Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Сентиментальные прогулки по Москве

   Москва, этот великий и знаменитый город, полон тайн, в том числе – тайн любовных. Здесь любили и страдали Иван Грозный и императрица Елизавета Петровна, Всеволод Мейерхольд и Владимир Маяковский… В этой книге представлен своеобразный литературный атлас любовных адресов и историй российской столицы. Эти истории не просто занимательны, они составляют часть духа современной Москвы.


Каринэ Фолиянц Сентиментальные прогулки по Москве

   Любите ли вы Москву? Знаете ли вы Москву? Известно ли вам, что этот город, великий и знаменитый, полон тайн, в том числе – тайн любовных?
   Хотите, мы отправимся с вами в своеобразное путешествие по столице, – это будут прогулки по Москве с остановками у тех домов, монастырей, улиц, которые таят в себе отголоски самых громких романов прошлых лет.
   Мне всегда хотелось составить «любовный атлас Москвы», потому что когда любишь свой город – это значит, что ты в курсе судеб тех великих людей, которые здесь жили, влюблялись, женились, разочаровывались в своих чувствах и вновь искали в любви забвения от всех горестей...
   Ведь у великих людей всегда великие чувства!

   Почти каждый из действующих лиц нашего повествования – будь то императрица Екатерина Вторая, писатели Иван Тургенев и Иван Бунин, поэты Сергей Есенин и Андрей Белый – могли бы рассказать о своем потрясающем «московском романе» – да не об одном!
   Вот, например, Екатерина Великая, приехав в Москву в 1775 году, поселилась из-за тогдашней ветхости Кремля в доме Голицыных, на углу Волхонки и Малого Знаменского переулка (дом № 14/1). А древние палаты Лопухиных были отведены «дежурным» кавалерам – там жил фаворит императрицы Григорий Потемкин. Екатерина и Потемкин провели в Москве второй год своего романа. Это был сложный год для их взаимоотношений. Именно здесь 12 июля 1775 года сорокашестилетняя императрица родила девочку, дочку Потемкина, нареченную Елизаветой Темкиной...
   А вот семейство Ивана Сергеевича Тургенева снимало дачу у Нескучного сада, в то время это была окраина Москвы. «Я жил в Москве у моих родителей. Дача находилась около Калужской заставы, против Нескучного. Я готовился в университет, но работал очень мало и не торопясь...» Писатель рассказал историю своего юношеского чувства в великолепной повести «Первая любовь». Повесть эта отчасти автобиографична, в ней точно описаны места, которые существуют и сегодня...
   А на Арбате, рядом с пушкинским домом, в доме № 55 родился и прожил двадцать шесть лет своей жизни сын домовладельца Борис Бугаев (Андрей Белый). Отсюда Андрей Белый посылал любовные письма меценатке Маргарите Морозовой, которая жила в это время на Смоленском бульваре, в доме № 26... А еще Белый мучался в «любовном треугольнике», основу которого составила семья поэта Блока – Александр Блок и его жена Любовь Менделеева. Когда этот «треугольник» образовывался, Блок и Любовь Дмитриевна жили в гостях на Спиридоновке, в доме № 6.
   Историй подобных не счесть! И все это было в Москве. Здесь, в Новодевичьем монастыре, расплачивалась в крохотной душной келье за свою любовь к боярину Голицыну опальная царевна Софья, сестра Петра. Здесь, в начале Воздвиженки (дом № 3), в гостинице «Петергоф», жили Горький и актриса Мария Андреева, будучи не мужем и женой, но любовниками. А в церкви Симеона Столпника, что за Арбатскими воротами, венчались пятидесятилетний граф Шереметев и его возлюбленная – актриса Прасковья Ковалева-Жемчугова...
   О, если бы можно было составить полный атлас Московской любви! Но он займет десятки тысяч страниц, сотни томов... Человеческой жизни не хватит на это!
   Впрочем, давайте не будем пытаться объять необъятное.
   Сегодня я могу рассказать о немногих «московских романах» – но романах очень ярких и примечательных.
   Мне кажется, что любовь этих людей жива по сей день. Она растворена частичками света и счастья в московском небе и ветре. Она никуда не улетучилась. Она бережет от разрушений прекрасные особняки и усадьбы. И когда мы дышим московским воздухом, то растворенная в нем чужая любовь заставляет нас самих влюбляться, радоваться и страдать ...
   Из этой книги вы узнаете про то, что царь Петр Первый, познавший первую любовь в Немецкой слободе, как минимум трижды за свою жизнь был... рогоносцем! И про то, как умирали в Кремле не своею смертью многочисленные жены Ивана Грозного (этот царь очень своеобразно любил женщин!). И про то, как вдохновляли поэтов Есенина и Маяковского их Музы, живущие не в воображении сочинителей, но в конкретных московских особняках и квартирах...
   ...Это только кажется, что прошлое – далеко. Стоит только протянуть к нему руку – и оно точно воскреснет! Можно заглянуть в личную жизнь тех, о ком мы знаем с детства, о ком много читали, чьи стихи знаем наизусть... Можно постучать в двери домов, где жили наши герои, и подсмотреть – кому и в каких местах они назначали свидания. Ведь дома и улицы, которые знают тайны их радостей и страданий – они до сих пор живы!
   Цари и поэты властвовали и творили так – именно потому, что любили...
   И все это было здесь, в городе, который, казалось бы, нам так хорошо знаком. Давайте же в дне сегодняшнем попытается разглядеть далекое, но вдруг – такое близкое прошлое. Близкое, потому что когда говоришь о любви – отступает время...

Кремлевский родственник «Синей бороды»
Царь Иван Грозный и его жены

   Царская любовь средневековой Московии сосредоточена в Кремле.
   Именно отсюда, с Кремля – центра Москвы – мы и начнем свое повествование об адресах любви... И начнем мы с человека страшного, которого горе ввергло в омут распутства и злодейства. Его называют «родственником» Синей Бороды – легендарного владельца замка, убившего множество своих жен. Так оно и есть. Но, прежде чем мы приступим к рассказу о самом Иване Грозном и его любовных чувствах, которые вспыхивали большей частью в царской резиденции – Кремле, надо вспомнить об одной истории, которую знают далеко не все. Итак...

   Отец Ивана Грозного царь Василий прожил двадцать лет со своей тихой и незлобивой женой Соломонией. У них не было детей, оба супруга страдали от этого... Что только ни делала Соломония – умывалась заговоренной водой, мазалась чудодейственными мазями. Но ничего не помогало! Тогда Василий решил отправить жену в монастырь и заново построить свое семейное счастье. Соломонию насильно постригли в монахини и увезли в Суздальскую девичью обитель... Там она стала инокиней Софией.
   Царь изгнал законную супругу не столько потому, что она была бездетна (это стало лишь официальным предлогом), сколько потому, что давно имел связь с молодой красавицей – боярыней Еленой Глинской. Это была обольстительная авантюристка, сумевшая добиться своего: Василий очень скоро венчался с нею. И уже после венчания пришла ему весть из обители, где томилась его первая супруга, – Соломония беременна. И нет сомнений, что это – его ребенок!
   Да, инокиня София произвела на свет сына, Георгия. Его отняли у матери. И, скорее всего, лишили жизни. Василию не нужен был теперь сын от Соломонии. Он ждал теперь детей от любимой Елены.
   И тогда Соломония прокляла Василия и род его.
   А вот Елена Глинская, спустя три года после бракосочетания, в 1530 году, разрешилась от бремени мальчиком, на которого и пало проклятье Соломонии...
   Говорят, в тот час прогремел по всему миру великий гром. Задрожала земля.
   В тот день родился у царя Василия сын, которому суждено было войти в историю под именем Ивана Грозного...
   Прошло семнадцать лет, наступил 1547 год. Молодой царь Иван IV (Грозный), задумав жениться, решил устроить смотрины лучших невест, родом из боярских и дворянских семей. Выбор царя остановился на сироте, дочери покойного Романа Юрьевича Захарьина, из рода, известного с середины XIV века, однако к высшей знати не принадлежащего. «Но не знатность, а личные достоинства невесты оправдывали сей выбор, и современники, изображая свойства ее, приписывают ей все женские добродетели, для коих только находили они имя в языке русском: целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным; не говорят о красоте: ибо она считалась уже необходимою принадлежностью счастливой царской невесты», писал историк Н. М. Карамзин в книге «История государства Российского».
   И вот как обстояло дело. Анастасия потеряла отца еще в младенчестве. Иван, увидав ее еще задолго до смотрин, влюбился в девушку, но при этом объясниться постеснялся, а потому и затеял «смотрины». Однако на смотринах роли своей не выдержал, а сразу же подошел к ней, встал рядом и долго молчал...
   Но всем все стало ясно!
   Царь нашел свою суженую. И кто знает, если бы не ее преждевременная смерть, возможно, не знала бы старая Россия всех тех ужасов, что неизменно встают в памяти, как только услышишь имя Грозного...
   Ведь любовь творит чудеса! И все дурное, что наполняло душу молодого человека, ушло на задний план, потому что Анастасия тоже полюбила своего Ивана-Царя.

   Источники сохранили немного сведений о характере и жизни первой русской царицы и первой, пожалуй, любимой жены Ивана Грозного. Анастасия, «ростом маленькая, а коса до полу, богатая», получившая воспитание в затворе боярского терема, не обладала властным характером и не стремилась оказывать влияние на государственные дела мужа.
   Однако, взятие Казани царь «посвятил» ей, своей царице. Анастасия благословила супруга в поход на Казань. «Она была беременна, плакала. Упала к нему в объятия... Анастасия встала на колени и вслух молилась о здравии, о победе, о славе супруга...»
   Летопись также гласит, что «предобрая Анастасия наставляла и приводила Иоанна на всякие добродетели», усмиряя его необузданный нрав.
   Русскому летописцу вторит современник Грозного, англичанин Дорсет, бывший в то время в Москве по торговым делам: «Эта царица была такой мудрой, добродетельной, благочестивой и влиятельной, что ее почитали и любили все подданные. Великий князь был молод и вспыльчив, но она обращалась с ним с удивительной кротостью и умом».
   Анастасия была талантлива: прекрасно вышивала, рукодельничала. Ей принадлежит заслуга открытия в России первой златошвейной мастерской, где за одним столом работали жены и бояр, и стрельцов, и купцов, «замеченные» в искусстве «пяличного дела». Пелены, покровцы, плащаницы, «воздухи» передавались в дар церкви. Кое-что из этих бесценных произведений швейного искусства хранится сейчас в собраниях музеев. Аналогов им нет и поныне.
   Анастасия родила царю троих сыновей и трех дочерей. Дочери умерли маленькими, один сын утонул, второго убил отец в приступе гнева. И лишь третий, Федор, станет впоследствии наследником престола.
   Царица умела смирять буйный нрав Ивана. Она была в числе немногих людей, к чьему мнению он вообще прислушивался в жизни...
   В 1560 году она умерла, пережив долгую болезнь. «Сердце ее перестало служить родине», – пылко воскликнет поэт того времени. Историки по-разному толковали причины столь ранней смерти. Большинство склонялось к тому, что молодая царица не перенесла частых родов. В одном же из документов, составленных самим Иваном Грозным, высказывается предположение о другой причине смерти – царицу Анастасию извели отравой.
   Исследования последних лет полностью подтвердили эту версию. Специалисты также установили возраст царицы – ей было тогда не более двадцати шести лет. Вероятно, в ее смерти были заинтересованы представители высшей знати, стремившиеся устранить «захудалых», «некняжеских» родственников Анастасии из окружения царя, где они впоследствии заняли важные государственные посты.
   «Вся Москва хоронила свою первую любезную царицу. Когда несли тело в Девичий Вознесенский монастырь, народ не давал пути, теснясь на улицах к гробу. Нищие отказывались брать милостыню, чтобы в этот горестный день не ощутить отрады насыщения», – так сказано у Карамзина. Летописи сохранили яркий рассказ о переживаниях грозного царя: за гробом он шел, поддерживаемый под руки, так как «от великого стенания и от жалости сердца» еле держался на ногах. «Здесь конец счастливых дней Ивана и России, ибо он лишился не только супруги, но и добродетели».
   Надо добавить, что спустя годы внучатый племянник Анастасии, Михаил Романов, станет первым царем династии Романовых...
   Но это случится еще не скоро.
   Однако вернемся к вопросу отравления молодой царицы. Уникальная экспертиза, проведенная в последнее время, подтвердила догадки о яде. И не просто подтвердила, но помогла выяснить, как и чем была отравлена Анастасия...
   ...Не так давно впервые для детальных химических исследований были вскрыты гробницы царской усыпальницы в Московском Кремле. Раскрыта тайна кончины жен великих правителей русского престола. Смерть породнила Годуновых с Романовыми. И можно представить, что испытали те, кто поднимал крышку первого саркофага. Конечно, время сделало свое дело. И все-таки увиденное не могло их не поразить. Да и как иначе, если, к примеру, пять веков оказались бессильны уничтожить... девичью красу – косу. А она сразу бросилась в глаза, едва приоткрылось захоронение первой жены Ивана Грозного – Анастасии. Вспомните, как современники описывали ее портрет: сама маленькая, а коса богатая, почти до пола. И коса эта сохранилась! Только чуть-чуть усохла...
   Царские усыпальницы – поистине уникальное место в Кремле. Зайдите в Архангельский собор, где погребены московские князья и русские цари – от Ивана Калиты до Петра II. Здесь какая-то особая аура. И не сразу поймешь: то ли отдаются эхом под сводами собора твои собственные шаги, то ли словно что-то шепчет далекое прошлое. А может, и впрямь это витают спрятанные веками тайны?..
   Здесь, в Архангельском соборе, изначально хоронили венценосцев-мужчин. Последним же пристанищем для их матерей, жен, дочерей и сестер был Вознесенский монастырь. Он располагался с правой стороны от Спасских ворот.
   Первой в стенах Вознесенского монастыря была похоронена жена Димитрия Донского – княгиня Евдокия. Кстати, она обитель и основала. Всего в этом некрополе насчитывалось более тридцати гробниц. Древнейшая и богатейшая из них принадлежала самой Евдокии. Из других особенно выделялись захоронения первой супруги Ивана Грозного царицы Анастасии, второй его жены – Марии Темрюковны, третьей – Марфы Васильевны Собакиной и седьмой – Марии Федоровны...
   Монастырь закрыли сразу после революции. А в 1929 году его решили вообще уничтожить. Не помогли протесты ни ученых, ни писателей, ни историков: постройки начали разбирать. В спешке, беспощадно. Тогда сотрудники музеев Кремля попытались спасти хотя бы самое ценное. Белокаменные саркофаги с останками перевезли через площадь и по доскам через пробитое в стене отверстие спускали в подвальную палату Архангельского собора. Где они и находятся до сих пор.
   Серьезная научная работа началась в «женском некрополе» лишь в последние годы. Выяснилось, что «кремлевские жены» в далеком прошлом частенько становились жертвами агрессии и злостных козней.
   Проведя анализ химического состава костей, ученые обнаружили, что обитательницы средневекового Кремля постоянно подвергались воздействию каких-то веществ с повышенным содержанием свинца, ртути, мышьяка и иногда бария. Предположили, что это были косметика и лекарства. Возможно, и так: согласно этикету тех лет, дамы царского двора России должны были белить лицо, показываясь «на людях».
   Но тогда получается, что косметика русских княгинь и цариц была изрядно ядовитой. Вот данные исследований. В костях Великой княгини Софьи Палеолог, бабки Ивана Грозного, умершей в 1503 году, обнаружили: свинца – 58,6 мг/кг (норма – 1,9 мг/кг), цинка – 27 (норма – 14), меди – 7,1 (норма – 1,8). С ртутью, мышьяком и свинцом все более или менее понятно. Известно: в те времена в качестве косметики использовали те же краски, что и в живописи, которые делали на основе этих элементов. Они же входили в большом количестве и в состав многих лечебных мазей. Например, мышьякосодержащими лекарствами лечили ангину и тиф.
   Сегодня мы знаем, насколько это опасно для здоровья. Однако красота – красотой. Главное и самое интересное ждало ученых дальше: они обнаружили повышенное содержание всех перечисленных элементов в костях царицы Анастасии Романовны, жены Ивана IV. И особенно много в них оказалось ртути.
   Вместе со специалистами из Бюро судебно-медицинской экспертизы Комитета здравоохранения Москвы биохимики провели спектральный анализ прекрасно сохранившейся темно-русой косы царицы. Той самой «девичьей красы». И установили: содержание солей ртути в волосах превышает норму в несколько раз. Загрязненными ими оказались также обрывки савана и тлен со дна каменного саркофага Анастасии. Что это значит? Налицо – отравление. Ученые убеждены, что организм молодой женщины не мог накопить такое количество ртути даже при ежедневном пользовании косметикой и мазями. Ведь при остром отравлении ртутью организм «старается» вывести яд через почки, кишечник и с потом. Кости просто не успевают накопить его. Волосы же пропитываются ядовитым потом и удерживают смертоносный металл надолго... Вот вам и прекрасная коса царицы!
   Это сегодня киллеры предпочитают пистолеты с глушителями. А в средние века именно соли ртути были главным методом устранения врагов. И пользовались ими не только при дворах западноевропейских монархов, знаменитых своими интригами. Так что русский двор не стал исключением. У Анастасии Романовны было много недоброжелателей...

   Но вернемся к рассказу о любви грозного царя, который после смерти любимой Анастасии совершенно обезумел.
   Шесть других браков Ивана стали поисками утраченного счастья, которого он, скажем забегая вперед, так и не обрел... Второй женой Грозного стала дочь князя Михаила Васильевича Черкасского – Мария Темрюковна. И Иван переселился во двор тестя, «переехав через Неглинную реку на Арбацкую улицу», как пишут в хрониках. Это нынешняя улица Воздвиженка, место домов № 4-6.
   Он выписал жену с Кавказа, она была крещеной черкешенкой. Приехала она в столицу также вместе с братом-идиотом, который прославился на Руси своим обжорством и силой. Выбор жены был, что называется, удачным. Весьма даже подходящим – по красоте и злости Мария Темрюковна была дьяволом во плоти. Страстность княжны ввергла тогда уже полубезумного царя в сети страшного распутства. Пресыщенность и сладострастие обернулись для Грозного проявлением отвратительных сторон чувственного инстинкта, и тогда он стал «разнообразить наслаждения», переходя от неистовых ласк Марии Темрюковны к баловству с Федькой Басмановым, женоподобным красавчиком. Историки утверждают, что Грозный возлюбил Федьку именно в угоду своей супруге.
   О степени расположения Ивана Васильевича к его любимцу можно судить вот по такому рассказу. Однажды племянник боярина Овчины-Телепнева-Оболенского Дмитрий поспорил с Федькой Басмановым. И, раздраженный его дерзостью и заносчивостью, сказал в порыве:
   – Я и мои предки служили царю с пользою. А ты – гнусною содомией!
   Оскорбленный красавчик пожаловался царю. На другой же день голова Дмитрия Оболенского пала на плахе...
   Летописцы отмечают, что уже через год после смерти царицы Анастасии, поселились в царских палатах все возможные и невозможные пороки и извращения...
   В чистом и опустевшем тереме гнездилась теперь, как хищная птица в голубином гнезде, свирепая Мария Темрюковна. С утра до ночи на половине государя не умолкали срамные песни, хохот, звон чаш. Пир сменялся пиром. И во время этих пиров, подражая римской аристократии, Иван Васильевич тешил себя зрелищами – то кого-нибудь щами горячими обольет, то ударит посохом насмерть, а то, забавы ради, кому в кубок и яду подсыплет – все веселее, чем просто обедать!
   Однажды боярин Репнин во время такого пиршества взбунтовался – мне, мол, государь, противно бесчинствовать и безумствовать... Так на другой день, по приказу царя его зарезали – и не где-нибудь, а в церкви, у алтаря, во время обедни!
   Грозный, потеряв свое счастье, глумился над святынями, и начинало сбываться пророчество Соломонии... Бесконечные гонения и убийства. Опричнина. Все это мы знаем из школьного курса истории. Но вот о чем не писали школьные учебники – это о «калейдоскопе» жен Грозного...
   Черкешенка Мария Темрюковна, не уступавшая мужу в жестокости и диких выходках, умерла в 1569 году. Две недели пробыла царицей красавица Марфа Собакина, выбранная из двух тысяч невест. Ее, видимо, тоже отравили, причем Марфа так и не успела стать по-настоящему женой Грозного, он венчался с нею, когда она уже была смертельно больна. Марфа ушла в мир иной девицей! Грозный объявил, что ее «извели злые люди».
   В начале 1572 года царь женился на боярышне Анне Колтовской. Ради приличия, он даже вынудил духовенство дать согласие на этот брак, выступив с речью на собрании архиереев. Если судить по этой речи, то Грозный – просто агнец Божий. Все свои неудачные браки он оправдывал невероятным невезением – вот, мол, женился на Марфе – а она померла девушкой. И так далее... «Идти в монахи не мог, – говорил Грозный, – а без супружества жить в мире соблазнительно!» – так уговаривал архиереев царь. И уговорил.
   Однако и с Анной счастья не получилось. Через три года он отправил Колтовскую в монастырь...
   Еще через семь лет монахиней стала пятая жена – Анна Васильчикова. Шестой и как бы неофициальной женой Грозного считается Василиса Мелентьевна. Ее красота так поразила царя, что он тут же велел заколоть ее мужа. Но как только Василиса имела неосторожность «взглянуть яро» на какого-то несчастного красавца, ревнивый Иван казнил беднягу, а Василису велел насильно постричь в монахини.
   Потом была несчастная княжна – Мария Ивановна Долгорукая, которую свирепый царь просто утопил в проруби – за то, якобы, что она была не девственницей. В знак душевного сокрушения по убиенной, грозный владыка приказал, однако, закрасить черными полосами купол золотой церкви Александровской слободы...
   В это же время Иван Васильевич возобновил свою любовную связь с невесткой – женой слабоумного брата Юрия. Что совершенно не мешало ему брать в наложницы сотни боярских и купеческих девиц, смазливых на вид. Зарился он даже на послушниц женских монастырей...
   Но не дало ему Небо счастья за все то зло, что творил он в мире людском!
   Эротомания Грозного продолжалась по самый день его кончины.
   Последней его супругой в 1580 году стала Мария Федоровна из боярского рода Нагих, родительница царевича Дмитрия. Этот брак стал причиной отлучения Грозного от святого причастия. И этот брак привел царя к убиению своего сына, царевича Ивана.
   Иван, возмущенный бесчисленными женитьбами отца, посмел выказать свое недовольство. К тому же жена наследника (а царевич Иван наследовал своему отцу в случае его смерти), как ныне говорят, «не сошлась характером» с новой супругой свекра. Царевич Иван вступился за жену. Мачеха пожаловалась на пасынка. И пошли такие дрязги и «разборки»! В результате, в ноябре 1581 года у царевича произошло крупное объяснение с отцом, Грозный же в порыве неукротимого гнева ударил сына своим посохом...
   Так он пополнил список своих смертных грехов еще и детоубийством!
   Грозный, понимая весь ужас содеянного, собрал лекарей, умоляя спасти сына, но было поздно. Воспоминания об убиенном Иване мучили его до самой смерти... Это были страшные терзания.
   И все же, женитьба на Марии Нагих не мешала ему замышлять новый, «политически выгодный» брак. Следует заметить, что хитрого, дальновидного боярина Бориса Годунова, мечтающего занять русский престол, вполне устраивал «калейдоскоп» бездетных жен Ивана Грозного. Борис стал родственником царя, выдав свою сестру Ирину за наследника, царского сына Федора. Влияние Годунова при дворе было огромным, и будущее рисовалось ему в самом радужном свете. Но вот желание царя породниться с английским королевским домом, которое он вдруг проявил, Годунову, понятно, не понравилось. А думал Грозный именно об Англии...

   Скудость отечественных источников, естественно, повышает в цене свидетельства иностранцев, писавших о Московии. Одно из них – «Записки о России» английского коммерсанта Джерома Горсея.
   Джером Горсей жил в Москве долго – с 1573 по 1591 год. Он постоянно общался с Иваном Грозным, неоднократно выполнял личные поручения царя. В деревянной фляге с двойным дном, наполненной крепчайшей русской водкой, через враждебные России Польшу и германские княжества, возил Горсей в Англию секретные письма Ивана Грозного к английской королеве Елизавете.
   Как всякий тиран, Иван Грозный был помешан на личной безопасности. Поэтому вел с Елизаветой переговоры о взаимном предоставлении убежища. Он даже подумывал о перенесении столицы в Вологду, собирал там свои сокровища и готовил флот на случай бегства в Англию.
   Но – «ищите женщину» – роковым для царя оказалось решение жениться на англичанке.
   Необузданный темперамент Ивана Грозного не давал ему покоя. Несмотря на церковные запреты, он женился семь раз, но и этого ему показалось мало. Царь мечтал о браке со знатной иностранкой. Укрепление связей с Англией привлекло его внимание к незамужней английской королеве Елизавете. Известный отравитель и специалист по ядам, иноземец Бомелий, приглашенный в Россию в качестве личного лекаря и астролога царя, уверял Ивана, что королева молода и хороша собой. К ней сватались многие короли и великие князья Европы, а она всем отказывала.
   Но Иван Грозный не терял надежды – считал себя выше других государей.
   Его не смущал пестрый реестр прошлых жен, зато очень прельщала мысль о том, что царица Елизавета еще очень недурна... Но Борис Годунов донес царю, что Елизавета вовсе не молода и совсем не прекрасна, как утверждал Бомелий. Заподозренный во лжи, Бомелий пытался бежать, но был схвачен в Пскове. Его пытали, а потом по приказу Грозного живьем зажарили...
   Досада царя несколько улеглась, когда он узнал, что у королевы есть молодая племянница – Мэри Гастингс. Грозный отправил специальное посольство в Англию во главе с Федором Писемским, которому тайно поручил провести переговоры о сватовстве. А как обойти «законную» жену – Марию Нагую?.. Следуя приказу царя, Писемский отвечал так: «Государь взял за себя боярскую дочь, а не ровню себе. Если королевская племянница окажется дородной, то государь наш, свою оставя, женится на ней...»
   Елизавета сразу поставила вопрос ребром: «Какие права будут у наследника от брака русского царя и Мэри? Гарантируют ли ему преимущество перед старшими сыновьями царя?» Речь шла о сыне Иване (он был тогда еще жив) и Федоре, детях от первой супруги Анастасии. Для переговоров на эту тему в Москву приехал английский посол Джером Баус. Он имел секретное задание: добиться для возможного сына Мэри права наследования русской короны.
   Годунов встревожился. Он стал строить Баусу всяческие козни. Но у Грозного мысль о жене-англичанке крепла день ото дня. Писемский был совершенно очарован Мэри, он всячески расхваливал царю ее ангельскую внешность, стройную фигуру, необычайную красоту, прекрасный характер. Дело казалось улаженным: Мэри уже получила при английском дворе прозвище «царицы Московии»; готовился ее отъезд в Москву для личной встречи с русским царем...
   Годунов понял, что появление Мэри в Кремле означает крах его карьеры. Действительно, по сообщению австрийского посла, в последнем завещании царя власть передавалась регентскому совету бояр (Иван Шуйский, Иван Милославский и др.), а Годунов там вообще не упоминался. Горсей сообщает, что Борис и его ближайшее окружение составили заговор с целью уничтожить все соглашения с англичанами. Годунов как бы выступал защитником интересов законного наследника Федора – слабоумного человека, во всем ему покорного. Наследник Иван к тому времени был уже убит отцом. Борис знал, что царь находится в полной изоляции: все его приближенные казнены, боярам царь не доверяет. Царя душил страх, измена чудилась ему на каждому углу.
   Грозный решил обратиться за советом к потусторонним силам и велел немедленно доставить из Холмогор кудесников и колдуний. Шестьдесят «экстрасенсов» были привезены в Москву и посажены под стражу. Под страхом смертной казни с ними не имел права разговаривать никто, кроме любимца Грозного – Богдана Бельского, единственного человека, которому еще доверял русский царь... Он не знал, что Богдан изменил ему и вошел в тайный сговор с Годуновым. Предсказания кудесников были мрачными: они пророчили царю смерть на 18 марта.
   Когда наступил этот день, царь был жив-здоров. Он послал Бельского к колдунам сказать, что их сегодня зароют живьем за ложные предсказания. Колдуны ответили: «Господин, не гневайся. Ты знаешь, что день кончится лишь тогда, когда сядет солнце!..» С этим ответом Бельский и вернулся к царю. Около третьего часа дня царь пошел париться в бане. Там он провел четыре часа и вышел из нее лишь около семи.
   Царя усадили на постель, надели полотняную рубаху, чулки и халат; он приказал принести шахматы, чтобы сразиться с Годуновым. Бельский и слуги были рядом. Вдруг царю стало худо, он ослабел и повалился навзничь... Произошло всеобщее замешательство, паника, крик...
   Одни слуги бросились к аптекарю за ноготковой и розовой водами, другие – за русским безотказным лекарством – водкой, третьи – за духовником и лекарями. Царские покои опустели, с царем остались лишь Годунов и Бельский. И в этот момент они быстро и сноровисто задушили Ивана Грозного! Как пишет Горсей, в опустевшей палате царь «был удушен и окоченел».
   Скажем честно – это только одна из версий кончины грозного царя. По другой версии, он долго и мучительно болел... Что ж, может быть и так. Впрочем, одно не исключает другого.

   После содеянного, Годунов и Бельский спокойно вышли на крыльцо в сопровождении неизвестно откуда набежавшей огромной толпы родственников, приближенных и слуг. Они приказали начальникам стражи и стрельцам зорко охранять ворота дворца, держа наготове оружие. Все ворота Кремля захлопнулись, загремели мощные железные засовы, на стенах появились вооруженные стрельцы...
   Так закончил свою жизнь Иван IV, и начался период смут на Руси...
   ...В 1963 году, когда вскрыли гробницу Ивана Грозного, анализ его костей тоже показал высокую концентрацию ртути. Может быть, это следствие употребления царем ртутных мазей и лекарств, которыми лечили в то время венерические заболевания? А возможно другое... Следы ртути были обнаружены и в остатках масла на дне замечательного синего кубка, стоявшего в изголовье у постели царя.
   ...Иван Грозный, как и всякий тиран, оказался к концу жизни совершенно одиноким. Все боялись и ненавидели его. Его любовь была темной страстью, она не согревала его сердца, а только приносила его избранницам страдания и смерть...
   Здесь, в стенах Кремля он только однажды был счастлив – в первой своей молодости. С первой своею женой – царицей Анастасией...

«Нимфа Кукуйского ручья» и рогоносец
Петр Первый и Анна Монс

   Общеизвестно, что попытка обрести любовь путем колдовства – совсем не новость. Еще триста лет назад государыня Евдокия, жена российского царя Петра Первого, пыталась отвратить от супруга горячую немецкую любовницу Анну Монс, вызвав специальную бабку-колдунью. Вместе со старушкой они закапали горячим воском портрет немки, после чего иглой выкололи ей на портрете глаза. В результате царицу отправили в монастырь (где она и умерла), а бабушку сожгли, как и положено... Имена Петра Первого и Анны Монс связывают с Немецкой слободой в Москве, где и начался роман Петра с прекрасной Анютой.

   Дом № 6 по Спартаковской улице в Москве традиционно считается домом Анны, любовницы Петра. Напротив него для ориентира – Елоховская площадь и Богоявленский кафедральный собор.
   Наверняка, все знают это место...
   Неподалеку отсюда и располагалась Немецкая слобода. А почему она так называлась? В 1652 году причт церквей на Покровке бил челом царю и просил избавить город от иноземцев, которые «дорогой ценой» покупают в городе землю, так что в приходе совсем не остается православных и храмы нищают... Царь согласился и выселил всех иностранцев в особую Немецкую слободу. На самом деле в Немецкой слободе жили выходцы из разных стран Западной Европы, но русские звали немцами всех их без исключения (так как они были «немые», то есть не говорили свободно по-русски). По названию ручья, который протекал в Слободе (а назывался тот ручей – Кукуй), всю слободу прозвали Кукуем.
   Один из вновь прибывших в Россию иностранцев, не успев овладеть тонкостями фонетики русского языка, жаловался: «Мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки – нас посылали к месту жительства немцев в Москве, что является здешним оскорблением...» Комментарии излишни...

   Своему другу – куртуазному Францу Лефорту, русскому генералу европейского происхождения и обитателю Кукуя, Петр поставил здесь дворец – (2-я Бауманская улица, дом № 3, ныне – Военно-исторический архив). Этому же Лефорту Петр и обязан своим знакомством с Анной Монс...

   О самом Петре и его деяниях все, конечно же, прекрасно знают. Детство Петра навсегда изранило его молодую душу. Ведь злые языки все время нашептывали царю Алексею Михайловичу, что крепкий и здоровый малыш, быстро идущий в рост, может и не его сын, а, например, патриарха (портретное сходство с последним – налицо!), или еще кого-либо. Ведь все остальные дети царя Алексея, особенно мальчики от первого брака, такие болезненные – не то, что Петр. Из 13 детей только двое сыновей жить остались...
   Когда царь Алексей в январе 1676 года умер, Петру еще не исполнилось и четырех лет. Тут же возникла яростная распря между Нарышкиными и Милославскими (родственниками первой и второй жены царя) по поводу престолонаследия. Первое потрясение случилась сразу же после смерти отца, когда испуганной Наталье Нарышкиной пришлось показывать с балкона царского терема маленького сына, держа его над ревущей толпой на вытянутых руках. Ведь народ (в основном это были москвичи, возбужденные слухами заинтересованных лиц) заподозрил, что Милославские могли убить младшего из царевичей, так же, как когда-то Борис Годунов – маленького Дмитрия, сына Ивана Грозного.
   Небольшое относительное затишье продлилось до десяти лет Петра, когда на престол вступил четырнадцатилетний Федор, один из сыновей Марии Милославской, который, как старший сын царя, готовился к царствованию и получил хорошее по тем временам образование. Лишившись отца, Петр воспитывался под присмотром того же старшего брата Федора, который и выбрал для него в учителя подьячего Никиту Зотова, обучавшего мальчика грамоте, истории и арифметике. Но, как известно, царь Федор Алексеевич умер в возрасте двадцати одного года (в 1682 году) и престол должен был наследовать Иван Алексеевич, но, поскольку он отличался слабым здоровьем, сторонники Нарышкиных провозгласили царем Петра.
   Однако Милославские, родственники первой жены Алексея Михайловича, с этим не смирились и спровоцировали стрелецкий бунт, во время которого десятилетний Петр стал свидетелем жестокой расправы над близкими ему людьми. В десять лет он, формально избранный царем, пережил ряд тяжелых минут. Он видел бунт стрельцов, реки крови. Его матери и ему самому ежеминутно грозила смерть. Результатом бунта стал политический компромисс: на трон в 1682 году были возведены двое: Иван (Иоанн) от Милославских и Петр от Нарышкиных, правительницей при малолетних царях провозгласили сестру Ивана Софью Алексеевну, которая удалила Петра с матерью в село Преображенское.
   Не тогда ли у Петра, в целом здорового ребенка, появились первые вспышки беспричинного гнева и даже признаки эпилепсии? Так и не успев получить никакого образования, кроме элементарной грамотности и кое-каких исторических сведений, не имея духовной пищи, Петр сам нашел себе и забавы в виде «потешных» войск, и развлечения в Немецкой слободе. К семнадцати годам это был красивый, очень высокий (порядка двух метров) парень, но совершенно невоспитанный. Хотя уже женатый. Мать, желая остепенить сына и приблизить его к пониманию дел государственных, женила его на нелюбимой им Евдокии Лопухиной.
   Уже через неделю молодой муж забросил жену и увлекся искусством навигации. У него появился вкус к самообразованию, особенно в военном деле и кораблестроении, что значительно расширило его кругозор. Он учился этим наукам у иностранцев, которые жили в Немецкой слободе в Москве.
   Иностранцы пребывали у Петра не столько в роли учителей, сколько друзей и соратников. Петр щеголял в немецком платье, танцевал немецкие танцы и шумно пировал в немецких домах. Он часто стал бывать в слободе, где и нашел предмет своего сердечного влечения, немку Анну Монс.
   Немецкая слобода была островком европейского мира, расположенным рядом с речкой Яузой. Там жили немцы, англичане, шотландцы, голландцы, шведы и итальянцы. Это были врачи, аптекари, инженеры – представители редких в России профессий. Быт слободы, ее архитектура, обстановка в домах, вольные нравы сильно отличались от привычных Петру московских картин. В слободе можно было увидеть множество незнакомых книг, гравюры с изображением Лондона, Стокгольма, Вены, Амстердама...
   Именно тут, в Немецкой слободе, Петр открыл для себя целый мир. И этот неведомый мир, совсем не похожий на Москву, захватил и увлек его... Люди, которых царь там встретил, казались ему много образованнее и культурнее его соотечественников. Варясь в котле густо перемешанных национальных и религиозных тенденций и правил, они были гораздо терпимее в вопросах веры. Но всему на свете эти люди предпочитали голый расчет!
   Петра неудержимо тянуло в слободу, она казалась ему маленькой Европой, чудом перенесенной в сердце России...
   И если слобода была теперь центром его жизни, то сердцем слободы была именно она, Анна, аккуратная немочка, мещаночка, которая вела себя непривычно раскованно... Это совершенно очаровало Петра, и теперь робкие и пугливые русские барышни потеряли для него всякую привлекательность.
   Любовь к Анне и ко всему европейскому (похоже, две эти страсти слились для молодого царя воедино!) – гнали его к «немецким» берегам Яузы.
   Да, Анхен, то есть фройляйн Монс, не случайно воцарилась в сердце Петра. Она – часть «Европы». Овладевая ею, молодой реформатор делает шаги от старого мира к новому, от Руси патриархальной к России развитой, не забитой и не пуганной...
   Жены иностранцев вели себя в слободе всегда любезно и непринужденно. Это радовало царя. Но, справедливости ради, надо сказать, что тут селились далеко не лучшие представители европейского общества. Часто это были авантюристы или даже вчерашние разбойники. А поэтому за чистенькими фасадами немецких домиков и аккуратно стриженными кустами, процветали порою нравы портовых кабаков и притонов.
   Пьянство, курение запрещенного в России табака, общение с распутными девками – все это из привычного быта слободы.
   Верно, в православной Москве пили тоже немало, но даже по русским меркам, слободские «немцы» выделялись неумеренным потреблением вина и водки.
   К несчастью, Петр воспринял уклад жизни слободы как эталон европейских нравов и со свойственной ему безоглядностью бросился в море необычных развлечений...
   И Анна Монс, была воплощением этого «нового мира»! Может быть, благодаря ей Петр и воспитал в себе привычку к западным формам жизни. Будучи любознательным и не ленивым, он выработал в себе качества, которые сделали его потом Великим. У него проснулись и желание власти, и умение ее взять, проявились стойкость и даже жестокость в державных делах.
   После смерти Иоанна V, Петр, опираясь на созданный им же самим круг надежных друзей и соратников, а также войска, которые из «потешных» превратились в настоящие, отстраняет царевну Софью от регентства и отправляет сестру в Новодевичий монастырь. C 1689 года Петр становится самостоятельным правителем.
   Петр I прожил на свете всего 53 года (1672–1725). Из них тридцать пять лет он царствовал и был назван не только Великим, но и Преобразователем. Преобразования Петра коснулись практически всех сторон русской жизни. Древняя одежда, как неудобная, была заменена новой, поскольку Петр полагал, что новый облик поможет человеку легче усвоить другие европейские новшества. Было окончательно уничтожено затворничество женщины. Строго воспрещались браки без согласия жениха и невесты. Знание, ум и образование были поставлены для государственной службы выше происхождения. А чтобы повысить образованность в целом, создавались всевозможные школы, и начальные, и высшие. Стала выходить первая в России газета «Ведомости».
   Обучение в школах облегчалось тем, что старославянский шрифт для гражданских книг был заменен русским, изобретенным самим Петром. Россия была разделена на губернии во главе с губернаторами. Для надзора за всеми государственными управлениями был учрежден Сенат, а управление церковью было передано новому учреждению – Святейшему Синоду И, наконец, был основан новый город, Санкт-Петербург, куда и была перенесена столица из Москвы, как сильно удаленной от Западной Европы. Петром был введен новый календарь и традиция празднования Нового года с 1 января 1700 года. Он приучил придворных к такому напитку, как кофе.
   В течение своего царствования Петр Первый много воевал с целью расширить границы России до морских берегов и открыть ей свободные морские пути. Поэтому особое внимание было обращено на войска и флот. Была проведена реформа и армии, и флота. Петр не щадил на это ни средств, ни собственных сил. Чтобы добыть на это ресурсы, нужно было улучшать способы ведения хозяйства, добывания богатств из недр земли, развития промышленности и торговли, для чего открывались новые фабрики и заводы, торговые биржи. И во все это лично царь вникал сам. Он сам ездил за границу учиться и многих подданных посылал туда, сам работал до седьмого пота и требовал такой же отдачи от других.
   При Петре Россия утвердилась как держава. Так, в ходе Великой Северной войны она наголову разбила войско шведов под Полтавой и одержала еще ряд побед, выйдя к Балтийскому морю и закрепившись на его берегах.
   Как человек Петр Первый выглядел в глазах современников и историков весьма противоречиво. Некоторые считали, что в нем сочеталась русская помещичья и европейская матросская разнузданность. В их воспоминаниях – это, с одной стороны, мужчина высокого роста и огромной силы, а с другой, человек с признаками раннего алкоголизма и различных болезней.
   В то же время многие современники отмечали его простоту в общении, требовательность и скромность по отношению к себе самому, его искренность и отзывчивость по отношению к другим. Его умение быстро разбираться в людях и определять их способности просто поражало. Но вернемся к любовной теме...
   Петр дважды был женат. Первую жену Евдокию Лопухину он отправил в монастырь. Но наш рассказ о судьбе его первой и самой длительной (более 10 лет) любви к немке Анне Монс...
   Лефорт познакомил его с первой красавицей Немецкой слободы, дочерью виноторговца Анной Монс. Большую часть своего времени Петр, естественно, стал проводить здесь – он словно бежал из Кремля, от нелюбимой жены. Правда, если быть точным, то дом, в котором, по слухам, проживала Анна, стоит вне слободы. Поэтому называют и другой адрес ее проживания, – в самом центре поселения иностранцев, меж не существующими уже кирхой и костелом (ныне – Старокирочный переулок, № 6, во дворе).
   Впрочем, не столько номер дома нам важен, сколько сама суть истории. Интересно, что Анна Монс – женщина, как впоследствии окажется, весьма легкомысленная, сама прежде дарила ласки Лефорту. Но, недолго думая, с удовольствием «переключилась» на Петра.
   Она была от природы смешлива и кокетлива – а этот как раз то, чего совершенно не хватало жене самодержца, Евдокии. Та была богобоязненной, тихой и робкой женщиной. Так что Петр не решался ей рассказать всю правду об Анне, хотя сразу стало ясно: Анна – это увлечение надолго. Очевидно, рядом с этой женщиной, воплощавшей в себе именно женские начала, Петр почувствовал себя достаточно комфортно!
   Но Анна тяготилась положением «просто любовницы». Ей хотелось большего! И она, несомненно, много раз говорила об этом Петру.
   Не сразу царь решился перейти к решительным действиям. И все же решающий момент настал! Отправившись в большое путешествие по Европе, Петр письмом прислал Евдокии свое высочайшее повеление – немедленно постричься в монахини. Он решил жениться на Анне Монс...
   Давно уж научились таким образом российские государи избавляться от неугодных жен. Но царица решительно отказалась идти в монастырь – у нее рос маленький Алеша, сын Петра. Тогда ночью к дому подали крытую повозку с лошадьми. И кричавшую, упиравшуюся Евдокию, помимо ее воли увезли в Суздальский девичий монастырь...
   Опальная царица жила там тяжко и голодно. Но полюбила в Суздале человека по имени Степан Глебов. Это был милосердный человек из военных, присылавший ей еду и теплую одежду... Увы, он был женат. Он ответил ей взаимностью – на свою беду!
   Сыщики Петра арестовали его и пытали зверски. И хотя самому царю была глубоко безразлична Евдокия, мужская гордость взыграла в нем. Как, она ему посмела изменить? У Глебова обнаружили письма царицы и перстень, который подарила она своему ненаглядному Степушке.
   Нещадно пытали Степана. А потом посадили на кол...
   На дворе в тот день стоял тридцатиградусный мороз. Петр приказал одеть Степана Глебова в теплую одежду. Не потому, что был добр и хотел помиловать любовника Евдокии. Нет. Чтобы тот не умер раньше времени, прошел весь круг адовых мучений.
   Петр подошел к Глебову вплотную, пытаясь услышать покаянные признания. Но Степан плюнул ему в лицо...
   Сделав несчастной царицу Евдокию – во имя своей любви к Анне – царь и сам не познал счастья. А почему?
   Да потому что Анна Монс – «нимфа Кукуйского ручья» была слишком ветрена, хоть и – в угоду мужчинам – неизменно весела!
   О ее ветрености – чуть позже. А сначала – о ее жадности. Нищего Лефорта она с большой радостью променяла на Петра. И бесконечно вымогала, вымогала, вымогала... Да так, что от природы жадноватому царю становилось все противнее и противнее ее слушать. То дом выпросит, то деревню...
   Алчную Монсиху тихо начинали ненавидеть многие. Анна была хорошим психологом – к своим просьбам она неизменно прибавляла какой-нибудь пустячный подарочек. Но за копейки своих трат она имела сотни и тысячи!
   Петр сознавал, что Монс хитра. Но сильное физическое влечение к ней было для него на какой-то период важнее...
   Царь в открытую жил с Анной, наплевав на общественное мнение. И даже готов был жениться на ней – ведь после истории с опальной Евдокией, Петр был свободен. Вот тут-то Монс и просчиталась!
   Дело в том, что Анне всегда не хватало одного любовника. И не только из-за своего темперамента, но еще и потому, что надо же «иметь кого-то в запасе». Петр – Петром, а был еще посланник саксонский Кенигсек, который так же усердно посещал спальню фройляйн Монс. Да еще и всерьез думал о свадьбе с нею.
   Но надо ж случиться такой беде, что пока государь размышлял о том, надо или нет узаконить его связь с немочкой, посланник возьми да и утони! Ну, утонул – полбеды. Так ведь в карманах его платья нашли не только портрет прекрасной Анны, но и ее страстные любовные письма!
   Петру снова изменили! И изменила та, ради которой он затеял свой развод, ради которой пошел на такие жертвы! Он – посмешище всей Руси и Европы. Он – в сущности, рогоносец, потому что и жена, и любовница, предпочли ему других мужчин...
   Говорят, что долгое время Петр был озлоблен против всех женщин на свете. Он творил такие гадости, о которых не хочется даже вспоминать. Одно из самых безобидных – привычка поить женщин, чтобы потом глумиться над их нелепым состоянием. И это еще самая «добрая» шутка Петра!

   Теперь, после неопровержимого доказательства измены Анны, о женитьбе на ней не было и речи! После десяти лет их союза отношения были прерваны. Разгневанный рогоносец приказал бросить фройляйн Анну в тюрьму. Впрочем, вскоре ей удалось оттуда выбраться...
   Анна не стала терять времени даром. Она выскочила замуж за другого посланника – прусского, по фамилии Кайзерлинг. И до Кайзерлинга, и после него, она продолжала вести бурную и разгульную жизнь, потому что, очевидно, не создана была для тихого семейного счастья...
   Более того, Анна имела наглость просить у Петра каких-то милостей для мужа. Ей казалось, что это вполне нормально. Но Петра эти просьбы очень разозлили: «Я держал твою Монс при себе, чтобы жениться на ней! – крикнул он Кайзерлингу, дерзнувшему прийти с просьбой по ходатайству очаровательной жены. – А коли ты ее взял себе, так и держи ее и не смей никогда соваться ко мне с нею!»
   Это еще очень мягкий поступок со стороны вспыльчивого царя. Мог бы обоих и на тот свет отправить... Наверное, память о юности, проведенной в объятиях веселой Анхен, не давала ему покоя. Потому и отпустил с миром. Но потому и кричал злобно. Помнил ее. Простить не мог. Но и забыть – тоже...
   А Алексашка Меншиков, друг и соратник царя, заорал вслед Кайзерлингу: «Знаю я вашу Монс! Хаживала она и ко мне! Да она ко всякому пойдет!»
   Было ли это правдой (имеется в виду – хаживала или нет Анна к Меншикову) – неизвестно. Известно только то, что свою следующую женщину (она же – вторая жена, Марта Скавронская) царь Петр «унаследовал» от друга Александра. И, надо сказать, по своим моральным качествам будущая царица мало чем отличалась от госпожи Монс... Бывшая служанка, она сначала «грелась» в объятиях Шереметева, потом Меншикова...
   В общем, как-то даже непонятно, почему такой мужчина, как Петр, выбирал подобных дам? Может быть, именно доступность делала их привлекательными для царя?
   Не будем гадать. Вернемся к Анне. Ее счастье с посланником было недолгим. Она быстро растолстела и постарела. Никто не мог узнать уже в ней хохотушку и резвушку из Немецкой слободы, которую так страстно любил молодой Петр. Прожила она недолго. Своего мужа Кайзерлинга пережила всего на три года. Умерла Анна в 1711 году...
   А царя ждала еще одна измена. На этот раз ему изменила жена Марта Скавронская. Марта, сирота, воспитанная в доме лютеранского пастора Глюка и нянька его детей, взятая в плен во время осады русскими войсками лифляндской крепости Мариенбург ставшая впоследствии императрицей Екатериной Первой, отличалась характером доброжелательным, а потому царь быстро привязался к ней и прожил с ней до самой своей смерти, сделав ее из пленницы вначале любовницей, затем законной женой. В 1724 году ее официально короновали на российский престол (вот вам – из грязи в князи!)
   Екатерину царь любил искренне и был с нею неизменно нежен. Он всегда писал ей трогательные письма и посылал подарки – где бы он не оказался!
   «Катеринушка, друг мой, здравствуй! Посылаю при сем презент тебе – часы новой моды: для пыли внутри стеклы, да печатку... больше за скоростию достать не мог, ибо в Дрездене был только один день...»
   «Катеринушка, друг мой сердешнинкой, здравствуй. Посылаю к тебе кружево...»
   Вот такой заботливый муж Петр, который любил свою Катю за ее неприхотливость и неревнивость, а также за нрав веселый (как некогда у Анны) и незлобивость. А что еще мужчине надо?
   Но эта самая Катеринушка изменила ему, незадолго до его смерти. И с кем!..
   Вот как было дело. Петр, послушав одного «доброжелателя», заглянул ночью в беседку дворцового парка. И там увидел свою жену в столь недвусмысленном положении, что сомневаться было глупо! Да, но кто был он, человек, наставивший рога самодержцу? А его звали Вилимом Монсом и приходился он Анюте Монс, экс-любовнице Петра, родным братцем...
   Вот так семейство Монс отплатило Петру за его доброе отношение.
   Вечером того же дня Петр ужинал с гостями, среди которых были Монс и Екатерина. Молодой камергер (а брат Анны стал камергером) ничего не подозревал, ибо царь был с ним удивительно ласков. И вдруг Петр, сверкнув очами злобно, спросил у жены, который теперь час. Было только девять, о чем она сообщила супругу, поглядывая на его подарок – те самые диковинные часики. Но Петр выхватил часы у Екатерины, перевел стрелки на три часа вперед и закричал, что уже двенадцать, и всем пора идти спать...
   С царем никто не стал спорить. А через пару минут Монса арестовали в его комнате.
   Петр сам допрашивал соперника. И как когда-то от Степана Глебова, так и от Вилима Монса он требовал и требовал подробностей – будто количество этих подробностей могло облегчить страдания бедного обманутого мужа ...
   Монс во всем признался, и 28 ноября 1724 года ему отрубили голову.
   Но и это еще не все. После Казни Петр велел Екатерине сесть в карету и отвез ее к эшафоту, где было выставлено на обозрение тело ее казненного любовника. Екатерина продолжала улыбаться, хотя одному Богу известно, как тяжко ей было. Говорила ли она что-то в свое оправдание? Об этом никто не пишет. Но Петр с той поры больше не входил в спальню к супруге. Зато велел принести к ней туда банку с заспиртованной головой Монса... Эта банка стояла в спальне Екатерины, не давая ей уснуть, мучая женщину угрызениями совести.
   Неизвестно, последовал бы за этим развод супругов или нет. Но очень скоро не стало самого царя. Он простудился, спасая тонущую шлюпку, и скончался 28 января 1725 года в возрасте пятидесяти трех лет.
   В день его кончины враги усопшего самодержца ликовали. По рукам ходила лубочная картина – «как мыши кота хоронили», на которой маленькие смиренные мышки несут хоронить огромного дохлого кота, который ужасно напоминает рослого усатого императора...

Алексей Толстой
Петр Первый (отрывок)

   «...Молчаливый и прозябший, он вернулся в ярко освещенный дом Лефорта. Играла музыка на хорах танцзала. Пестрые платья, лица, свечи – удваивались в зеркалах. Сквозь теплую дымку Петр сейчас же увидел рыжеволосую Анну Монс... Девушка сидела у стены, – задумчивое лицо, опущены голые плечи.
   В эту минуту музыка, – медленный танец, – протянула с хор медные трубы и пела ему об Анхен, об ее розовом пышном платье, о невинных руках, лежавших на коленях... Почему, почему неистовой печалью разрывалось его сердце? Будто сам он по шею закопан в землю и сквозь вьюгу зовет из невозможной дали любовь свою...
   Глаза Анны дрогнули, увидели его в дверях раньше всех. Поднялась и полетела по вощеному полу... И музыка уже весело пела о доброй Германии, где перед чистыми, чистыми окошечками цветет розовый миндаль, добрые папаша и мамаша с добренькими улыбками глядят на Ганса и Гретель, стоящих под сим миндалем, что означает – любовь навек, а когда их солнце склонится за ночную синеву, – с покойным вздохом оба отойдут в могилу... Ах, невозможная даль!..
   Петр обхватил теплую под розовым шелком Анхен и танцевал молча и так долго, что музыканты понесли не в лад...
   Он сказал:
   – Анна?
   Она доверчиво, ясно и чисто взглянула в глаза.
   – Вы огорчены сегодня, Петер?
   – Аннушка, ты меня любишь?
   На это Анна только быстро опустила голову, на шее ее была повязана бархатка... Все танцующие и сидящие дамы поняли и то, что царь спросил, и то, что Анна Монс ответила. Обойдя круг по залу, Петр сказал:
   – Мне с тобой счастье...»
   «Вечером мамки и няньки, повитухи и дворцовые дурки суетливо заскрипели дверями и половицами: „Царь приехал...“ Воробьиха кинула в свечу крупицу ладона – освежить воздух, – и сама юркнула куда-то... Петр вбежал наверх через три ступени. Пахло от него морозом и вином, когда наклонился он над жениной постелью.
   – Здравствуй, Дуня... Неужто еще не опросталась? А я думал...
   Усмехнулся, – далекий, веселый, круглые глаза – чужие... У Евдокии похолодело в груди. Сказала внятно:
   – Рада бы вам угодить... Вижу – всем ждать надоело... Виновата...
   Он сморщился, силясь понять – что с ней. Сел, схватясь за скамейку, шпорой царапал коврик...
   – У Ромодановского обедал... Ну, сказали, будто бы вот-вот... Думал – началось...
   – Умру от родов – узнаете... Люди скажут...
   – От этого не помирают... Брось...
   Тогда она со всей силой отбросила одеяла и простыни, выставила живот.
   – Вот он, видишь... Мучиться, кричать – мне, не тебе... Не помирают! После всех об этом узнаешь... Смейся, веселись, вино пей... Езди, езди в проклятую слободу... (Он раскрыл рот, уставился.) Перед людьми стыдно, – все уж знают...
   – Что все знают?
   Он подобрал ноги, – злой, похожий на кота. Ах, теперь ей было все равно... Крикнула:
   – Про еретичку твою, немку! Про кабацкую девку! Чем она тебя опоила?
   Тогда он побагровел до пота. Отшвырнул скамью. Так стал страшен, что Евдокия невольно подняла руку к лицу. Стоял, антихристовыми глазами уставившись на жену...»
   «Этой осенью в Немецкой слободе, рядом с лютеранской киркой, выстроили кирпичный дом по голландскому образцу, в восемь окон на улицу. Строил приказ Большого дворца, торопливо – в два месяца. В дом переехала Анна Ивановна Монс с матерью и младшим братом Виллимом.
   Сюда, не скрываясь, ездил царь и часто оставался ночевать. На Кукуе (да и в Москве) так этот дом и называли – царицын дворец. Анна Ивановна завела важный обычай: мажордома и слуг в ливреях, на конюшне – два шестерика дорогих польских коней, кареты на все случаи.
   К Монсам, как прежде бывало, не завернешь на огонек аустерии – выпить кружку пива. «Хе-хе, – вспоминали немцы, – давно ли синеглазая Анхен в чистеньком передничке разносила по столам кружки, краснела, как шиповник, когда кто-нибудь из добряков, похлопав ее по девичьему задку, говорил: „Ну-ка, рыбка, схлебни пену, тебе цветочки, мне пиво...“
   Теперь у Монсов бывали из кукуйских слобожан лишь почтенные люди торговых и мануфактурных дел, и то по приглашению, – в праздники, к обеду. Шутили, конечно, но пристойно. Всегда по правую руку Анхен сидел пастор Штрумпф. Он любил рассказывать что-нибудь забавное или поучительное из римской истории. Полнокровные гости задумчиво кивали кружками с пивом, приятно вздыхали о бренности. Анна Ивановна в особенности добивалась приличия в доме.
   За эти годы она налилась красотой: в походке – важность, во взгляде – покой, благонравие и печаль. Что там ни говори, как ни кланяйся низко вслед ее стеклянной карете, – царь приезжал к ней спать, только. Ну, а дальше что? Из Поместного приказа жалованы были Анне Ивановне деревеньки. На балы могла она убирать себя драгоценностями не хуже других и на грудь вешала портрет Петра Алексеевича, величиной в малое блюдце, в алмазах. Нужды, отказа ни в чем не было. А дальше дело задерживалось.
   Время шло. Петр все больше жил в Воронеже или скакал на перекладных от южного моря к северному. Анна Ивановна слала ему письмеца, и – при каждом случае – цитронов, апельсинов по полдюжине (доставленных из Риги), колбасы с кардамоном, настоечки на травах. Но разве письмецами да посылками долго удержишь любовника? Ну как привяжется к нему баба какая-нибудь, въестся в сердце? Ночь без сна ворочалась на перине. Все непрочно, смутно, двоесмысленно. Враги, враги кругом – только и ждут, когда Монсиха споткнется.
   Даже самый близкий друг – Лефорт, – едва Анна Ивановна околицами заводила разговор – долго ли Питеру жить в неряшестве, по-холостецки, – усмехался неопределенно, – нежно щипал Анхен за щечку: «Обещанного три года ждут...» Ах, никто не понимал: даже не царского трона, не власти хотела бы Анна Ивановна, – власть беспокойна, ненадежна... Нет, только прочности, опрятности, приличия...
   Оставалось одно средство – приворот, ворожба. По совету матери, Анна Ивановна однажды, вставши с постели от спящего крепко Петра, зашила ему в край камзола тряпочку маленькую со своей кровью... Он уехал в Воронеж, камзол оставил в Преображенском, с тех пор ни разу не надевал. Старая Монсиха приваживала в задние комнаты баб-ворожей. Но открыться им – на кого ворожить – боялись и мать и дочь. За колдовство князь-кесарь Ромодановский вздергивал на дыбу. Кажется, полюби сейчас Анну Ивановну простой человек (с достатком), – ах, променяла бы все на безмятежную жизнь. Чистенький домик, – пусть без мажордома, – солнце лежит на восковом полу, приятно пахнут жасмины на подоконниках, пахнет из кухни жареным кофе, навевая упокоение, звякает колокол на кирке, и почтенные люди, идя мимо, с уважением кланяются Анне Ивановне, сидящей у окна за рукодельем...

   Пальчики Анхен трепетали, округлости груди поднялись из тесноты корсажа.
   – Ах, нельзя поверить, что это – не сон... Но кто это госпожа Ментенон, которая стояла за стулом короля?
   – Его фаворитка... Женщина, перед которой трепещут министры и посланники... Мой повелитель, король Август, прошел несколько раз мимо мадам Ментенон и был замечен ею...
   – Господин посланник, почему король Людовик не женится на мадам Ментенон?
   Кенигсек несколько изумился, на минуту подвижная рука его бессильно повисла между раздвинутых колен. Анхен ниже опустила голову, в уголке губ легла складочка.
   – О фрейлен Монс... Разве значение королевы может сравниться с могуществом фаворитки? Королева – это лишь жертва династических связей. Перед королевой склоняют колени и спешат к фаворитке, потому что жизнь – это политика, а политика – это золото и слава. Король задергивает ночью полог постели не у королевы – у фаворитки, среди объятий на горячей подушке... (У Анхен слабый румянец пополз по щекам. Посланник ближе придвинулся надушенным париком.) На горячей подушке поверяются самые тайные мысли. Женщина, обнимающая короля, слушает биение его сердца. Она принадлежит истории.
   – Господин посланник, – Анхен подняла влажно-синие глаза, – дороже всего знать, что счастье – долговечно. Что мне в этих нарядах, в этих дорогих зеркалах, если нет уверенности... Пусть меньше славы, но пусть над моим маленьким счастьем властен один бог... Я плыву на роскошной, но на утлой ладье...
   Медленно вытащила из-за корсажа кружевной платочек, слабо встряхнула, приложила к лицу. Губы из-под кружев задрожали, как у ребенка...
   – Вам нужен верный друг, прелестное мое дитя. – Кенигсек взял ее за локоть, нежно сжал. – Вам некому поверять тайн... Поверяйте их мне... С восторгом отдаю вам себя... Весь мой опыт... На вас смотрит Европа. Мой милостивый монарх в каждом письме справляется о «нимфе кукуйского ручья»...
   – В каком смысле вы себя предлагаете, не понимаю вас.
   Анхен отняла платочек, отстранилась от слишком опасной близости господина посланника. Вдруг испугалась, что он бросится к ногам... Стремительно встала и чуть не споткнулась, наступив на платье.
   – Не знаю, должна ли я даже слушать вас... Анхен совсем смутилась, подошла к окошку.
   Давешнюю синеву затянуло тучами, поднялся ветер, подхватывая пыль по улице. На подоконнике, между геранями, в золоченой клетке нахохлился на помрачневший день ученый перепел – подарок Питера. Анхен силилась собраться с мыслями, но потому ли, что Кенигсек, не шевелясь, глядел ей в спину, – тревожно стучало сердце... «Фу, глупость! С чего бы вдруг?» Было страшно обернуться. И хорошо, что не обернулась: у Кенигсека блестели глаза, будто он только сейчас разглядел эту девушку... Над пышными юбками – тонкий стан, молочной нежности плечи, пепельные, высоко поднятые волосы, затылок для поцелуев...
   Все же он не терял рассудка: «Чуть побольше остроты ума и честолюбия у этой нимфы, – с ней можно делать историю».
   Анхен вдруг отступила от окна, бегающие зрачки ее растерянно остановились на Кенигсеке:
   – Царь!..
   Петр был трезв и очень весел. Вытащил из-за красного обшлага парик:
   – Возьми гребень, расчеши, Аннушка. За столом буду в волосах, как ты велишь... Нарочно за ним солдата посылал. – И – другому гостю – генералу Карловичу (с лилово-багровыми, налитыми щеками): – Какой ни надень парик, – за королем Августом не угнаться: зело пышен и превеликолепен... А мы – в кузнице да на конюшне...
   Ботфорты у него были в пыли, от кафтана несло конским потом. Идя умываться, подмигнул Кенигсеку:
   – Смотри, к бабочке моей что-то зачастил, господин посланник...
   – Ваше величество, – Кенигсек повел шляпой, пятясь и садясь на колено, – смертных не судят, цветы и голубей приносящих на алтарь Венус...»

   «Кенигсека не сразу нашли, хотя в ручье всего было аршина два глубины. Видимо, падая, он ударился затылком о камень и сразу пошел на дно. Солдаты притащили его к шатру, положили у костра. Петр принялся сгибать ему туловище, разводить руки, – дул в рот. Нелепо кончил жизнь посланник Кенигсек... Расстегивая на нем платье, Петр обнаружил на груди, на теле, медальон – величиной с детскую ладонь. Обыскал карманы, вытащил пачку писем. Сейчас же пошел с Алексашкой в шатер.
   – Господа офицеры, – громко сказал Меншиков, – кончай пировать, государь желает ко сну...
   Гости торопливо покинули палатку (кое-кого пришлось волочь под мышки – шпорами по земле). Здесь же, среди недоеденных блюд и догорающих свечей, Петр разложил мокрые письма. Ногтями отодрал крышечку на медальоне, – это был портрет Анны Монс, дивной работы: Анхен, как живая, улыбалась невинными голубыми глазами, ровными зубками. Под стеклом вокруг портрета обвивалась прядка русых волос, так много целованных Петром Алексеевичем. На крышечке, внутри, иголкой было нацарапано по-немецки: «Любовь и верность».
   Отколупав так же и стекло, пощупав прядку волос, Петр бросил медальон в лужу вина на скатерти. Стал читать письма. Все они были от нее же к Кенигсеку, глупые, слащавые, – размягшей бабы.
   – Так, – сказал Петр. Облокотился, глядел на свечу. – Ну, скажи, пожалуйста. (Усмехаясь, качал головой.) Променяла... Не понимаю... Лгала. Алексашка, лгала-то как... Всю жизнь, с первого раза, что ли?.. Не понимаю... «Любовь и верность»!..
   – Падаль, мин херц, стерва, кабатчица... Я давно хотел тебе рассказать...»

Тайна Дома-комода
Императрица Елизавета и Алексей Разумовский

   Этот дом в шутку называют «московским Зимним дворцом». И в самом деле, построил его на Покровке архитектор школы Растрелли. Но у него есть и еще одно смешное прозвище – «Дом-комод». Вам не надо подходить к самому дому. Остановитесь на противоположной стороне и убедитесь – дом-красавец и впрямь напоминает одновременно и Эрмитаж, и пышный комод в стиле барокко. Дом-комод Апраксиных (позже Трубецких) расположен по улице Покровка, дом № 22. Московская легенда гласит, что в доме состоялось тайное венчание дочери Петра Первого, императрицы Елизаветы Петровны, с генерал-фельдмаршалом и графом, братом последнего гетмана Малороссии, Алексеем Григорьевичем Разумовским. Это всего лишь красивая легенда, но москвичи верили в нее твердо...
   Елизавета подала своим подданным пример «неравного брака». Это у нее явно от отца, который, очевидно, в вопросах брака ставил любовь выше, чем какие бы то ни было выгоды.
   Венчались же молодые в церкви подмосковного Перова – дворцового села, подаренного Разумовскому. Церковь Знамения в Перово сохранилась до сих пор (улица Лазо, дом № 4). После венчания они отстояли еще и благодарственный молебен в Церкви Вознесения в Барашах на Покровке (дом № 26), где был придел Захария и Елизаветы.
   Но сначала – немного о каждом из наших героев. И о том, как свершилась их встреча, которая повлияла на жизнь обоих, определив ее до самой смерти...
* * *

   Елизавета Петровна Романова родилась 18 декабря 1709 года в селе Коломенском. Объявлена царевной 6 марта 1711 года и цесаревной 28 декабря 1721 года; вступила на престол 25 ноября 1741 года, короновалась 25 апреля 1742 года. Императрица Всероссийская в 1741–1761 годах. Умерла 25 декабря 1761 года.
   День 18 декабря 1709 года был торжественным: Петр Первый въезжал в Москву; за ним везли шведских пленных. Государь намеревался тотчас праздновать полтавскую победу, но при вступлении в столицу его известили о рождении дочери.
   «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с восшествием в мир мою дочь», – сказал он. Петр нашел жену свою Екатерину и новорожденного младенца здоровыми и на радостях устроил пир.

   Будучи только восьми лет от роду, принцесса Елизавета уже обращала на себя внимание своей красотой. В 1717 году обе дочери встречали Петра, возвращавшегося из-за границы, одетыми в испанские наряды. Тогда французский посол заметил, что младшая дочь государя, Елизавета, казалась в этом наряде необыкновенно прекрасной.
   В следующем, 1718 году, введены были так называемые «Ассамблеи», и обе царевны явились туда в платьях разных цветов, вышитых золотом и серебром, в головных уборах, блиставших бриллиантами. Все восхищались искусством Елизаветы в танцах. Кроме легкости в движениях, она отличалась находчивостью и изобретательностью, беспрестанно выдумывая новые фигуры. Французский посланник Леви замечал тогда же, что Елизавету можно было бы назвать совершенной красавицей, если бы у нее волосы не были рыжеваты... Но – кому что нравится. Ведь о вкусах не спорят!
   Воспитание Елизаветы нельзя назвать особенно тщательным и продуманным, тем более что мать ее была совершенно безграмотной. Но царевну учили по-французски, и мать ее твердила, что есть важные причины на то, чтоб она лучше других предметов обучения знала французский язык. Причина эта, как известно, заключалась в сильном желании ее родителей выдать Елизавету за какую-нибудь из особ французской королевской крови.
   Однако на все настойчивые предложения породниться с французскими Бурбонами те отвечали вежливым, но решительным отказом. Обучение все же не прошло даром – Елизавета познакомилась с французскими романами, и это чтение несколько смягчило и возвысило ее душу. Возможно, именно поэтому ей оказались чуждыми те грубые нравы, которые царили в то время при петербургском дворе, и ее царствование привнесло гораздо больше европейской галантности и утонченности, чем все предыдущие русские дворы.
   Во всем остальном обучение Елизаветы было малообременительным, приличного систематического образования она так никогда и не получила. Время ее было заполнено верховой ездой, охотой, греблей и уходом за своей красотой.
   Едва ли не с рождения Елизаветы начали строиться планы относительно ее будущего замужества. Но, забегая вперед, скажем, что это пресловутое «удачное замужество» так и не состоялось....
   После того, как весной 1725 года пришлось отказаться от мечты породниться с Бурбонами, Екатерина I задумала устроить брак дочери с побочным сыном Августа II Морицем Саксонским. Он тоже не состоялся. Вскоре после этого Елизавете пришлось, за неимением лучшего, согласиться на брак с епископом Карлом-Августом Голштинским, младшим братом правящего герцога. Партия эта была более чем скромная, но обстоятельства не допустили и этого брака. В июне 1727 года жених умер в Петербурге, так и не добравшись до алтаря.
   Не предвидя лучшей партии в будущем, Елизавета глубоко опечалилась его смертью. В утешение ей великий государственный деятель следующего царствования, Остерман, задумал другой план – выдать Елизавету за вошедшего на престол Петра Второго, внука Петра Первого, сына казненного царевича Алексея (сына Петра от первого брака).
   Несмотря на то, что противниками этого брака были Меншиков и сама церковь (не допускавшими брака тетки с племянником), он вполне мог бы осуществиться. Под влиянием Остермана Петр влюбился в свою прекрасную тетку. От нее, Елизаветы, теперь зависело направить это весьма горячее чувство к цели, указанной будущей императрице тонким немецким политиком. Но в семнадцать лет честолюбие царской дочери еще недостаточно окрепло и не приняло определенной формы.
   Елизавета в жизни Петра Второго играла гораздо большую роль, чем он в ее. Петр был еще ребенком – ему шел тринадцатый год, и в глазах гораздо более зрелой Елизаветы он едва ли мог выглядеть привлекательным. Тем не менее, в 1727 году дружба их была очень тесной. Елизавета оторвала своего племянника от серьезных занятий и учебников. Будучи бесстрашной наездницей и неутомимой охотницей, она увлекала его с собой на далекие прогулки верхом и на охоту.
   Но первую любовь она познала не с ним. В том же 1727 году она серьезно увлеклась Александром Бутурлиным. Свидания с юным императором стали после этого нерегулярными, и вскоре их пути вовсе разошлись. После того, как двор переехал в Москву на коронацию, Елизавета поселилась в Покровском. Любимым ее занятием здесь было собирать сельских девушек, слушать их песни и водить с ними хороводы. Она и сама принимала вместе со своими фрейлинами участие в этих простых забавах. Зимой она каталась по пруду на коньках и ездила в поле охотиться на зайцев. Елизавета бывала также в Александровской слободе и настолько полюбила это место, что приказала построить здесь два деревянных дворца на каменном фундаменте, один зимний, другой летний.
   Проживая в Александровской слободе, она занималась соколиной охотой и отправлялась в село Курганиха травить волков. На масленицу собирались к ней слободские девушки кататься на салазках. Другим ее любимым занятием было выращивание фруктовых деревьев.
   Бутурлин был в Александровской слободе частым гостем. Узнав об этом, Петр Второй в 1729 году отослал его на Украину. Это решение совершенно очевидно продиктовано юношеской ревностью.
   Но вскоре появился преемник Бутурлина, Семен Нарышкин, обергофмейстер двора. Отношения между ним и царевной были столь задушевными, что в Москве поговаривали даже о возможном браке Нарышкина с Елизаветой. Но опять вмешался опять Петр Второй! И – отослал обергофмейстера путешествовать за границу.
   До самой смерти император ревниво не подпускал к тетке других мужчин. Когда прусский посол предложил устроить брак Елизаветы с бранденбургским курфюрстом Карлом, Петр отказал, даже не посоветовавшись с царевной. Но Елизавета не особенно тяготилась этой опекой... Третьим ее фаворитом стал красавец гренадер Шубин.
   После воцарения Анны Иоанновны (дочери брата Петра Первого, рано умершего царя Ивана), Елизавета продолжала проживать в своем подмосковном имении и была очень далека от тогдашней политической жизни. Только по приказанию императрицы она переселилась в Петербург, где у нее было два дворца – один летний, близ Смольного, другой зимний, на окраине города. Она жила здесь очень скромно, испытывая постоянные денежные затруднения, носила простенькие платья из белой тафты и на свои средства воспитывала двух двоюродных сестер – дочерей Карла Скавронского, старшего брата Екатерины Первой.
   Знать пренебрегала царевной, поскольку известно было, что Анна не любила ее. Зато двери елизаветинского дома были всегда открыты для гвардейских солдат. Елизавета раздавала им маленькие подарки, крестила их детей и очаровывала их улыбками и взглядами.
   В обществе Елизавета показывалась достаточно редко, но все же иногда являлась на балы и там по-прежнему блистала как необыкновенная красавица.
   Когда китайскому послу, первый раз приехавшему в Петербург в 1734 году, задали вопрос, кого он находит прелестнее всех женщин, он прямо указал на Елизавету. По описанию видевшей ее часто жены английского посланника, леди Рондо, у царевны были превосходные волосы, выразительные голубые глаза, здоровые зубы, очаровательные губы. Говорили, правда, что в ней чувствуются недостатки воспитания, но, тем не менее, она обладала определенным внешним лоском: превосходно говорила по-французски, знала по-итальянски и немного по-немецки, изящно танцевала, всегда была весела, жива и занимательна в разговорах. Чего же более?
   Как в раннем отрочестве, так и в зрелом возрасте, Елизавета при первом же появлении поражала всех своей красотой. Ее роскошные волосы, не обезображенные пудрой по тогдашней моде, распускались по плечам локонами, перевитыми цветами. Решительно неподражаема была цесаревна в русской пляске, которой в веселые часы забавлялась со своими шутами и шутихами.
   Вскоре после воцарения императрицы Анны Иоанновны, фаворит царевны Шубин оказался втянутым в заговор в пользу Елизаветы. Его заключили в крепость, а потом на многие годы сослали в Сибирь. Елизавета и на этот раз быстро утешилась и вскоре пережила самое сильное любовное увлечение, сделавшееся также и самым длительным. С 1731 года в императорскую капеллу был принят Алексей Григорьевич Разумовский...
   Вы спросите – а при чем тут царская капелла? А при том, что Разумовский, позже – всесильный фаворит и тайный муж императрицы во времена знакомства с молодой Елизаветой был ...всего-навсего певчим!

   Алексей Григорьевич Разумовский (1709–1771) – один из русских «случайных людей» XVIII века. Умер он графом. А вот родился на хуторе Лемеши, неподалеку от Чернигова, в семье «реестрового» малороссийского казака Григория Розума («розум» по-малороссийски – ум). Розумом прозвали Григория за то, что он в пьяном виде любил произносить поговорку: «Що то за голова, що то за розум»!
   Несмотря на то, что происхождение Разумовского было хорошо известно современникам и потомкам да и не скрывалось ими самими, появилась фантастическая генеалогия, выводившая их род от польского шляхтича Рожинского. Но, скорее всего, это просто выдумка.
   Мальчиком Разумовский пас общественное стадо, но у него проявилась страсть к учению и пению; он выучился грамоте у дьячка села Чемер. А вот в 1731 году через село Чемер по счастливой, что называется, случайности, проезжал один из придворных, полковник Вишневский. Он услышал в церкви чудный голос Разумовского и взял его с собою в Петербург. Вряд ли знал полковник, что он везет в столицу будущего графа и всесильного фаворита императрицы. Судьба совершает порой непредсказуемые повороты, – каждый из нас в этом убедился хотя бы раз! Если и не на своем, то на историческом примере...
   Обер-гофмаршал двора императрицы Анны Иоанновны Левенвольд принял Алексея Розума в придворный хор; там его увидела и услышала цесаревна Елизавета Петровна, пленившаяся его голосом и наружностью – он был красавец в полном смысле слова! С этого времени и началось его быстрое возвышение – после ссылки любимца цесаревны Шубина, он занял его место в сердце Елизаветы. Возможно, бедная цесаревна, чьи женихи умирали, а фавориты становились изгнанниками, помимо прочих достоинств, нашла в своем избраннике и такое – он был настолько ничтожен по своему статусу, что никому из царственных особ и не пришло бы в голову удалять его в ссылку, разлучая с нею.
   То ли от счастья – быть любовником особы царской крови, – а то ли по другим причинам, но Розум потерял голос. Однако никто не спешил гнать его из дворца, он сразу же получил должность придворного музыканта. А потом стал постепенно подниматься вверх по иерархической лестнице...
   Бывший певчий стал управляющим имениями цесаревны, а позже – и всем ее двором. В правление же новой императрицы, Анны Леопольдовны, он был назначен камер-юнкером Елизаветы. Это возвышение отразилось и в его родных Лемешах: мать Разумовского завела там корчму и повыдавала благополучно замуж своих дочерей...
   Елизавета в конечном итоге получила преданного и неприхотливого друга сердца. И тут.... Тут-то проснулось ее честолюбие! Ибо, когда на любовном фронте все спокойно, то непременно хочется иных бурь!

   Жажда власти была совершенно не в характере Елизаветы. Свидетельством тому хотя бы то, что она не принимала участия ни в одном из предшествовавших государственных переворотов и даже не старалась заявить о своих правах на престол. Если она и оказалась в 1741 году вовлеченной в вихрь политических событий, то этим она обязана была скорее внешним обстоятельствам, чем склонностям своей натуры.
   После смерти Анны Иоанновны в Петербурге началось сильнейшее брожение умов. Заявила о своем существовании так называемая национальная партия. Засилье немцев, которое покорно сносили в течение десяти лет, сделалось вдруг невыносимым. Бирона ненавидели все поголовно, Миниха и Остермана не любили. Анну Леопольдовну, новую правительницу, не уважали. Ее мужа Антона Брауншвейгского и вовсе презирали.
   В этих обстоятельствах как-то само собою приходило на ум имя Елизаветы, тем более что в гвардии ее знали очень хорошо. Спрашивали, с какой стати будет править родня немецкого императора, когда жива и здравствует родная дочь Петра Великого. То, что она родилась до заключения брака и считалась вследствие этого незаконной, уже никого не смущало. Разговоры о возможном перевороте начались еще в феврале 1741 года.
   Елизавета сносилась через своего врача и поверенного Лестока с французским посланником маркизом Де Ля Шетарди. Он готов был поддержать ее, но дальше разговоров дело не пошло. Еще 22 ноября 1741 года ничего не было готово. Более того, никто даже не собирался ничего готовить. Не было ни плана, ни его исполнителей. Между тем слухи о том, что Елизавета что-то затевает, неоднократно разными путями доходили до Анны Леопольдовны, которая с 8 ноября того же года была объявлена правительницей, но она каждый раз отмахивалась от них. Причин тому было две: во-первых, Елизавета неизменно поддерживала с регентшей хорошие отношения, а, во-вторых, Анна Леопольдовна в силу своей лени не давала себе труда задуматься над грозившей ей опасностью. Как часто бывает в таких случаях, заговор, который до этого все никак не складывался в течение нескольких месяцев, составился вдруг внезапно и был почти немедленно приведен в исполнение.
   23 ноября был «куртаг» у герцогини Брауншвейгской. Все заметили, что Анна Леопольдовна была не в духе: она долго ходила взад и вперед, а потом вызвала Елизавету в отдельную комнату. Здесь между ней и царевной состоялся неприятный разговор. Анна Леопольдовна обвинила Елизавету в том, что она ведет переговоры с врагами отечества (в тот момент шла война со Швецией). После этого Елизавета заплакала, и тогда Анна Леопольдовна, будучи по характеру женщиной чувствительной, заключила ее в объятия и заплакала сама.
   На этот раз Елизавете удалось отвести от себя подозрения, но разговор сильно взволновал ее, так как все упреки регентши были совершенно справедливы. Еще до начала войны со Швецией она вела переговоры со шведским посланником Нольккеном. Тот прямо предлагал ей деньги и помощь в перевороте в обмен на письменные обещания возвратить Швеции захваченные при Петре земли. Елизавета тогда благоразумно отказалась подписывать какие-либо бумаги...
   Но теперь, после разговора с императрицей, она поняла, что переворот для нее неминуем. Царевна впервые почувствовала серьезную угрозу для своей жизни... Наступал решительный час.
   25 ноября 1741 года, узнав, что Анна Леопольдовна действительно имеет намерения арестовать ее и, возможно, даже заключить в монастырь, Елизавета с особо доверенными ей людьми (разумеется, Разумовский – первый из их числа) примчалась ночью к казармам гренадерского полка и, подняв по тревоге сонных солдат, обратилась к ним с пламенной речью:
   «Узнаете ли вы меня? Знаете ли вы, чья я дочь? Меня хотят заточить в монастырь. Готовы ли вы меня защитить? Хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей».
   «Матушка, – отвечали солдаты, – давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем». Но Елизавета не хотела кровопролития. «Не говорите про убийства, – возразила она, – а то я уйду». Солдаты замолчали смущенные, а царевна подняла крест и сказала: «Клянусь в том, что умру за вас. Целуйте и мне крест на этом, но не проливайте напрасно крови!» Солдаты бросились прикладываться к кресту. После присяги Елизавета опять села в сани, а солдаты двинулись за ней...
   Алексей Разумовский вместе с другими приближенными следовали вслед за Елизаветой к Зимнему дворцу...
   Войдя в комнату правительницы Анны Леопольдовны, которая спала вместе с фрейлиной Менгден, Елизавета сказала ей: «Сестрица, пора вставать!» Герцогиня, проснувшись, отвечала: «Как, это вы, сударыня?!» Увидевши за Елизаветой гвардейцев, Анна Леопольдовна догадалась, в чем дело и стала умолять царевну не делать зла ее детям. Елизавета пообещала быть милостивой, отправила брауншвейгскую чету в свой дворец. Сама она поехала следом, увозя на коленях маленького Ивана Антоновича. Ребенок смеялся и подпрыгивал у нее на руках. Елизавета поцеловала его и сказала: «Бедное дитя! Ты вовсе невинно: твои родители виноваты».
   К семи часам утра переворот завершился. Арестованных отправили в крепость, а во дворец Елизаветы стали собираться петербургские вельможи. Все были растеряны, многие опасались за свою судьбу, но императрица приняла всех милостиво. Опала постигла лишь немногих, да и из них никого она не казнила, а лишь сослала в Сибирь. С самого начала своего правления Елизавета хотела показать пример гуманности и великодушия.
   Затем пошли награды. Рота Преображенского полка, совершившая переворот, была наименована лейб-компанией. Елизавета объявила себя капитаном этой роты. Все рядовые были пожалованы в дворяне и наделены имениями. В вице-канцлеры на место Остермана был возведен Алексей Бестужев. Чтобы обезопасить себя со стороны Голштинской линии родственников, императрица немедленно по принятии власти отправила в Киль за своим племянником, которого собиралась сделать наследником. Было ли это только политическим шагом или же еще совсем молодая императрица не собиралась иметь собственной семьи и детей-наследников, объявляя наследником племянника? Догадаться теперь трудно...
   23 февраля императрица выехала со всем двором в Москву, где должна была состояться коронация. 28 февраля Москва торжественно встречала Елизавету. Праздник Пасхи государыня встретила в Покровском селе, после чего, 25 апреля, состоялась коронация; 29-го императрица переехала в Яузский дворец. Здесь стали устраивать бесконечные празднества и торжества, балы и маскарады, на которых Елизавета собирала до девятисот человек.
   Так началось «веселое» царствование Елизаветы.
* * *
   История Елизаветы и Разумовского – это история сильной женщины, властной женщины, возвысившей до своих высот возлюбленного. Позже этот мифологический сюжет несколько иначе повторит и другая, еще более замечательная русская императрица нерусского происхождения, невестка Елизаветы, Екатерина Великая, жена того самого племянника, которого императрица объявила своим преемником.
   В перевороте, возведшем на престол Елизавету, Разумовский играл очень видную роль и был пожалован в поручики лейб-компании, с генеральским чином. После коронации государыни Разумовский получил звание обер-егермейстера и целый ряд имений в Великороссии и Малороссии. За матерью Разумовского был отправлен в Лемеши особый нарочный, и ее поместили со всем семейством во дворце; но здесь она чувствовала себя не в своей тарелке и скоро вернулась домой. Сознавая затруднительность своего положения на той высоте, на какую вознес его случай, Разумовский приблизил к себе таких ученых и талантливых людей, как Теплов, Сумароков, Елагин.
   Сам Разумовский стоял вне политики, но на него опирались такие представители русской партии, как канцлер Бестужев-Рюмин. Как уже говорилось, Елизавета была очень приятна в общении, остроумна, весела, изящна, и окружавшим императрицу невольно приходилось, следуя ее примеру, держать планку, чтобы оставаться в фаворе. Само по себе это способствовало развитию высшего русского общества, вступившего на путь европейской утонченности. Разумеется, до «парижского эталона» было еще далеко, однако, по сравнению с двором Анны, прогресс был заметным и впечатляющим. Правда, и платить за него приходилось немалую цену.
   Известно, что Елизавета имела слабости, которые недешево обходились государственной казне. Страсть к нарядам и к уходу за своей красотой у императрицы граничила с манией. Долгое время вынужденная стеснять себя в этом смысле по соображениям экономии, она со дня восшествия своего на престол не надела двух раз одного платья!
   Танцуя до упаду и испытывая сильную испарину из-за преждевременной полноты, императрица иногда по три раза меняла платье во время одного бала. В 1753 году во время пожара в одном из ее московских дворцов сгорело четыре тысячи платьев, однако после ее смерти в ее гардеробах их осталось еще пятнадцать тысяч и, кроме того, два сундука шелковых чулок, тысяча пар туфель и более сотни кусков французских материй. Елизавета поджидала прибытия французских кораблей в Санкт-Петербургский порт и приказывала немедленно покупать новинки, привозимые ими, прежде чем другие их увидели. Она любила белые или светлые материи, затканные золотыми или серебряными цветами. Гардероб императрицы вмещал и коллекции мужских костюмов. Она унаследовала от отца любовь к переодеваниям. За три месяца после своего пребывания в Москве во время коронации она успела, по свидетельству Ботта, надеть костюмы всех стран мира. Впоследствии при дворе два раза в неделю происходили маскарады, и Елизавета появлялась на них переодетой в мужские костюмы – то французским мушкетером, то казацким гетманом, то голландским матросом. У нее были красивые ноги, по крайней мере, ее в этом уверяли. Полагая, что мужской костюм не выгоден ее соперницам, она затеяла костюмированные балы, на которые все дамы должны были являться во фраках французского покроя, а мужчины – в юбках с панье.
   Императрица строго следила за тем, чтобы никто не смел носить платья и прически нового фасона в ее присутствии. Однажды Лопухина вздумала явиться во дворец с розой в волосах, тогда как государыня имела такую же розу в прическе. В разгар бала Елизавета заставила виновную встать на колени, велела подать ножницы, срезала преступную розу вместе с прядью волос и, закатив виновнице две добрые пощечины, продолжала танцевать.
   Елизавета вообще была женщиной гневливой, капризной и, несмотря на свою лень, энергичной. Своих горничных и прислугу она била по щекам и бранилась при этом самым непристойным образом. Раз ей понадобилось обрить свои белокурые волосы, которые она красила в черный цвет. Сейчас же был отдан приказ всем придворным дамам обрить головы. Всем им пришлось заменить свои прически безобразными черными париками.
   Все это сочеталось в ней с чрезвычайной религиозностью. Елизавета проводила в церкви многие часы, стоя коленопреклоненной, так что даже иногда падала в обморок. Но и здесь прирожденная лень давала себя знать во многих забавных мелочах. Совершая пешком паломничество в Троицу, Елизавета тратила недели, а иногда и месяцы на то, чтобы пройти шестьдесят верст, отделявшие Москву от монастыря. Случалось, что, утомившись, она не могла дойти пешком три-четыре версты до места отдыха, где она приказывала строить дома и где отдыхала по несколько дней. Она доезжала тогда до дома в экипаже, но на следующий день карета отвозила ее к тому месту, где она прервала свое пешее хождение. В 1748 году богомолье заняло почти все лето.
   Елизавета строго соблюдала посты, однако не любила рыбу и в постные дни питалась вареньем, чем сильно вредила своему здоровью.
   «Ассамблеи», введенные Петром Первым, были благополучно забыты ближайшими его преемниками. Елизавета возродила обычай собираться на «Ассамблеи», но от прежних собраний, где царила скучная атмосфера казенного праздника, осталось одно название.
   Теперь в моду при дворе вошли французские образцы и французская грация. После государственного переворота совершилась еще и другая революция: ее создали торговцы модными товарами и учителя танцев. В елизаветинскую эпоху дворянству привился вкус к развлечениям и утонченным удовольствиям. Изящество и роскошь получили быстрое развитие при русском дворе.
   Главному придворному повару Фуксу, например, положен был оклад в восемьсот рублей, что по тем временам было огромной суммой. Правда и то, что это был едва ли не единственный хороший повар на весь Петербург. Императрица любила вкусно поесть и знала толк в вине.
   Не оставалась без внимания и духовная пища. Уже во время своей коронации Елизавета велела выстроить в Москве оперный театр. Оперные представления чередовались с аллегорическими балетами и комедиями. Впрочем, иноземные наблюдатели, а в особенности французы, отмечая эти новшества, жаловались на то, что изобилие роскоши не покрывает недостаток вкуса. В общественных собраниях по-прежнему царила скука, мало было живости и остроумия. А ведь только они одни и могли придать раутам прелесть.
   Любя веселье, Елизавета хотела, чтобы окружающие развлекали ее веселым говором, но беда была обмолвиться при ней хотя бы одним словом о болезнях, покойниках, о прусском короле, о Вольтере, о красивых женщинах, о науках, и все в основном осторожно молчали. Собственно, и роскошь, по европейским меркам, во многом оставалась мишурной.
   Настоящих дворцов, удобных для проживания, еще не было. Несмотря на внешнюю позолоту, они скорее напоминали палатки Золотой Орды. В них не жили, а, по выражению Дугласа, скорее стояли на биваках. Строили их с изумительной быстротой, буквально за считанные недели, но при этом забывали о комфорте. Лестницы были темными и узкими, комнаты – маленькими и сырыми. Залы не отапливались. Угнетали шум, грязь и теснота. В будничном обиходе царили неряшливость и каприз; ни порядок придворной жизни, ни комнаты, ни выходы дворца не были устроены толково и уютно; случалось, что навстречу иноземному послу, явившемуся во дворец на аудиенцию, выносили всякий сор из внутренних покоев. Да и нравы старого московского двора не совсем еще отошли в прошлое.
   Государыня любила посиделки, подблюдные песни, святочные игры. На масленицу она съедала по две дюжины блинов. Разумовский приохотил Елизавету к жирной украинской кухне – борщу, щам, буженине, кулебяке и гречневой каше. Этим он нанес определенный ущерб красоте своей подруги. Елизавета расплылась. Впрочем, дородность в то время не считалась в России недостатком. Гораздо более чем тонкостью талии, дорожили цветом лица. Другие излишества также расстраивали здоровье императрицы. Она редко ложилась спать до рассвета и засыпала с большим трудом, лишь после того, как ей начинали чесать пятки. Пробуждалась она около полудня.
   Вот такая она была – веселая царица Елизавета. Разумовский же, как это ни покажется странным, так и остался главным мужчиной в ее жизни. Она сочеталась с ним тайным браком, который был заключен в 1742 году. Венчались влюбленные в подмосковном селе Перово.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать