Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Праздни и будники (сборник)

   «Праздни и будники» – истории из жизни и фантазии, реальные и вымышленные, смешные и не очень. Я собрала их в одну книжку, те, что издавались ранее в различных литературных изданиях, и те, что никогда не публиковались. Цветные, яркие, непохожие, и, в то же время, составляющие единое целое, стоит только соединить. Боги и герои, люди и нелюди, мифы и реальность, быль и небыль – картина, собранная из фрагментов.


Ирина Щеглова Праздни и будники. Сборник рассказов

Сотворение Мира

   Маленький островок намытого песка в самой середине кипящего потока чем-то привлек его внимание. Неужели нашел? Конечно! Он увидел! Там среди песка и мокрых камешков пробивалось то, что сможет стать началом жизни – несколько робких травинок. То, что это настоящая трава, он увидел, совершив еще несколько мощных гребков, сквозь брызги от бурунов и водяную радугу. Вот она – отправная точка. Начало начала.
   Тело его порядком уставшее и побитое на порогах Реки сделало последний рывок и…
   Благословенная отмель приняла его и мягко покачивала в прогретой солнцем воде. Он блаженно улыбнулся, перевернулся на спину и, закинув руки за голову, посмотрел в вечное Небо. Его широкая бронзовокожая грудь дышала глубоко и ровно, в такт набегающим волнам. Он думал!
   Отсюда, если приложить силу, можно начать наращивать сушу. И уже не крохотная отмель, а остров… огромный материк – Новый Мир понесется в Великой Реке. Он даст имя своему миру, он даст ему покой и тишину. Он будет бродить по пустынным пляжам его океанов, он увидит пылающие небеса на закате. Серебряные рыбы в озерах будут сами прыгать в его сильные руки. Лесные поляны с неисхоженной травой одарят его ягодами. Он построит себе очаг из камней, чтобы не пачкать траву и песок. И еловый лапник сгорая будет пахнуть терпким дымом и смолой. Никого. Покой и одиночество…
   Размечтавшись, он повернул голову и убрал мокрую прядь с упрямого лба.
   И услышал!
   Мышцы его напряглись, взгляд стал жестким.
   На противоположную оконенчость островка волной выбросило… Нет! Не может быть! Там лежал человек, почти мальчик, юноша.
   Случайная жертва Великой Реки?
   Юноша несколько раз мотнул головой, затем разжал пальцы рук, сведенные судорогой, и с трудом приподнявшись, сел.
   Мальчишка, как мальчишка. Немного худой, пожалуй, кожа бледная. Лицо уставшее с запавшими глазами.
   – Плохо плавает, слаб! – заключил Демиург. И тут же спохватился. Откуда? Как прорвался этот жалкий обломок человечества в его Великую Реку! В каком из созданных им миров – ошибок проживало это существо?
   "Устроили где-то конец света! – с раздражением подумал он:
   Надо с этим кончать!”
   Он пружинно встал на ноги, поиграл мускулатурой отряхивая капли воды.
   Юноша завороженно смотрел на своего неожиданного соседа и глаза у него при этом были такие огромные, светлые, как небо…
   "Стоп! Какие глаза! Мне нет до него никакого дела. Жалкий червяк, которого я даже не помню когда и как создал!" – поправил себя Демиург и навис громадой над неудачливым пловцом.
   – Кто ты? – громыхнул гигант. Юноша неожиданно улыбнулся и протянул спросившему узкую ладонь:
   – Здравствуй, Человек, – мягко ответил он, – Я твой создатель.
   Простота и абсурдность ответа потрясли гиганта. Пальцы его сжались в кулаки, оплетенные венами мускулы раздулись… Но, через мгновение он вернул себе самообладание. Руки не подал. Лишь медленно и отчетливо произнес:
   – Больше всего я не люблю лгунов и трусов, – и немного помолчав добавил, – Бог здесь один – это Я! А ты, к сожалению, мое неудачное творение. Поэтому, твой единственный шанс остаться в живых – ответить мне, как тебя занесло в Великую Реку?
   Юноша немного озадаченно посмотрел на своего собеседника. Руку опустил. Тоже поднялся с песка и вытянулся, стройный и белокожий, едва достающий макушкой до плеча противника. И глаза его теперь стали совсем другими. Кто бы мог подумать! В них родилась гордость! Он не боялся своего противника. Бесстрашно глядя в лицо бронзового великана, юноша ответил:
   – Ты ошибаешься, Человек! Но вам ведь свойственно ошибатся. Я вас такими создал – с правом на ошибку. Я думал – это разумно… Человек, Река принадлежит мне! Я нашел сюда путь однажды. С тех пор я плыву и плыву по Реке и своим светом и любовью создаю миры. Я учусь и мои создания учатся со мной. Ты – этому доказательство. Но тебе лучше вернуться. Здесь не место людям. Ты погибнешь раньше времени. Скажи мне, откуда ты? Я как-нибудь забреду в твой мир, мы сможем побеседовать. Я расскажу тебе много удивительных историй… А сейчас прости, мне нужно работать! – Юноша еще раз протянул руку и коснулся ей руки гиганта.
   – Я помогу тебе вернуться. Скажи мне одно из названий твоего мира, я помню их все!
   Его противник вздрогнул и отдернул руку. Губы его покривила усмешка:
   – А ты самонадеян! Хорошо! Я не убью тебя за смелость. Никто еще из смертных не смог смотреть мне в глаза. Живи, мальчишка! Беги домой к маме, к девчонкам. Рассказывай, что видел Бога! Тебе хватит до старости. Я тебя прощаю. А сейчас прочь! Не испытывай моего терпения, ибо оно не безгранично!
   Юноша вздохнул легко, опустил голову, посмотрел на пробивающиеся травинки.
   – Ты воин, наверное? – спросил он, – странно, не помню, чтобы я создавал воинов… Хорошо, Воин! Я не буду с тобой драться, это бессмысленно.
   Гигант захохотал не выдержав:
   – Ты рассмешил меня, человечек! Люди не так безнадежны, как я думал. Иди с миром! Иди! У меня много работы и я хочу остаться один. Один! Понимаешь?
   Юноша серьезно кивнул. Присел на корточки, погладил рукой траву; она тут же шевельнулась в ответ, и из-под камней появилось маленькое деревце. Гигант задумчиво глянул на это действо и покачал головой:
   – Процесс начался! Самое время!
   Он взялся за плечо расшалившегося юнца и легко развернул его к воде. Но через секунду понял, что юноша стоит рядом, а рука, только что намеревавшаяся столкнуть его в воду, просто повисла в воздухе.
   – Ах ты, щенок, фокусничаешь! – взревел Воин.
   – Нет, просто не хочу делать тебе больно.
   Островок качнулся у них под ногами и приподнялся над водой.
   – То, что я так давно искал! – воскликнул Юноша, – Посмотри, он поднимается и у основания его твердая порода! Это будет самый лучший мир!
   Юноша ликовал. Воин тяжело посмотрел на него. Тень сомнения закралась было, но он тут же прогнал ее.
   – Не может быть! Убирайся! – пригрозил Воин, – убирайся, возомнивший себя богом! Я не хочу марать кровью мой совершенный мир! Я презираю вас, люди! Единственное, чего я хотел – одиночества. Я оставил вас в покое, так оставьте и вы меня. Я ушел, чего же вам? Или вы теперь будете преследовать меня вечно?
   Под ногами у враждующих вовсю зеленела трава, остров расширился, шумел на ветру подлесок, а в цветке рядом с ногой Воина натруженно жужжала одинокая пчела.
   – Послушай, – устало заговорил Юноша, – посмотри вокруг, наверняка в твоем мире есть все это. Ты разочарован? Прости, я не предусмотрел. Ты найдешь много мест, где сможешь отдохнуть! Или приходи сюда, когда я закончу… А сейчас уйди, не мешай мне.
   Тяжелая ступня резко стукнула в пружинящую почву. Остров загудел, на горизонте поднялись горы, туман опустился на реку.
   – Поздно! И из-за чего! Зачем я дал вам возможность развиваться! Зачем я дал вам бесстрашие и силу! Теперь мне придется убить тебя, а с тобой загубить этот неродившийся мир! О! Как я устал!
   Гигант двинулся на Юношу, и в руках его блеснул ослепительный меч. Юноша поднял руки над головой, и в них так же сверкнули два клинка. Оба замерли, изучающе рассматривая друг друга. Деревья, окружающие поляну шумели от порывов ветра и приближающейся грозы.
   С неба громыхнуло, и первые тяжелые капли упали на разгоряченные спины и лохматые головы.
   – Защищайся! Жалкое подобие! – пророкотал Великан.
   – Я прощаю тебя, Воин, – ответил, наступая Юноша.
   Лезвия скрестились. Из черной тучи над лесом хлынул ливень. Сражающиеся подняли головы и опустили оружие.
   – Грибной дождь! – рассмеялся Юноша, – Здравствуй, Мир! – крикнул он.
   Воин удивленно оглянулся вокруг.
   Через реку, видимо вброд, шла женщина. Она медленно и осторожно переступала в потоке. Ее осторожность объяснялась просто – на руках спал младенец. Великан сплюнул горькую слюну, заполнившую его рот.
   Женщина достигла берега и пошла по песку к поляне. Она смотрела не под ноги, а в лицо спящего ребенка.
   – Получилось! – шепнул Юноша.
   Воин отшвырнул меч, который тут же растаял в воздухе, и несколько крикливых белых чаек прорезали крыльями небо.
   – Расплодились уже, – угрюмо пробурчал он. Повернулся, и сутуля спину побрел навстречу Женщине. Проходя мимо, он глянул на молодую мать и ее дитя:
   – И откуда берутся? – громко и зло спросил Воин. Женщина подняла голову, равнодушно скользнула взглядом и прижала палец к губам:
   – Тс-с-с! Потише! Ребенок спит, – и пошла дальше к поляне, на которой стоял улыбающийся мальчишка.
   Они уселись рядом на траву, и мальчишка протянул ей горсть ягод. Женщина ела ягоды, и оба они смотрели на младенца.
   Воин некоторое время наблюдал за ними:
   – Чего вы от меня хотите? Берите! Берите это все, – он махнул рукой и тяжело двинулся к реке. Там, у берега покачивалась лодка. Он толкнул ее с отмели, влез, взялся за весла.
   – Прощайте, дурачье! Плодитесь! – крикнул усталый Демиург.
   – Привези рыбы, – почти пропела Женщина, вскинув голову.
   Юноша засмеялся.
   Воин заплакал.
   А Река уже намывала где-то начало Нового Мира.

Ведьма

   Каждую ночь из окна своего дома я наблюдаю удивительные события. Около 12 ночи в соседнем доме, в окне, как раз напротив моего, загорается неяркое свечение, и из-за полупрозрачной белой шторы на подоконник выступает обнаженная женщина. Тело ее, будто облитое фосфоресцирующей краской, кажется нереальным, сотканным из лучей призрачного света разных оттенков: от серебристо-голубого до лунного: все оно струится, распадаясь на отдельные линии, усыпанные искрами каштановых, до бесконечности длинных локонов. Я с замиранием сердца смотрю на это прекрасное видение, до последней минуты сомневаясь в реальности происходящего. А женщина тем временем спрыгивает с подоконника и плавно покачивается в воздушных потоках. Мне слышится ее зовущий, немного хрипловатый смех, протяжной музыкой, вливающийся в мою душу. Раскинув руки, женщина стрелой взмывает вверх и растворяется в звездной пыли, исчезает, как призрак в ночном небе.
   Еще некоторое время я напряженно всматриваюсь в кусочек пространства над проводами, до тех пор, пока не начинают слезиться глаза от напряжения.
   И каждую ночь я бесконечно зову ее взгляд заметить меня, стоящего так близко.
   – Может быть, ты впорхнешь в мое окно огромной ночной бабочкой, – взываю я в пустоту. Я молюсь на ее окно, я много раз пытался застать момент ее возвращения, но все напрасно! От меня ушла любовница, я даже не заметил как. Друзья стали обращаться со мной, как с больным человеком. Я не могу спать, ибо как только я ложусь один в темноте и закрываю глаза, волна серебряного ужаса настигает меня, и я вскакиваю в холодном поту от предчувствия, что вот-вот это произойдет. Колыхание занавески я принимаю за ее присутствие, лунные лучи – за очертания ее тела, тихую музыку, доносящуюся от соседей – за ее смех.
   Однажды, измучившись, я долго стоял у подъезда ее дома, пытаясь определить по входящим и выходящим женщинам ту, свою. Но лица их были будничны, волосы либо коротко острижены, либо забраны в пучки, нелепая одежда скрывала их тела… Я отчаялся! А ночью опять видел свет и чудное виденье моей новой любви.
   Постепенно я стал одержимым. Кто-то из знакомых порекомендовал одного доктора, потом другого. Наконец, соседская старуха принесла склянку со святой водой и долго уговаривала меня выпить ее. Но я не хотел, я боялся, что чудесная женщина вдруг исчезнет из моей жизни. Я пообещал доброй бабке, что выполню все ее рекомендации, а сам продолжал упиваться своими ночными бдениями у окна.
   Как-то мне показалось, что моя ведьма (я знал, что она ведьма) замечает мое присутствие. Я понял, что все совершаемое ею, делается для меня! Только для меня одного! И тогда я сорвался. Высчитав ее квартиру по расположению окон, я ворвался в ее подъезд, пролетел этажи и набросился на дверь, как безумный!
   Мне отворила невысокая пожилая женщина в очках и домашнем халате, с какими-то совершенно удивительными глазами. Волосы ее, большей частью седые, были заколоты на затылке, и я обратил внимание на заколку: старинная вещица из литого металла с гравировкой и капельками драгоценных камней. Женщина улыбнулась мне, как старому знакомому и предложила войти. Я, словно во сне, переступил порог ее квартиры и очутился в мире невероятных вещей, звуков и запахов.
   Небольшая квартирка на деле оказалась огромным, довольно запущенным помещением, с множеством комнат и коридоров. Честное слово, под потолком я видел летучих мышей! Стены, обитые старинными ситцами и увешанные гобеленами, наводили на мысль о такой древности, что у меня захватывало дух. Женщина водила меня из комнаты в комнату, пока мы не очутились в маленькой городской квартирке, где я устало опустился в предложенное кресло.
   Вот оно – окно с белой шторой! Я видел его каждую ночь! С немым вопросом смотрел я на женщину, так буднично разливающую чай в старинные фарфоровые чашки с драконами. Драконы весело щурили на меня глаза и ехидно скалились. У ног женщины терся огромный котяра неопределенного цвета: рыжего с розовым, а я-то считал, что у ведьм коты черные…
   Этот представитель потусторонней фауны имел густой мех, толстые лапы, толстые лапы, настороженные уши и совершенно осмысленный взгляд. Хитрый такой кот!
   – Здравствуйте, – сказал я им обоим. Кот сел, обернул лапы хвостом и улыбнулся. Женщина засмеялась тем самым смехом! Я вскочил, как ужаленный:
   – Зачем Вы меня мучите? – взмолился я.
   – Успокойтесь, юноша, – произнесла моя удивительная знакомая, – сядьте, сейчас будем чай пить.
   Я обреченно плюхнулся в кресло и устало сказал:
   – Как Вам не стыдно!
   Строго посмотрев на меня, женщина спросила:
   – А почему мне должно быть стыдно?
   – Но! – Попытался запротестовать я.
   Кот мурлыкнул и вскочил мне на колени. Я вжался в кресло, а наглая животина, устроившись поудобнее, принялся вылизываться.
   – К гостям, – задумчиво констатировала женщина.
   – К каким гостям! – почти крикнул я, пытаясь выбраться из-под злополучного кота.
   – Ах, не волнуйся ты так! – досадливо отмахнулась она, – тебя это не касается.
   – Не касается! – возмутился я, – Вы сломали мне жизнь! Я стал изгоем! Чего Вы от меня хотите?!
   – Я? От тебя? – изумилась женщина, – ничего не хочу, – совершенно равнодушно сообщила она. Я обомлел.
   – Значит, это я сам все так подстроил?
   – Ну не я же, – спокойно произнесла ведьма.
   – И Вы не соблазняли меня? – продолжал допытываться я.
   – Очень нужно! – Она пожала плечами и пододвинула ко мне корзинку с бисквитами, – Угощайся, ты ведь любишь сладкое? – предложила, жмурясь от каких-то, одной ей ведомых мыслей.
   – Но зачем? – я готов был заплакать.
   – Что «зачем»? – отпивая чай, спросила она.
   – Зачем Вы все это делаете? – взмолился я.
   – Живу я так, – просто сказала ведьма, – никому не мешаю.
   Кот довольно урчал, скреб меня лапами по брюкам, в общем, – идиллия.
   – Я Вам не нужен? – опять засомневался я.
   – Ничуть, – кокетничая, сообщила ведьма, покачивая стройной ножкой в дорогой туфельке из кожи неизвестного мне животного.
   – Дракон, – поймав мой взгляд, объяснила ведьма.
   – А-а-а, – протянул я, ничего не понимая, во все глаза глядя на изрядно помолодевшую хозяйку.
   – Гребень не сниму, – коротко сообщила ведьма, – и так уже хорош! – Она смеялась открыто.
   – Издеваетесь?
   – Придумал! – хохотнула она.
   – Не смейте больше летать по ночам! – Я был взбешен.
   – Тебя забыла спросить. – Собеседница явно наслаждалась разговором, или я ничего не понимал. Вполне возможно, что жертвы, типа меня, регулярно посещали ее мир, и ведьма от скуки не прогоняла их, хотя, что я знаю о ведьмах!
   – Давайте не будем ссориться! – уже миролюбиво произнес я. Удивленный взгляд был мне ответом.
   – Я имею в виду: Вы меня больше не будете искушать по ночам, я заживу прежней жизнью, и мы останемся хорошими друзьями, – я плел ерунду, понимал это, но не мог найти выход. Я не хотел, чтобы она исчезала из моей жизни, я желал продолжения истории, ее развития. Я хотел заглянуть в финал, понять развязку. А чего хотела она?
   Молодая прекрасная женщина смотрела на меня с равнодушным выражением на лице, я стал ей скучен и неинтересен, совершенно! Поняв это, я растерялся.
   – Так ты хочешь прежней жизни? – сквозь зубы проговорила красавица.
   – Не-е, не знаю, – промямлил я.
   – Не знаешь? – она вдруг оказалась совсем рядом, ее зеленющие, как у кота глаза вспыхнули… Через минуту я очнулся, напротив сидела милая седая старушка и маленькими глотками пила чай, придерживая двумя пальчиками невесомую чашку. Кот валялся на ее тапочках, пушистых домашних тапочках.
   – Вы удивительная! – выдохнул я, понимая, наконец, с каким чудом мне выпал шанс столкнуться.
   – Хороший мальчик, – доброжелательно пропела старушка. – Можешь приходить в гости. Я дам тебе кое-какие книги. У меня много книг…
   – Правда! Можно? – я уже проникся к ней сыновней любовью и откровенно восторгался ее безграничными возможностями. Женщина, которая могла взять меня с потрохами и погубить, вдруг пожалела несмышленого человечка и отпустила его с наградой.
   С тех пор я выздоровел. Иногда, чтобы не надоедать, я хожу к моей милой ведьме, и мы сидим под теплым абажуром, в маленькой комнатке, пьем чай, и она рассказывает мне удивительные истории.
   А по ночам, я приветствую ее взмахом руки из своего окна, и она, пожелав мне кивком головы «спокойной ночи», улетает во тьму, по каким-то своим, никому не ведомым делам.

Невеста гончара

   Друзья мои, наверняка каждый из вас, знает не одну, а множество историй своей семьи, своего рода. Зачастую, эти истории больше похожи на легенды, или даже сказки.
   Вот, одна из таких семейных легенд.
   Прадед моей свекрови был из крестьян, но крестьян зажиточных. Он имел мельницу, землю, большой дом в деревне и еще много всякого добра. Свое семейство, взрослых сыновей с их супругами и чадами держал в кулаке. Сыновья так и не отделились от сурового родителя, работали сообща, и все, что зарабатывали отдавали отцу. Дисциплина была железная, никому бы и в голову не пришло противиться родительской воле. Мельник решал все: кому и где работать, что покупать, на ком жениться и за кого выходить замуж. Ясное дело, он лично подыскивал и выбирал женихов и невест для подрастающих внуков и внучек, так же, как когда-то женил и выдавал замуж детей.
   И подросла у Мельника внучка, уже шестнадцать исполнилось. Девка видная, работящая, опять же, и приданое большое. От женихов отбоя нет. Мельник подумал-подумал и высмотрел внучке будущего мужа в соседней деревне.
   Не знал мельник, что внучка его полюбила гончара, сына вдовы. Кроме небольшой избенки, да мастерской при ней, не было у парня ничего. Одним словом – голь перекатная, а не жених.
   Внучка страшно боялась деда, но любовь сильнее страха. Прибежала она к гончару и рассказала о грозящем замужестве.
   Гончар на следующий день заслал к мельнику сватов. Мельник же, узнав о самоуправстве внучки и гончара, не только не разрешил им повенчаться, но выгнал сватов с позором, на всю деревню ославил. А внучку потаскал за косы и велел из дома не выходить до самой свадьбы с богатым чужаком.
   Дело было летом. Днями в доме никого не оставалось, вся семья на работах, кто в поле, кто в городе, кто по хозяйству.
   Мельникова внучка, улучив момент, взяла свечку и пошла в свою клетушку, где у нее сундук с приданым стоял. Такой обычай был в деревне, если в семье девушка на выданье, то к дому пристраивали клетушку, комнатку без окон, хоть и маленькую, но все-таки, отдельную.
   Так вот, пришла Мельникова внучка в клетушку, раскрыла сундук, поставила горящую свечку на крышку, посидела над приданым, а потом вспомнила, что ей обед надо деду нести…
   – Пожар!!! Пожар!!! – разнеслось по деревне. Отовсюду к дому мельника сбегались люди, тащили ведра с водой, лопаты, топоры, багры.
   Дом удалось отстоять, хотя и сильно погорел с угла, а вот клетушка с приданым сгорела начисто. Убытки громадные! Тут не до свадьбы, надо дом ремонтировать, да, к тому же, самая горячая пора – лето.
   Приданое девушке готовили несколько лет. И вот – такая напасть, из богатой невесты Мельникова внучка превратилась в бесприданницу. Жадный дед не захотел дать жениху то, что раньше обещал, так и расстроилась свадьба.
   А внучка тайком прибежала к гончару:
   – Приходи снова свататься!
   – Опять позориться? – вздохнул жених.
   – Нет, теперь отдаст, – заверила девушка.
   На этот раз гончар пошел один. Он явился на мельницу прямо к деду и повторил свою просьбу: отдать за него внучку.
   Мельник, хоть и был страшно расстроен из-за ущерба, причиненного пожаром, смекнул свою выгоду:
   – Отдам, – говорит, – тебе внучку в жены, но без приданного! – думал испугать жениха, а может, понадеялся сбыть девушку с рук и ничего не дать за ней. Кто знает. Но гончар только усмехнулся:
   – Ничего нам не надо, только благословите.
   И мельник уступил.
   Внучка ушла к мужу, в чем была. Свадьбу сыграли скромную, зато веселую. Вся деревенская молодежь пришла поздравить новобрачных.
   И зажили они очень хорошо и дружно. А скоро и детишки пошли. Хозяйство у них небольшое, втроем: мать, сын, да невестка, все успевали сделать.
   Молодой гончар человек веселый, добрый, работящий. Налепит горшков, всякой посуды, нагрузит телегу, сверху жену посадит, да и поедут на ярмарку. Товар у него хорошо шел, у нежадного, да веселого люди с удовольствием покупали. Как распродадутся, накупит муж всяких гостинцев, да подарков, домой возвращаются, песни поют. Очень любили молодые друг друга.
   Бывало, встретится жена гончара со своими сестрами и скажет:
   – Я только теперь жить начала! Сколько себя помню, руки по локоть в навозе. Непосильная работа, да окрики, хуже батрачки в родном доме. И где оно теперь, это богатство? И на что оно?
   А с богатством мельниковым вот что стало. Мельник рано овдовел. Жениться второй раз не стал, видно не до того было. Семья-то большая и всеми руководил он. Как мельницу поставил, жить при ней стал. Весь семейный доход к нему стекался. Он сыновьям так и сказал: мол, соберем побольше денег, еще земли прикупим, в городе лавку откроем, внуков учиться пошлем. Сыновья не перечили. Привыкли.
   Между тем, мельник все копил и копил деньги, говорят, у него в тайнике несколько тысяч золотом хранилось. С годами старика обуяла жадность, трясся над каждой копейкой, даже самое необходимое приходилось долго выпрашивать. Но и это бы еще ничего, да только завел он себе тайную любовницу. Женщина она была не старая, видная, так что на нее еще многие заглядывались, да она почему-то предпочла скупого мельника.
   Семья узнала об этой связи и переполошилась. Мельниковы сыновья пришли к отцу и потребовали объяснений. Старик заявил, что это не их дело, а будут вмешиваться, так лишит наследства. Но сыновья не отступили. Ведь если отец женится на молодой вдове, то наследство, то есть, мельников клад, накопленный потом и тяжким трудом семьи, придется делить с детьми новой жены.
   Мельник отмахнулся:
   – Не собираюсь я жениться!
   Вдова вспыхнула, развернулась и ушла. Сыновья немного успокоились. Мол, поблажит отец и успокоится.
   Прошло немного времени, а старик возьми, да и умри. Жил он одиноко, умер ночью, внезапно, вроде как от удара. Никаких распоряжений после себя не оставил. Но самое страшное – когда сыновья вскрыли тайник, там было пусто.
   Пропало мельниково богатство.
   Сыновья смекнули, дело нечисто. Кинулись к вдове. А та ни сном не духом. Ничего не знает, не ведает. К мельнику не ходила, про тайник ничего не знала.
   Так ничего и не доказали.
   Следили за ней несколько лет, думали, как начнет она тратить мельников денежки, так все и откроется. Но вдова, как жила, так и продолжала жить. Потом, вроде, кто-то сказал, что ее сын в городе дом каменный купил, разбогател, купцом стал. Так ведь то сын, да и несколько лет прошло.
   Мельникова семья разделилась. Мельницу продали, землю поделили. Избы поставили, целая улица получилась. А другая улица – гончаровых детей, да внуков. Разные люди жили на тех улицах, кто победнее, кто побогаче, кто весел, кто угрюм, кто счастлив, а кто ленив, да завистлив. Но тайну Мельникова клада до сих пор никто не открыл.
   Зато внуки и правнуки скупого Мельника узнали тайну его внучки, жены гончара. Вот что рассказывала добрая бабушка своим внучатам: как стал ее Мельник принуждать идти за нелюбимого, так задумалась девушка, что же делать. Знала она, деда не умолить и помощи ей жать не от кого. Думала она думала и смекнула: виной всем ее несчастьям богатое приданое, на которое позарился жених. И вот, оставшись дома одна, упала девушка на колени перед иконой Богородицы, долго молилась, совета просила и помощи. Помолившись, взяла свечку и пошла в клетушку к сундуку с приданым. Крышку сундука откинула, свечу укрепила и… ушла. Рассудила так, если сгорит добро, значит, быть ей за гончаром, а потухнет свеча благополучно – девушка покориться дедовой воле, выйдет за нелюбимого…
   Внуки, конечно, слушали бабушкины истории, как слушают сказки. Чудеса, да и только. Выдумщица бабушка, сочинила про пожар, да про жадного деда, прямо можно записывать и в книжку. В жизни так не бывает…
   Или, бывает?

Похороны Магомета

   С утра Витюшка выпросил у жены новый спортивный костюм, чистую футболку; нарядился и пошел хоронить Магомета.
   Магомет – бывший Витюшкин сослуживец, отравился водкой. Купил человек водку в киоске, чтобы отпраздновать день рождения, гостей созвал, и – такое несчастье.
   Погибли все пять человек, включая соседку – старенькую учительницу, зашедшую к Магомету за солью.
   Киоск, конечно, закрыли, водку конфисковали, дело уголовное завели, но Магомет ушел навсегда…
   По поселку ползли слухи: когда, мол, обнаружили отравившихся, кто-то еще был жив; учительницу даже отвезли в больницу, но не откачали…
   Витюшка, слушая все эти подробности, вспоминал о том, как он обиделся на Магомета, из-за того, что тот не позвал его – Витюшку, праздновать. А теперь, выходит, что Магомет ему жизнь спас?
   Год выдался урожайным, на смерти. Весной от инфаркта умер Генка – лучший друг Витюшки. Тридцать два года, а он взял и умер. Витюшка тогда так испугался, что не пил восемнадцать дней. Сегодня он выпьет, конечно, чуть-чуть, за упокой души; нельзя не выпить! И почему все считают его алкоголиком? Ну, выпивает он, иногда, как и все. Он же мужик, в конце – концов! Он сам знает, когда ему пить и сколько.
   У подъезда дома, где жил Магомет, уже стояла машина, с откинутыми бортами, собрались зеваки. Витюшка прошел в дверной проем, деловито расталкивая мешающих.
   – Пропустите, пропустите! – строго покрикивал он, и люди расступались.
   В магометовой однокомнатной квартирке царило оживление. Оставшиеся в живых друзья, вовсю провожали покойного. Красный гроб с телом Магомета покоился в комнате на столе. Витюшка мельком скользнул взглядом по серому, с провалившимися щеками лицу того, кто недавно был Магометом, вздохнул и прошел на кухню.
   – Витек! Пришел!
   – Держи! За упокой! – загомонили присутствующие. Витюшке тут же протянули стакан с водкой.
   – Он, вроде, мусульманин… Был…, – предположил Витюшка, принимая стакан «по– культурному», двумя пальцами.
   – Ну, пусть земля будет пухом!
   – На поминках не чокаются.
   – Не боись, эта не отравленная. Витюшка кивнул и быстро выпил, вздрагивая животом.
   – А вера у нас у всех одна…
   – Все-таки, надо было ихнего муллу пригласить, – посетовал Витюшка, – родственники где?
   – Да нет у него родственников.
   – Э, мужики, айда – выносить!
   Загомонили, затоптались на тесной кухне, столпились в узком коридорчике.
   – В двери-то пройдет?
   – Мы – аккуратненько!
   Витюшка под шумок быстро налил и выпил еще с пол стакана. Он поторопился, водка пошла «не в то горло», он закашлялся, до слез. Кто-то вбежал в кухню и сзади стукнул его по спине. Витюшка вздохнул:
   – Благодарю!
   – Закусывай, Витек!
   – Ага…
   В дверях произошел затор. Пытались протиснутся с неудобной ношей.
   – Чего встал?
   – Застрял!
   – Наподдай!
   – Да, развернулись бы!
   Витюшка выглянул из кухни, понаблюдал за суетой, опять вздохнул, вернулся к столу, подхватил початую бутылку, сунул под футболку и быстро вышел в освободившийся дверной проем..
   Мужики тащили гроб по узкой лестнице, то и дело задевая им углы стен, перила, мешали друг другу. Покойник сползал, его все время поправляли, тюль сбилась, но на это никто не обращал внимания.
   На нижней лестничной площадке столкнулись с другим гробом. Хоронили старенькую учительницу. Разминуться никак не удавалось. И тут Витюшка принял самое деятельное участие: он стал руководить, подставлял плечи то под один, то под другой гроб, кричал на родственников с другой стороны и на своих.
   – Вир-ра! – распоряжался Витюшка, – Ма-а-йна!
   – Женщину вперед пропустите, – не выдержал Андрюха, мокрый под своей ношей. И порядок сразу удалось восстановить. Магомета чуть подняли вверх по лестнице, учительницу сразу пронесли вниз. Так и пошли дальше.
   Витюшка несколько раз останавливался и отхлебывал потихоньку из бутылки. Он проникся важностью происходящего, ничто не раздражало его чувства. Он скорбел, как мог.
   Что и говорить, похороны удались!. Вот когда хоронили этого, как его? Брата жены дяди Вовы. Так вот: тот сгорел в машине, и за ним пришлось ехать в другой город, забирать из морга… Потом родственники, особенно женщины. Вою было! Неприятно. Помянуть, по-человечьи, удалось уже только в автобусе, а так – все время на трезвую голову…
   Витюшка понаблюдал, как оба гроба поднимают на машины, спохватился и сам полез. Но оказалось, не туда, чужая машина. Мужики машут, народ зубоскалит. Витюшка потрусил к своим, его втянули на платформу. Тронулись.
   По дороге опять разлили по стаканчику, умаялись… Оркестры заиграли. Витюшка предложил нести гроб на руках.
   – До кладбища – рукой подать!
   Идею поддержали, но вяло. Витюшка прислонился спиной к гробу, прикурил папироску и хотел предложить Магомету; тюль прожег, его остановили… А Магомет лежал все так же тихо и безразлично, уставив заострившийся нос в белесое небо.
   – Цепелин утонул, слыхали?
   – Утонул?
   Витюшка зашевелился, отлепился от гроба и уставился мутными глазами на говоривших.
   – Цепелин?
   – Пьяный был…
   – Не достали?
   – Да-а…
   Машина дернулась и встала. Подъехали. Учительницу опустили и понесли. Оркестры заиграли одновременно. Двойное звучание заунывного похоронного марша так подействовало на Витюшку, что он вдруг прослезился, стоя на четвереньках на краю платформы.
   Магомета тоже стали снимать. Витюшка хотел вместе со всеми нести, но его оттеснили. Он сначала плелся рядом, но потом отстал у каких-то кустов. Продолжая плакать, справил нужду, обрызгал новые штаны, уронил бутылку; наклонившись за ней, упал, и лежа, подтянул бутылку ко рту, хлебнул. Бутылка выскользнула из его руки и откатилась в сторону, сочась драгоценной влагой. Витюшка выругался, пытаясь дотянуться до нее, а когда ему это удалось, в бутылке ничего не осталось. Он зашвырнул ее в бурьян.
   Напрягая все силы, Витюшка долго поднимался с земли, помогая себе руками. Ему удалось обрести вертикальное положение. Он стоял, покачиваясь и тупо глядя по сторонам. Наконец, до него дошло, что все уже там, внутри, за воротами кладбища. Опасно балансируя, Витюшка направился разыскивать своих.
   На кладбище он совсем заблудился. Растерянно бродил среди могил, сосредоточенно рассматривая фотографии и надписи… Неожиданно он увидел себя в толпе людей, услышал звук, осыпающейся земли; комья ее стучали обо что-то…
   – Э-э-э… Мужики!
   На него зашикали, оттерли плечами от засыпаемой могилы.
   – Горсть земли! – с горестным пафосом произнес Витюшка. Ему что-то говорили, стыдили, что ли? Это его-то?! Лучшего друга Магомета!
   – Уйдите, молодой человек! – раздраженно попросила незнакомая женщина.
   – Магомет… – попытался объяснить обескураженный Витюшка.
   – Какой Магомет?! – возмутилась женщина, – это – Любовь Ивановна!
   – Учительница! – обрадовано загомонил Витюшка.
   – Да, замолчите вы!
   – А где же Магомет? Уже закопали? – Витюшка стоял растерянный, опираясь своим большим телом, на чей-то памятник.
   – Витек! Ты чего здесь?
   – Перепутал?
   – Айда, Витек!
   – О, мужики! А где Магомет? – недоумевал Витюшка.
   – Пошли, пошли… Уж, зарыли Магомета.
   – Все, без меня? – совсем расстроился Витюшка.
   Его подхватили с двух сторон под локти и потащили по кладбищенской дорожке. Он не сопротивлялся.
   Оркестры еще что-то пробухали, напоследок и смолкли разом.
   – Ма-го-ме-ет!!! – что есть силы, закричал Витюшка.
   Кто знает, возможно, он был услышан.

Красная щель

   повесть
   …шелест моря, скрипичный концерт цикад, вдохновенные лягушачьи хоралы: и, за всем этим, почти неслышимое, неуловимое постукивание снастей, укрытой в бухте феллуки. Дикая луна, резкие тени, очерченные горные склоны, тонкий запах дыма, смешанный с другими: влажными и пряными. Быстрые людские тени, негромкий говорок, незнакомый и, в то же время, словно бы понятный, известный и вечный язык…
   Высокий старик в драной черкеске: босой, сутулый, редкобородый, равнодушно торгуется с суетливым турком; а тот торопится, поглядывая на сонное море с опаской, словно дерзкая луна вот-вот наколдует казацкий шлюп.
   Заворожил меня Советский, заворожил красным башлыком, сложенными крыльями колышущимися поверх черкески. Это все он: ходил мягко, развернув плечи перед разинувшими рты туристами и рассказывал об адыгах, населявших когда-то эти берега, о черкесах, кубанском казачьем войске, о шустрых турках, промышлявших пиратством и работорговлей.
   – Геленджик переводится как невесточка; здесь процветал невольничий рынок, отсюда увозили красавиц-черкешенок за море в турецкие гаремы. Казаки поставили крепость, разогнали турок, но название осталось…
   Гордость Советского – дискотека: дощатый настил с навесом, выкрашенный финской краской (почему-то происхождение краски особенно подчеркивается). Отдыхающие тихонько сидят на скамейках, слушают, смотрят.
   И… замер казак на мгновение, словно дожидался опаздывающей музыки, чуть коснулась улыбка рыжеватых усов, и взлетели полы черной черкески, застучали стремительной чечеткой мягкие сапоги, порхнул алыми крыльями башлык – пошла, пошла гулять лихая казацкая плясовая.
   Было? Не было?
   – Спрос рождает предложение, – говорит Советский, – народ в здешних поселениях часто голодал. Что лучше – продать девчонку богатому турку, или смотреть, как она же от голода пухнет? Вот сюда, например, в нашу щель, приходили турецкие феллуки, их загоняли по прорытому каналу в такую яму-бассейн, маскировали, чтоб с моря не было видно, и грузили-разгружали. Место, где была яма, до сих пор сохранилось, можно посмотреть.
   – А куда делись поселения? – спросил кто-то.
   – Смерч упал и полностью смыл оба аула. Их тут два было: на том и на этом склоне, – объяснил Советский. – Это давно было, более двухсот лет назад. Только с тех пор здесь никто не селился, а щель прозвали Красной…
   Давно…
   Рыжая луна пролилась тяжелыми каплями в море, разделила тусклым золотом, залила светом каменный берег, погасила звезды. Словно смотришь на мир, сквозь темные очки, а на самом деле – что ни на есть, солнечный день. Только лягушки поют свою долгую песню – радуются ночи.
   Уже завтра. Уезжать…
   Спать невозможно! Спать грешно и нелепо. Море тянет поиграть с ним в русалочьи игры. Я подчиняюсь. Вода теплее воздуха. Я плыву с луной, по луне, к луне… На берегу парень поет одну за другой песни для своей подружки, поет почти не прерываясь и не меняя интонаций. Лягушки, цикады, человек… Так тоже уже было, наверно… Было уже много, много раз.
   Странное место, ей Богу. Сначала, вроде, ничего – как обычно: мусор на пляже, столовка под навесом, пересохшее русло горной речки – треснувшая дощечка на двух камнях перекинута, палатки желтые в зарослях кизила на склоне. Туалеты пахнут по-человечески: хлоркой и… чем еще пахнут туалеты? Туристический приют в ущелье с названием Красная щель, а по-другому – турбаза Черномория. Тоже все по-человечески – смешные деньги, и живи себе, радуйся: море, солнце, кормежка трехразовая. Хозяин всего этого рая – Валера Савицкий. Мальчишки его Советским прозвали. На вопрос «почему», отвечают, что Валера, мол, любит все советское. Мальчишек много, как и девчонок: спортсмены из Питера, школьники из Твери, две группы из разных сибирских городов. В общей сложности набирается до ста человек, вместе с преподавателями.
   – А что это такое – советское?
   – Ну, это когда все бесплатно и еще партсобрания были, – соображает кто-то. Другие мычат удовлетворенные ответом. Для одних – целая жизнь, для других – краткий промежуток жестокой российской истории. Ленин – мифический герой, Сталин и Гитлер – близнецы-братья, больше похожие на голливудских вампиров. И ничего с этим нельзя поделать. Правда, патриотизм тоже имеется.
   – Почему американцы хотят присвоить себе нашу победу над фашистами? Ведь это мы победили! В этом «МЫ» чувствуется гордость великоросса, гены которого не знают поражений.
   О том, что было раньше, мальчишки не знают, или почти не знают; да и сам Советский плохо помнит.
   Он приехал сюда 27 лет назад – инструктором на студенческую практику и затянуло.
   – Я юрист, – с гордостью говорит Валера, – у меня образование высшее, поэтому я все понимаю. Чего они теперь носятся со своим президентом? Смотреть противно! Демократы хреновы, развалили страну: этот алкаш и тот еще был – меченый… Воры. Вор на воре. Собрались разбойники в Пуще и поделили. Оно им принадлежало? Они это собирали? Раньше идеалы были, а теперь? Жадность возвели в государственную идею. Уголовники! У меня друзей не осталось, все помешались на прибыли.
   Жмурюсь лениво после только что поглощенного обеда. Валера сидит напротив и грузит меня по обыкновению.
   – Валер, почему ты все время о политике? – удивляюсь, – тебе-то что?
   – Как – что. Я историей увлекаюсь, книжки читаю. Вот, кто сегодня модный писатель – Сорокин. О чем пишет – о говне. Вот она – главная идея, основа нынешнего рыночного общества. А был бы Сталин – всех этих говноделов давно бы к стенке поставил!
   Столовский навес и густая листва заботливо укрывают нас от послеполуденного жара, шелестит море, стучит мячик – рядом играют в пинг-понг. Самое время пойти в палатку, поваляться…
   – Уже было…
   – Что? – Он неумолим, – значит, мало! Мешаешь жить – к стенке!
   – Так ведь, ты тоже кому-то мешаешь, – хмыкаю в ответ, – Значит, и тебя тоже? Перспектива Валере явно не улыбается. Он не желает к стенке; он хочет жить в обществе людей достойных, поступающих только по справедливости. Таких людей, как он сам – ведь он, несомненно, человек достойный и справедливый… Некоторое время он молчит, наклонов над столом голову. Наверное, я, сама того не ведая, подтачиваю Валерину теорию всеобщего счастья. Он знает, реализация любой идеи требует жертв. И Валера готов жертвовать, ратуя за свою мечту. Распрямившись, глядя прямо мне в глаза, он говорит:
   – Значит, и меня!
   – Нет, – вздыхаю, – не проходит твоя доктрина. Нам не стрелять друг друга надо, нам в мире пожить хоть немного, очухаться, детишек нарожать.
   Он задумывается, встает и молча уходит. Наверное, переваривает услышанное, чтобы снова как-нибудь, сидя со мной в столовке, или, поймав на пляже, поделиться новыми мыслями о том «как обустроить Россию».
   На островке, что намыла речка, один из Валериных постояльцев построил вигвам. Настоящий вигвам, только вместо звериных шкур – листы рубероида. Чтобы место не пустовало, Валера пустил на островок дикарей. Они поставили палатки, заплатили за аренду земли и живут.
   Об этом надо подробнее. Дикари появились с моей легкой руки. Сначала приехал один из моих старых приятелей, так сказать, посмотреть. Он появился как раз во время ужина.
   – Валера, это – Саша, – представила я вновьприбывшего. – Можно ему остановиться на несколько дней?
   Советский придирчиво осмотрел незнакомого парня и разрешил, даже денег с него не взял. Саша поселился в пустующей палатке рядом с нами, питался кашей, оставшейся от завтрака и бродил по побережью в поисках халявной стоянки. Таковой не обнаружилось. Тогда предприимчивый Саша договорился с Советским об аренде поляны вокруг вигвама. Валера и это разрешил, с одним условием: не должно быть маленьких детей. Это условие жестко оговаривается Валерой со всеми туристами: на базе нет врача, до ближайшего поселка семь километров, змеи и огонь-трава. Валера панически боится детей. Поварихи рассказывали потихоньку, что у Валеры есть сын, которого он видел в последний раз, когда мальчику было лет пять. Мол, при виде младенцев директор сатанеет. Правда на турбазе вместе с мамой живет годовалый младенец, но он – сынишка Валериного друга. Советский поселил маму с ребенком в домик, подальше от глаз.
   Валера подробно инструктирует Сашу:
   – У нас туристический приют. Существуют определенные правила, которые нарушать нельзя: никаких детей младше семи лет! У нас не комната матери и ребенка, случись что – меня по головке не погладят. Комиссии каждый день, – он раздраженно машет рукой в сторону моря, – я вас селю, потому что за вас поручились, – теперь кивок в мою сторону. Саша слушает внимательно, медленно, с достоинством соглашается. Его прямо-таки распирает от солидности и понимания.
   – Конечно. Ты не волнуйся. Моему сынишке уже восемь. Остальные все взрослые. – Они расходятся довольные, пожав друг другу руки. Саша бежит на берег, сбрасывать SMS-ки друзьям.
   Первыми приезжают Сашин шеф с семейством. Груженая продуктами и вещами лодка привозит моложавую тещу шефа, пока сам с женой и дочерью идет по побережью, любуясь красотами. Саша у них за проводника, разумеется.
   – Не встревай, – предупреждает Ольга, – потом не отвяжешься. Ты уже все сделала. Я соглашаюсь. Но, перед ужином иду на берег. Одинокая женщина в кокетливом джинсовом костюме сидит на горе рюкзаков, кастрюль и сумок.
   – Здравствуйте. Вы к Саше?
   – Да, – удивленно отвечает она.
   – Сейчас я позову кого-нибудь, чтобы помогли вещи отнести.
   Ольга обреченно качает головой. Мальчишки быстро перетаскивают на место стоянки пакеты с картошкой, выварки с салом, тюки, сумки… Они хорошие, мальчишки.
   Советский успокаивается окончательно. Правда, ему непонятно, отчего такие солидные люди не хотят платить за полный пансион, но, видимо, решив, что это не его дело, Валера отступает. Он разрешает взять лишние настилы для палаток, и на островке с вигвамом поселяются первые дикари.
   С утра Валера в белых брюках, красной рубахе и портфелем под мышкой уехал встречать новую группу. Вернулся расстроенный. Нашел меня на пляже, присел на выкинутое штормом бревно.
   – Что случилось, Валер?
   Он достал платок из кармана, вытер пот со лба. Помолчал.
   – Да ну их!
   – Кого?
   – Туристов! Ждал, ждал; по всему вокзалу бегал, троих так и не нашел.
   – Бог с ними, сами доберутся.
   – Нет, ну до чего народ у нас дурной! Ведь сказано же: будет автобус. Нет, двое на частнике уехали, а еще одна даже не знаю где. Ведь обдерут как липок!
   Об этом я знаю. Ученая. Как только мы с Ольгой приехали в Новороссийск, я нарвалась на кукольников. Мы ждали свой автобус на вокзале. Ольга осталась присматривать за вещами, а я отправилась в туалет. Мимо пробежал мужчина. Что-то уронил и, не оглядываясь, повернул за угол.
   – Молодой человек! – крикнула ему во след. Рядом остановился пожилой кавказец и поднял с земли сверток.
   – А, это Ваше? – я пошла дальше. Но кавказец нагнал меня и спросил:
   – Вы знаете того парня?
   – Какого?
   – Того, что уронил сверток.
   – Нет…
   – Он не с Вами?
   – Нет…
   – Это он уронил, – доверительно сообщил кавказец.
   – Так это не Ваше? – удивилась я в свою очередь. – Надо его догнать…
   – Тише, тише, – попросил он. – Надо посмотреть, что в этом свертке. Будете свидетелем.
   – Извините, я в туалет…
   – О, да тут деньги, – не обращая внимания на мои слова, мужчина развернул полиэтиленовый пакет, – и доллары есть. Раз, два, три… Пятьсот долларов, не считая рублей!
   – Слушайте, давайте, я догоню его. Это же, наверное, все его деньги. Как же он…
   Мужчина оттеснил меня к забору, как бы преграждая дорогу, и начал расспрашивать:
   – Вы куда едете?
   – В Криницу.
   – А я с женой в Ростов. У Вас автобус когда?
   – В 10.30…
   – У меня тоже скоро. Слушайте, раз он такой лох, давайте поделим и дело с концом. – Он пытливо заглядывал в мои глаза.
   – Как же, – я испугалась, – может, у него вообще больше денег нет. Что вы!
   – Да я могу вообще себе все взять. Просто подумал, раз вы видели, то и вам половину, а? – Видя мой страх, он заторопился, прикоснулся к крестику на груди. – Вы не подумайте, я тоже христианин. Но, раз такое дело, людей иногда надо наказывать.
   В голове моей происходил полный сумбур: «Что делать? Взять у него деньги и бежать за этим несчастным? Ведь должна же быть милиция? А вдруг он не один? Господи! Куда я вляпалась? И Ольга не видит…»
   Молодой человек неожиданно подошел сзади и спросил:
   – Вы не находили мой пакет?
   – Пакет? – сообразила не сразу.
   – Пакет, полиэтиленовый. – он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и заметно нервничал. И тут до меня дошло. Я стояла между двумя мужчинами, понимая, что сейчас у меня отберут все, вокруг никого не было, как себя вести, я не знала.
   – Там были деньги, – сказал молодой.
   – Так, ребята, никаких денег я не брала. Я иду в туалет.
   – Я не видел, – сказал кавказец. Он держал пакет под газетой. Я смотрела на него.
   – Покажите, что у Вас в сумке? – это мне.
   Я открыла сумочку.
   – А у Вас? – это кавказцу. Он развел руками.
   – Вот же мой пакет! – торжествующе крикнул молодой. – И не стыдно? – кавказец опустил голову.
   – Девушка не виновата, – это он обо мне.
   Молодой ушел со своим пакетом. Я на ватных ногах все-таки добрела до туалета. «Что это было?» – думала все время.
   – Ты где так долго? – удивилась Ольга.
   – Кажется, меня ограбили.
   – Как?!
   Я пожала плечами и, наконец, полезла в сумочку. Естественно, денег там не было.
   Валера эту историю знал. Пришлось рассказать, потому что мы смогли оплатить только часть стоимости путевок. Он волновался за своих туристов, звонил в агентство, предупреждал. Мы сейчас думали об одном и том же: кидалы продолжали обирать отдыхающих. Саша рассказывал о пожилом кавказце, кинувшем ему под ноги бумажную куклу. Этот же кавказец пытался развести еще одного наивного, но тот был с женой, женщина, в отличие от меня, оказалась стреляной воробьихой и пригрозила вызвать милицию. Говорят, что это гастролеры, потому, мол, такие нахальные. Что делать – сезон! Все жить хотят: и жулики, и милиция…
   Думать об этом не хочется, не стоит оно того. Солнце уже низко. Нежное море лениво готовится к закату. Прохладные горные тени прогнали дневное пекло. Благословенные часы, когда каждая клеточка живет в полной гармонии с окружающим миром. Мы молчим, закрыв глаза, теплый воздух гладит кожу, осторожно, не спеша раскрашивает тело бронзой. Хорошо…
   Я поворачиваюсь на бок и вижу, как по берегу в нашу сторону бредет женщина.
   – Смотри, какая странная.
   Советский приложил ладонь ко лбу и разглядывает некоторое время приближающуюся тетеньку. Она абсолютно голая, если не считать двух тонких платков: на плечах и бедрах. Женщина тащит тяжеленную сумку.
   – Не твоя потерявшаяся, случайно?
   Советский хмыкнул, но остался сидеть на месте, ожидая, пока женщина подойдет поближе. Вскоре сомнений не осталось, она направлялась прямо к нам.
   – Здравствуйте, – голос у нее низкий с хрипотцой. Она сбросила с плеча сумку, выдохнула с облегчением и уселась рядом с Валерой.
   – Вы директор? – спрашивает она.
   – А вы отставшая? – в свою очередь интересуется Валера.
   – Да.
   – Как же вы добрались? – он разглядывает ее не смущаясь, скорее чуть раздраженно. Женщина успела обгореть, пока протопала семь километров. Плечи и живот стали малиновыми, солнце обожгло ей лицо и покрыло красными пятнами небольшую отвисшую грудь.
   – Ничего, нормально, – отдуваясь, отвечает она, – только сумка тяжелая.
   Советский сокрушенно покачал головой.
   – Пойдемте, я вас оформлю. – Она поднялась поспешно, попыталась подхватить свою поклажу. Советский опередил ее.
   – Там еще пакеты, – сказала женщина, – я бросила их на пляже. Сейчас сбегаю…
   – Оставьте, – поморщился Советский, – я скажу, вам их принесут.
   Вечером был шашлык, вино и знакомство с новенькими. Отставшую женщину зовут Валей, а по профессии она – экономист. Я почему-то так и подумала, когда впервые увидела ее. Мы с Ольгой тоже представляемся, я – журналисткой, она – художницей. Заранее договорились, не будешь же каждому объяснять, что мы зарабатываем на жизнь торгуя на выставках всякой ерундой. Да и не соврали мы, в общем-то. Я действительно, время от времени пишу рекламные статейки, иногда рецензии на книги, или еще какую-нибудь заказуху. Ольга – прикладник: то куклу подружке на день рождения сошьет, то из кожи что-то мастерит, то ткани расписывает, иногда это удается продать. Одна наша знакомая, та керамикой занимается. Точнее, она ей торгует. Берет у художников их изделия и продает. У самой уже времени на творчество не остается. Как говориться: двум богам служить невозможно… Но кушать-то хочется!
   Новенькие словно с цепей сорвались. Всю ночь турбаза стояла на ушах, народ надрался до изумления. Кто-то тоскливо кричал из темноты: «Люди! Где я живу? Кто-нибудь!». Снизу по склону пыталась подняться женщина, закутанная в одеяло. Она шла на свет от фонаря, но у нее никак не получалось преодолеть подъем, она тянула вперед руки и всхлипывала: «помогите…». Мы втащили ее на наш пятачок.
   – Проводите меня, пожалуйста, до палатки, – лепетала несчастная.
   – Какой у вас номер?
   – Не знаю…
   – Господи, Боже! Ну, хоть примерно, – взмолилась Ольга. Женщина тяжело сопела, честно пытаясь вспомнить номер. – Кажется, пятая.
   – Идемте! – Ольга, тихонько чертыхаясь, пошла провожать перебравшую.
   Потом сверху шумно скатился упавший юнец и завозился у задней стенки палатки, видимо, в тщетных попытках встать на ноги. Подобрали и его. В довершение ко всему, появилась парочка.
   – Ты от меня не уйдешь? – громко вопрошала она.
   – Не волнуйся, я тебя доведу, – тихо обещал он.
   – Ой, как писать хочется… Нет, стой! Стоять! – крикнула она.
   – Да я стою…
   – Знаю я вас, – проворчала женщина. – Дай руку. Судя по звукам, она писала и, видимо, держала его за руку, чтобы не смылся. Чуть позднее он все-таки оторвался от нее и шумно убежал, не разбирая дороги, преследуемый ее гневными криками. Кажется, Валя-экономист упустила местного инструктора.
   А утром пошел дождь. Первый за десять дней.
   За завтраком народ тяжело похмелялся, разливая под столом.
   У вигвамных дикарей пополнение – приехала Сашина знакомая с маленькой дочкой. Они пришли по берегу. Валера сделал вид, что никого не видел.
   Штормит.
   Одинокая экономистка лежит неглиже на туристическом коврике, сердитое море бросается волнами, окатывает ее ноги. У всех проходящих мимо она кокетливо спрашивает «который час». Мы загораем далеко от пляжа, там, где прибрежная скала пьет соленую воду длинным каменным языком, окруженным тремя рядами белых клыков; обточенные морем валуны с кварцевыми наконечниками, пасть дракона.
   – Вы не подскажете, обед во сколько? – радостно спрашивает Валя со своего коврика.
   – В половине второго, – вежливо отвечает Ольга.
   – Хорошо здесь, не правда ли?
   – Замечательно.
   – Кстати, вы будете участвовать в Дне Нептуна? Директор обещал устроить нечто грандиозное.
   – Вряд ли. – Мы порываемся уйти.
   – А вы не знаете, где это все будет проходить?
   – Нет, не знаем. – Ольга тянет меня за руку. Валя замечает этот жест, приподнимается на локтях.
   – Хорошо вам, у вас компания… Директор обещал сделать фотографии, – вспоминает она. – Приходите на праздник, будет интересно.
   – Знаете, у нас такая работа, что мы, наоборот, стараемся избежать компании хотя бы на отдыхе.
   – Понимаю, конечно, – она обреченно вздыхает. Мы уходим, оставив позади драконью пасть.
   Во время обеда Валера распекает воронежскую группу, особенно достается самым молодым. Причина – вчерашняя поголовная пьянка.
   – Хотите орать, идите на берег и орите! – чеканит слова Советский. – Вы здесь подчиняетесь правилам общежития. Нет – возвращаю деньги, путевки, и до свидания!
   На скамейке, в стороне ото всех сидят: медсестра Эля, сторож Олег Федорович и инструктор Юра. Им досталось от разгневанного начальника за продажу водки туристам. Валера не пьет, не курит и не переносит алкашей. Почти все работники базы – родня Советского: его сестры, племянники и племянницы, или люди по особым рекомендациям от друзей. Олег Федорович и Юра относятся к спасателям, они назначены местной администрацией, с которой ссорится Советский не хочет, оно и понятно.
   Юра, загорелый до черноты, полнеющий и стареющий блондин. Ходит в шортах, на морщинистой шее толстая цепь, наверное, золотая. У него есть машина, на которой он возит желающих на экскурсии. По молодости, видимо, был избалован курортными романами; теперь, не заметив, как постарел, хорохорится, пристает к молоденьким женщинам, смотришь на него – смешно и жалко. Сказать? – не поймет.
   Олег Федорович – маленький сухой дедок. Запойный алкоголик, но человек очень хороший. В периоды трезвости жарит на своей кухоньке оладушки для отдыхающих, ловит сетью рыбу. Если попросить, то может приготовить вкуснейший шашлык на углях. Зарплата копеечная, около 30 долларов, вот он и подрабатывает, как может.
   Эля – другое дело; единственный случайный человек, нанятый впопыхах, потому что прежняя медсестра не смогла приехать.
   Крупная высокая девушка, громогласная, мужеподобная и сильнопьющая. О том, что она и есть медсестра я узнала случайно, когда один из мальчишек упал и разбил губу, поварихи направили его к Эле. Эля сказала «заживет». Тогда приятели привели плачущего подростка к нам. Оказалось, что у него кровоточит десна и шатается передний зуб. Промыли, намазали и велели не есть ничего твердого несколько дней.
   На завтраке повариха Лена подошла и тихонько спросила, не умею ли я делать уколы.
   – Умею… А Эля что?
   – Она спит, теперь до обеда не добудишься, а мне надо по времени делать, – шептала Лена. – Только Валере не говори, а то Эльке и так достается.
   – Слушай, у нее хоть какие-то лекарства есть?
   Лена сокрушенно вздыхает и снова шепчет:
   – Ей Валера спирт выдал, медицинский. Но она его уже выпила, – Лена оглянулась и одними губами произнесла, – целую банку!
   Повара работают через день. В одной смене – родная сестра Советского и племянница Лена; в другой двоюродная сестра и Миша. Миша профессионал, знаток кубанской кухни Советский сманил его из ресторана в Новороссийске.
   Каждый вечер, как только Советский собирает народ на дискотеке, мы уходим в столовку и сидим там со свечкой, пьем кофе и поджидаем енотов. Они приходят, потому что добрый Миша оставляет для них полное ведро помоев. Сначала мы познакомились с крупным самцом. Он почти не боялся, спускался со склона, становился на задние лапы, передними упираясь о край ведра, и принимался громко чавкать, время от времени, помешивая в помоях лапой, в поисках лакомых кусочков: мясных косточек или курицы. Миша иногда присоединяется к нам и рассказывает о том, как осенью голодные шакалы подходят совсем близко и воют по ночам, о сучке Моте, которую на самом деле зовут Матильдой – и она единственная, кто выжил из всей живности в последнее наводнение.
   – Когда река все здесь посмывала, зверья не осталось совсем. Сидишь вечером, такая тоска… Мы приехали, апрель, туристов нет, по ночам до того жутко бывало, да еще шакалы воют, оголодали за зиму… Вот, однажды сижу в столовке, смотрю – енот пришел. Тоже кушать ищет. Я так обрадовался. С тех пор всегда оставляю им еду. Теперь-то опять размножились, – он замолкает, отпивает глоток кофе, – я вверх по руслу реки ходил, там выдра живет, зайца видел, кабаны, тоже, есть…
   Пока мы слушаем его, совсем забываем о ведре. Нас привлекают усилившиеся звуки возни, резкого писка, тявканья и топота. Миша светит фонариком: из ведра торчат пять полосатых хвостиков, заботливая мамаша суетится рядом, фыркает на стаю ежей. Поужинавший папа взобрался на мойку и пьет воду. Малыши пугаются света, смешно сваливаются с ведра, только один продолжает увлеченно сопеть и чавкать, почти целиком погрузившись в помои. Самец замирает напряженно, мать, видя что ее детеныши разбежались, лезет в ведро, как будто нас и нет вовсе.
   Мы приходим сюда каждый вечер, говорим, шумим и пахнем. Еноты привыкают и даже позволяют нам гладить их жесткий, упругий мех.
   Ложимся поздно, когда смолкает громкая дискотечная попса.
   – Разве это отдых? Нет, это не отдых! – сама себе громко жалуется экономистка. Только что из ее палатки Эля увела одинокого москвича. Он что-то пьяно лепечет, поднимаясь за медсестрой по склону. Бухают по склонам гулкие Элькины смешки: га-хха! га-хха! Аййя-ха-ха-а!
   – Смотри-и, не обмани-и! Гы-гы-хгы-хы-ии…
   – Эля, Эля-ля-ля-ля… завтра…Эля-я…
   Ночью была гроза.
   Дождь не прекратился. На завтрак бежим под зонтами, ежась от холодных капель, то и дело коварно падающих за шиворот. Ноги разъезжаются по скользким тропинкам. Дно речки наполнилось бурой стремительной водой. Чтобы попасть в столовую, перебираемся вброд, вода – по щиколотку.
   База пустеет. Уехали сибирские ребятишки. Похожие на мокрых птиц, они сидели на пляже под дырявым навесом и ждали лодку. Грустили. Им так хотелось увидеть напоследок солнце.
   – Да, ладно тебе! Ты говоришь – мир прекрасен! Мы все так говорим. Но никто не задумывается над тем, что это «прекрасен», только для нас – людей. Что значит «прекрасен» для тысяч других существ?
   Что такое красота, вообще? Может быть, только то, что воспринимает хрусталик человеческого глаза, причем, только отражение, понимаешь? Если вдуматься, что мы знаем об истинном положении вещей? О самих, так называемых, вещах? Мы их постигаем с помощью приспособлений наших тел. Мозг получает информацию в виде сигналов – импульсов. Их великое множество. Мозг эти сигналы непрестанно обрабатывает и создает самому себе ту реальность, которую он способен создать, исходя из инструментов, каковыми он обладает. Луч света, отразившись от скалы, дерева, моря, попадает в человеческий глаз, неся некую информацию, потом все это обрабатывается в мозгу, да еще, насколько я помню из школьного курса физики, в перевернутом виде… Посуди сам, что мы видим, и тот ли это мир? – Саша терпеливо слушает. Делать все равно нечего, он поддерживает небольшой костерок, вкусно покуривает, запивая дым чаем. Шеф спит в палатке, женщины ушли на берег за дровами. Тишина и сырость, блаженное безделье. Говорю медленно, потому что говорить мне лениво, но я только что сделала для себя открытие и хочу им поделится. Я знаю, что заходить надо издалека, иначе не поймут. Ольга поддерживает меня:
   – …допустим, стрекоза, она ведь тоже постигает мир, но он для нее совсем другой; и лягушка, и змея…
   Саша кивает.
   – Да, это наш глаз разбивает луч света на радугу, и, таким образом воспринимает предметы – при помощи отраженного света-цвета. Но что такое цвет для собаки? Или той же змеи?
   – Угу-угу, – соглашается Саша.
   – Так мы же еще пытаемся расшифровать этот мир, по сути, не зная и не понимая его. Мы всегда видим, осознаем, ощущаем лишь его производную. В лучшем случае – первую. Когда сознание не замутнено. То есть, я наблюдаю только при помощи органов чувств.
   – Город – он высасывает, – неожиданно комментирует Саша, – а здесь хорошо!
   Ветер расталкивает тучи, в просветы протискивается недовольное солнце. Миша звонит в колокол – обед. Вода в реке спала, обнажив дно. В столовке нас мало. Часть народа еще с утра отправилась в поселок, часть – на водопады. Экономистка в коротком розовом халате подсаживается к Советскому:
   – Скажите, Валера, когда будет хорошая погода?
   – Откуда я знаю, – Валера угрюм сегодня.
   – Как! – она широко распахивает глаза, хлопает накрашенными ресницами, – вы же директор!
   – Но я не Господь Бог, – довольно грубо обрывает ее Советский.
   Она встряхивает обесцвеченными волосами, ложится грудью на стол и говорит с придыханием:
   – Как жаль!
   Валера вскакивает и уходит.
   На пустом пляже стоят девочка и старушка. Девочка ждет старшую сестру из поселка, бабушка – внучку с водопадов. Шторм разбил и вышвырнул на берег плот, построенный одиноким москвичом. Притихшее море лениво лижет обломки.
   К ужину народ возвращается. Старушка пытается журить внучку, у нее не получается. Бабушка хлопочет вокруг девушки, спрашивает, не обгорела ли она, не устала ли? И – как же, без обеда?
   Нет только Эли, москвича и Юли. Той, которую ждет на пляже испуганная сестренка.
   Густой серый сумерек сполз по склону, запутался в древесных стволах, укрыл палатки, затопил ущелье. Тихо. Мир дышит и живет помимо нас – людей. Прибежала по веткам проснувшаяся соня, нырнула в пакет, достала кусок хлеба, потащила вверх. В соседней палатке шуршат мыши. Мы подкладываем им еду, чтобы не грызли наши вещи. Глухо падают с листьев редкие тяжелые капли прошедшего дождя. Воздух пропитан морем, звуки плывут медленно и широко, вместе с сумраком, вокруг нас, сквозь нас… Помимо нас…
   Где-то вскрикнул человеческий голос. Вскрикнул и сорвался, повис коротким звуком, сразу же поглощенным. И еще голоса – вверх по склону, зашевелились, нарушили.
   По тропинке поднялись мальчишки:
   – Так, в море далеко не заплывать! – они запыхались, но тон начальственный.
   – А что случилось? – я шевелю языком, как рыба… хотя, у рыб нет никакого языка… ну, хорошо, я шевелю языком, как рыба, если бы у нее был язык.
   – Девочка утонула, 19 лет, – загомонили разом.
   – Стоп, погодите, какая девочка?
   – Наша девочка! Сегодня… Высокая такая…
   – Так, не тараторьте, по очереди, – остановила их Ольга. – Говорите по одному. Итак, что случилось?
   – Это правда. Сегодня девочка утонула. Юлей звать… звали…
   – Ничего не понимаю! – раздражение от нелепого слуха поднялось, вспучилось в моей голове и размазало такие стройные, такие медленные и большие мысли. – Глупость какая! – разозлилась я. – Кто вам сказал эту чушь?! Сегодня никто не тонул, и вообще!!!
   Они растерялись.
   – Да нет же. Мы не врем. Только сейчас Элю встретили. Она сказала.
   – Что сказала? – вконец опешила я.
   – Ну, что Юля заплыла далеко, а Эля ее спасала. Искусственное дыхание делала… Но не спасла. – Мальчишки замолчали.
   – Бред, бред, – все твердила я. Но подошли другие ребята…
   – Я все узнаю… – потом прислушалась и сказала, – дискотеки сегодня не будет, конечно.
   Они согласились, разошлись молча по палаткам.
   И все, словно не было ничего. Тишина и сырость, мокрые стволы сосны и кизила, ночь.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>