Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Закулисные страсти. Как любили театральные примадонны

   Сцена… Манящее, таинственное пространство, куда выходят, волнуясь и переживая, чтобы прожить здесь иную жизнь. И каждый раз – независимо от того, поет актриса, танцует или играет в пьесе – она «надевает» на себя новый образ и вживается в него.
   Но помимо сценических переживаний и превращений существуют страсти гораздо более важные и реальные. Это – жизнь. И, как ни странно, настоящая жизнь актрис, их «закулисная» жизнь, волнует зрителей не меньше, а порой и много больше, чем все их творчество. Ведь там – за кулисами – происходит нечто неведомое, невидимое, а потому невероятно интригующее!
   Наша книга рассказывает о страстях на сцене и за кулисами. Героини этой книги – великие актрисы прошлых столетий и современности, те женщины, которые, выходя на сцену, воплощая образ, дарят ему частицу себя. Совсем как в любви. В настоящей, истинной любви.


Каринэ Фолиянц Закулисные страсти. Как любили театральные примадонны

Неравный брак. Прасковья Ковалева-Жемчугова и граф Николай Шереметев

   В истории государства Российского графский род Шереметевых, один из самых знатных и богатых, известен со времен весьма отдаленных. Правда, графский титул Шереметевы получили лишь в 1706 году. Им был удостоен фельдмаршал Борис Петрович Шереметев за усмирение стрелецкого бунта в Астрахани. Надо особо отметить, что Борис Петрович был первым русским графом, так как прежде в России не было такого титула – до этого момента графским титулом наших аристократов жаловали иностранные государи.
   Но не только ратными делами славились Шереметевы. Они были меценатами и оказывали помощь «сирым и убогим», на их средства возводили церкви и храмы, а еще Шереметевы покровительствовали искусству. Самый известный крепостной театр принадлежал этому роду, и знаменит он был не только великолепными актерами, но и продуманной планировкой, потрясающими декорациями и изумительной акустикой. Современники отмечали, что шереметевский театр в Кусково ни в чем не уступал дворцовому театру в Эрмитаже.
   Именно с историей этого театра связана история любви и неравного брака графа Николая Петровича Шереметева и крепостной актрисы Прасковьи Ивановны Ковалевой, выступавшей под псевдонимом Жемчугова.
   Родилась Прасковья в деревне Березники Юхотской волости Ярославской губернии 31 июля 1768 года. Ее отец, Иван Степанович Ковалев, был кузнецом у Шереметевых и слыл великим мастером и великим пьяницей.
   Все графские крепостные знали о пристрастии своих хозяев к талантливым людям, знали и о том, что Шереметевы готовят актеров для своего театра с самого детства. А потому никто и не удивился, когда голосистую Парашу Ковалеву забрали в подмосковное имение Шереметевых – Кусково и отдали на воспитание одной из графских родственниц, княгине Марфе Михайловне Долгорукой. Параше было тогда восемь лет.
   Когда Шереметевы давали оперу в своем театре в Кусково, они старались не увлекаться декорациями. Не любили они и всяческие театральные эффекты. И Петр Борисович, и Николай Петрович главными в театре почитали актеров.
   Здесь нам хотелось бы сделать небольшое отступление и напомнить, что судьба актрис крепостного театра была достаточно тяжелой. Талантливые и трудолюбивые «тансерки», которые могли бы стать украшением любого знаменитого театра, зачастую оказывались самым вульгарным гаремом для барина. Прекрасные актрисы, отыграв спектакль, отправлялись услаждать пресыщенных гостей своего хозяина. Особо этим славился известный «театрал» той поры, директор императорских театров, Эрмитажа, владелец усадьбы Архангельское князь Николай Борисович Юсупов. Довольно часто во время спектакля танцовщицы его домашнего театра по знаку князя сбрасывали с себя одежды и танцевали нагими.
   Шереметевы относились к своим актерам и актрисам совершенно по-другому. Здесь уважали, и даже почитали талант. За свои труды актеры получали жалованье. Кормили их при усадьбе (то есть ели они то же, что и хозяева), за здоровьем их присматривали лучшие доктора. Граф Шереметев не продавал и не покупал крепостных артистов и всегда обращался к своим актерам по имени и отчеству: так, например, Парашу не кликали Парашкой, а величали Прасковьей Ивановной. И сценические фамилии младший граф придумывал для них по названиям драгоценных камней: Гранатова, Алмазова, Жемчугова…
   Никаких «шалостей и вольностей» в театре старший Шереметев не позволял не только себе, но и всем остальным. Мало того, за девушками, игравшими на сцене, велось особо «крепкое смотрение», «чтобы все было тихо и смирно». Однако на их свободу никто не посягал – актрисам разрешали «свободно гулять».
   Естественно, столь же уважительно относились и к Параше Ковалевой. А псевдоним ей дали в знак маленькой жемчужины, которую однажды нашли в пруду усадьбы.
   «Взращиванием» актеров у Шереметевых занимались специально приглашенные мастера. У этих первоклассных наставников крестьянская девочка быстро освоила музыкальную грамоту, вокал, игру на клавесине и арфе, выучила французский и итальянский языки. Параше еще не было и одиннадцати лет, когда она впервые вышла на сцену. Она пела в опере Андре Гретри «Опыт дружбы». И уже в столь юном возрасте ей предсказывали большое будущее. Особенно восторгался успехом юной крепостной певицы хозяин театра, вернее, «младший хозяин» – сын графа Петра Борисовича Шереметева, Николай Петрович, недавно прибывший из Европы.
   Худенькая, с огромными глазами девочка сильно волновалась перед спектаклем и испуганно шептала: «Только бы не потерять от волнения голос! Только бы понравиться его сиятельству!»
   Но едва она ступила на сцену, как волнение прошло. И вся она преобразилась. Угловатая крестьяночка стала воплощением грации и изящества.
   Юная актриса и ее несомненный талант произвели на молодого графа большое впечатление. Он так уверился в Прасковье, что поручил ей главную партию в следующей постановке. Это была партия Луизы в опере Пьера Александра Монсиньи «Дезертир» (или «Беглый солдат»). Прасковья не обманула его надежд – ее выступление было поистине блестящим. Публика рукоплескала после каждого выхода Луизы-Параши, а когда она исполнила главную арию, зал буквально взорвался аплодисментами и восторженными криками, и на сцену полетели кошельки – так знатные зрители выражали свои бьющие через край чувства.
   Затем последовала опера итальянского композитора Антонио Саккини «Колония, или Новое селение», и снова Шереметев поручил ей главную роль. Более опытные актеры восприняли новость с удивлением – они не были уверены, что эта девочка, пусть и талантливая, справится с ролью любящей и страдающей женщины, героини «Колонии». Многие ждали, что через день-два граф назначит другую актрису, однако Николай Петрович вел репетиции и своего решения менять не собирался. Было в этой девочке-подростке что-то такое, что буквально пленяло графа…
   И вновь Прасковья не подвела. Ее исполнение влюбленной Белинды потрясло всех, в том числе и сомневающихся прежде актеров.
   Неудивительно, что к талантливой девушке отношение было несколько особое – с ней больше занимались, о ней больше заботились, но все это внимание до поры до времени было исключительно опекой одаренной актрисы, в которой отец и сын Шереметевы видели будущую славу своего театра. Молодой граф, с отцовского согласия, перевел ее на положение первой актрисы театра.
   Он даже возил Парашу в Москву – посмотреть город и, конечно же, спектакли в других театрах. Вообще обучение Прасковьи Ивановны доставляло Николаю Петровичу особенное удовольствие. У юной актрисы была замечательная память, и все трудности учебы давались ей легко. Она старалась не только повысить свое актерское мастерство, но и каждую свободную минуту читала, проводя много времени в графской библиотеке. А молодой граф любил играть с ней на клавесине в четыре руки и разучивать арии из разных опер.
   Постепенно любовь к музыке и совместные занятия сблизили графа и крепостную актрису…
   Николай Шереметев родился в 1751 году. Получив блестящее образование в России, он решил продолжить учение за границей. Николай Петрович много путешествовал по Европе, слушал лекции в Лейденском университете, изучал постановку театрального дела, повышал музыкальное образование, общался с выдающимися деятелями европейской культуры. Существуют свидетельства, что он встречался с Георгом Фридрихом Генделем (в бумагах графа был найден автограф знаменитого немецкого композитора), а также знал великого Моцарта и даже поддерживал его деньгами.
   В Европе граф Николай Петрович не только «повысил образование», но и «набрался» свободолюбивых идей – что весьма способствовало его уважительному отношению к простым людям. Отцовское воспитание вкупе с европейским внушило ему, что истинный аристократ просто обязан нести в народ просвещение и культуру. Иначе им неоткуда будет взяться. И еще он осознал евангельскую истину, что все люди равны перед Богом. Правда, в те времена эта истина многими воспринималась почти революционным призывом к равенству.
   И вот с таким образованием и таким настроем граф Николай Петрович вернулся в Россию. Первым делом он решил устроить по-новому всю жизнь в Кусково. В том числе и в театре. Вот тогда он и увидел впервые Прасковью…
   Занимался молодой граф не только с Парашей, свои музыкальные и театральные знания, приобретенные в Европе, он старался передать всем актерам отцовского театра. Говорят, не все уроки проходили гладко – характер у него был непростой, вспыльчивый, и если кто вдруг оказывался нерадивым учеником, граф страшно сердился и, от греха подальше, вскакивал на коня и мчался во весь опор, чтобы «растрясти» свой гнев. (Недаром на гербе один из шереметевских львов был украшен надписью: «Не ярится, но неукротим!») Однако такое случалось редко, обычно молодой граф был заботлив и очень корректен в обращении с людьми.
   А тем временем слухи об удивительной, талантливой актрисе передавались из уст в уста. И вот слава Прасковьи Жемчуговой дошла до самой императрицы Екатерины Второй.
   Тридцатого июня 1787 года в поместье Шереметевых на открытие нового, перестроенного театра (еще одна затея молодого графа) прибыли царственные гости – императрица со своим двором. Изумительный голос Прасковьи и ее игра произвели на императрицу такое сильное впечатление, что Екатерина подарила крепостной актрисе бриллиантовый перстень… С этого мгновения Прасковья Жемчугова стала настоящей и признанной актрисой, причем одной из самых известных.
   Граф Николай Петрович выбирал оперы специально для нее, учитывая особенности ее голоса, ее темперамент и талант. Среди прочих Прасковья пела партию Лоретты из одноименной оперы. Героиня, дочь солдата, прекрасная и чистая девушка, становится женой графа… Вряд ли Параша думала, что в ее жизни случится ровно то же самое.
   По желанию Николая Петровича она пела партию Розетты в сентиментальной комедии «Добрая девка», партию Анюты в опере «Тщетная предосторожность»; партию Инфанты в опере «Инфанта Замеры». Такие разные образы, и так блистательно исполненные великолепной Жемчуговой!
   Верные поклонники, от всей души восторгавшиеся изумительным талантом Прасковьи, называли ее «Жемчужиной кусковской сцены».
   А Николай Петрович продолжал ставить на сцене своего прославленного на всю страну театра истории о том, как знатный и богатый вельможа влюбляется в простую, но прекрасную селянку. На репетициях он подыгрывал Прасковье, подавал реплики… Возможно, так он говорил с ней о своей любви. И любовь эта была высокой и верной – совсем как в тех историях, что он выбирал.
   Тридцатого октября 1788 года умер Петр Борисович Шереметев, оставив все свои богатства, восемьсот с лишним тысяч десятин земли и более двухсот тысяч крепостных душ сыну. Николай Петрович очень тяжело переживал смерть отца. Он ударился в пьяный загул, стараясь забыться, – и забыл обо всем. И о своем театре тоже. Но Прасковья, которая стала молодому графу близким другом, сумела утешить Николая Петровича, и он прекратил пьянствовать.
   Совместные переживания помогли графу открыться любимой девушке. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Он никогда не был аскетом, но любовь к Прасковье была особенной, самой сильной за все тридцать семь прожитых им лет.
   Конечно, его чувства были небезответны, Параша сама давно любила графа Николая Петровича. Да только ей ли – крепостной актрисе – было мечтать об одном из самых завидных женихов всей Российской империи.
   Как бы то ни было, они полюбили друг друга и стали жить вместе – граф открыто поселил любимую женщину в своем доме. Николай Петрович оставил все холостяцкие развлечения и с упоением посвятил всего себя Прасковье и, конечно же, театру, ведь театр был делом жизни и Прасковьи Жемчуговой, и графа Шереметева.
   Вместе со всем наследством Николаю Петровичу досталось и имение Останкино, бывшее частью приданого его матушки, урожденной княжны Варвары Алексеевны Черкасской. Именно здесь, в Останкино, он решил построить новый театр – своеобразный подарок любимой Параше. Этот дар любви был действительно прекрасен.
   Строительство в Останкино длилось шесть лет и было окончательно завершено в 1798 году. Начинали строительство крепостные архитекторы Алексей Миронов и Григорий Дикушин, но затем понадобились советы и консультации более профессиональных зодчих, и граф обратился за помощью к Винченцо Бренна, Джакомо Кваренги, Ивану Старову и Елизвою Назарову. Завершал работы в Останкино сын крепостного художника Ивана Петровича Аргунова, архитектор Павел Аргунов. Он же занимался убранством и декорированием интерьеров Останкинского дворца.
   Однако театр был построен на три года раньше, весной 1795 года. И как только новый театр был готов, граф с Прасковьей Ивановной и, конечно же, со всей театральной труппой перебрались в Останкинскую усадьбу, в так называемые «старые хоромы». Здесь влюбленным жилось намного спокойнее и лучше, чем в Кусково, где постоянно толклись всяческие родственники, недовольные связью вельможного графа с «крепостной девкой». Здесь же они дожидались окончания строительства дворца.
   Пока велись строительные работы, граф, естественно, рассказывал о них Параше, и она имела некоторое представление о том, какими будут Останкинский театр и Останкинский дворец, но то, что она увидела, превзошло все ее ожидания. Вот как об этом рассказывается в одной статье: «В залах первого и второго этажа, украшенных статуями и вазами, все блестело золотом. Так было и в Кускове. Но здесь, в Останкине, роскошное убранство производило впечатление благородной простоты, изысканного вкуса и изящества. Начиная с искусно набранных из различных пород дерева паркетных полов и кончая великолепными расписными потолками – все являло собой искусство и служило искусству. Это был театр-дворец. Парадные залы, гостиные, комнаты, обставленные резной золоченой мебелью, предназначались для торжественного приема гостей, приглашаемых в театр. Для жилья отводились так называемые „старые хоромы“, расположенные близ церкви. У Прасковьи Ивановны была здесь уютная комната с большим венецианским окном. Окно выходило на балкон, внизу виднелись кусты белой и лиловой сирени. В комнате ничего лишнего: ниша с распашными завесами, где стояла кровать, туалетный столик, накрытый скатертью, зеркало в станке из красного дерева, а на полу темный ковер, затканный желтыми и белыми цветами. С одной стороны комната соединялась с покоями графа, а с другой примыкала к комнатам актрис, где жили Таня Шлыкова и другие близкие подруги Жемчуговой».
   Более всего поражал новый театр. Свыше пяти лет, начиная с 1792 года, продолжались поиски наиболее совершенной формы зрительного зала. Сначала соорудили полукруглый зал с амфитеатром, генеральной ложей в центре бельэтажа и балконами по сторонам. Вскоре граф пожелал, чтобы, в случае необходимости, зал, после небольших перестановок, мог превращаться в «воксал», то есть служить местом для танцев и банкетов. С этой целью залу была придана овальная форма, планшет сцены поднялся вровень с несколько сниженным полом бельэтажа. Настил, закрывавший амфитеатр, делал из театрального помещения «воксал». Бельэтаж превратили в открытые ложи, установив вместо двух рядов лавок «ольховые, выкрашенные под красное дерево стулья». Генеральная ложа стала разборной, в бельэтаже появились колонны и резные балясины. Вместо боковых балконов соорудили верхнюю галерею – парадиз.
   Не меньшее внимание уделялось и сцене. По своим размерам – 16 метров в ширину и 23 метра в глубину – она не уступала крупнейшим театрам. Перед ней находилась еще бо2льшая авансцена. Здесь, согласно театральной традиции, должны были появляться первые персонажи.
   Трюм, верхнее машинное отделение, подъемники, блоки для подачи декораций, сложнейшие театральные машины – великолепное оборудование, в создание которого немало труда вложил талантливейший крепостной механик Федор Иванович Пряхин, позволяло осуществлять на останкинской сцене любые представления.
   Открытие Останкинского театра почтил уже новый властитель России – Павел Первый, с которым Николай Петрович был дружен с юных лет. Императора приветствовали пением торжественной кантаты, что весьма польстило Павлу, ибо немногие вельможи искренне радовались при его появлении.
   Граф Шереметев устроил своему императору и другу юности настолько потрясающий прием, что разговоры о нем еще долго ходили по Москве. Дошли они и до польского короля. Рассказы звучали так заманчиво и невероятно, что король Станислав сам попросил графа «пригласить его в гости». В Останкино он самолично убедился, что все слухи были совершенно правдивы…
   Столь резкая перемена в жизни и такие «важные» гости не изменили Прасковью Ивановну. Она не зазналась и была по-прежнему простой и доброй девушкой, всем сердцем преданной театру. И по-прежнему она играла на сцене, и, как всегда, была восхитительна в каждой роли.
   Николай Петрович не решался обвенчаться с Парашей, но все знали, что отношения у них самые серьезные и что эта актриса не очередная блажь вельможного барина. Она была хозяйкой в его доме, и с этим приходилось мириться всем желающим побывать на торжествах в Останкино. А однажды Николай Петрович привез Прасковью на любительский спектакль, который представляли сами господа – это была опера «Нина, или Сумасшедшая от любви».
   Впервые Жемчугова сидела в зрительном зале среди особ высшего света, а на сцене играла княгиня Долгорукова и другие столь же знатные «актеры». Понятно, что Шереметев привез Прасковью не для того, чтобы она «перенимала опыт», – он хотел внушить своей любимой, что она достойна уважения и любви.
   Прасковье нелегко дался этот визит, но она справилась и с этой ролью. Однако общество было шокировано. Особенно возмущались дамы – как, они, знатные и сиятельные, играли перед крепостной девкой!..
   Правда, дальше возмущений (исключительно за спиной графа) дело не пошло. Все знали о вспыльчивости и обидчивости Николая Петровича, а также о том, что оскорблений он не прощает никому. Короче, повозмущавшись, общество ясно осознало, что граф Шереметев сделал свой выбор обдуманно и серьезно.
   Однако слухов и сплетен меньше не стало. Чуть ли не на всех приемах и во всех гостиных Москвы, Санкт-Петербурга и окрестных усадеб на все лады обсуждали «неприличную» связь крепостной актрисы и графа Николая Петровича.
   Граф относился ко всему этому абсолютно спокойно, пересуды нисколько его не тревожили, а вот Прасковья страдала. Она считала, что это по ее вине любимый человек стал предметом недоброжелательных разговоров и осуждения. И связь свою с Николаем Петровичем она считала греховной. Но сцену она, естественно, не оставляла.
   В новом, Останкинском театре с невероятным успехом прошла героическая опера «Взятие Измаила». Либретто к опере написал один из участников штурма Измаила, а музыку – композитор Осип Антонович Козловский. Премьера состоялась 22 июля 1795 года. В этой романтической трагедии Жемчугова исполняла партию турчанки Зельмиры, влюбленной в российского офицера. С невероятной искренностью пела Прасковья арию плененной турчанки:
Оставить мне отца несносно, но, любя,
Все в свете позабыть хочу я для тебя.
Различность веры? Нет, и то не помешает,
Что бог один у всех, то разум мне вещает…

   Все чувства, все слова своей героини Прасковья знала не понаслышке. И зрители понимали, что творится в душе актрисы, когда она пела:
Любовник, друг, и муж, и просветитель мой,
Жизнь новую приму, соединясь с тобой…

   По окончании спектакля Жемчуговой устроили настоящую овацию и осыпали цветами. Как актриса Прасковья Ивановна восхищала всех, многие знатные господа преклонялись перед ее талантом. Но как невенчанная жена графа она вызывала ропот и недовольство. Больше всех, понятно, беспокоились родственники графа – их чрезвычайно волновала судьба огромного наследства, на которое после его смерти они так надеялись. Их беспокоили, а порой и возмущали непомерные траты Николая Петровича. Приезжая на очередной прием, господа родственники пытались сосчитать, сколько граф потратил на свой сказочный дворец, сколько на все эти спектакли-оперы и, главное, сколько на подарки своей «крепостной выскочке». Графские деньги не давали покоя, между прочим, не только бедным родственникам, но и весьма состоятельным, таким, например, как Разумовские.
   В результате граф отстранил от себя почти всю родню. И это вызвало новый шквал осуждения и возмущения. Лишь в одном сходились Прасковья Ивановна и многочисленные графские родственники – и она, и они считали именно ее виновницей поведения графа.
   В ответ на все это граф дал своей лучшей крепостной актрисе вольную. Это случилось 1 декабря 1798 года. Общество пребывало в недоумении – как можно разбрасываться такими ценностями? Или неугомонный граф еще что-то задумал?..
   А театр, между тем, действовал. И Жемчугова продолжала с огромным успехом выступать в спектаклях. Возможности новой сцены словно придали свежих сил артистам шереметевского театра. Был восстановлен почти весь прежний репертуар и поставлено несколько новых спектаклей. Останкино стало одним из центров художественной жизни Москвы. Театр графа Шереметева по своему профессионализму превзошел почти все крепостные труппы. Лишь один театр мог сравниться с ним – театр графа Александра Романовича Воронцова.
   Еще три года светились огни рампы и дворцовых окон, три года съезжались к Останкинскому дворцу золоченые кареты, целых три года блистал шереметевский театр – всего лишь три года, а потом…
   Графа призвали в Санкт-Петербург – Павел Первый пожаловал своему доброму приятелю звание обергофмаршала императорского двора, что, естественно, требовало непременного присутствия при дворе. По дороге в северную столицу Николай Петрович с Прасковьей Ивановной остановились в Москве, где тайно венчались утром 6 ноября 1801 года. Разрешение на столь скандальный брак дал графу сам император. Венчание проходило в церкви Симеона Столпника на Арбате, и приглашены на него были лишь самые близкие и доверенные люди, в том числе давняя и верная подруга Параши – Татьяна Шлыкова, блистательная танцовщица шереметевского театра.
   Семнадцать лет любви наконец завершились венчанием. Пятидесятилетний граф Шереметев мечтал о наследнике – законном наследнике, и родить его должна была любимая женщина. Однако долгожданное венчание, несмотря на дозволение императора Павла, сохранили в тайне, и официального объявления не последовало.
   Из Москвы граф с молодой женой и «свитой» прибыли в Санкт-Петербург. Впервые Жемчугова вошла во дворец Шереметева как жена. Только радости ей это не принесло. В сыром климате северной столицы у Прасковьи открылась чахотка. Врачи запретили ей не только петь, но и вовсе выходить из дома. Привыкшая к вольной жизни в усадьбах, Жемчугова оказалась запертой в петербургском Фонтанном доме Николая Петровича. Она мучилась, оставшись без любимого дела, страдала от болезни и от того, что, как ей казалось, она стала обузой любимому мужу.
   А граф был вынужден часто бывать в Зимнем дворце, присутствовать на балах и приемах, куда не мог привезти свою больную жену. Иногда он пытался избежать этих неприятных для него обязанностей и остаться дома с Прасковьей Ивановной, но Павел Первый скучал без своего приятеля и, случалось, сам являлся к графу – узнать, что же мешает Шереметеву прибыть в Зимний…
   Надежд на выздоровление Прасковьи Ивановны с каждым днем становилось все меньше. Болезнь прогрессировала, но в эти последние годы жизни Бог отметил семью графа Шереметева рождением сына.
   Прасковья Ивановна трудно носила ребенка, болезнь брала свое, но она была счастлива – беременность стала для нее знаком, что Господь простил ее жизнь во грехе, а главное, теперь и она могла осчастливить мечтающего о наследнике Николая Петровича.
   Граф приказал своему крепостному художнику Ивану Аргунову написать портрет Прасковьи Ивановны. Это был не первый портрет Жемчуговой, который заказывал Шереметев, но беременной ее писал только Аргунов. Измученная туберкулезом, болезненно худая, с большим животом – и такой ее любил и хотел помнить граф Николай Петрович.
   Рождение сына отняло у Параши последние силы. Мальчик, нареченный Дмитрием, появился на свет 3 февраля 1803 года, а через двадцать дней, 28 февраля, Прасковья Ивановна умерла. За эти двадцать последних дней ей не позволили даже взглянуть на ребенка – врачи опасались, что младенец может заразиться смертельной болезнью.
   В день рождения Дмитрия граф Шереметев наконец объявил всему свету, что Прасковья Ивановна является его венчанной женой перед Богом и людьми.
   Однако Прасковью это уже не интересовало, а общество… общество не пожелало признать крепостную девку графиней Шереметевой.
   Похоронили Прасковью Ивановну в Петербурге, в Александро-Невской лавре, в фамильной усыпальнице графов Шереметевых. Провожали ее в последний путь друзья-актеры и вся челядь графа, уважавшие и любившие свою графиню-крестьянку. И, конечно же, сам убитый горем Шереметев с крошечным сыном на руках.
   На могильной плите Прасковьи Ивановны Жемчуговой, в замужестве графини Шереметевой, выбиты стихи:
Не пышный мрамор сей, бесчувственный и бренный,
Супруги, матери, скрывает прах бесценный.
Храм добродетели душа ее была:
Мир благочестья, вера в ней жила.

   Граф мучительно переживал смерть любимой. До конца своих дней он чтил память своей графини и, желая воспитать в сыне такое же отношение к матери, написал для него два важных документа: «Завещательное письмо» и «Жизнь и погребение графини Прасковьи Ивановны Шереметевой». Всю свою любовь, все свое восхищение, все свое уважение к этой чудесной женщине граф излил в этих произведениях. Он называет ее только по имени и отчеству и всегда именует графиней…
   «Я питал к ней чувствования самые нежные, самые страстные… наблюдал я украшенный добродетелью разум, искренность, человеколюбие, постоянство, верность. Сии качества… заставили меня попрать светское предубеждение в рассуждении знатности рода и избрать ее моею супругою… Постыдную любовь изгнала из сердца любовь постоянная, чистосердечная, нежная, коею навеки я обязан покойной моей супруге…»
   Граф пережил «возлюбленную супругу» на шесть лет, которые посвятил воспитанию сына и исполнению последней воли Прасковьи Ивановны. А завещала она все свои личные средства и драгоценности отдать сиротам и бедным невестам-бесприданницам. Занятия благотворительностью помогали графу хоть как-то утешиться в его горе. Николай Петрович, продолжая дело жены, которая всегда помогала нищим, сиротам и больным, построил в Москве Странноприимный дом и знаменитую Шереметевскую больницу. Сейчас в этом здании располагается Институт скорой помощи имени Склифосовского.
   Воспитанием сына Прасковьи Ивановны помимо самого графа занималась и лучшая подруга Параши – Татьяна Васильевна Шлыкова. Она тоже хранила память о Прасковье и старалась воспитать в Дмитрии Николаевиче любовь и уважение к умершей матери.
   Это почтительное отношение передавалось из поколения в поколение. Вот что пишет в своих воспоминаниях Ксения Александровна Сабурова, дочь расстрелянного в 1918 году бывшего губернатора Петербурга А. А. Сабурова и Анны Сергеевны Шереметевой, праправнучка Прасковьи Ивановны: «Все в нашей семье относились к Прасковье Ивановне с величайшим почтением. Дед не разрешал называть ее Парашей. Я помню, что в Фонтанном доме стоял складень на аналое: изображение Прасковьи Ивановны в гробу, а в центре два ее портрета – один в чепце, с миниатюрой на груди, другой, последний, перед родами, в полосатом платье, с такой горькой складкой возле губ. Копии с картин Аргунова сделаны по приказу прапрадеда. Раскрывали складень лишь по великим праздникам и детей проводили мимо. А кто из младшего поколения проказил – лишался этой чести, и обычно „грешник“ горько плакал».
   Память о Прасковье Ивановне хранят не только потомки, но и… работники музея в Останкино. Это один из удивительных московских музеев. «Украсив село мое Останкино, – писал граф Николай Петрович в завещании сыну Дмитрию, – и представив оное зрителям в виде очаровательном, думал я, что, совершив величайшее, достойное удивления и принятое с восхищением публикою дело, в коем видны мое знание и вкус, буду всегда наслаждаться покойно своим произведением». Теперь этим «делом» можем насладиться и мы – походить по музею-усадьбе, увидеть оставшиеся от знаменитого шереметевского театра предметы реквизита, ноты с пометками крепостных исполнителей, коллекцию инструментов. И в том числе – арфу, на которой играла Прасковья Жемчугова.
   Она перебирала эти струны и пела… Звуки арфы и чудного голоса Параши отдавались в сердцах слушателей… И, конечно же, в любящем сердце Николая Петровича Шереметева.

Роман Катерины. Любовь Никулина-Косицкая и Александр Островский

   В своей «Записке об авторских правах» Александр Николаевич Островский писал, что «без пьесы, как бы ни были талантливы актеры, играть им нечего», однако при этом он признавал, что и драматургу без актера трудновато. «Все лучшие произведения мои писаны мною для какого-нибудь сильного таланта и под влиянием этого таланта», – заметил он в другой своей статье.
   Одним из таких талантов, и даже первой среди них, Островский назвал Любовь Павловну Косицкую (после замужества Никулину-Косицкую), выдающуюся русскую актрису, которая двадцать лет играла на сцене Малого театра.
   «У ней действует сама природа, она говорит, как чувствует», – писал современный критик о Любови Павловне, покорившей своей игрой всю театральную Москву. Вся жизнь Косицкой, с самого рождения, давала пищу ее замечательному таланту.
   Родилась будущая актриса в 1829 году в селе Ждановка, расположенном на берегу Волги. «Мы были дворовые крепостные люди одного господина, которого народ звал собакою, – вспоминала Любовь Павловна в своих „Записках“. – Мы, бывши детьми, боялись даже его имени, а он сам был воплощенный страх. Я родилась в доме этого барина на земле, облитой кровью и слезами бедных крестьян».
   Со временем этот барин перебрался в Нижний Новгород и перевез с собой многих крепостных. В городе семье Любы удалось выкупиться на волю. Ей тогда было уже четырнадцать лет, и она пошла на службу горничной к нижегородской купчихе Долгановой, большой любительнице домашнего театра. Люба скоро приобщилась к увлечениям хозяйки и стала с удовольствием принимать участие во всех домашних постановках. Это занятие приносило ей столько радости, что Люба отправилась в Нижегородский театр – посмотреть игру профессиональных актеров.
   Посещение театра произвело на девушку огромное впечатление. Поразмыслив, она приняла судьбоносное решение и, вопреки родительским запретам, в апреле 1844 года поступила на сцену Нижегородского театра. Здесь главным образом использовали ее вокальные данные – у Любы был чудесный голос. Косицкая пела главные партии в операх Карла Вебера и Алексея Верстовского.
   Карьера певицы складывалась так удачно, что Люба отправилась в Москву, чтобы поступить в Большой театр. Но после прослушивания она получила неожиданное предложение – поступить в театральную школу, а не в музыкальное училище. К счастью, Люба согласилась, и с успехом отучилась у прекрасных педагогов. В 1847 году, после окончания театральной школы, восемнадцатилетнюю выпускницу пригласили в Малый театр.
   Дебют Косицкой состоялся в том же году: 16 сентября Люба впервые вышла на сцену знаменитого театра в роли Луизы в драме немецкого драматурга Иоганна Фридриха Шиллера «Коварство и любовь». Она прекрасно справилась с ролью, что отметили не только благодарные зрители, но и коллеги по театру. А труппа в Малом театре была потрясающей – ее составляли величайшие мастера: Павел Степанович Мочалов, Михаил Семенович Щепкин, Иван Васильевич Самарин и другие столь же именитые актеры и актрисы. Общение с ними и совместная работа стали для Любы Косицкой серьезнейшей и, пожалуй, главной школой.
   Косицкая легко вписалась в жизнь театра, и сразу же ей стали давать одну роль за другой. Уже в первый свой театральный сезон она сыграла, кроме уже упоминавшейся шиллеровской Луизы, Парашу в пьесе Николая Полевого «Параша-сибирячка», Офелию в «Гамлете» Уильяма Шекспира, а также Микаэлу в пьесе Рафаила Зотова «Дочь Карла Смелого» и Марию в «Материнском благословении» А. Деннери и Г. Лемуана.
   Врожденная музыкальность, искренняя, открытая манера игры, умение понять свою героиню и проникнуться ее переживаниями – все это быстро сделало Любу Косицкую одной из любимейших актрис Москвы. По глубине страсти и подлинности человеческого страдания ее сравнивали с Мочаловым, лучшим московским трагиком. Косицкую даже называли «Мочалов в юбке».
   Режиссер Сергей Петрович Соловьев, работавший с Любой, вспоминал: «Познакомясь ближе с ее способностями, я пришел к убеждению, что для нее были нужны роли, которые не требовали бы благородства поз, изящества движений, но в которых преобладали бы чувства и простота формы, – почему я и выбрал для нее роль Параши-сибирячки».
   Косицкая действительно лучше справлялась с мелодраматическими образами, которые она играла, как говорится, «широкими мазками» – открыто и ясно.
   Ее героини любили и страдали искренне и потрясающе естественно. Критика отмечала почти все ее роли, но особенно выделяла две – Офелию и Марию из «Материнского благословения». После сцены безумия Офелии, которую Косицкая играла невероятно эмоционально, зал каждый раз взрывался аплодисментами. Успех актрисы в этой роли был непередаваем. В Марии зрителей потрясала глубина чувств и «натуральность» исполнения.
   Со временем, однако, Люба ощутила потребность в иных ролях, ей хотелось переживать другие, не мелодраматические чувства. И играть своих, русских героинь со всеми их современными насущными проблемами. Эту возможность Косицкой предоставил великий русский драматург Александр Николаевич Островский.
   Актриса и драматург оказались нужны друг другу. Он видел в ней своих героинь, а она находила в его пьесах именно тот материал, о котором мечтала. «Для пьес Островского она была чистое золото, – писали критики. – Более русского типа, со всеми условиями нежной русской души, нельзя было найти нигде».
   Родился Островский 31 марта 1823 года в Москве, в Замоскворечье – старинном купеческом и чиновничьем районе. Там же он окончил гимназию. В 1841 году Александр поступил на юридический факультет Московского университета и одновременно стал подрабатывать в судах, кстати, тоже замосквореченских. Но университетского курса Островский не окончил, поскольку увлекся театром. Несколько лет он искал себя, свою манеру, свой жанр и, в конце концов, написал пьесу, в которой сумел передать доскональное знание быта и нравов купеческого сословия. Пьеса называлась «Картины семейного счастья», чтение ее происходило 14 февраля 1847 года в доме университетского профессора С. П. Шевырева. Этот день Островский считал самым памятным днем своей жизни и началом профессиональной литературной деятельности – когда он дочитал свою пьесу, профессор поднялся и сказал всем присутствующим: «Поздравляю вас, господа, с новым драматическим светилом в русской литературе».
   Однако настоящая известность Островского как драматурга началась со второй его комедии – «Банкрот», которую мы знаем под более поздним названием «Свои люди – сочтемся!». Цензура запретила пьесу к постановке в театре, но она была напечатана, и читатели увидели в Островском продолжателя Грибоедова и Гоголя.
   Затем последовали пьесы «Бедная невеста» и «Не в свои сани не садись», всего Александр Николаевич написал 47 комедий и драм (некоторые в соавторстве), и 46 из них были поставлены на сцене Малого Императорского театра уже при жизни драматурга.
   Александр Николаевич хорошо знал не только жизнь московских купцов, но и русскую жизнь вообще: он много ездил по России, подолгу жил в своем любимом заволжском имении Щелыково, участвовал в этнографической экспедиции литераторов по Волге. Все впечатления он талантливейшим образом выражал в своих пьесах, за что его прозвали «певец купеческого Поволжья» и «Колумб Замоскворечья».
   Актерам чрезвычайно нравилось играть в пьесах Островского – реальная, знакомая жизнь и понятные, невыдуманные чувства привлекали их профессиональный интерес.
   С середины 50-х годов девятнадцатого века пьесы Островского прочно укоренились в репертуаре Малого театра, и Александр Николаевич погрузился в театральную и постановочную жизнь. Он много общался с актерами, и одной из любимых его актрис была Любовь Павловна Косицкая.
   Люба относилась к молодому драматургу с большим уважением и, естественно, ждала от него интересных ролей. У них были добрые, нежно-шутливые отношения, однако он не всегда давал ей главные роли. В одной из пьес главную роль играла Екатерина Николаевна Васильева, а Косицкой достался лишь эпизод. Конечно, она и с эпизодом справилась блестяще, но на Островского немного обиделась – неужели он не понимает, кто первая актриса в этом театре?..
   К моменту знакомства Любы с Александром Николаевичем она была уже замужем – за артистом того же театра Никулиным, человеком очень недалеким, но необычайно амбициозным. Как часто бывает с подобными людьми, Никулин, сам не обладая какими-либо выдающимися достоинствами, не терпел присутствия таких достоинств в других. А потому он чуть ли не с первого знакомства невзлюбил Островского – шумный литературный успех знаменитого автора его раздражал. Ну и, конечно же, не нравились «легкие» отношения Александра Николаевича с его Любой.
   Быть может, Никулин предчувствовал, что «легкие» отношения вскоре перерастут в настоящий роман, а ему достанется роль обманутого мужа…
   Никулин, правда, был не единственным, кого нервировала слава Островского. В этом ему составил компанию поэт Николай Федорович Щербина – довольно невзрачный и желчный тип, называвший героинь Островского «кокетками на постном масле», а про самого драматурга сочинивший такой стишок:
Со взглядом пьяным, взглядом узким,
Приобретенным в погребу,
Себя зовет Шекспиром русским
Гостинодворский Коцебу.[1]

   Помимо этих двух завистников был еще и третий – некий артист Горев (это явно сценический псевдоним), который прибыл в Москву из провинции и повсюду утверждал, что пьесу «Банкрот» Островский украл у него.
   Все эти выступления и заявления попортили немало крови Александру Николаевичу, но горечь и обида вскоре прошли – их сменила радость. Это чувство ему подарил роман с Любовью Павловной Никулиной-Косицкой.
   Люба не только не разделяла взглядов своего мужа на драматурга и его творчество, но и была очень недовольна его злыми и завистливыми насмешками над Островским. Желание загладить отвратительное впечатление от мужниных эскапад только способствовало сближению актрисы и драматурга. Можно сказать, Никулин своим поведением сам подтолкнул свою жену к Островскому.
   Вообще-то Островский тоже не был свободен. Он жил гражданским браком с некой Агафьей Ивановной – милой и простой женщиной из мещанского сословия. Она вела его дом, растила маленьких детишек и была ему верной и терпеливой подругой. Ему было с ней хорошо и уютно, однако пребывание в театральных кругах и общение с яркими и страстными актрисами не прошло даром – Островского потянуло от теплого домашнего очага к более жарким отношениям.
   Случилось это после того, как однажды Косицкая обратилась к нему с просьбой: «Не знаю, найдет ли мое письмо Вас в Москве… – писала она, не заботясь об орфографии и знаках препинания. – …Мне нужна для бенефиса пьеса, которая бы помогла мне и моим нуждам… одно ваше имя могло бы сделать хороший сбор, если вы не разучились делать добрые дела, то сделайте для меня одно из них, нет ли у вас пьески, разумеется вашей, дайте мне ее для бенефиса…»
   Александр Николаевич предложил ей пьесу «Воспитанница», но у нового директора императорских театров было свое мнение – он нашел пьесу «неподходящей». А затем последовал и запрет Третьего отделения.
   Островский решил написать новую пьесу, специально для Любови Павловны. И приступил к работе. Он писал «Грозу».
   Было это летом 1859 года, происходило все под Москвой, в дачном поселке, где отдыхала чуть ли не вся труппа Малого театра вместе со своими друзьями-литераторами. Именно тогда, по словам современников, и завязался серьезный роман…
   Люба всегда восхищала Островского как талантливая актриса, ему нравились ее темперамент и женственность, ее искренность и некоторая игривость. Конечно, на характере Любы сказались восторг поклонников и восхищение почитателей ее таланта и красоты, но это отнюдь не портило Косицкую. Она была очень артистична, прекрасно пела, аккомпанируя себе на маленькой гитаре, а еще, говорят, она была замечательной рассказчицей – остроумной и находчивой. Много пережившая в жизни, выбившаяся к славе из самых низов, она сохранила искреннюю и широкую душу.
   И вот нежно-дружеские отношения вдруг словно вспыхнули пожаром. Они полюбили друг друга. Александру Николаевичу было тридцать шесть лет, Любе – тридцать. По тем временам – возраст, да еще для актрисы!
   Знаменитая Пелагея Стрепетова, тогда только начинавшая актриса, видела Косицкую на сцене и описала ее немного полной, среднего роста, «с гладко причесанными волосами, с красивыми, хотя немного крупными чертами круглого прямого русского лица и тихим, спокойным взглядом очаровательных серо-голубых глаз, которым большие черные ресницы придавали особую ясность выражения».
   Косицкая рассказывала Островскому о своем прошлом – о жизни у жестокого барина, о службе у нижегородской купчихи, о том, как она пришла в театр… И даже о том, что не всегда расскажешь и близкому другу – о своих самых глубинных переживаниях и мечтах, о своих ошибках и сдерживаемых порывах. В сумерках звездной летней ночи можно так много поведать внимательному и любящему слушателю…
   Некоторые отрывки ее рассказов он записывал на полях рукописи «Грозы», а потом использовал их в пьесе. Так и рождалась страдающая и мятущаяся Катерина – из жизни Любы Косицкой, мыслей и впечатлений влюбленного Островского и, конечно же, из его драматургического таланта.
   Было в этом даже нечто мистическое: Александр Николаевич вспоминал, что когда он писал сон Катерины, он «услышал от Любови Павловны про такой же сон в этот же день…»
   Первое чтение «Грозы» происходило уже в городе, в октябре того же года на квартире у Косицкой. Послушать Островского собрались едва ли не все актеры Малого театра. Александр Николаевич волновался, часто устраивал перерывы, хотя к подобным чтениям должен был привыкнуть. Но эта пьеса была для него особенной.
   Волновалась и Косицкая. Она так много узнавала в пьесе… Но ей хотелось знать, чем же все кончится? Для нее эта пьеса тоже была особенной.
   «Гроза» произвела на слушателей огромное впечатление – искушенные в драматургии, они были в восторге! Любовь Павловна была чрезвычайно довольна. А Островский – счастлив!
   Естественно, что роль Катерины поручили Косицкой. А потом начались репетиции. Островский день и ночь пропадал в театре. Общее дело весьма способствовало развитию романа.
   Невенчанная жена, Агафья Ивановна по-прежнему занималась детьми и хозяйством, видела перемены в любимом муже и молча переживала его постоянные отлучки допоздна.
   Косицкая репетировала блестяще, вдохновенно, и Александр Николаевич влюблялся все больше и больше. Но встречаться они предпочитали тайно. Они писали друг другу письма. В одном письме Александр Николаевич, говоря о своих чувствах, писал: «Я вас на высокий пьедестал поставлю…» Ради своей Любови он был готов на все – оставить семейство, расстаться с Агафьей Ивановной…
   Шестнадцатого ноября 1859 года в Малом театре состоялась премьера «Грозы».
   История, показанная на сцене, была, казалось, довольно простая – купеческая жена, высоко нравственная и воспитанная в строгих правилах, влюбляется в приехавшего из Москвы молодого человека, изменяет мужу, мучается виной, затем публично кается и бросается с высокой кручи в Волгу.
   Но актеры играли так вдохновенно, а драматург открыл зрителям такие стороны человеческой жизни – человеческой черствости и ограниченности и человеческого страдания, – что публика аплодировала чуть ли не каждому выходу.
   Островский волновался безумно. Картина сменяла картину, зрители принимали по-прежнему прекрасно. И вот выход Косицкой… Он начинается со знаменитых слов: «Отчего люди не летают!..»
   «Вдруг ее подхватила, понесла за собой волна вдохновения, когда ты – уже и не ты, а просто частица Божия, и велением сверху, а не своей волей, ты творишь, сам зачарованный содеянным… В эти секунды легкое дыхание вечности просыпается в тебе. И ты сам не знаешь: как все складывается, как получается…» – так описал игру Косицкой один из исследователей ее творчества. А игра эта настолько потрясла современников, что они еще долго говорили о ней, как о театральном чуде.
   В сцене прощания с Борисом вместе с Косицкой рыдал весь зал. Игравшая Кабаниху Надежда Васильевна Рыкалова, опытная маститая актриса, стоя в кулисах в ожидании своего выхода, едва сдерживала слезы. Она вспоминала, что ей стоило немалых усилий снова войти в роль.
   Но вот пьеса сыграна. За кулисами Островский бросился к Косицкой и обнял ее. Впервые при всех.
   А потом, преодолев охватившее его волнение, воскликнул: «Сам Бог создал вас для этой роли!»
   А зал ревел и грохотал аплодисментами. Успех был поистине оглушительный.
   После премьеры был, как и положено, банкет. Но ни Косицкой, ни Островского там не было…
   «Гроза» вызвала бурю эмоций. Кто-то восторгался, а кто-то возмущался, лишь равнодушных не было. Любовь Павловна писала Александру Николаевичу: «”Гроза” гремит в Москве, заметьте, как это умно сказано, и не удивляйтесь».
   «Гроза» гремела в Москве, собирая полные залы. Публика валом валила посмотреть на «живую» женщину, бросающуюся в любовь, как в омут, а затем отдающую жизнь за эту любовь. Все шли смотреть Катерину-Косицкую.
   Но в реальной жизни Косицкая была не столь безудержной и страстной. Она и Островского просила быть сдержаннее и помнить о долге перед семьей. Любовь Павловна говорила ему, что не должно бросать «кроткую Агафью Ивановну». Однако Островский уже разлюбил свою верную и тихую гражданскую жену.
   Между прочим, в его последней пьесе «Не от мира сего» героиня, Ксения, произносит монолог, который вполне могла бы сказать Агафья Ивановна: «Поминутно представляется, как он ласкается к этой недостойной женщине, как она отталкивает его, говорит ему: „поди, у тебя есть жена“, как он клянется, что никогда не любил жену, что жены на то созданы, чтобы их обманывать, что жена надоела ему своей глупой кротостью, своими скучными добродетелями…»
   Возможно, именно роман «на стороне» был причиной того, что Агафья Ивановна стала часто болеть и все внимание сосредоточила на бедных своих детях, которые, на беду, умирали один за другим. Лишь старший мальчик пережил свою несчастную мать, да и то – ненадолго…
   Правда, надо отдать должное Александру Николаевичу – он старался не обижать Агафью Ивановну и поддерживать с ней спокойные, «нескандальные» отношения. Он и от посторонних требовал уважительного отношения к ней: Надежда Васильевна Рыкалова вспоминала, что все актеры Малого театра ездили представляться невенчанной жене драматурга.
   Островскому было нелегко. Он, словно герой какой-нибудь своей пьесы, разрывался между долгом и любовью. А потом… Гроза разразилась и в его жизни. Он получил еще одно письмо от Косицкой. «…Я горжусь любовью вашей, но должна ее потерять, – писала Любовь Павловна, – потому что не могу платить вам тем же… простите меня, я не играла душой вашей…»
   Он был потрясен. Он любил ее по-прежнему и не понимал, что случилось. Он просил объяснений.
   И получил их. Она полюбила другого.
   Новый возлюбленный Любови Павловны был молод и красив. И настойчив. Сын богатого купца Соколова, ветреный гуляка, на каждом представлении сидел в первом ряду, а после представления осыпал ее цветами. Немолодая актриса влюбилась, как девочка! Безоглядно, бездумно. А москвичи, на глазах у которых разворачивался бурный роман, только ворчали да осуждающе качали головами.
   Для Александра Николаевича роман «его Катерины» был мукой и унижением. Ко всему прочему, молодой любовник, прокутив все, что имел, стал обирать Косицкую. И разорил ее. А потом оставил.
   Ко времени этой влюбленности Никулин, муж Косицкой, уже умер, и она была свободна. Островский написал ей письмо, в котором предлагал вернуться к нему и обещал все простить…
   В ответ он написала: «…я не ребенок, вы знаете, я не брошу моей чести и не отдам моей любви, не убедившись в ней, а где есть любовь, там нет преступления, и любовь моя не потемнит меня и не спрячет моих достоинств…»
   Что мог ответить ей Островский, сам написавший пьесу о Катерине Кабановой? Ведь это он создал героиню, которая говорила со сцены всему миру о том, что там, «где есть любовь, там нету преступления»… Александр Николаевич словно попал в свою собственную пьесу – жизнь и творчество порой переплетаются самым невероятным образом.
   Островский пытался бежать от своего чувства – он часто уезжал из Москвы, но и вдали от Косицкой его любовь не проходила. Он старался не видеть ее, не встречаться с ней… А в 1863 году отправился за ней в Новгород, где тогда гастролировал Малый театр. По возвращении в Москву он каждый вечер ждал ее у театра. Иногда даже не подходил близко, а только кланялся издали.
   А в 1865 году он получил от нее последнее письмо: «Я пишу Вам это письмо и плачу, все прошедшее, как живой человек, стоит передо мной: нет, не хочу больше ни слова, прошедшего нет больше нигде…»
   История с купеческим сынком серьезно подкосила Любовь Павловну. Любовные переживания в жизни обернулись для нее, как и на сцене, трагедией. Оставшись без средств, она была вынуждена распродавать все ценное – подарки былых поклонников и даже платья. Через три года, в 1868 году, она умерла от рака. Ей был сорок один год.
   Спустя немного времени не стало и Агафьи Ивановны.
   К этому времени Островский завел себе молодую любовницу – выпускницу театральной школы Марию Бахметьеву. Она родила ему двух детей. Какое-то время он предпочитал жить с ней также в гражданском браке, но затем все-таки обвенчался. Семейная жизнь не принесла ему счастья. «Здоровье мое плохо… – писал он другу, – по временам нападает скука и полнейшая апатия, это нехорошо, это значит, что я устал жить…»
   И все же – была «Гроза» над Москвой. Были сильные, яркие чувства. Он любил и был любим.
   Много лет спустя, в 1923 году, у стен Малого театра установили памятник великому драматургу, создавшему русский национальный театр. Александр Николаевич грузно сидит в кресле, погруженный в какие-то, явно нерадостные, думы. Кажется, что он вспоминает свою жизнь, и в том числе то, как Люба Косицкая рассказывала ему о своем деревенском детстве, о своих надеждах и мечтах… Она приходила к нему летними вечерами, и они говорили – долго и упоительно, не желая расставаться, все ночи напролет, до ранних летних рассветов.

«Казанова в юбке». Романы Сары Бернар

   На склоне лет великая театральная актриса Сара Бернар однажды сказала: «Я была одной из величайших любовниц своего века». Она не преувеличивала – по свидетельствам современников, у этой женщины были тысячи (!) любовных связей. Несметное количество поклонников и столько же скандалов сопровождали Сару всю ее «взрослую» жизнь. Недаром ее называли «Казанова в юбке». Правда, самому Джакомо Казанове такое количество интрижек и не снилось.
   Однако прославилась любвеобильная актриса не своими романами, а потрясающим талантом – который, кстати, и приводил к ее ногам околдованных ее сценическими преображениями поклонников.
   Несравненная… Королева сцены… Величайшая актриса всех времен… Божественная Сара Бернар… Кто-то подсчитал, что если склеить все посвященные ей публикации в одну ленту, то этой лентой можно было бы обернуть земной шар. А если сложить в одну стопку все фотографии Сары, опубликованные в прессе, то стопка эта достигла бы вершины Эйфелевой башни.
   О ней писал и говорил весь мир. Перед ней преклонялись самые известные люди современности – Виктор Гюго, Александр Дюма-отец, Гюстав Дорэ и многие другие. Более того, ею восхищались представители королевских домов Европы: у Сары были «особые отношения» с наследником английского престола, будущим королем Эдуардом Седьмым, с принцем Наполеоном, племянником Наполеона Первого. Ее таланту отдавали должное император Австрии Франц-Иосиф, король Испании Альфонс, король Италии Умберто, король Дании Кристиан Девятый, герцог Фредерик. Не остался в стороне и русский император. Великие мира сего оказывали актрисе почести, каких, вероятно, удостаивались лишь самые выдающиеся особы.
   А она и была выдающейся. По сути, Сара Бернар была первой суперзвездой в мире.
   Родилась Сара 2 октября 1844 года. Она была незаконнорожденным ребенком, плодом любви знаменитой куртизанки – красавицы еврейки Жюли Ван Хард и студента-юриста Эдуарда Бернара. Любовь у родителей Сары была мимолетной, и отца своего она не знала. А мать, занятая поисками очередного любовника-клиента и жившая исключительно удовольствиями, почти не уделяла дочери внимания. Круг общения у этой «дамы с камелиями» был довольно широкий и, надо сказать, весьма «престижный». Одним из ее любовников был герцог де Морни, единокровный брат Наполеона Третьего. Достаточно близкие отношения были у нее и с Дюма-отцом.
   Вот в таком обществе росла Сара. Она была болезненным ребенком (с раннего детства ее мучил туберкулез, от которого она так и не смогла излечиться до конца своих дней), худенькой и бледной. Мамины приятели отзывались о девочке очень по-разному: одни величали ее «ангел в образе ребенка», а другие – «исчадие ада».
   Почти с самого рождения с девочкой происходили самые невероятные происшествия. Ей не было и двух месяцев, когда она выпала из люльки и шлепнулась прямиком на угли горящего камина. Орущего младенца тут же окунули в ведро с парным молоком, а затем обернули специальным масляным компрессом. Эту процедуру повторяли несколько раз, и, к счастью, никаких следов на теле не осталось.
   В девять лет Сара в споре с мальчишками заявила, что перепрыгнет через ров, перемахнуть через который еще не удавалось никому. Не удалось и ей. Будущая «божественная Сара» разбила лицо, сломала кисть руки и разодрала колени. Однако, когда ее несли домой, она сквозь слезы сердито кричала: «Все равно я через него перепрыгну!»
   Посмотрев на свою угловатую и взъерошенную дочь, мать решила поместить девочку в пансион при монастыре под присмотр монахинь. Первым делом Сару, дочь еврейки, крестили надлежащим образом, а затем занялись ее воспитанием. Уже через два года она стала такой ревностной католичкой, что удивляла своим религиозным рвением даже монахинь. К сожалению, это нисколько не умерило ее вспыльчивости и гневливости, порой сестрам приходилось окатывать ее из ковша святой водой. Несмотря на столь «радикальные меры», Саре нравилось жить в монастыре, и она иногда подумывала принять постриг.
   Шесть лет провела девочка в монастырских стенах, лишь изредка бывая дома с матерью. Но и в эти редкие часы мать была больше занята своими гостями. Чувствуя себя совсем ненужной, Сара, которой исполнилось пятнадцать лет, на очередном приеме в салоне матери объявила о своем желании посвятить жизнь Богу. Собиравшаяся у куртизанки публика не отличалась безгрешностью, и один из гостей зло и язвительно высмеял девочку прямо при всех. Поскольку рядом не оказалось монахинь с ковшом святой воды, Сара яростно налетела на обидчика, расцарапала ему лицо и вырвала клок напомаженных волос. Ее эмоциональность и непосредственность весьма впечатлили присутствовавшего при этой сцене герцога де Морни, который, смеясь, воскликнул: «Мой бог, да эта девчонка – прирожденная актриса! Ее место на сцене».
   Матушка Жюли хотела, чтобы дочь пошла по ее стопам и тоже стала куртизанкой, но, воспитанная при монастыре, Сара отказалась от этой, как она выразилась, «очень доходной формы работы».
   И тут в судьбу Сары, на правах «друга дома», вмешался де Морни. Герцог пригласил нескольких своих близких знакомых, в том числе и Жюли с Сарой, на спектакль в театр «Комеди Франсез». Сара впервые оказалась в театре, она сидела в ложе герцога и посматривала на сцену. Наконец, занавес поднялся – в тот день давали пьесу Жана Расина «Британник».
   Несколько позже один американский режиссер так описывал эти мгновения – начало спектакля: «И вот долгожданный миг настал: огни постепенно меркнут! О, этот миг! С чем можно сравнить те волшебные секунды, когда медленно гаснет свет, а вместе с ним замирает и ропот голосов, сменяясь тишиной? Так вздрагивают в последнем усилии крылья умирающей бабочки. Затем спускаются волшебные театральные сумерки, несколько мгновений в полумраке еще мерцают огни, но вот и их гасит невидимая рука, и тогда мягким, кошачьим прыжком обрушивается на занавес яркое, многоцветное сияние огней рампы и наполняет его трепетным биением жизни. О, этот занавес, за которым таятся неведомые чудеса, тайны, прекрасный, полный страстей, незнакомый мир, вот-вот готовый открыться нам. И какая бы ни шла пьеса, какие бы актеры в ней ни играли, этот готовый распахнуться занавес всегда пробуждает в вас чувство радостного, нетерпеливого ожидания».
   Нечто похожее происходило и в душе Сары – театр заворожил ее. А происходящее на сцене так потрясло девушку, что она разрыдалась. Как всегда, непосредственно – в голос. Недовольные зрители зашикали на нее, но ей было не до них, к тому же она никак не могла успокоиться. Саре помог один из гостей герцога – Александр Дюма-отец. Он придвинул свое кресло к креслу мадмуазель Бернар и ласково и сочувственно приобнял ее. Сара в последний раз всхлипнула и перестала рыдать.
   А герцог, утвердившись в своем мнении о призвании взрывной девушки, решил устроить ее в театральную школу – Консерваторию. К прослушиванию Сару готовил сам Дюма-отец, который искренне восхищался ее голосом, сравнивая его с «хрустально чистым ручейком, журчащим и прыгающим по золотой гальке».
   И вот она предстала перед серьезной комиссией. Внешние данные Сары были прямой противоположностью того, что предпочитали видеть на сцене в середине девятнадцатого века: худенькая, угловатая, невысокого роста, с небольшой грудью и узкими бедрами. Но эти чудные, цвета морской волны, глаза! И совершенно волшебный голос! Современники называли его «золотым голосом» и говорили, что он просто «ласкает» слух…
   Сара блестяще сдала экзамен. Своим завораживающим голосом она рассказала комиссии басню Лафонтена и… была зачислена в театральную школу. Здесь она проучилась три года и, в результате упорных трудов, получила на выпускном конкурсе вторую премию.
   Герцог де Морни не оставил своих забот о талантливой девушке, и его стараниями Сара Бернар начала свою театральную карьеру в одном из самых популярных театров Парижа – «Комеди Франсез».
   К сожалению, дебют восемнадцатилетней актрисы, состоявшийся 1 сентября 1862 года, не произвел ни на зрителей, ни на критиков особого впечатления. Дебютировала она в трагедии Расина «Ифигения в Авлиде». Первый выход на публику был непростым: «Когда занавес медленно стал подниматься, я думала, что упаду в обморок», – вспоминала Сара.
   Критики на появление новой актрисы отозвались довольно кисло: «Молодая актриса была сколь красива, столь же невыразительна…» А зрители, привыкшие к «сочным» актрисам, были поражены невероятной худобой дебютантки. Когда Сара по ходу пьесы протянула руки к своему партнеру, какой-то остряк из зала выкрикнул: «Осторожно, месье, а не то она проткнет вас своими зубочистками».
   Явление Сары Бернар на сцене фурора не произвело. Она была расстроена и разочарована. Отработав два сезона в «Комеди Франсез», Сара попросила у своего покровителя, Александра Дюма, рекомендательное письмо и уехала в Бельгию, в надежде понравиться тамошней публике. Но чуда не произошло – бельгийцы приняли ее так же, как и французы. Зато произошло другое.
   В Брюсселе Сару пригласили на костюмированный бал, на котором присутствовало все высшее общество столицы Бельгии. Сара потрудилась над своим обликом и выглядела очень эффектно – молоденькая, стройная, с огромными глазами, в роскошном бархатном платье елизаветинской эпохи…
   Она вспоминала, как дрогнуло ее сердце, когда ей поклонился невысокий, но прекрасно сложенный молодой человек в костюме Гамлета. Он обворожил ее своими великолепными манерами. И немудрено – это был герцог Анри де Линь, представитель одной из самых блистательных семей Бельгии.
   Они танцевали весь вечер, очарованные друг другом.
   Через некоторое время Сара вернулась в Париж, и молодой герцог последовал за ней. Они встречались почти каждый день, и в конце концов влюбленный Анри сделал ей предложение. Его не волновало ни ее происхождение, ни ее профессия, он хотел, чтобы она стала его женой. Только Саре следовало оставить сцену – это единственное условие, которое поставил ей герцог.
   Сара дала свое согласие, и Анри отправился в Брюссель для серьезного разговора с семьей. Родственники были вне себя от возмущения – дочь куртизанки, еврейка, непризнанная актриска метит к ним в невестки!
   Семейство поручило одному из кузенов Анри съездить в Париж и разобраться на месте с «нахальной девицей». Молодой человек, обуреваемый самыми неприятными эмоциями, явился к Саре и был, можно сказать, разоружен – любезная и обаятельная девушка его буквально очаровала. Теперь ему было совсем нелегко выполнить возложенную на него миссию – разъяснить Саре, какая участь ждет Анри, если он все-таки женится на ней: разрыв с семьей, лишение наследства, отторжение от общества…
   Саре не понадобилось долго размышлять, ей сразу стало ясно, что она должна пожертвовать своей любовью. Когда из Брюсселя вернулся Анри, по-прежнему полный решимости жениться на ней, Сара объявила ему, что они расстаются. Он очень разволновался и долго отговаривал ее, но безуспешно – Сара бывала такой упрямой! Чтобы окончательно порвать с Анри, она заявила, что подписала ангажемент с одним парижским театром. Молодой герцог почувствовал себя в глупейшем положении – ее заявление прозвучало почти как оскорбление, – его милая Сара предпочла сцену его любви и их семейному счастью… Он даже не догадывался, что Сара беременна.
   Они расстались. А через несколько месяцев она родила сына. Даже много лет спустя Сара старалась не «задеть» имя герцога де Линя и на вопросы журналистов, которых всегда очень волновало, кто же отец ее ребенка, отвечала неопределенно: мол, я и не упомню, то ли Виктор Гюго, то ли генерал Буланжэ…
   Расставание с Анри далось ей очень тяжело; чтобы забыться, Сара с головой ушла в работу. Она изучила весь репертуар театра и была готова в любую минуту подменить заболевшую актрису, она полностью отдавалась театру, его интересам и его нуждам. Но на сцене она по-прежнему не блистала, а однажды произошел инцидент, который едва вообще не покончил с ее театральной карьерой.
   Сара привела в театр младшую сестру Регину. Девочка впервые оказалась за кулисами театра, и потому глазела по сторонам и не смотрела под ноги. Совершенно случайно она наступила на длинный шлейф платья одной из ведущих актрис театра мадам Натали. Экспансивная мадам Натали с такой силой оттолкнула девочку, что Регина отлетела, врезалась в гипсовую колонну и рассекла лоб о ее неровный край. Увидев это, Сара, не задумываясь, залепила мадам такую оплеуху, что известная ведущая актриса шлепнулась на пол. Скандал был грандиозный. Сара была вынуждена уйти из «Комеди Франсез».
   Однако ее быстро приняли в труппу театра «Одеон», где предложили роль в одной из пьес Александра Дюма-отца. Эта работа принесла ей первый большой успех. Затем, в 1868 году, она прекрасно справилась с ролью мальчика в пьесе Пьера Корнеля «Атали». С каждой новой ролью Сара набиралась все больше и больше опыта и мастерства, ее игра становилась все лучше и лучше, и вскоре она привлекла особое внимание публики. А затем к ней пришли признание и известность.
   Не забывала Сара и «общественную» жизнь. Привыкшая к материнским раутам, она легко вписалась в светскую жизнь Парижа. У нее появилось множество новых знакомых – актеров, режиссеров, художников, литераторов и просто «околотеатральных» людей. Сара никогда не жаловалась на отсутствие внимания со стороны мужчин, но сейчас ее успех стал совершенно невероятным. Это была уже не угловатая взъерошенная девчонка, а образованная, уверенная в себе, чрезвычайно обаятельная и элегантная молодая женщина. С возрастом Сара приобрела свой стиль: она носила мужские костюмы и элегантно курила сигареты с длинным мундштуком. Это был не просто вызов, а очередное проявление характера. Ко всему прочему, Сара занималась боксом и фехтованием, водила машину, ну и брала уроки живописи и скульптуры. Она прекрасно ездила верхом, отлично стреляла из пистолета и часто повторяла, что если бы была мужчиной, то дралась бы на дуэли каждый день.
   Сейчас все это не вызывает ни капли удивления – например, в брюках ходит больше половины женского населения Европы и Америки, но во второй половине девятнадцатого столетия подобное поведение одинокой женщины с ребенком вызывало не то что удивление, а шок! Можно смело сказать, что Сара Бернар «стояла у истоков» женской эмансипации.
   Однако ее экстравагантность никого не отпугивала. Наоборот, как мы уже говорили, она пользовалась невероятным успехом у самых неординарных мужчин.
   В 1870 году в Париж вернулся Виктор Гюго, двадцать лет он провел в политическом изгнании. Семидесятилетний писатель решил сразу же включиться в творческую жизнь столицы и поставить в театре свою пьесу «Рюи Блаз». Естественно, с участием знаменитой Сары Бернар.
   Гюго предложил провести слушание и обсуждение пьесы у себя дома и пригласил всю труппу. Но Сара написала известному на весь мир писателю и пэру Франции, что больна и быть на слушании не может. На следующий день пришел ответ: «Я Ваш слуга, мадам». Чтение пьесы было отложено и перенесено в театр.
   Репетиции прошли нормально, все с нетерпением и волнением ожидали премьеры. Успех «Рюи Блаза» превзошел все самые смелые ожидания. После спектакля Гюго пришел в гримерную к Саре и опустился перед ней на колени, он целовал ей руки и со слезами на глазах благодарил ее за чудесное исполнение роли.
   Возраст нисколько не помешал ему влюбиться в молодую актрису. Саре тогда не было и тридцати лет.
   Но Сару волновал только ее фантастический успех. Ее признали лучшей актрисой страны, однако она рвалась к новым горизонтам, осваивала новые роли, ее притягивало то театральное пространство, которое прежде было табу для женщин-актрис. В истории театра было время, когда все роли исполняли исключительно мужчины, теперь Сара Бернар играла мужские партии – Гамлета в одноименной пьесе Уильяма Шекспира, Лоренцо в исторической драме Альфреда де Мюссе «Лорензаччо». И, конечно же, она не забывала классический репертуар. Так, например, Федра в драме Жана Расина была ее любимой ролью – сорок лет Сара Бернар выходила на сцену в образе женщины, страдающей от неразделенной любви:
Я, глядя на него, краснела и бледнела,
То пламень, то озноб мое терзали тело,
Покинули меня и зрение и слух,
В смятенье тягостном затрепетал мой дух.
Узнала тотчас я зловещий жар, разлитый
В моей крови, – огонь всевластной Афродиты.

   Четыре десятка лет произносила она страстные монологи Федры – и каждый раз по-новому, все ярче, насыщеннее и мощнее. Зрители проникались ее чувствами, они страдали и плакали вместе с ней.
   Слава Сары Бернар не росла, она взлетала – все выше и выше. Вслед за славой ввысь тянуло и саму Сару: во время постройки ее особняка она забиралась на строительные леса и помогала рабочим, но это было для нее низковато, и в 1878 году она летала над Парижем на воздушном шаре.
   Правда, и на земле она не забывала об эксцентричности. Верхом ее «причуд» был гроб из розового дерева, который «сопровождал» Сару во всех поездках. Этот гроб Саре по ее просьбе купила мать, после того как впечатлительная девочка услышала от врачей, что умрет в юном возрасте. Сара всю жизнь боялась внезапно умереть и не хотела, чтобы после ее смерти ее положили в «какой-нибудь уродец», а потому всюду возила с собой гроб, подаренный матерью. В этом гробу она часто фотографировалась. Ее приятельница, актриса Мари Коломбье, писала, что Сара нередко занималась любовью прямо в гробу с кем-нибудь из своих многочисленных кавалеров. Правда, соглашались на такой эксперимент далеко не многие, у некоторых «такая похоронная мебель убивала все их желания»…
   И тем не менее самые прославленные драматурги мечтали о том, чтобы «божественная Сара» обессмертила их творения своей игрой. Многие из них писали специально для нее. Викторьен Сарду – «Теодору», через три года «Тоску», а еще позже «Колдунью». Эдмон Ростан – «Принцессу Грезу», «Самаритянку», «Орленка». Одной из ее лучших ролей была роль Маргариты Готье в «Даме с камелиями» Александра Дюма-сына.
   Многие современники отмечали, что особенно ей удавались сцены смерти. Один из режиссеров, который видел Сару Бернар в пьесе Луи Вернея «Даниэль», вспоминал: «…наступает вдохновенный миг, столь же ослепительно и внезапно озаряющий театральные подмостки, как вспышка молнии освещает ночной пейзаж.
   Бернар добилась этого в финале спектакля, в сцене смерти. Откинувшись на высоко взбитых подушках, она умирала. В последние минуты, когда жизнь еле теплилась в ней, она вдруг приподнялась и села. В ее голосе и в лице… появилось что-то новое, покоряющее своей силой. Почти шепотом она сказала несколько слов, и казалось, что жизнь отлетела от нее. Все актрисы, которые играли при мне умирающих, все, исполнявшие именно эту сцену, испустив последний вздох, непременно падали на подушки, грациозно вытянув руки и запрокинув бледное, в рамке кудрявых волос лицо, чтобы те, кто сидит в зале, смогли увидеть последнюю улыбку (лучезарный свет, покой, печаль) или все что угодно. Бернар сыграла сцену иначе: неожиданно резким движением, так, что мы все похолодели и задрожали в своих креслах, она рухнула вперед, неловко и тяжело, как свинцовая, трагически вытянув руки вдоль тела ладонями наружу. В этой позе она застыла. Да, это была смерть, настоящая, окончательная, неподдельная. Конечно, это был только театр, но это было высокое искусство. Тот неповторимый штрих, который заставлял воскликнуть: “На сцене великая Сара Бернар!”»
   Знаток театра князь Сергей Михайлович Волконский в книге «Мои воспоминания» писал: «…это само искусство, это только искусство, без всякой примеси. Если бы меня спросили, какой самый великий пример техники, я не задумываясь скажу – Сара Бернар. Это самая полная, самая отчетливая картина сценического мастерства, какую я видал».
   Казалось бы, князь тоже отмечает талант великой актрисы, но как «невосторженно» все это звучит, ему, похоже, не хватает в ее игре жизни, естественности – воздуха…
   Были и более суровые судьи. В декабре 1881 года Иван Сергеевич Тургенев в одном из писем к своей знакомой писал: «Не могу сказать, как меня сердят все совершаемые безумства по поводу Сары Бернар, этой наглой и исковерканной пуристки, этой бездарности, у которой только и есть, что прелестный голос. Неужели же ей никто в печати не скажет правды?»
   Кстати, по поводу ее «золотого голоса» князь Волконский высказался более тепло: «…я вспоминал впечатление этого говорка, когда в „Даме с камелиями“ она, опускаясь на грудь любовника, только не вперед, а назад, как бы навзничь, этим самым „знаменитым говорком“ говорит, замирая: “Je t’aime, je t’aime, je t’aime“, – бесчисленное количество раз, все слабее и слабее, погружаясь в блаженное замирание. Тут же вспомнил я трагический шепот, в стольких ролях пробегавший ужасом по зале. Вспомнил ее рычание, когда в „Тоске“, заколов Скарпиа, она наклоняется над его трупом, повторяя одно слово – “Meurs!”[2] И это слово, в котором рычанье леопарда, вонзается в труп, как повторяющиеся удары кинжала; этим словом она добивает его. И, наконец, золотые верхи – басня о двух голубях, которую она читает во втором действии „Адриенны Лекуврер“.
   Все это великое разнообразие – ее собственность, ее особенность, и никогда не будет повторено в таком масштабе. Таких расстояний от радости к горю, от счастия к ужасу, от ласки к ярости я никогда не видал; такой «полярности» в театральном искусстве нам, то есть нашему поколению, никто не показывал».
   Все так же влюбленный в Сару, Виктор Гюго предложил для постановки другую свою пьесу – «Эрнани». По ходу действия героиня пьесы влюбляется в Эрнани – главного персонажа. Сара, подхваченная эмоциями, по уши влюбилась в Мунэ-Сюлли, актера, исполняющего роль Эрнани. Мунэ-Сюлли был тоже достаточно знаменитым актером, одним из лучших в свое время, и к тому же очень красивым мужчиной. И эта любовь Сары была взаимной и страстной. Ее избранник был не просто красив, но и нежен, не просто мужественен и независим, но и талантлив и энергичен.
   За влюбленной парой следил весь Париж. История любви двух прославленных актеров привлекла к ним еще больше внимания. Они повсюду были вместе – и на сцене, и на репетициях, и за стенами театра. А вечерами публика штурмовала театр, чтобы увидеть, как двое влюбленных говорят о своей любви на сцене.
   Второй их совместной работой была пьеса «Отелло». Судьба часто подшучивает над влюбленными, ставя их в «пророческие» ситуации…
   Как-то Мунэ-Сюлли узнал, что Сара изменяет ему. Он искренне любил ее, и известие об измене стало для него очень большой неприятностью.
   И вот однажды, во время трагической конечной сцены в «Отелло», когда ревнивый мавр, в порыве гнева, душит свою любимую жену, Саре и впрямь показалось, что ей нечем дышать. Она задергалась, по-настоящему задыхаясь под сжимающимися пальцами «ревнивого Отелло»… К счастью, режиссер вовремя сообразил, что происходит, и приказал опустить занавес на несколько минут раньше, – впервые зрители не увидели, чем же кончается трагедия Шекспира…
   Естественно, после таких «выяснений отношений» Бернар и Мунэ-Сюлли расстались.
   В 1880 году Сара Бернар создала свою собственную театральную труппу, с которой отправилась в мировое турне. И вскоре слава «божественной Сары» гремела на весь мир.
   Но, даже будучи мировой знаменитостью, она не могла справиться со своими хлещущими через край эмоциями – перед каждым спектаклем она чуть ли не тряслась от страха, а иногда, едва опускался финальный занавес, падала в обморок. Усугублял положение и неизлечимый туберкулез.
   Нервы и болезнь «сжигали» и так худую Сару, и те, кто не числил себя ее поклонником, называли ее «прекрасно отполированным скелетом». Однако при этом она обладала недюжинной силой воли и потрясающей энергией. Был в этой хрупкой женщине какой-то магнетизм, притягивавший к ней и мужчин, и женщин.
   В любви она была очень страстной, тем не менее в своих воспоминаниях Сара писала: «Дом моей матери всегда был полон мужчин, и чем больше я их видела, тем меньше они мне нравились».
   Первый мужчина появился у нее, когда ей было восемнадцать лет. Это был не кто-нибудь, а граф де Керагри. Настоящую же любовь она познала только с Анри де Линем, про которого мы уже писали. Эта же любовь подарила ей сына Мориса – единственного мужчину, которого она обожала до конца своих дней.
   Были среди ее поклонников, как мы уже говорили вначале, и весьма известные мужчины, например, Эмиль Золя, Оскар Уайльд, Эдмон Ростан. Она обожала, когда эти талантливые знаменитости пели ей в своих произведениях дифирамбы.
   Составить полный список ее любовников не представляется возможным – она и сама, наверно, не могла упомнить всех. Говорят, она соблазнила всех правителей Европы, в том числе и самого папу римского.
   Крутила она романы и с более «простыми» мужчинами – своими театральными партнерами. Заканчивалась совместная работа – заканчивался роман. Мужчины не жаловались. А многие даже становились ее добрыми друзьями.
   Среди этого океана влюбленных мужчин для замужества она выбрала греческого дипломата Аристидиса Жака Дамала, который был на одиннадцать лет ее моложе. Произошло это в 1882 году, и брак продлился всего несколько месяцев.
   Современники описывали Аристидиса как что-то среднее между маркизом де Садом и Казановой. Возможно, Сара сочла себя той единственной, ради которой он «исправится». И ошиблась. Аристидис и не подумал меняться. Он изменял Саре направо и налево, а потом ей же обо всем и рассказывал. А еще этому извращенцу нравилось публично унижать и оскорблять свою знаменитую супругу. Но и ее характер никуда не делся, – она быстро с ним развелась.
   Правда, когда в 1889 году Аристидис умирал от слишком бурного увлечения наркотиками, Сара была рядом с ним и терпеливо заботилась о нем…
   Но вернемся к началу восьмидесятых, когда Сара отправилась в мировое турне. Она побывала в Канаде и Соединенных Штатах, затем в Австралии и Южной Америке, потом вновь в Соединенных Штатах и, наконец, в России.
   Александр Третий прибыл в театр лично познакомиться с мировой знаменитостью. Сара присела в глубоком реверансе перед его императорским величеством, но русский царь удержал ее и вежливо молвил: «Нет, мадам, это я преклоняюсь перед вами». Он подарил великой актрисе изумительной работы золотой браслет, украшенный бриллиантами.
   Это был, естественно, не единственный подарок от восхищенного поклонника. Подобных даров у Сары Бернар было множество. Да и зарабатывала она очень много – ее гонорары, особенно во время зарубежных гастролей, были по тем временам баснословны. Однако образ жизни, который она вела, «съедал» все ее деньги.
   У нее вечно устраивались какие-то приемы, на которых гостей кормили самыми изысканными блюдами. Дом ее был полон всяческой живности, которую она покупала, подбирала и которую ей дарили – Сара очень любила животных. Это была не причуда и не блажь – в одну из холодных парижских зим она истратила две тысячи франков на покупку хлеба для голодных городских воробьев.
   В 1900 году Саре исполнилось пятьдесят шесть лет, и в этом году она играла роль юного принца в пьесе Ростана «Орленок». Премьера состоялась 15 марта, спектакль прошел блестяще – Сару вызывали на сцену тридцать раз. Наконец, она раскланялась в последний раз и ушла окончательно, однако и после этого зал продолжал скандировать ее имя.
   В эту эпоху в Париже были две достопримечательности: недавно возведенная Эйфелева башня и Сара Бернар.
   Ей был шестьдесят один год, когда при неудачном падении она очень серьезно повредила ногу. Лечение мало помогало, и актрису мучили сильные боли. Однако она продолжала играть на сцене. И даже попробовала себя в новом искусстве – кино. Но в кино еще не было звука, а одним из главных достоинств Сары Бернар был, как мы помним, ее неповторимый голос…
   С годами травмированное колено все чаще напоминало о себе, ходить актрисе становилось все труднее и больнее, и в 1915 году Саре пришлось ампутировать ногу. И вновь на помощь «божественной Саре» пришел ее упрямый характер и неукротимая воля. Она не перестала играть, и при первой возможности отправилась на фронт Первой мировой войны – выступать перед солдатами.
   Сидя в кресле, она играла отрывки из своих наиболее известных партий. В роли царицы Аталии Сару Бернар выносили на сцену на специально сооруженных носилках. И впечатление от ее игры нисколько не изменилось – она была все так же блистательна, она была все той же Сарой Бернар!
   Ни инвалидность, ни возраст не влияли на Сару. И на ее желание любить. Однажды один писатель спросил Сару, когда она перестанет заводить романы. И актриса ответила: «Когда я перестану дышать».
   Ей было шестьдесят шесть лет, когда она во время очередных гастролей по Соединенным Штатам познакомилась с американцем голландского происхождения Лу Теллегеном. Он был моложе ее на тридцать пять лет, что не мешало ни ему, ни ей – их любовь длилась четыре года. В своей автобиографии Теллеген написал, что эти годы были «самыми лучшими» в его жизни.
   Сара Бернар продолжала выступать почти до самой смерти. А прожила она, несмотря на угрозы врачей, до семидесяти восьми лет. И в свой последний год она работала – снималась в фильме молодого режиссера С. Гитри «Провидица». Именно во время съемок у Сары случился приступ, и съемки были остановлены.
   Толпы верных поклонников пришли к дому великой Сары Бернар, волнуясь о ее здоровье. И даже в эти мучительные дни, угасая, она осталась верна себе – Сара выбрала шесть молодых актеров, которые должны были нести ее гроб. Она хотела и после смерти быть в окружении красивых мужчин.
   Утром 26 марта 1923 года в своем доме в Париже она потеряла сознание, а в 8 часов вечера лечащий врач актрисы открыл окно и объявил многотысячной толпе: «Мадам Сара Бернар почила…»
   На похороны «божественной» пришел чуть ли не весь Париж. Десятки тысяч искренне скорбящих людей шли за гробом из розового дерева через весь город от дома Сары до кладбища Пер-Лашез. И весь этот путь, последний путь великой актрисы, был буквально усыпан камелиями – ее любимыми цветами.
   Ее девизом при жизни были слова: «Несмотря ни на что». Все семьдесят восемь лет она прожила «несмотря ни на что» – начиная с падения в горящий камин во младенчестве и кончая непрерывной борьбой с болезнями. И что бы ни говорили люди, не считавшие ее великой актрисой, ни один не смог бы отказать ей в «звании» великой женщины. Все перипетии своей судьбы она встречала лицом к лицу и всю жизнь отличалась замечательным чувством юмора.
   О ее находчивости и остроумии рассказывали множество историй, мы приведем здесь лишь некоторые из них.
   Однажды Сара Бернар выступала в роли нищенки. Ее роль кончалась словами: «Идти больше нет сил. Я умираю от голода». Вдруг кто-то из зрителей в зале заметил у нее на руке дорогой золотой браслет, который актриса забыла снять пред спектаклем. Из зала последовала реплика: «Продайте браслет!»
   Актриса не растерялась и тихим голосом закончила свой монолог: «Я хотела продать свой браслет, но он оказался фальшивым»…
   Зал взорвался аплодисментами.
   Другая история произошла в Соединенных Штатах. Когда Сара Бернар была на гастролях в Нью-Йорке, один из пасторов местной церкви регулярно поносил ее в своих проповедях. Она узнала об этом и написала ему записку: «Дорогой коллега! Зачем вы так поступаете? Мы, комедианты, должны поддерживать друг друга».
   А когда ей сообщили, что шум вокруг ее имени в Нью-Йорке оказался гораздо больше, чем по поводу посещения этого города правителем Бразилии, Сара спокойно ответила: «Ах, это был всего лишь один из императоров…»
   На одном представлении президент Франции, сидевший в почетной ложе театра, бросил к ногам актрисы букет и крикнул: «Да здравствует Сара!» Она, низко поклонившись, ответила: «Vive la France!» («Да здравствует Франция!»)
   Многие высказывания Сары Бернар стали афоризмами и даже получили название «бернаризмов». Например, такие:
   «Велик тот артист, который заставляет зрителей забыть о деталях».
   «Люди добрые, умные, жалостливые, собравшись вместе, становятся гораздо хуже. Отсутствие чувства личной ответственности пробуждает дурные инстинкты. Боязнь показаться смешным лишает их доброты».
   «Моя слава приводила в ярость моих врагов и досаждала моим друзьям».
   «Если кому-то и написано на роду стать важной персоной, то судить об этом следует только после его смерти».
   «Любопытная особенность нашей профессии: мужчины завидуют женщинам гораздо сильнее, чем женщины завидуют мужчинам».
   Однажды перед началом спектакля «Дама с камелиями» актриса «предупредила»: «Если публика сегодня будет капризничать, я умру уже во втором акте!»
   Великая Сара Бернар написала автобиографическую книгу «Моя двойная жизнь», но многое в ней скрыла, о многом недоговорила… Она лишь приоткрыла завесу в свой мир. И вряд ли мы когда-нибудь сможем до конца разгадать величайшую тайну по имени Сара Бернар.

«Горькая судьбина». Полина Стрепетова и Модест Писарев

   Замечательную русскую актрису Полину Антипьевну Стрепетову с самого рождения окружала атмосфера тайны, некоего мистического рока. Она была женщиной страстной, упорной и, казалось, сама бросала вызов судьбе. А судьба, которая поначалу одарила Стрепетову невероятным сценическим успехом и настоящей любовью, затем принесла горечь расставания с любимым и скорое забвение – и зрителями, и критиками…
   День рождения Полины неизвестен. Дело в том, что звезда русской сцены второй половины девятнадцатого века была подкидышем.
   Подбросили девочку не к церкви и не в приют, а на порог дома супругов Стрепетовых – Антипа Григорьевича, парикмахера Нижегородского театра, и Елизаветы Ивановны, актрисы того же театра. Произошло это поздним вечером 4 октября 1850 года. Стрепетов вышел из дома запереть ворота и закрыть ставни и на крыльце обнаружил укутанного в тряпки младенца. Антип Григорьевич внес ребенка в дом и послал за квартальным. Однако когда полицейский прибыл, супруги Стрепетовы решили не отдавать малышку в приют. На следующий день Антип Григорьевич пригласил священника, который окрестил приемную дочь Стрепетовых Пелагеей, но домашние звали ее Полиной.
   Надо заметить, девочку подбросили Стрепетовым не просто так. Об их доброте и милосердии было известно многим, ведь к тому времени они уже два года воспитывали мальчика Ваню, которого нашли в каком-то подвале рядом с умирающей роженицей.
   Настоящие родители Полины так никогда и не объявились. Правда, ходили слухи, что она была «плодом любви» артистки Глазуновой и гвардейского офицера Алексея Балакирева, отца знаменитого композитора и пианиста.
   Через много лет, уже взрослая Полина, встретилась с Глазуновой, и была удивлена ее враждебностью: «Если эти рассказы не праздная болтовня, невольно покажется странной такая вражда ко мне человека, не имеющего со мной ничего общего. Если бы мы состояли в одном амплуа, возможно было бы предположить зависть. Но наши амплуа диаметрально противоположны». В этом Стрепетова ошибалась – Глазунову, скорее всего, раздражала не сама Полина, а беспричинные (и порочащие ее) слухи, связывающие ее со Стрепетовой. Вся эта ситуация очень напоминала пьесу Островского…
   Приемные родители не имели средств, чтобы дать Полине систематическое образование. Писать и читать ее учил сосед-старичок, когда-то обучавшийся в семинарии. Воспитанием девочки занималась няня, бывшая крепостная. Няня пела Полине долгие, грустные песни, рассказывала занимательные и поучительные сказки, но чаще говорила о тяжелой жизни русского народа и, конечно же, о тяжкой женской доле. Полина полюбила чтение и всю жизнь много читала. Когда она была уже актрисой, ее любимым автором стал Виссарион Григорьевич Белинский, бывший в те годы властителем многих умов.
   Супруги Стрепетовы были не только сострадательными, но и гостеприимными людьми – в их доме почти каждый вечер собирались актеры. Веселая, дружественная обстановка очень нравилась маленькой Полине, и актеры казались ей самыми лучшими людьми.
   Ей было семь лет, когда она впервые вышла на сцену – в роли мальчика в двухактной французской драме «Морской волк». Полине так понравилось «представлять», что она решила стать актрисой. Родители, слишком хорошо знавшие театральную жизнь, пытались отговорить дочь от этого необдуманного шага, но безрезультатно. Одна была надежда: подрастет – одумается.
   Но Полина своего решения не меняла. Она росла буквально на сцене, стараясь участвовать во всей жизни театра. С годами домашняя жизнь Стрепетовых становилась тяжелее – Антип Григорьевич начал попивать, а Елизавета Ивановна состарилась, и теперь ей предлагали роли старух, да и то во втором составе. Эти горькие обстоятельства привели к тому, что родители стали подумывать пристроить девочку на сцену.
   «Она чрезвычайно неуклюжа, неповоротлива и нехороша собой. С ее ли грацией мечтать о сцене? – сомневалась приемная мать. – Если даже впоследствии и окажется способность, то будет играть комические роли…» Столь суровая оценка была, тем не менее, справедливой: в подростковом возрасте Полина выглядела чрезвычайно нескладной – худая, угловатая, черты лица неправильные, да к тому же искривленный болезнью позвоночник производил впечатление горба.
   «Тебе бы в учительницы пойти или в гувернантки», – вздыхала Елизавета Ивановна. Но Полина стояла на своем: «Нет-нет, я непременно буду актрисой». И в конце концов Елизавета Ивановна согласилась помочь дочери. Она упросила антрепренера из Рыбинска взять дочку «на пробу» с уговором назначить ей жалование, только если Полина «будет полезна». Так Полина Стрепетова вместе с приемной матерью отправилась на первые гастроли. Ей было тогда четырнадцать лет, что не мешало антрепренеру заставлять девочку работать несколько месяцев бесплатно. Однако Полина не только не роптала, но и была почти счастлива. Она с радостью исполняла все маленькие роли и выходы без слов, так что к концу сезона растроганный и довольный антрепренер платил юной актрисе по 18 рублей в месяц, а это было чуть больше половины заработка ведущих актеров. По тем временам – хорошие деньги.
   Публику в Рыбинском театре развлекали преимущественно водевилями и мелодрамами. Но вот решили поставить нечто более серьезное – драму Алексея Писемского «Горькая судьбина». Эту пьесу критики считали непревзойденной по силе и яркости изображения быта русской деревни, однако на сцене «Горькая судьбина» успеха не имела. Ее ставили и в Москве, и в Петербурге, и в Ярославле, и в Симбирске, и в Казани, но нигде пьеса не была принята должным образом.
   И вот Рыбинский театр взялся за постановку. А в день премьеры актриса, которая должна была играть героиню – Лизавету, заболела. Ее подменила Полина Стрепетова… Это был триумф. Игра юной актрисы вызвала настоящую бурю аплодисментов и восторженные рецензии в газетах.
   Один из современников, видевших Стрепетову в роли Лизаветы, писал: «Это была уже не игра. Это была полная иллюзия, художественное воплощение трагического женского образа. Когда артистка в первом действии, потупившись, теребит кончики передника и затем поднимает свои удивительные глаза и говорит мужу: „Никаких я против вас слов не имею!“, когда она в третьем акте выбегает простоволосая, в посконном сарафане и кричит: „Нету, нету, не бывать по-вашему!“ – в зрительном зале становится удивительно тихо. Все собравшиеся в своем переживании словно сливались воедино, в одну душу, и эта душа отдавалась во власть артистки».
   С этого спектакля началось восхождение Полины к вершинам успеха. Уже к концу первого в жизни сезона она могла сама выбирать себе роли. Юная актриса, много читавшая и знавшая репертуар большинства театров, выбрала для себя пьесу Петра Боборыкина «Ребенок». Своей чуткой, замечательной игрой эта невзрачная в жизни девушка буквально преобразила пьесу – спектакль имел невиданный успех в Рыбинске и Ярославле.
   Антрепренер был чрезвычайно доволен столь неожиданной удачей и возил свою труппу по всем театральным городам провинции. Так, через два года Полина оказалась в Симбирске, где ее игру увидел Владимир Александрович Соллогуб, замечательный русский писатель. Игра Стрепетовой произвела на Соллогуба очень сильное впечатление, и он рассказал о молодой актрисе известному антрепренеру и режиссеру Петру Медведеву: «Вот, батенька, вы всегда разыскиваете молодые таланты: поезжайте-ка в Симбирск, посмотрите актрису Стрепетову. Это такой талантище, что может прогреметь на всю Россию».
   Петр Медведев действительно искал талантливых актеров, а потому тут же отправился в Симбирск. К сожалению, в те дни, что он был в городе, Стрепетова не была занята в спектаклях. Не желая отступать, Медведев пошел к ней на квартиру. Он вспоминал, что, придя с визитом, увидел «…какую-то нечесаную, неумытую, некрасивую женщину в стоптанных туфлях». Он был неприятно удивлен, но, помня отзыв Соллогуба, предложил Полине контракт. Тут она его удивила еще больше и еще неприятнее – потребовала 75 рублей в месяц. Медведев так возмутился «наглостью провинциальной актриски», что удалился, едва не хлопнув дверью.
   А Стрепетова продолжала свое триумфальное турне. Ее слава гремела все громче, и вот через два года судьба вновь свела Петра Медведева и Полину. Это было в Казани, и в этот раз он увидел ее игру. После спектакля Медведев умолял ее согласиться на 75 рублей за каждое представление…
   Надо отдать должное Полине: успех не кружил ей голову – она никогда не забывала о родителях. Каждый раз, отыграв сезон, она приезжала в Нижний Новгород к отцу с матерью. В тот год, получив большие гонорары, она накупила множество подарков и прибыла в Нижний. Дома ее ждала печальная картина: отец пил почти без просыпа, а мать маялась возле него, поскольку больше не получала ни одного предложения из театра. Побыв с родителями и утешив их, как могла, Полина вернулась в театр.
   В восемнадцать лет Стрепетова поступила в самарскую труппу, которой руководил воспитанник Малого театра Александр Андреевич Рассказов. Полина оказалась в совершенно иной, непривычной актерской среде – театр Рассказова разительно отличался от большинства провинциальных театров. Будучи сам сильным актером и образованным человеком, Рассказов и труппу набирал соответствующую. Все его молодые актеры были с университетским образованием, и все они вскоре приобрели широчайшую известность – и Александр Ленский, и Модест Писарев, и Василий Андреев-Бурлак… Рядом с такими людьми Стрепетова явственно почувствовала нехватку знаний и рьяно взялась изучать литературу, музыку, французский язык и, конечно же, актерское мастерство. Приняли Полину в труппе очень хорошо, и ей было легко и приятно работать в театре Рассказова.
   Она играла почти каждый день, и на каждый ее спектакль был аншлаг. Одна из провинциальных газет восклицала по поводу выступления Стрепетовой: «Если вы еще не видели госпожу Стрепетову, – идите и смотрите. Я не знаю, бывала ли когда-нибудь наша сцена счастливее, чем стала теперь, с приездом этой в полном смысле артистки-художницы…»
   Фантастической игрой Полины Стрепетовой восторгались многие известные современники. Иван Сергеевич Тургенев на ее спектаклях заливался слезами и говорил: «Выучиться так играть нельзя. Так можно только переживать, имея в сердце искру Божию».
   Владимир Иванович Немирович-Данченко считал Стрепетову явлением редким, феноменальным и заявлял, что высот, коих достигла актриса, «…не достигали многие столпы российской сцены».
   Однако были и разочарованные. Так, Глеб Успенский пребывал в сильнейшем недоумении от расхваленной ему актрисы. Он увидел ее в роли кокетки-обольстительницы в переводной комедии «Кошка и мышка»: «Пришел посмотреть выдающийся талант, а увидел неопытную и некрасивую актрису, которая старалась выглядеть светской дамой и у которой это явно не получалось». Писатель вспоминал, что все представление не мог удержаться от смеха. Но таких были единицы, а восторженных – огромное большинство.
   Однажды, будучи на гастролях в Казани, Стрепетова играла Аннушку в комедии Островского «На бойком месте». В действие она вплела народную песню «Убаюкай, родная, меня…» «Мы и теперь помним, – писал через двадцать лет местный театрал, – какое впечатление произвела эта простая песенка на публику. Как-то вдруг все смолкли, словно затаили дыхание, словно ждали еще чего-то, и вдруг весь театр потрясся от грома рукоплесканий и восторженных криков: „Браво! Браво! Бис! Бис!“ – И артистка снова запела, и запела, кажется, еще лучше, еще мучительно больнее, с дрожью и слезами в голосе… Плакала вместе с ней чуть ли не вся публика».
   Конечно, Полина Стрепетова жила не только сценическими успехами, в ее жизни всегда оставалось место для любви. Правда, к ней любовь не торопилась: Полина влюбилась только в двадцать один год. Ее избранником стал, как это к несчастью часто бывает, местный обольститель, герой-любовник на сцене и в жизни, Михаил Стрельский. Настоящая его фамилия была Третьяков, но он предпочитал сценический псевдоним…
   Михаил Третьяков был женат, что не мешало ему иметь множество любовниц. Этому очень способствовало то, что жена его жила за границей. Актер он был никакой, но броская внешность и бархатный голос делали его незаменимым в водевилях и опереттах. Женщины сходили по нему с ума. Не устояла и Полина.
   Вообще-то она всегда держалась в стороне от свободных театральных нравов, но почти профессиональное обаяние Третьякова заставило молодую женщину забыть обо всех своих принципах. Правда, к этой первой любовной связи она подошла очень серьезно: «Я написала матери, – писала Стрепетова в своих мемуарах, – что я уж не та, что прежде, я люблю (такого-то) и сошлась с ним. Зная их (родительский) взгляд на такой образ жизни, я заранее объявляю ей обо всем этом, и, если она желает, я не буду даже называться ее фамилией… Ответ был полным любви и прощения…»
   Полина старалась не расставаться со своим возлюбленным, и на гастроли они ездили вместе. Через какое-то время она родила дочку Машу. Но распутного Третьякова не прельщала семейная жизнь, он продолжал гулять и кутить, а Полина страдала от любви и обиды. И в конце концов они разошлись. Несколько недель спустя Стрепетова поняла, что опять беременна. Она родила вторую дочку, но девочка прожила всего лишь два месяца…
   А потом была труппа Рассказова и знакомство с актером Модестом Ивановичем Писаревым. Теперь гастроли были уже в обеих столицах, и столичная публика принимала Стрепетову громом аплодисментов. В этот период Полина пребывала на вершине счастья: у нее было все, что она могла пожелать – грандиозный театральный успех и настоящая страстная любовь. Их отношения казались очень крепкими и серьезными – Писарев, чрезвычайно мягкий и благовоспитанный человек, удочерил ее дочь Машу. Он ввел Стрепетову в свой круг и познакомил с талантливейшими людьми того времени: Островским и Писемским, Репиным и Ярошенко.
   Однако, в отличие от Писарева, у Полины был совсем не мягкий характер. Она вообще не шла на компромиссы ни с кем – ни с антрепренерами, ни с директорами Общедоступного театра. Если что было не по ней, Полина тут же разрывала отношения.
   На счастливую жизнь с любимым ее хватило тоже ненадолго. Темпераментная и бурная Стрепетова требовала, чтобы спокойный, интеллигентный Писарев кипел страстями и совершал ради нее безумства – видно, сценическая экзальтация не прошла даром. У него это не очень получалось… И тут жизнь «развела» их – Писарев уехал в антрепризу Медведева. И встретил там другую женщину. А Полина к этому времени уже растила сына Писарева – Виссариона, которого любовно звала «Висечкой», «Висей».
   Два года они не виделись, лишь изредка писали друг другу письма. Он работал у Медведева, а Полина начала болеть. Она с самого детства была нездорова, а каждодневные репетиции, постоянные переезды и бесчисленные спектакли, забиравшие немыслимые жизненные силы, сказались весьма отрицательно на организме актрисы. Полину мучили сильнейшие желудочные боли.
   «Все я чего-то боюсь, страшно тороплюсь жить, взять у жизни все, что можно, – писала в те годы актриса. – Но знаю одно, что нервное расстройство все усиливается, а сдержать себя я не могу, я давно разбита, то есть посуда надтреснута». Боли привели к депрессии, но Полина сумела взять себя в руки и вновь выйти на сцену…
   И тут к ней вернулся Писарев, он умолял Полину простить его побег и измену. Не сразу, но Стрепетова простила его – потому что все еще любила. Он официально, как положено, попросил ее руки, и она дала согласие. Полина Антиповна Стрепетова и Модест Иванович Писарев повенчались в церкви и были очень счастливы… А потом что-то случилось между ними, возможно, опять воскресла обида, и, несмотря на любовь, бескомпромиссная Стрепетова окончательно разорвала отношения с Модестом Ивановичем.
   Он тяжело переживал расставание и засылал к Полине своих друзей, которые упрашивали ее простить «неразумного мужа», но Полина вновь проявила характер – все мольбы были тщетны. Не желая возобновлять отношений с Писаревым, Стрепетова, тем не менее, не мешала ему видеться с Машей и Висей, правда, он не всегда спешил на встречу со своими детьми.
   Софья Ивановна Смирнова-Сазонова, писательница и приятельница Стрепетовой, как-то записала в своем дневнике: «В Москве Стрепетова вступила в переписку с мужем, который ответил ей только на первое письмо, а потом не отвечал. Предлагала ему видеться с сыном, но он не пожелал, сказавшись уехавшим из города, и просидел под домашним арестом. А сын рвался к нему, увидев знакомые дома на Тверской, думал, что его везут к отцу, а когда мать привезла его в меблированные комнаты, расплакался и не хотел идти. Мать спросила, не хочет ли он, чтобы она написала отцу и позвала его к ним.
   Он обрадовался – „напиши!“ и перо ей принес. Потом спрашивает: „Отчего отец не идет?“ – „Оттого что он нас знать не хочет“. После ответа как воды в рот набрал и об отце ни слова!»
   А Стрепетова, обдумав свое положение, пришла к выводу: «Да, главное, я хочу жить для сцены». Она осознала, что семейная жизнь не для нее; ей не хочется угождать мужу, пусть и любимому, воспитывать детей и вести хозяйство; знаменитая актриса Полина Стрепетова желает царить на сцене, жить страстями и покорять ежевечерне публику.
   В Москве Полина поступила в театр А. А. Бренко, где проработала два года. За это время она сыграла в двенадцати постановках, в том числе и в своей любимой роли-талисмане в «Горькой судьбине» Писемского.
   Она работала, как всегда, – выкладываясь до конца, буквально сгорая в ролях. Современники считали самыми удачными ее ролями Катерину в «Грозе», Марью Андреевну в «Бедной невесте», Кручинину в «Без вины виноватых». Известный писатель и критик Александр Валентинович Амфитеатров писал о ее игре: «Гениальна! Стихийна!» А автор всех трех вышеназванных пьес Александр Николаевич Островский лично благодарил талантливую актрису за блестящее исполнение.
   Накал страстей, который ей приходилось переживать на сцене, отбирал столько сил и эмоций, что Полине некогда было думать ни о семье, ни о своем здоровье. А оно все ухудшалось. В довершение ко всему театр А. А. Бренко, несмотря на сильную труппу, обанкротился, и Стрепетова оказалась без работы. Воспользовавшись неожиданным «отпуском», Полина уехала из столицы подлечиться и попить целебный кумыс.
   В это же время она узнала, что Писарев завел роман с актрисой Гламой-Мещерской. По этому поводу Смирнова-Сазонова записала в дневнике: «От Корша Стрепетова случайно узнала, что Писарев именье заложил, чтобы съездить с Гламой в Крым. А в это имение вложено 9 тысяч трудовых денег Стрепетовой…
   Писарев не дает жене второй закладной на имение, отговариваясь тем, что не знает, где бумаги… Глама рассказывает, что она с Писаревым каждый месяц посылает Стрепетовой деньги на содержание детей. Стрепетова все крепилась, когда ей рассказывали за кумысом о житье-бытье ее мужа с Гламой, но тут не вытерпела, сказала, что она стерва.
   1884 г. 15 марта. Стрепетова была. Страшная опять стала, желтая, худая. Постом ездила в Москву по делам, была у свекрови, все старое и всплыло. Муж ее в переписке с детьми и, если что нужно передать ей, передает через детей; так, он просил их сказать матери, что долг ей скоро заплатит, принят на казенную сцену. Стрепетова думала, что на петербургскую, и написала ему, чтобы он не лишал ее куска хлеба, что тогда ей придется уйти.
   24 апреля. Стрепетова была постом. У нее несколько раз был Писарев, просил позволения повидать детей. Первый раз она ушла из дому, во второй раз приняла сама – встретила просто: „Здравствуй, голубчик!“ И поцеловала. Он сконфузился, ждал совсем не того, сцены или истерики. И все следующие разы она принимала его так же. После его ухода рыдала, а при нем была спокойна».
   В другом месте Смирнова-Сазонова записала: «Стрепетова… разбирала при мне свой сундук, показывала бумажник Стрельского и мундштук Писарева, потом, хлопнув по связкам писем, объявила: „От двух любовников“.
   Вынимала свои венчальные свечи, стихи, переписанные рукой Писарева, еще кое-какие тяжелые воспоминания…»
   Она никогда не забывала о нем, хоть и старалась отвлечься в работе. Разрыв с мужем мучил Полину, она, быть может, и рада была вернуть все обратно, да характер не давал…
   Вернувшись в Москву, Стрепетова почувствовала, что слишком ярки воспоминания, слишком свежи обиды, слишком близки «некоторые» люди, и потому она оставила столицу. В тридцать один год Полина явилась в Петербург, чтобы начать все сначала.
   Ее дебют в Александринском театре все в той же «Горькой судьбине» был вполне успешным, дирекция подписала с ней контракт. Однако петербургские театралы особых восторгов не выказывали, а труппа вообще встретила актрису прохладно. Такой прием пробудил у Стрепетовой обычную реакцию – она повела себя вызывающе, чем спровоцировала уже открытую враждебность. В результате, в Александринском театре началась многолетняя борьба за первенство между двумя выдающимися актрисами того времени – Полиной Стрепетовой и Марией Савиной, притом что делить им было, собственно, и нечего – у актрис были разные амплуа. И виновата в этом была именно Стрепетова со своим скверным характером. Полине удавалось вывести из себя светскую Савину и довести до того, что эта дипломатичная женщина, завсегдатай аристократических салонов, вступала с ней чуть ли не в рукопашную.
   

notes

Примечания

1

   Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу (1761–1819), немецкий писатель, автор огромного числа драм, написанных во вкусе немецкого мещанства.

2

   Умри! Фр.
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать