Назад

Купить и читать книгу

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Как роман

   «Если, как то и дело говорится, мой сын, моя дочь, молодежь не любит читать – не надо винить в этом ни телевизор, ни современность, ни школу». «Кого же? – спросите вы. – И главное, что же в этом случае делать?» В своей книге «Как роман» Даниэль Пеннак щедро делится методами столь же простыми, сколько и результативными. Педагог, Пеннак блестяще воплотил эти методы в школе и научил любви к чтению своих учеников. Писатель, он заставил читать и любить свои книги весь мир.
   Для старшего школьного возраста.


Даниэль Пеннак Как роман

   Daniel Pennac
   Comme un roman

   Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

   © Editions Gallimard, Paris, 1992
   © Шаховская Н. Д., перевод, 2005
   ООО «Издательский дом «Самокат», оформление, издание на русском языке, 2013
* * *
* * *
   Даниэль Пеннак родился в 1944 году в семье военного инженера в городе Касабланка (Марокко, Северная Африка). Он много путешествовал вместе с отцом, получил педагогическое образование во Франции и с тех пор успешно совмещает работу учителя в «не очень простой школе» спального района Парижа с занятиями литературой. Его антипедагогическое эссе «Как роман» перевернуло все сложившиеся в современной системе образования представления о том, как нужно преподавать литературу, чтобы научить детей любить книги. Книги Даниэля Пеннака переведены на 26 языков и удостоены многочисленных литературных премий в разных странах мира.
   Франклину Ристу, читателю романов и читателю-романтику
   Памяти моего отца и незабвенного Франка Влега
   Убедительная просьба (умоляю!) не использовать эти страницы как орудие педагогической пытки.
Д. П.

I. Рождение алхимика

1
   Глагол «читать» не терпит повелительного наклонения. Несовместимость, которую он разделяет с некоторыми другими: «любить»… «мечтать»…
   Попробовать, конечно, можно. Пробуем? «Люби меня!» «Мечтай!» «Читай!» «Да читай же, паразит, кому сказано – читай!»
   – Марш к себе и читай!
   Результат?
   Никакого.
   Он уснул над книгой. Окно вдруг показалось ему выходом в какую-то заманчивую даль – туда-то он и упорхнул. Спасаясь от книги. Но спит он чутко: раскрытая книга по-прежнему лежит перед ним. Если мы украдкой заглянем в дверь, то увидим: он сидит за столом и прилежно читает. Даже если подкрасться совсем бесшумно, он услышит нас сквозь тонкую пелену дремоты.
   – Ну как, нравится?
   Он не ответит «нет», не совершит святотатства. Книга священна, как можно не любить читать? «Описания слишком длинные», – вот что он скажет.
   Успокоенные, мы вернемся к телевизору. Возможно даже, его замечание вызовет оживленную дискуссию между нами и кем-то из наших…
   – Описания кажутся ему слишком длинными. Что ж, его можно понять, мы живем в век аудио и видео, а в девятнадцатом веке писателям приходилось все подробно описывать…
   – Ну и что? Все равно это не повод пропускать половину страниц!
   …
   Не надо напрягаться, он снова уснул.
2
   Тем непостижимее для нас эта нелюбовь к чтению, если мы принадлежим к поколению, которому и семья, и все окружающие скорее старались не давать читать.
   – Да хватит тебе читать, глаза сломаешь!
   – Иди лучше погуляй, погода-то какая!
   – Туши свет! Поздно уже!
   Да, в те времена погода всегда была слишком хороша, чтобы читать, а ночи слишком темны.
   Обратите внимание, что глагол «читать», пусть с частицей «не», уже тогда употреблялся в повелительном наклонении. В этом смысле прошедшее время не отличалось от настоящего. Чтение тогда было актом протеста. Мало того, что роман был открытием, к этому еще прибавлялся азарт неповиновения. Двойная роскошь! О, эти памятные часы краденого чтения под одеялом при свете карманного фонарика! Как спешила в эти ночные часы к своему Вронскому Анна Каренина! Как они любили друг друга и как это было прекрасно! Но они любили друг друга еще и наперекор запрету читать, и это было еще прекраснее! Любили наперекор отцу и матери, любили наперекор задачам по математике, наперекор уроку по литературе на завтра, наперекор уборке комнаты, любили друг друга вместо обеда, любили, не дождавшись десерта, отказывались ради своей любви от футбольного матча и похода за грибами… Они выбрали друг друга и предпочли всему на свете… Боже ты мой, вот это любовь, вот это роман!
   И до чего же он был короткий.
3
   Будем справедливы: мы не сразу додумались вменить ему чтение в обязанность. Поначалу единственной нашей целью было его удовольствие. Когда он родился, первое время мы пребывали в состоянии благодати. Зачарованность новой жизнью делала нас гениальными. Ради него мы обретали дар сказителей. С самого его пробуждения к языку мы рассказывали ему всякие истории. Прежде таких способностей мы за собой не знали. Нас вдохновляла его радость. Его восхищение нас подстегивало. Для него мы не скупились на персонажей, нанизывали приключения, расставляли хитрые ловушки… Как старик Толкиен своим внукам, мы создали ему целую вселенную. На пограничье дня и ночи мы становились для него писателями.
   Если мы таким талантом не обладали, если рассказывали ему чужие сказки, да и рассказывали не так уж складно – мямлили, с трудом подбирали слова, забывали имена, путались в эпизодах, приделывали к одной сказке конец другой – неважно!.. Даже если мы вообще ничего не рассказывали, просто читали вслух – мы все равно были его личным романистом, единственным в мире рассказчиком. Мы помогали ему надеть пижаму грез, прежде чем укрыться одеялом ночи. Мы были его Книгой.
   Вспомните-ка эту близость, с которой, пожалуй, мало что могло сравниться.
   Как мы любили нагнать на него страху – единственно ради удовольствия потом утешить его! И как он требовал от нас этого страха! Уже и тогда он видел насквозь все уловки, но хотел попереживать как следует. В общем, был настоящим читателем. Мы составляли с ним в те времена чудесную пару: он, читатель, – о, до чего искушенный! – и мы, книга, – о, до чего дружественная!
4
   В сущности, он узнал от нас о книге все, когда сам еще не умел читать. Мы открыли ему бескрайний мир фантазий, приобщили к радости путешествий со скоростью мысли, одарили вездесущностью, освободили от неумолимого Хроноса-Времени, окунули в густонаселенное одиночество читателя… Истории, которые мы ему рассказывали, кишели братьями, сестрами, родственниками, идеальными двойниками, эскадрильями ангелов-хранителей, армиями друзей, которые брали на себя его горести, – а он защищал их в их битвах с людоедами тревожным биением своего сердца. Он тоже был их ангелом-хранителем: читателем. Без него не существовал их мир. Он без них оставался замурованным в толще своего. Так ему открылся парадокс чтения: оно уводит нас от реальности, чтобы наполнить реальность смыслом.
   Из этих странствий он возвращался немым. Наступало утро, все брались за другие дела. По правде говоря, мы и не старались дознаться, что же он вынес из своих странствий. И он простодушно хранил свои тайны. Свой, как говорится, особый мир. Его личные отношения с Белоснежкой или с каким-то из семи гномов были той частной жизнью, о которой не принято рассказывать. Великое наслаждение читателя – вот такое молчание о прочитанном!
   В сущности, он узнал от нас о книге всё.
   Мы отменно разожгли его читательский аппетит.
   До такой степени – вспомните-ка, вспомните! – что ему не терпелось научиться читать!
5
   Ах, какими мы были педагогами, когда и думать не думали о педагогике!
6
   И вот теперь он – подросток, сидит, закрыв дверь, в комнате за книгой, которую не читает. Все, что манит его прочь, наплывает между ним и раскрытыми страницами, затуманивая строки. Перед ним окно, за спиной – закрытая дверь. Страница 48. Он не решается сосчитать, сколько часов добирался до этой сорок восьмой страницы. А в книжке их ровным счетом четыреста сорок шесть. Считай, пятьсот. 500 страниц! Хоть бы еще диалоги были. Ага, щаз-з! Сплошные черные строчки между узенькими полями, абзацы громоздятся один на другой, да изредка то там то сям – оазис диалога – тире, которое означает, что один персонаж что-то говорит другому. Но другой не отвечает. Опять монолит на двенадцать страниц! Двенадцать страниц сплошной печати! Не продохнуть! Ну нечем же дышать, блин! Блинский фикус!
   Он ругается. Как это ни прискорбно – ругается. Распротакой-сякой долбаный кирпич! Страница сорок восемь… Если б он еще хоть помнил содержание предыдущих сорока семи! Он не осмеливается даже задаваться этим вопросом – который ему неминуемо зададут. Зимние сумерки сменяются темнотой. Из недр дома до него доносятся позывные программы новостей. Еще полчасика – и обед. Удивительно плотная это штука – книга. Не врубишься. Кстати, кажется, и горит она плохо. Даже огонь не может пробиться сквозь страницы. Кислорода не хватает. Вот какие заметки он делает на полях. И заметок этих бесчисленное множество. Книга – вещь плотная, неподъемная, крепко спрессованная, в общем, кирпич на голову. Страница сорок восемь или сто сорок восемь – какая разница? Картина не меняется. Он снова видит, как шевелятся губы учителя, произнося название книги. Слышит единодушный вопрос ребят:
   – Сколько страниц?
   – Триста, может, четыреста…
   (Врет…)
   Оглашение назначенного срока вызывает взрыв протестов:
   – Через две недели? Четыреста (пятьсот!) страниц за две недели! Мы не успеем, месье. Нет, нам никак не успеть!
   Месье в переговоры не вступает.
   Книга – кирпич на голову; спресованная вечность, материализовавшаяся скука. Вот что такое книга. «Книга». Только так он и пишет в своих сочинениях: книга, эта книга, в книге, о книге.
   «В своей книге «Мысли» Паскаль говорит…»
   Учитель может сколько угодно возражать красными чернилами против подобного определения, настаивая, что речь нужно вести о романе, или эссе, или сборнике новелл, или стихотворном цикле, что слово «книга» само по себе, будучи понятием всеобъемлющим, ничего не означает, что телефонный справочник – тоже книга, и словарь, и путеводитель, и альбом для марок, и гроссбух…
   Все без толку, в следующем же сочинении то же слово сорвется с его пера: «В своей книге «Госпожа Бовари» Флобер говорит…»
   Потому что с точки зрения его нынешнего одиночества книга – она и есть книга. И каждая вроде тома энциклопедии, того самого, в твердом переплете, какой раньше подкладывали ему под попу, чтобы поднять до уровня семейного застолья.
   Каждая книга – груз и тянет его вниз. Вот только что он уселся за стол – легко уселся: это легкость принятого решения. А уже через несколько страниц почувствовал до боли знакомую тяжесть – тяжесть книги, невыносимый груз бесплодного усилия.
   Веки тяжелеют, возвещая о неизбежности крушения.
   Риф страницы 48 пробил течь под ватерлинией его решимости.
   Книга тянет его ко дну.
   И они тонут вместе.
7
   Тем временем внизу, у голубого экрана, все хором ругают телевидение, обличая его развращающую роль.
   – Глупость, пошлость, насилие, какую программу ни возьми… Прямо караул! Невозможно включить телевизор, чтоб не наткнуться…
   – А японские мультфильмы… Вы видели японские мультфильмы?
   – Дело не в программах… Само по себе телевидение… его доступность… пассивность телезрителя…
   – Ну да, сел, включил…
   – Знай щелкай пультом…
   – С программы на программу…
   – Ну хоть от рекламы избавляешься…
   – Да и того нет! Они же гонят ее синхронно. Переключаешься с одного ролика, попадаешь на другой.
   – А то и на тот же самый!
   Молчание: мы на «территории согласия», озаренной ослепительными лучами нашего взрослого здравомыслия.
   И тут кто-нибудь, mezza voce:
   – А вот чтение – совсем другое дело, чтение – процесс активный: акт чтения…
   – Это ты верно заметил, читать – это действие, «акт чтения», это точно…
   – В то время как телевидение – да и кино, если подумать… в фильме все преподносится на блюдечке, никакого собственного усилия: все разжевано, вот тебе изображение, вот звук, декорации… соответствующее музыкальное сопровождение, на случай если кто не понял, что имеет в виду режиссер…
   – Дверь скрипит, чтобы знали, что будет страшно…
   – А при чтении все надо воображать… Чтение – акт перманентного творчества.
   Опять молчание.
   (На сей раз – знак согласия «перманентных творцов».)
   И новая реплика:
   – Меня, например, поражает, сколько в среднем часов ребенок проводит у телевизора и сколько у него часов литературы в школе. Мне тут довелось познакомиться со статистикой…
   – Это, должно быть, нечто!
   – Соотношение – один к шести, а то и к семи. Не считая часов, которые они проводят в кино. В среднем ребенок – я не о нашем говорю – проводит перед телевизором два часа в день – минимум! – а в выходные – от восьми до десяти часов. То есть в сумме – тридцать шесть часов против пяти часов литературы в неделю.
   – Да уж, куда там школе…
   Опять молчание.
   Молчание непостижимых глубин.
8
   В общем, много чего можно было бы сказать, объясняя отчуждение между ним и книгой.
   Мы сказали всё.
   Например, что не одно телевидение во всем виновато.
   Что десятилетия, отделяющие поколение наших детей от нашего собственного читательского отрочества, – пропасть глубиной в целые века.
   Что психологически мы чувствуем себя ближе к нашим детям, чем наши родители были к нам, но интеллектуально мы остались ближе к нашим родителям.
   (Тут возникает дискуссия о терминах, уточняются понятия «психологически», «интеллектуально». Начинается поиск другого слова.)
   – Может быть, эмоционально ближе?
   – Эмоционально? Может быть. Эмоционально мы ближе к нашим детям, но реально – ближе к своим родителям, так?
   – Да. Дело тут в «социальном факторе». Сейчас из-за наличия целого комплекса «социальных факторов» наши дети стали не только нашими, но и детьми своего времени, а мы были только детьми своих родителей.
   –..?
   – Ну да! Когда мы были подростками, мы жили в обществе, коммерчески и культурно рассчитанном только на взрослых. Нас в нем не учитывали. Одежда, еда, нормы поведения были для всех одни. Младший брат носил то, из чего вырос старший. Ели все одно и то же, в тот же час, за тем же столом, и по воскресеньям все вместе гуляли в парке. Телевизор объединял семью, все смотрели один и тот же канал (кстати, не в пример более интересный, чем все нынешние). А что касается чтения, то наши родители заботились об одном: как бы кое-какие произведения не попали нам в руки, – и ставили их на полку повыше.
   – А если вспомнить поколение наших дедов, так у тех все было еще проще: девочкам вообще запрещали читать.
   – Так оно и было. Особенно романы: «пустые бредни, небылицы». Боялись, что помешает замужеству…
   – А сейчас подростки – полноправные члены общества, оно их одевает, развлекает, угощает, удовлетворяет культурные запросы: «Макдоналдсы», джинсы, молодежная мода…
   Мы устраивали вечеринки – они ходят по клубам, мы читали книги – они глушат себя кассетами… Мы любили пообщаться под «Битлов» – они замыкаются в аутизме плееров… А такое невероятное явление, как присвоенные подростками кварталы, целые городские районы, где они тусуются как хотят!
   Как тут не вспомнить Бобур[1]!
   Бобур…
   Бредовый Бобур, варварский сумбур, Бобур-безнадзорность-наркотики-насилие… Бобур и черная дыра метро… «Центральный рынок», Чрево Парижа!
   – Которое извергает безграмотные орды к подножию главной публичной библиотеки Франции!
   Опять молчание… из самых что ни на есть красивых: ангел парадокса пролетел.
   – Ваши дети туда ходят?
   – Редко. Мы, к счастью, живем в пятнадцатом округе.
   Молчание…
   Молчание…
   

notes

Сноски

1

   Бобур (Центр Помпиду) – музей современного искусства и публичная библиотека. Ближайшая станция метро «Центральный рынок» – узловая станция, связывающая центр со спальными районами. Туда, как в Москве на Арбат, стекается молодежь.
Купить и читать книгу

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать