилище с проверкой. Но это не всегда помогает. Бывает, уже спускаясь в лифте, вдруг замирает от ужаса. Ей приходит в голову, что она плохо проверила утюг. И Катя возвращается. Снимает квартиру с охраны, бежит в комнату, пять раз повторяет: «Утюг выключен», снова набирает на пультике шифр, закрывает дверь, подходит к лифту и спохватывается, что плохо помнит, как выглядела четверть часа назад плита, все ли ручки были в правильном положении… Раньше, когда сигнализация была завязана на телефон и каждый раз, ставя квартиру на охрану и снимая с нее, хозяйке приходилось звонить на пульт, у Гавриловой с сотрудниками ВО регулярно случались конфликты. Но месяц назад она наконец обзавелась новой, автоматической системой, и теперь могла возвращаться сколько угодно.
   Катя боится всего: пожара, воров, затопить соседей, попасть в неловкое положение перед чужими людьми, высоты, темноты, толпы, замкнутого пространства, смертельных болезней. А начало череде ее фобий положил страх перед метро. Он родился давно, когда Катя училась в пятом классе…
   Однажды вечером ее мама не вернулась с работы. До глубокой ночи Наталья Сергеевна обзванивала знакомых, а потом, заглянув в комнату внучки, сказала: «Маму отправили в командировку – она не успела нам об этом сообщить».
   Всю следующую неделю, прибегая после уроков домой, Катя кричала с порога: «Мама не приехала?» Наталья Сергеевна качала головой: нет еще. И сразу принималась расспрашивать, что задали на дом, похвалила ли ее учительница, не обижали ли мальчишки. Из того, что бабушка не хотела говорить о маме, Катя сделала вывод: баба Ната сердится, что командировка затянулась.
   В воскресенье утром девочку разбудил звонок в дверь. Катя подскочила на кровати, решив, что вернулась мама. Но, прислушавшись к раздававшимся из прихожей голосам, поняла: бабушка разговаривает со своей племянницей Любой, которая неожиданно приехала к ним из своей Рязани. Впрочем, неожиданным визит родственницы был, кажется, только для Кати. Пока тетя Люба шелестела у порога плащом, бабушка несколько раз повторила: «Спасибо, Любочка, что откликнулась… приехала. Ты не представляешь, как мне тяжело…» Катя потихоньку выбралась из-под одеяла и, стараясь не шуметь, подошла к кухонной двери, за которой баба Ната и тетя Люба продолжали начатый в прихожей разговор. «Вот увидишь, найдется. Ну, не бывает так, чтобы человек просто вышел из дому и исчез. Не в глухом лесу живете – в Москве. Обязательно найдется – живая и здоровая», – твердила как заведенная тетя Люба, но уверенности в ее голосе не было. А баба Ната плакала и жалобно повторяла: «Ведь уж девять дней прошло, целых девять дней, а ни слуху ни духу…» Катино сердечко больно сжалось: значит, бабушка говорила неправду, ни в какую командировку мама не уехала… Девочка стояла не дыша, стараясь не пропустить ни слова. «Последний раз Надюшу видели в прошлую пятницу, утром, когда она спускалась в метро. – Наталья Сергеевна постаралась взять себя в руки и теперь говорила почти спокойно. – Женщина, которая на станции газетами торгует, по приметам опознала: и пальто описала, и шапочку, и сумку. Говорит, запомнила, потому что Надя долго вниз спуститься не решалась: подойдет к турникету, назад вернется. И так раза три. А потом будто в воду кинулась: карточку в щель – и бегом. И все, больше ее никто не видел. Ни на выходе из станции, около которой ее работа, ни в самом институте. Вроде, получается, спустилась в метро, а оттуда не вышла». – «А вы узнавали, – уточнила тетя Люба, – из метро никого в тот день в больницу или еще куда не доставляли?» – «Неужто?! – возмутилась бабушка. – И начальнику метрополитена звонила, и в милицию, и в „Скорую“! И не раз! Как в воду канула».
   Катя на цыпочках вернулась в свою комнату, медленно, будто у нее был грипп и болели все, даже самые маленькие косточки, легла в постель и натянула до глаз одеяло. Она лежала и думала о том, что мама всегда боялась метро. Никогда никому об этом не говорила, но Катя-то догадывалась – по тому, как потела мамина ладонь, когда они спускались по эскалатору, по тому, как крепко она сжимала дочкину руку. В вагоне, когда садились рядышком, Кате приходилось разлеплять пальчики – их будто склеили карамелью или даже канцелярским клеем из прозрачной бутылочки, которую нужно носить на кружок аппликации. «Наверное, мама знала, что в метро с ней случится что-то страшное, поэтому и боялась», – сделала вывод Катя и горько, безысходно заплакала.
   Именно с того воскресенья, когда приезжала тетя Люба, Катя начала замечать, что соседки, бабушкины подруги, да и учителя в школе смотрят на нее с жалостью, тогда же стала слышать доносившийся вслед шепот: «Бедная девочка, круглой сиротой осталась».

   Своего папу Катя видела только на фотографиях. Он умер за месяц до рождения дочки. Сергей Григорьевич Гаврилов был подполковником Советской армии, военным хирургом. Сразу после свадьбы его отправили в командировку в Африку. Молодая жена (Надя была младше мужа на двенадцать лет) поехала с супругом. Через полгода Надежда забеременела, и, когда подполковнику дали отпуск, в самолете, взявшем курс на Москву, будущей маме пришлось сесть на место стюардессы в первом за кабиной пилотов ряду. Разместиться в обычном пассажирском кресле мешал огромный живот. Других неудобств беременность Наде не доставляла: не было ни изнуряющей дурноты, ни отеков, ни острого, непреодолимого желания попробовать чего-то абсолютно несъедобного: ваксы, земли, известки… Сергей Григорьевич был специалистом в области военно-полевой хирургии, но жену в первые месяцы беременности наблюдал сам: среди командированных из Союза врачей акушера-гинеколога не было, а доверить жену фельдшеру из местных он не захотел. Отправляясь в Москву, Гавриловы уже знали, что Надя носит близнецов. Прикладывая фонендоскоп к растущему не по дням, а по часам животу супруги, подполковник ясно слышал два сердцебиения. Еще в Африке они решили, что Надя останется в Москве под присмотром свекрови – Натальи Сергеевны. А когда родятся малыши, подполковник Гаврилов постарается уговорить начальство отпустить его на неделю домой. Месяц отпуска пролетел быстро, и, провожая мужа к месту службы, Надя – ей от этого даже было немного совестно – не испытывала грусти расставания. Во-первых, через два месяца Сережа прилетит посмотреть на сыночков (подполковник Гаврилов почему-то был уверен, что родятся именно сыновья), во-вторых, за эти несколько недель они так сдружились, так славно поладили с Натальей Сергеевной, ну а в-третьих, во благо отчаянно молотивших ножками Сашеньки и Витеньки ей, конечно же, лучше рожать в Москве. А время до родов за хлопотами по добыванию красивой, в яркий цветочек байки, пошиву пеленок-распашонок, покупке одеял и кроваток пройдет быстро.
   Сережа прилетел в Москву раньше, чем обещал. Через месяц. В цинковом запаянном гробу. Наталье Сергеевне и Наде сообщили, что подполковник Гаврилов скоропостижно скончался от какой-то не изученной еще современной медициной болезни. Сгорел за три дня. Надежда мужа не хоронила. У нее начались преждевременные роды. Мальчик появился на свет мертвым. Второй плод остался в матке и, к удивлению врачей, рождаться раньше срока не собирался. Лежавшая с Надей в одной палате тетка-акушерка объяснила соседке-первородке, что такое с разнояйцевыми близнецами случается. Очень редко, но бывает.
   Катя появилась на свет ровно через месяц после братика. Здоровенькой, с хорошим, не свойственным близнецам весом – три килограмма сто пятьдесят граммов.

   …Пятый класс девочка закончила с одними пятерками и получила две грамоты – за отличную учебу и за победу на районном конкурсе детского рисунка. Тогда же, в последних числах мая, Наталье Сергеевне разрешили оформить над внучкой опеку. Надежды на то, что продолжавшая формально числиться без вести пропавшей гражданка Гаврилова Н. П. жива, не осталось ни у кого: ни у чиновников, ни у родных. В то, что мама вернется, верила только Катя. И очень хотела, чтобы верили и остальные. Ей казалось, что если все будут ждать маму, как ждет ее она, та обязательно вернется. Откроет дверь своим ключом, сядет на банкетку в прихожей и, расшнуровывая ботинки, позовет: «Катена! Куда опять мои помпошки запропастились?» И Катена метнется к шкафу, куда спрятала (чтоб никто другой не обувал, не занашивал) мамины любимые мягкие тапочки с вязаными шариками на плетеных шнурках, помчится с ними в прихожую, сядет на корточки и уткнется головой в мамины колени.
   Был конец августа, до начала занятий в школе оставалось меньше недели, когда Катя услышала, как бабушка говорит кому-то по телефону: «Да какая теперь надежда? Почти год прошел. Уже и косточки, наверное, истлели». Маленькое Катино сердце от этих слов зашлось криком, а потом разорвалось на тысячи кусочков, обдав острой болью щуплое тельце изнутри. Катя бросилась на бабушку и стала колотить ее по животу, груди, бокам острыми кулачками: «Не говори так! Мама живая! Она вернется! А ты… Ты скоро сама умрешь!» Бросив трубку на пол, бабушка пыталась поймать Катины кулаки, прижать ее к себе… Когда ей это наконец удалось, Наталья Сергеевна, обнимая сотрясающуюся в рыданиях внучку, прерывающимся голосом сказала: «Да с чего ты взяла, что это я о маме? Я о совсем другой… совсем другом человеке. Конечно, мама жива, и она вернется, обязательно вернется».
   На сей раз бабушкина ложь не помогла – прочная стена надежды, за которой девочка жила последние месяцы, рухнула, осталась одна пыль. Следующим утром Катя извлекла из шкафа мамины «помпошки» и положила их в прихожей на полочку, где хранилась обувь для гостей. Потом вынула из-за стекла серванта большую мамину фотографию в рамочке и поставила на комодик в углу, рядом с папиной в темной рамке. У себя в комнате нашла в маленьком ящичке, среди аккуратных рулончиков лент для кос, черный атласный «рулетик», отрезала от него небольшой кусок для черной траурной полоски на маминой фотографии. Все это она проделала молча, сосредоточенно и четко, без единого лишнего движения…
   С того августовского дня Катя стала учиться жить без мамы и без надежды. А место в сердце, где до сей поры жила вера в мамино возвращение, начало заполняться страхами. Первым туда заполз страх метро. Теперь, когда они с бабушкой подходили к станции, у Кати перехватывало дыхание, а внутри грудной клетки, как голубь о стекло, начинал биться ужас. Ей хотелось кричать, топать, упираться ногами, упасть на землю, но она послушно шла за бабушкой, чувствуя, как покрываются по2том ее маленькие ладошки. К счастью, в метро ей приходилось ездить нечасто и, как правило, по выходным, когда там было мало народу. Каждое второе воскресенье бабушка вывозила внучку в музей, на детский спектакль или симфонический концерт. Катя смотрела на сцену, делала вид, будто наслаждается музыкой или постановкой, хлопала, когда зал начинал аплодировать, но думала только о том, что домой им с бабулей предстоит возвращаться на метро.

   В аттестате у Кати Гавриловой было всего две четверки: по геометрии и физике, но вместо того, чтобы подать документы в вуз, она поступила на курсы парикмахеров, которые незадолго до этого открылись в их районе. Узнав об этом, Наталья Сергеевна слегла с высоким давлением. Но вскоре с выбором внучки смирилась и даже начала находить в ее будущей профессии положительные стороны. «С таким делом в руках, – уверяла она соседок, – нигде не пропадешь. Парикмахеры и маникюрши всегда и везде нужны. Так что Катя без работы не останется. В отличие от дипломированных инженеров и филологов, которые не сегодня завтра на паперть пойдут…» В словах Натальи Сергеевны был большой процент сермяжной правды, и бабушки поступивших в престижные вузы внучек удрученно кивали: «И не говори! Вот времена!»
   По окончании курсов Катя нашла работу в салоне совсем недалеко от дома. Точнее, ее туда пристроила преподававшая искусство маникюра наставница. Не задаром, конечно. За протежирование внучки Наталья Сергеевна отблагодарила мастерицу парой своих золотых сережек с крохотными изумрудиками. И вот уже пятый год Катя трудится в салоне «Веренея». У нее постоянные клиентки и предварительная запись. Окошек почти не случается – разве что кто-то из дам подхватит простуду или до потери памяти увлечется шопингом.
   Кстати о гриппе и прочей распространяющейся воздушно-капельным путем заразе. В начале своей трудовой деятельности Катя на чихание и кашель клиенток не обращала внимания. Даже если те не имели возможности прикрыться ладошкой (кисть одной руки – в ванночке, другой – в распоряжении маникюрши). Инстинктивно отвернув голову, Катя с милой улыбкой желала здоровья, а в ответ на извинения неизменно отвечала: «Ничего страшного». Но когда с экранов телевизоров косяком пошла информация о нетипичной пневмонии, к уже имевшимся у Кати фобиям присоединилась еще одна: она стала бояться неподвластного современной медицине вируса. Она сразу уверила себя, что папа умер именно от атипичной пневмонии, которую в начале восьмидесятых еще не умели диагностировать. И стала носить восьмислойную марлевую маску, которую меняла каждый день. Поверх маски, на переносицу, Катя надевала сооруженный из большой канцелярской скрепки зажимчик. Теперь маска плотно прилегала к лицу и не сползала. Запах хлорки с примесью еще какой-то сладковатой отравы, который ей приходилось вдыхать в течение нескольких часов, Катюню нисколько не нервировал. Напротив, она вдыхала его с удовольствием, представляя, как стерильный, без единого микроба воздух проникает в бронхи, трахею, легкие. Должно быть, некоторых клиенток такая экипировка маникюрши напрягала, раздражала и даже обижала, но ни одна о том ни словом не обмолвилась. Ради хорошего маникюра женщины готовы были терпеть и гигиенические заморочки мастера, и ее упорное нежелание обсуждать свою личную жизнь. Ведь иных дам постбальзаковского возраста медом не корми – дай только свести не испытавшую женского счастья барышню с каким-нибудь троюродным племянником или сыном приятельницы, алкоголиком и тунеядцем, которого следует поскорее женить на приличной девушке, чтобы было кому о нем заботиться и переживать.
   Раньше на подобные разговоры Катя и дома нарывалась. Едва ли не каждый вечер, тяжело повздыхав, бабушка заводила свою шарманку: «Сегодня в сквере встретила Лену Селиверстову из второго подъезда, она сыночка прогуливала. Мальчишка такой хорошенький, щекастый, глазки голубенькие. Лена говорит, спокойный: за ночь раз и проснется, а то и вовсе спит до самого утра. А внучка Таисии Николаевны уже второго родила».
   Катя на тонкую бабушкину дипломатию реагировала спокойно: «Куда ты спешишь, бабуль? Успеешь еще с правнуками нанянчиться!»
   Но год назад бабушка умерла. Ночью, во сне. Накануне давление скакнуло до двухсот двадцати. Катя вызвала «скорую». Молоденький доктор настаивал на госпитализации, но Наталья Сергеевна ложиться в больницу категорически отказалась. К тому же после укола ей вроде полегче стало. Врач «скорой» провел у них минут сорок, а уезжая, велел Кате при малейшем ухудшении состояния незамедлительно набрать «03». Перед сном бабушка с удовольствием выпила чаю, съела бутерброд с маслом и клубничным джемом, вслух перечислила дела на завтрашний день, про себя, старательно шевеля губами, прочла молитву. А когда Катя утром заглянула к ней в комнату, бабушка была мертва уже несколько часов.
   Первым, кому позвонила обезумевшая от горя Катя, был Макс. Он тогда ужасно растерялся. Не зная, что делать, как был – в шортах и домашних тапках – поднялся на два этажа, к Андрею. Пока тот натягивал джинсы и свитер, Кривцов стоял на пороге и недоуменно вопрошал: «Слушай, чего она не тебе, а мне позвонила? Я ее бабку и не знал почти. И вообще я покойников не люблю. Может, она думает, раз я врач, так мне трупы как родные. Так я ж стоматолог, а это совсем другое дело».
   К Гавриловым они пошли вдвоем. Наталью Сергеевну уже увезли, а над опухшей от слез Катей хлопотали Светлана Васильевна из шестого подъезда и ее сын Виктор, курсант милицейского вуза. Парень закончил ту же школу, только годом позже. Собственно, они вчетвером (Катя от горя ничего не соображала) все тогда и организовали: и могилу на Хованском кладбище, и отпевание в церкви, и поминки…
   После похорон Макс вдруг переменил свое отношение к Катерине. Она перестала быть одной из десятков одноклассниц-однокурсниц-знакомых. Теперь он частенько заходил к ней, интересовался, не надо ли помочь, пару раз брал на корпоративные вечеринки в своей крутой клинике. Андрей понимал, что все эти знаки внимания отнюдь не свидетельствуют о внезапно вспыхнувшем в душе Макса чувстве. Просто Кривцов ценил собственное участие в настигнутой бедой школьной подруге, любовался своими добротой и сердечностью. Но, даже понимая это, Шахов не обольщался. Он прекрасно помнил, с чего у Макса начинался роман с его бывшей женой Ксенией. Именно с проявления заботы, небольших услуг в виде написания реферата, добывания редкой книги, встреч на вокзалах родственников и знакомых, которые везли «голодающей в Москве деточке» посылки от проживающих в провинции родителей.
   Ксюша, надо отдать ей должное, оказалась неплохим психологом. Смекнув, что Макс относится к тому типу мужчин, которые особенно ценят свой вклад во что бы то ни было – в дело, в человека, – заставила тратиться на себя, любимую, по полной программе. И в материальном смысле, и в плане времени. Так что их бракосочетание было своего рода логическим апофеозом этого «плотного опекунства».
   У Андрея были основания полагать (хотя Макс в открытую об этом не говорил), что Кривцов еще до свадьбы знал: ничего хорошего из их с Ксюшей совместной жизни не получится. Зачем же тогда женился? Ну не пропадать же добру (сиречь: материальным и душевным затратам)! Родители Макса, вот уже несколько лет пребывавшие в разводе, в качестве свадебного подарка отписали сыну свои доли в приватизированной квартире. Отец, Алексей Павлович, давно жил отдельно, а «мадам Кривцова» купила себе двухкомнатную в районе «Павелецкой». Уже через полгода после акта бракосочетания Макс начал погуливать. И осуждать его за это мог только тот, кто не был в курсе его домашних дел. Ксюша оказалась настоящей мегерой: то сутки напролет рыдала из-за случайно оброненного Максом слова, то лежала физиономией к стенке и молчала, то принималась колотить посуду и орать так, что слышали соседи по лестничной площадке. В качестве отступного при разводе кривцовским предкам пришлось купить ей комнату в коммуналке. Ксюша настаивала на квартире, даже намеревалась судиться, но ей кто-то вовремя подсказал, что не стоит: по суду она получила бы гораздо меньше.
   Каждое проявление Кривцовым заботы и внимания по отношению к Катерине заставляло Шахова сходить с ума от ревности и страха: вдруг Макс – как это уже было с Ксенией – в порыве восхищения самим собой сделает Гавриловой предложение, и она… Она, конечно, тут же согласится. Любой повод убедиться в Катиных предпочтениях вызывал у Андрея острый приступ боли и обиды: ну почему он, чем он лучше?
   Шахов прекрасно помнил прошлый день рождения Катерины. Тогда они с Максом, выбирая подарок для именинницы, чуть не разругались в пух и прах. Кривцов предлагал придумать какой-нибудь веселый прикол, Андрей настаивал на том, чтобы купить что-то для дома. Так и не сойдясь во мнении, друзья притащили виновнице торжества два больших пакета. Один – с фильтром для воды, второй – с подставкой для зонтов, выполненной в виде голого мужика (внизу мэн заканчивался как раз там, где у живого прототипа – если таковой был – начиналось самое сокровенное). Верхняя часть черепа у мачо-подставки была ровненько срезана, что вкупе с застывшей на его губах лучезарной улыбкой смотрелось особенно жутко. Однако «жертве трепанации» Катерина обрадовалась куда больше, чем итальянскому фильтру с пятью степенями очистки. Весь вечер носилась с этим керамическим уродом, как с писаной торбой, а презент Андрея, бросив на ходу: «Потом как-нибудь установишь», небрежно сунула в угол на кухне. И это при ее практичности, страсти к экономии и неприятии пустых трат!
   То, что Шахов именует практичностью, другие наверняка сочтут прижимистостью и даже скупостью. Есть у Гавриловой такой – еще один – пунктик. Она копит деньги, отказывая себе в очень и очень многом. Редко покупает себе новую одежду, перешивая бабушкины и мамины платья и пальто, обувь выбирает самую дешевую, продуктами запасается только на рынке и в магазинах эконом-класса, и разница в пять рублей при выборе товара может стать для нее решающей. Большую часть зарплаты и все чаевые Катя меняет на валюту (в прежние годы – на доллары, теперь на евро) и складывает в тайник, местонахождение которого известно ей одной.
   Полгода назад Андрей разбил чужую машину, на которой ездил по доверенности. Хозяин тачки, числившийся до ДТП в нормальных мужиках, будто озверел. Потребовал в трехдневный срок отдать ему пять штук баксов на восстановление «ласточки»; в противном случае обещал привлечь к решению вопроса знакомых братков. Шахов, зная, что у Катерины мертвым грузом лежит сумма, значительно превышающая требуемую, рванул к ней. Но Катя, выслушав просьбу, начала врать. Сказала, что отдала все деньги подруге, которой нужно было срочно делать взнос за купленную в кредит квартиру, иначе несчастную и ее детей ждала участь бомжей. Андрей видел, что она лжет, и испытывал жгучее чувство неловкости – не столько за Катю, сколько за себя, заставившего ее изворачиваться. И скупость ее он тогда оправдал. Девчонка в одиннадцать лет осталась сиротой, и это не могло не сказаться на ее характере. Не имея никого в этом мире, кроме старой бабушки, она рано поняла, что должна заботиться о себе сама и что ее страховкой в сложных ситуациях могут быть только деньги. Каждый раз, добавляя в тайник очередную сумму, Катя наверняка прикидывала, сколько времени сможет продержаться на накопленном, если ее свалит болезнь и она не сможет работать.
   Червячок обиды зашевелился в душе Шахова чуть позже, когда он уже шел со своей бедой к Максу: «Сколько раз я ее на этой машине и к бабушке на кладбище возил, и на рынок стройматериалов, когда унитаз потек, а у духовки дно от старости провалилось… И тачку, и меня по полной использовала… а вот деньги понадобились… и ведь знает меня, знает, что отдал бы при первой возможности…»
   Кривцов, выслушав друга, первым делом тоже вспомнил о Катиных «несметных сокровищах». Шахов покачал головой: «Уже спрашивал. Не дает». – «Давай я попрошу, мне не откажет», – предложил Макс. Андрей запретил: «Даже если не скажешь, что для меня, поймет. А мне ведь уже сказала, что денег нет. Зачем ее в дурацкое положение ставить?»
   Деньги тогда Макс взял у матери. Мадам Кривцова даже не поинтересовалась, на что Андрею такая сумма, только велела, чтобы расписку написал.
   Что касается Катькиных фобий, то Шахов не раз и не два пытался уговорить Гаврилову обратиться к врачу, приносил вырезки из журналов, распечатки из Интернета, в которых рассказывалось об имеющихся на вооружении психотерапевтов новых методиках. Но она только пожимала плечами: «Это же не болезнь, а так, заморочки характера». После недолгой, но ожесточенной борьбы с самим собой Шахов даже попытался привлечь к решению проблемы Макса: дескать, ты единственный человек, которого Катя может послушать. В ответ Кривцов хмыкнул: «Не грузись, Рюша! Катька напридумывала себе фиг знает чего, а скорее всего, просто интересничает. Цену набивает».

   Андрей потряс друга за плечо: поезд подходил к их станции. До дома добирались молча. Макс, казалось, и на ходу продолжал дремать, а Андрей думал о чем-то своем.

Личное

   Дома Шахов пожарил яичницу, сделал пару бутербродов. Съел все это, тупо глядя в телевизор. Налил себе еще один, третий по счету бокал чая и сел в кресло со сборником французских детективов. Из авторов, работающих в этом жанре, он признавал исключительно «лягушатников», считая, что только они способны не просто держать интригу до конца, но и с каждой главой все больше и больше взвинчивать напряжение. А эти их психологические хитросплетения, а сверхнеожиданная развязка!.. И при том, заметьте, каждое лыко в строку, никаких лирических отступлений и вторых планов, которыми грешат большинство пашущих криминальную ниву соотечественников.
   В детективе, который он начал читать, фигурировали красивая богатая дама и ее вызывающе молодой супруг. Шахов уронил книжку на колени. Мысли перескочили на Людмилу Кривцову. Да, она тетка не промах! Рулит огромным торговым центром, зашибая в месяц… тысяч десять баксов, не меньше. Чуть не каждый день ходит в фитнес, потом в салон красоты, в солярий. Фигура как у девчонки-гимнастки, загар – будто только что с элитного курорта. Да, собственно, так оно и есть. Сколько раз в году мадам Кривцова мотается во всякие Эмираты, на Карибы и Майорки? Раза-то три – точно. Конечно, при таком укладе ей молодой и нужен. Чтоб кровь обновлять-будоражить, чтоб драл ее каждую ночь. Другая б ограничилась юным любовником, но мадам Кривцова решила пойти дальше – под венец собралась. Сколько ей сейчас? Сорок пять? Если бы у Макса с Ксенией все сложилось, могла бы уже бабушкой стать… Ха, Людмила Кривцова – бабушка! Да когда она рядом с Максом идет, никто не дотумкает, что это мать и сын. И не потому, что больно молодо мадам Кривцова выглядит для родительницы такого великовозрастного дитяти, а потому, что такие, как Людмила, с материнством вообще не ассоциируются. С пеленками, катанием по двору коляски, проверкой уроков, мельтешением у окна в ожидании, когда сынуля-старшеклассник, нацеловавшись с подружкой, заявится домой. Да в биографии Людмилы ничего этого, собственно, и не было! Макса растила бабушка по отцу. Она и стирала, и варила, и проверяла, и до полуночи не спала – переживала. А мадам Кривцова в это время делала карьеру. Может, поэтому у них с Максом отношения как у дальних родственников. Дежурные перезвоны раз в неделю, в праздники заскочат один к другому, подарки сунут – и адьё. И Макса не поймешь: то ли он рад, что они с матерью каждый сам по себе, то ли все-таки чувствует себя обделенным. Вот и сегодня, когда говорили про то, что она замуж за этого своего Георгия собралась. С одной стороны, Макс вроде как гордится своей маман, а с другой – в его голосе явственно слышится горечь…
   Мама Андрея была совсем другая. Она бы ни за что не позволила себе крутить роман с человеком, который почти на десять лет моложе. Она вообще после развода с отцом поставила на личной жизни крест, и все ее интересы были сосредоточены на сыне. Порой Андрей тяготился такой опекой: мать встречала его из кино или с дискотеки, проверяла, выглядывая с балкона, надел он шапку или засунул в рюкзак, звонила школьным учителям с расспросами, насколько серьезно сын относится к предметам, которые ему предстоит сдавать на вступительных экзаменах. А ее манера жестко контролировать окружение Андрея! Каждый появлявшийся рядом с сыном человек подвергался тотальной проверке. Мать собирала о нем информацию, не слишком заботясь о конфиденциальности. Андрей бесился, требовал оставить его друзей в покое и дать ему возможность самому распоряжаться своей жизнью. Как-то во время очередной ссоры он бросил матери в лицо: «Ты все время твердишь: „Я живу только для тебя!“ А кто тебя просил об этом? Я? Нет! Неужели ты не понимаешь: твоя забота мне как петля на шее!»
   Мама умерла, когда ей было сорок семь. Всего на два года больше, чем сейчас Кривцовой. Но выглядела она гораздо старше Людмилы. А в последние месяцы, когда болела, и вовсе стала похожа на старушку. Андрей хорошо помнил, как пять лет назад, вернувшись с кладбища в пустую квартиру, сидел в кресле и плакал. Но ни тогда, ни сейчас даже самому себе он не признался бы, что это были не только слезы утраты, но и слезы облегчения.
   Воспоминание о матери подняло в душе Шахова волну ожесточения. На кого он злился? На мать? На себя? На Кривцову? Разбираться и уточнять он не хотел. На него вдруг навалился сон, тяжелый и плотный, как старое одеяло со свалявшейся ватой.
   Ему снилась Катерина. Она была в белом платье из легкой ткани, которая то свободно струилась по животу, бедрам, ногам, то вдруг, подхваченная ветром, обтягивала-облипала ее стройное тело, выставляя напоказ самые укромные уголки и вздуваясь сзади гигантским турнюром. А он стоял и смотрел на нее не отрываясь, слушал ее призывный, бесстыдный смех (в жизни Катя так никогда не смеялась), чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается низ живота, а оттуда поднимается вверх горячая волна, наполняя все тело дрожью. Дрожь перешла в озноб, уши заложило, словно он нырнул на глубину, на глаза опустились полупрозрачные багровые шоры. Не в силах больше сдерживать себя, Андрей рванулся вперед, чтобы схватить Катерину, повалить ее на усеянную гигантскими одуванчиками траву… но не смог сделать ни шагу. Посмотрел вниз и увидел, что на ногах – огромные железные башмаки. Такие, что крепились к старым водолазным костюмам. Когда-то, лет семь назад, Андрей облачался в такой костюм, будучи в гостях на спасательном судне. Ребята-хозяева предложили пацану примерить прикид и хохотали до слез, когда он попытался пройтись в неподъемных (каждый по 20 кг) башмаках по палубе. Такое у них было невинное развлечение.
   Андрей проснулся от боли в правой ноге. Ее свело судорогой. Несколько минут пытался реанимировать конечность: массировал, щипал – сковавшая икру боль не проходила. Тогда, взявшись обеими руками за коленку, Шахов несильно ударил щиколоткой о ножку стола. Помогло. Он посмотрел на часы. Без четверти десять. Вот это да! Оказывается, сидя в кресле, он дрых четыре часа. Голова была тяжелой, как те башмаки, шею нещадно ломило. Послонявшись бесцельно по квартире, Шахов вдруг – неожиданно для себя – метнулся в прихожую, торопливо натянул куртку, сунул ноги в кроссовки и выскочил на улицу.
   Катеринин дом стоит торцом к шаховскому, но увидеть, горит ли в квартире свет, можно, только миновав родную восьмиподъездную многоэтажку. Катерина была дома. Да и где ей быть, если рабочий день закончился больше часа назад, а от работы идти двадцать минут? Код домофона на двери подъезда Андрей помнил наизусть, а на пятый этаж взлетел, прыгая через две ступеньки.
   Он трижды нажимал кнопку звонка, а потом ждал, приложив ухо к щелке у косяка. Наконец раздались шаги. Щелкнул замок, дверь открылась.
   – Привет, – каким-то не своим – низким и хриплым – голосом поздоровалась Катерина и осталась стоять на месте.
   Не шагнула назад, давая войти, не спросила: «Что случилось? Почему так поздно?» Она даже в глаза Андрею не смотрела – смущенно моргая, нервно поправляла ворот кофточки-водолазки. Густые, цвета темного шоколада волосы были встрепаны, на щеках горячечный румянец.
   – Ты извини, я уже спать ложусь, поэтому в комнату не приглашаю. Устала сегодня: клиентки дерганые. Погода, что ли?.. – пустилась Катя в сбивчивые объяснения, но уже своим, привычным голосом. И вдруг спохватилась: – А ты чего так поздно? Случилось что?
   – Да нет, – как можно беспечнее ответил Шахов, не желая верить, что Катерина не одна, что в спальне, где горит красный ночник, расположился какой-то крендель. – Просто шел мимо, думаю, дай загляну. Мы с Максом сегодня весь день по одному любопытному делу мота…
   Взгляд Андрея упал за порог, возле которого на коврике с мишками стояли мужские кроссовки – красно-черные, с отклеившейся на правом заднике нашлепкой. Кроссовки Макса.
   Катя перехватила взгляд Шахова и зарделась еще больше, но не от смущения, а, как ему показалось, от счастья.
   Огромным усилием воли Андрей заставил себя улыбнуться:
   – Но ты права: поздно уже. В другой раз расскажу. Или пусть лучше Макс расскажет, фотки-то у него. Все, пока!
   Вниз он рванул с такой скоростью, что поднимавшаяся по лестнице девушка вжалась в стену. Выскочил во двор и понял, что задыхается. Воздух не хотел проходить в легкие, наталкиваясь на тугую пробку чуть ниже горла. Ноги обмякли, но он заставил себя сделать два шага вперед и упал грудью на фонарный столб. Он царапал железную трубу ногтями и то ли рычал, то ли выл:
   – Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!
   То ли рык, то ли вой пробил в пробке дырку, небольшую, но все же… Воздух со свистом просочился в легкие – и Андрей наконец, не страшась упасть, отлепил тело от столба.
   Шахов шел по родному двору, в котором мама когда-то катала его в коляске, где он играл в песочнице, потом гонял с пацанами мяч, где в старших классах тянул из банок пиво, курил, смачно сплевывая после каждой затяжки, но ему казалось, будто под ногами не знакомая до боли твердая почва, а натянутый над болотной топью травяной ковер.

Мент ненормальный

   – Андрюх, ты пьяный, что ли?
   Голос прозвучал так близко, что Шахов вздрогнул. Повернул голову. Витька Милашкин. В милицейском бушлате и шапке-ушанке, которая сидит на его голове дурацким блином.
   Витька потянул носом и изумленно протянул:
   – Не-е, вроде не пьяный. Обкурился?
   В голосе Витьки прозвучала такая искренняя тревога, что Андрей нашел в себе силы улыбнуться:
   – Травкой не балуюсь.
   – Чего тогда? Идешь – шатаешься, через кусты прямиком полез.
   – Да так, ничего. Задумался.
   – Слышь, Андрюх, давай на лавочке посидим. Я вот пару пива взял. Холодно, молодняка во дворе нет, так что могу себе и в форме позволить. Никто не увидит.
   Они сели на лавочке возле детской песочницы, где когда-то вместе лепили куличики и буксовали игрушечными самосвалами. Андрей сделал два глотка и почувствовал, что сейчас из него все рванет обратно.
   – Извини, Витек, не идет. – Он поставил початую банку на скамейку и поднялся: – Пойду я.
   – Ну, иди, – тоскливо-обреченно разрешил Витек.
   Шахов замешкался:
   – А ты чего домой не идешь?
   – Да настроение хреновей некуда, а дома мать сейчас начнет с расспросами приставать: «Чего такой хмурый? Опять ЧП? Или неприятности с начальством?»
   – А давай ко мне, – неожиданно для самого себя предложил Шахов. – Я сгоняю в магазин, возьму бутылку беленькой, чего-нибудь закусить.
   – Давай, – обрадовался Витек. – Ты только мамане моей потом не проговорись, что у тебя квасили. Я ей сейчас позвоню – скажу, до утра в метро остаюсь. Про учения какие-нибудь навру. А завтра прямо от тебя – на работу. Ты как?
   – Не вопрос.
   Идя к магазину, Андрей думал, что Витька ему послал сам Бог. В одиночку он грядущую ночь точно не пережил бы. У прилавка вино-водочного отдела Шахов столкнулся с дядей Лешей из соседнего подъезда. Поздоровались, спросили друг у друга, как дела, и, удовлетворившись обычным «нормально», попрощались.
   Дядя Леша – начальник одной из станций Люблинской линии. В доме Андрея и Макса и в соседней многоэтажке Екатерины многие квартиры заняты работниками метрополитена – и ушедшими на заслуженный отдых, и теми, кто продолжает работать. В середине восьмидесятых в новостройках микрорайона служащим московской подземки отряжалось до десяти процентов жилья. Неудивительно, что обитатели общего для обоих домов двора, включая детей и подростков, первыми узнавали метровские новости, всегда были в курсе случавшихся там историй и не без гордости считали себя причастными к неведомому остальным подземному миру. Вон и Витек после окончания вуза пошел работать не на Петровку, не в простое УВД, а в милицию метрополитена.

   Беленьких Шахов взял две. По ноль семьдесят пять. Еще купил салат в кювезиках, котлеты по-киевски, вареной картошки с укропом и увесистого – на килограмм – карпа горячего копчения. Но к закуске ни тот ни другой почти не притронулись. Зато первую бутылку выпили, как воду, большими глотками, без передыху и не морщась. И Витька слегка развезло. Салага, чего уж там, хоть и служит в милиции, где, говорят, такие корпоративные попойки устраивают – простым смертным не выдюжить.
   – Никому бы не рассказал, даже отцу, а тебе расскажу. – Витек посмотрел на Андрея тяжелым взглядом.
   – Чего расскажешь? – через силу, будто вытолкнул изо рта два теннисных шарика, уточнил Андрей.
   Общаться не хотелось – хотелось просто надраться до беспамятства, до глубокого забытья.
   – Почему из милиции решил уйти.
   Андрей дернул подбородком: дескать, и почему же?
   – Не могу больше среди этих… Предки, конечно, в панику ударятся: я ж в ментовский вуз пошел, чтоб в армию не загребли. Хотел в органах до двадцати семи лет прослужить, а уж потом куда-нибудь в службу безопасности. Хоть к отцу в банк, хоть еще куда. Но уж лучше в армию… Или на бабки, которые на машину копил, военный билет себе куплю. С отметкой, что срочную прошел, или белый, что больной.
   – С белым тебя в приличную СБ не возьмут, – со знанием дела заявил Шахов.
   – Возьмут. Там половина таких… инвалидов липовых.
   – Так чего ты уйти-то решил?
   – Да устал от скотства всякого – не могу больше. Ну, что хачиков обирают – ладно, я с этим уже смирился. У музыкантов, которые в переходах играют, чуть не всю выручку вытрясают, – тоже пусть. Мафиям всяким – нищих там, инвалидов – крышу дают, и это, будем считать, нормально… Хотя какое нормально! – Витек вдруг сорвался на крик: – Какое, я тебя спрашиваю, нормально, если чуть не половина этих безногих-безруких стали такими по собственной воле! Ампутанты-добровольцы, твою мать!
   – Так что, это правда, что некоторым специально что-нибудь отрезают, чтобы больше собирали? – протрезвел внезапно Шахов. – Я слышал про такое, но думал: вранье. Что-то вроде крыс-мутантов.
   – Какое вранье, если на одной из станций моего отдела такой есть?! – снова негодующе вскинулся Витек. Потом обхватил себя руками за плечи, будто ему стало морозко, и, страшно оскалившись, спросил: – Видал мужика без обеих ног, что на деревянной тележке катается? На руках у него щетки, какими паркет натирают… Ими отталкивается. Голос у него еще сильный. Хороший, богатый голос. Арии всякие, народные песни поет.
   Шахов кивнул. Описанного Витьком мужика видеть приходилось не раз, Андрей даже подавал ему как-то.
   – Его тут недавно избили сильно. Я ходил перекусить, возвращаюсь, а он недалеко от входа на станцию в луже крови валяется. Я «скорую» вызвал, а пока врачи ехали, все пытал: кто его так отделал? «Не помню», – твердит, а сам ухмыляется. А губы все в кровище…
   Витек прикрыл глаза и, стиснув зубы, поиграл желваками. А когда поднял веки, Шахов поразился: взгляд у младшего лейтенанта был совершенно трезвый.
   – Видно, дед перед своим начальством провинился, – тихо продолжил Витек, – денег в казну не донес иль на работу разок не вышел, вот они псов своих и науськали. Не удивлюсь, если кто-то из наших рядом стоял и смотрел, а то и сам участие принимал. Ведь безногий, получается, и на их долю покусился, куска хлеба с икрой лишил.
   – Так я его, по-моему, вчера… ну да, в пятницу видел, – припомнил Шахов. – Значит, не так уж сильно и отделали…
   – Перелом трех ребер, сотрясение мозга, множественные ушибы внутренних органов, – выпалил без запинки Витек, будто читал протокол или запись в медкарте. – Я к нему в больницу ходил: сигареты отнес, сок, яблоки. – И, словно стесняясь своего поступка, добавил: – Представь, каково ему было смотреть, как к другим больным родственники то и дело с полными авоськами шастают… Он сначала со мной настороженно: дескать, чего пришел, я заявления не писал и не собираюсь, дружки твои могут не беспокоиться. А когда понял, что я просто так, по-человечески, чуть не расплакался.
   Когда младший лейтенант Милашкин вышел из палаты, его уже ждал лечащий врач безногого. Пригласил к себе в ординаторскую, усадил на диван и спросил: «А вы не знаете, где вашему подопечному ампутацию делали?» Виктор удивился: «Откуда мне знать? А в чем дело?» Доктор поднял на милиционера глаза, в которых застыла усталость, и тяжело вздохнул: «А в том, что мы тут всей хирургией-травматологией его культи рассматривали и пришли к однозначному выводу: ампутация была проведена явно не в больничных условиях – раз, не профессионалом – два и без медицинских показаний – три. Такое впечатление, будто орудовал мясник с рынка, а в подручных у него был кто-то мало-мальски смыслящий в анестезиологии, иначе бы у бедолаги сердце не выдержало. Ну, и послеоперационная терапия явно была проведена, раз ампутант от сепсиса не погиб…»
   Витек продолжал говорить, уставившись на непочатую бутылку водки, но Андрей его уже не слушал. Он думал о старике. Что могло заставить того добровольно лечь под топор мясника, а теперь кататься половинкой человека по пыльным платформам и заплеванным вагонам, собирая мелочь и мятые десятки? Что заставляет его держаться за жизнь? За такую жизнь? Вот он, Андрюха Шахов, здоровый, молодой, с хорошей, перспективной профессией, без особых материальных проблем… Тут Андрей усмехнулся собственным мыслям: получилось, будто брачное объявление составляет… Миллионы бы с ним своей судьбой поменялись, а у него внутри от боли и тоски все готово разорваться. И он хочет, чтобы разорвалось! Хочет, чтобы эта боль и эта тоска исчезли, пусть и вместе с ним.
   Шахов вынырнул из своих мыслей от окрика:
   – Ты заснул, что ли?!
   Андрей потряс головой:
   – Нет, извини. Задумался. Про старика этого… Так ты из-за него решил уйти?
   Витек молчал. По его напряженной позе, по тому, как собрался в складки высокий лоб, Андрей догадался: решает, рассказывать о чем-то или нет.
   – Давай еще выпьем, – предложил Витек и рывком сорвал с бутылки пробку.
   Они выпили и с минуту молча жевали давно остывшие котлеты.
   – Позавчера, – Витек мельком взглянул на настенные часы, – нет, уже получается позапозавчера… короче, утром в четверг поезд переехал девчонку. Разрезал на части.
   – Сама бросилась?
   – Нет.
   Повисла пауза, во время которой Милашкин остервенело тер губы бумажной салфеткой, а Андрей смотрел ему в переносицу.
   – Кто-то положил на рельсы в тоннеле – метрах в двадцати от выезда на платформу. Уже мертвую. Экспертиза так определила. А еще все признаки изнасилования нашла: сперму, синяки на руках, на внутренней части бедер…
   – Маньяк?
   Витек помотал головой.
   – А кто?
   – Откуда мне знать?! – зло выкрикнул Витек. – Вполне может быть, что кто-то из наших!
   – Как это?!
   – А так! Ты что, никогда не слышал, как менты девчонок к себе на пункты таскают и там насилуют? Летом две тысячи пятого начальника угро одного из отделов УВД на метрополитене на три с половиной года закатали за то, что девчонку прямо у себя в рабочем кабинете испоганил. А им по фигу – все равно таскать продолжают!
   – А чего девчонки-то туда идут?
   – А ты попробуй не пойди! Все ж отработано. Едет какая-нибудь одна поздно вечером, к ней мент в форме, под козырек берет: «Ваши документы». Она паспорт или студенческий дает, тот начинает его так и эдак крутить. Если регистрации нет, разговор вообще короткий. А если и есть, все равно прикапывается: «А это точно ваш документ? Москвичка, говорите? Тогда быстро перечислите нам все цирки Москвы? А вокзалы?» Викторину, понимаешь, устраивают… А вот ты с ходу, не запинаясь, сможешь назвать все девять вокзалов? Начнешь перечислять – обязательно собьешься… Кладут документ в карман – и быстрым шагом в пункт охраны правопорядка. А девчонка, как собачонка, за ними трусит. Плачет, твердит, что на последнюю электричку опоздает. Но трусит. А куда ей без документов-то? Была б постарше, плюнула бы, развернулась и домой поехала, а утром телегу на этих уродов накатала… А в пункте ей предлагают открытым текстом: «Хочешь аусвайс вернуть – отрабатывай! О том, как до дому потом доберешься, не переживай. На машине прямо к подъезду доставим».
   – Во хрень! И отрабатывают?
   – Кто как. Некоторые вообще как кролики перед удавами. Не сопротивляются даже. Другие истерики закатывают, царапаться-кусаться начинают, орут, что засадят всех, отцами, братьями, бойфрендами грозят. У одной эпилептический припадок случился. Эти гады испугались, вытащили ее на платформу и на лавочку положили.
   А у той, что в четверг погибла, эксперты на шее полосу от удавки обнаружили и сказали: когда ее поезд переехал, она уже несколько часов мертвая была.
   – Но подожди, не все же в ментуре уроды! Наверное, и такие, как ты, нормальные есть? Пошли бы вместе к высокому начальству и сдали сволочей, которые девчонок насилуют.
   Милашкин поднял на Шахова тяжелый взгляд:
   – Нормальные есть. И в моем отделе тоже. Но с чем нам идти-то к начальству? С рассказом, как эти уроды в курилке хвастаются: ту завалил, эту оприходовал? Нас, как ты выражаешься, нормальных, в свидетели не зовут и сфотографировать не просят.
   – М-да-а… – протянул Андрей. – Ну, а сами девчонки? Они почему заявления не пишут?
   – Иногда пишут. Одна из ста. Остальные молчат в тряпочку. Во-первых, от стыда, а во-вторых, потому, что эти подонки пригрозили: «Если куда права качать сунешься – уроем!» А те, которые все-таки решились… В таком деле попробуй что-нибудь докажи. Даже если она сразу в больницу обратилась и справку взяла. Она одна, а с ментовской стороны всегда трое-четверо найдутся. И все в один голос заявят, что девчонка – проститутка, что они ее за съемом клиента застукали, привели в комнату милиции, где она сама себя предложила. А потом начала деньги требовать и шантажировать: мол, если не расплатятся, всех за решетку упечет. В общем, большинству заявительниц еще до суда объясняли полную бесперспективность дела, и они заявления забирали…
   – И до суда одно-единственное дело дошло – того начальника угро, – не столько спросил, сколько констатировал Шахов.
   – Не знаю, – устало пожал плечами Витек. – Может, и еще приговоры были… Но по сравнению с общим количеством ментовских забав, – он горько ухмыльнулся, – это так, песчинка в пустыне Сахара. Парень один, журналист, попытался независимое расследование провести, через Инет вышел на чуть ли не сотню таких жертв, в прокуратуре метрополитена с материалами доследственных проверок ознакомился. Написал статью, вывесил на сайте, а через некоторое время его подстрелили. Врачи еле с того света вытащили, он теперь до конца жизни инвалид. Кажется, они с матерью сейчас эмигрировали – из опасения, что добьют. Вот такие дела, Андрюха.
   – Но ведь трупов-то до сих пор не было? Я имею в виду вот таких – чтоб под колеса положили, да еще в тоннеле. Сталкивают людей перед приближающимся поездом, это я слышал. Про самоубийц речь вообще не идет, чуть не каждую неделю про такое сообщают…
   – Таких не было, – помотал головой Витек. – А может, и были. Откуда мне про другие участки знать? К тому же еще неизвестно, как начальство наш-то случай представит. Может, тоже как самоубийство… Хотя вряд ли! Девчонка родственницей какой-то шишки из мэрии или администрации области оказалась. Дело на контроль на самом верху взяли, а наши теперь изо всех сил задницы рвут, лишь бы поскорей на кого-нибудь изнасилование с убийством повесить. Им это пулей сделать надо: а вдруг из других структур, покруче, помощь пришлют и те копать станут? Где гарантия, что художества ментов тогда не вскроются и они сами в число первых подозреваемых не попадут?
   – Н-да-а… – протянул Шахов, не зная, что сказать. – А когда, ты говоришь, это случилось?
   – В ночь со среды на четверг.
   – А станция какая?
   – «Проспект мира».
   – Так это ж рядом с «Новослободской»! А ты знаешь, что в ту ночь… – начал Андрей, но вдруг замолчал и махнул рукой: дескать, ерунда, не имеет значения. Потом спросил: – Но почему ты все-таки уверен, что это менты?
   – А кому еще быть на станции глухой ночью?
   – Там же рабочие, наверное, есть.
   – Ага, по большей части тетки – уборщицы, дефектоскопщицы. Да и на виду они все время друг у друга. А часам к четырем работу заканчивают – и в свои каптерки: душ принять, переодеться. Я думаю, именно в это время, когда ни в тоннеле, ни на платформе никого не было, труп на рельсы и отволокли.
   – А если это диггеры? Я недавно про них документальный фильм видел, они ж всю подземную Москву, выходы из коллекторов, шахт в тоннели метро, как свою квартиру, знают. Ты б их видел! Каждый – буквально каждый! – со сдвигом. Да и будет, что ли, нормальный человек полжизни по колено в воде и говне по канализации лазить?
   – Ты не прав, – возразил Витек. —
   Я с некоторыми ребятами из диггеров знаком. Вполне нормальные. Просто экстрим любят. К тому же они не из любопытства одного лазят – материал собирают. Под Москвой ведь целый город. Там тебе и старинные соляные склады, и винные погреба, и казематы Малюты Скуратова, и ходы всякие от монастыря к монастырю. И все это с современными трассами, которые от Кремля к аэропортам, к секретным бункерам ведут, пересекается. Мне как-то карту подземной Москвы показали – изрыто все вдоль и поперек, вверх-вниз, будто колония гигантских кротов поработала. Нет, это не они…
   Милашкин снова взял бутылку, налил. Выпили молча.
   – Хорошо, – немного подумав, пошел на уступку Витек, – если даже предположить, что это кто-то из диггеров над девчонкой надругался, а потом задушил… Скажи, стал бы он ее труп по шахтам и коридорам в тоннель тащить? Да он бы спрятал его в заброшенном вентиляционном колодце – ее б до скончания века не нашли. Так бы и числилась без вести пропавшей.
   – А ментам что помешало так же труп спрятать? Скажешь, они не в курсе, где на их станциях есть спуски в подземелье?
   – В курсе, конечно. Но ни один туда ни разу не сунулся – голову даю. И Москвы подземной они не знают. А теперь представь себе: спускаются они вниз с трупом на плече и начинают метаться по всяким лабиринтам в поисках укромного места. Бред!
   – Да уж… Бредовей не бывает. И что ты делать будешь?
   – Сначала хотел в службу собственной безопасности пойти – рассказать там все, а мозгами раскинул… Не получится ничего. У меня ж, говорю тебе, никаких доказательств – одни догадки. Дело не сделаю, а самого возьмут да подстрелят, как того журналиста. Трус, скажешь? – Витек с вызовом посмотрел на Андрея. – Так вот, чтоб ты не думал… И никто чтоб так не думал! – Витек повысил голос и занес кулак над столом, но не стукнул, а просто опустил на столешницу. – Это я только сейчас решил. Из милиции совсем не уйду – попрошусь в Чечню, в Дагестан или Северную Осетию. Там среди наших, конечно, уроды тоже встречаются, но не так часто. Все, давай спать. Ты мне не стели – я вот здесь, на диване. Надо привыкать к полевым условиям.
   Последнюю фразу Витек произнес с каким-то злым отчаянием и, укрывшись с головой одеялом, затих.

Феномен

   Утром хозяина и гостя разбудил телефон. Звонил Макс:
   – Ты еще дрыхнешь, что ли? – завопил он, едва услышав в трубке хриплое спросонья Андрюхино «алё». – Мы ж сегодня собирались к физикам рвануть, которые по просьбе Вилетария экспертизу проводили. Я им уже звякнул. Едешь со мной или нет?
   – Еду, наверное. Вот только Витька сейчас завтраком накормлю и на службу отправлю.
   – А он у тебя? Ночевал? Чего это он?
   – Да так, решили вчера выпить вместе, заговорились…
   – Ну, и о чем же вы заговорились?
   – Да так, о жизни.
   – Ладно. В девять двадцать заходи за мной, оптики нас к десяти ждут.
   Из квартиры Шахов вышел вместе с гостем – после ночного бдения у него не осталось ни одной сигареты. На газончике у подъезда старшая по дому – деятельная и любознательная до невозможности Елена Викторовна – прогуливала свою жирную, как докторская колбаса, таксу.
   
Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать