Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Увидеть Хозяина

   Все называют его Хозяин. Он гуманоид, но у него сразу семь личностей; он — последний из всей своей древней расы, всех остальных представителей которой он лично убил; и ещё ему очень не нравится, что по всей Галактике расселяются земляне. Он придумал удачное решение: выкрасть из прошлого четырёх земных гениев, чтобы обескровить и поставить на колени их галактических потомков. Но чаши весов стремятся к равновесию, и один за другим на трудном и далёком пути собираются созванные таинственным призывом Рыцари, чтобы пройти множество миров, кровь и страх — и увидеть неуловимого Хозяина.


Кирилл Мошков Увидеть Хозяина

   Посвящается Анне

1. Траектория сбора

   Я так и не понял, кто звонил. Голос был мужской, незнакомый, и говорил не по-сербски, как можно было бы предположить, исходя хотя бы из обстоятельств моего местоположения на тот момент, а по-русски. Да, точно по-русски. Но я так и не смог потом вспомнить, что именно сказал этот голос. Во всяком случае, сказанного оказалось достаточно, чтобы я слетел с постели, как ошпаренный, и наспех оделся – да еще и оделся не в то, в чем ходил каждый день в вычислительный центр, и не в то, в чем вечерами гулял по городу с Владко и Радой, а в то, что и взято-то с собой из Москвы было так, на всякий случай – вдруг получится съездить куда-то на природу, пройтись: старые, вытертые на швах черные джинсы, тяжелые, когда-то модные ботинки с высокой шнуровкой, привезенные отцом много лет назад из Австрии, под них – мягкие, очень плотно сидящие носки, которые за два лета походов по Подмосковью ни разу не подвели на предмет потертостей, и наконец – универсальный тонкий черный свитер без горла. Единственное, что схватил с вешалки, а не с самой дальней полки шкафа – кожаная куртка. Глянул в окно кухни, видное из прихожей: было солнечно, но я знал, что еще холодно – март даже в Белграде не самый теплый месяц. Почему-то не задумался, брать ли деньги, документы (впрочем, временное служебное удостоверение и так лежало в куртке, и там же по карманам была рассована какая-то мелочь, буквально несколько тысяч динаров, вперемешку с теми двумя «сникерсами», которые мы с Радой вчера почему-то не собрались съесть на прогулке). Схватил из кухни самый длинный и твердый нож, какой нашел – тот самый, золингеновский, подарок от начальника лаборатории, – удачно приспособил под ножны кожаный чехол от подаренного на день рождения Радой немецкого зонтика (Владко еще обижался, что зонтик был лучше, чем тот, что он за день до этого купил в «Центруме») и засунул сзади и сбоку за ремень джинсов, под куртку. Пожалуй, уже к этому моменту я не смог бы воспроизвести то, что услышал по телефону, но полученный импульс был так силен, что я безо всяких размышлений схватил с полки берет и выбежал в подъезд, не взяв ключа, просто хлопнув дверью (в конце концов, у Владка был свой ключ, разве не так?).
   Лифт буднично открылся и столь же буднично поехал вниз, вот только не было в нем ни обычно встречаемой по утрам ворчливой дамы с собачкой с последнего этажа, ни регулярно попадающего в один со мной лифт второго московского практиканта, Сереги Грибакина, который за семь месяцев уже успел дважды побывать на ковре в посольстве из-за прогулов на работе, ни других соседей, знакомых и незнакомых, – пустой лифт со смешной надписью «Не олабавите дирку, док лифт не започиње кретања».
   И что-то долговато я опускался для поездки с двенадцатого этажа на первый. Сколько именно – я не смог бы сказать: не считал. Но долго, слишком долго.
   Впрочем, я не удивлялся. Импульс звонка все еще действовал, так что я принимал все как должное. Я знал, что лифт откроется не в подъезд дома Института экономики. Знал это твердо. Поэтому, когда лифт встал и раскрылся в лес – я просто вышел и тут же, как, видимо, было мне сказано по телефону, побежал.
   Я даже ни разу не оглянулся, чтобы полюбопытствовать, как именно может выглядеть дверь лифта в осеннем лесу.
   Осеннем?
   Да, похоже, здесь начиналась осень. Моросил мелкий, почти незаметный взгляду дождь. В непривычной листве незнакомых деревьев среди сплошной темной, угрюмой зелени мелькали желтые и красные проблески. Под ногами было полно прелой листвы – впрочем, наверное, еще прошлогодней, просто размоченной сейчас дождем до состояния осклизлой, неприятной кашицы. Австрийские бутсы оказались в самую струю, как выразился бы Серега Грибакин.
   Нож за ремнем сползал набок. Золингеновское лезвие не ржавеет: я вытащил нож и дальше бежал, держа его в правой руке.
   Я не любил бегать, но знал, что бежать надо, потому что надо куда-то успеть. Я уже не помнил ни единого слова из сказанных в трубке – только одно странное словосочетание засело в голове и жило там, плавая внутри лба, стоило мне только на полсекунды закрыть глаза: «траектория сбора». Я мог бы поклясться, что как раз именно этих слов сказано мне не было, но отвязаться от них тем не менее не было никакой возможности, и мог я поклясться еще, что относились они именно к этой старой, почти заросшей мелкой незнакомой травой, покрытой мокрыми прелыми листьями незнакомых деревьев тропе, по которой я бежал сейчас трусцой – необходимый компромисс между неизбежностью бега и активной нелюбовью к этому виду человеческой деятельности.
   Я знал, что быстро выдохнусь: ходить я мог часами без привалов, очень любил пешее хождение, тем более – по лесу, но бег меня даже в те годы выматывал почти моментально. Помнится, и в армии выдержал я один только кросс, после чего был благополучно взят в радиоразведку и более никаких кроссов уже не бегал, обнаружив столь жизненно необходимое лентяю-майору знание немецкого и английского языков, которые сам майор знал на твердую тройку с двумя минусами.
   И, когда я сказал себе все это, сбор начался.

   Первый выбежал справа, выбежал настолько же не таясь, как и я сам. При виде его я вытаращил глаза, но удивление того, второго, было явно сильнее. Еще бы! Ведь я, по крайней мере, любил исторические кинофильмы. Я не был специалистом по средним векам, но при взгляде на выбежавшего справа в голове всплыли читанные в книгах слова – кольчуга, меч, шелом и даже почему-то «засапожник» – просто потому, что у этого здоровенного, но очень молодого парня, подбородок которого еще даже бородой как следует не зарос, наверняка в обоих мягких кожаных сапогах было по засапожнику. Бежал парень ровным, ходким шагом. Видно было, что, если он и не питает особой склонности к бегу, то бежать тем не менее способен долго и достаточно быстро. Здоровенный меч (всплыло из тех же книжек слово «двуручный», но вряд ли он был двуручным, этот неширокий, но прямой и длинный клинок в богато украшенных наборными оковками кожаных ножнах) он держал на плече, пользуясь им, по всей видимости, как противовесом для того, чтобы менять на бегу центр тяжести и тем самым давать отдохнуть разным группам мышц.
   Каким же я сам увиделся этому здоровяку с четырьмя пшеничного цвета косичками, свисавшими из-под круглого кожаного шлема, окованного темными металлическими полосами с тонкой, красивой золотой насечкой? Трудно сказать, за кого он меня принял. Во всяком случае, его удивление было посильнее: вряд ли в его жизненный опыт могла укладываться такая фигура, как я. Но, видимо, полученный меченосцем импульс был не слабее, чем тот, что вонзился в мою голову сквозь телефонную трубку. Меченосец опознал во мне своего и подстроился бежать рядом.
   С минуту мы бежали молча. Потом здоровяк ровно, негромко, сберегая дыхание, проговорил на бегу:
   – Здоров буди. Кто сам?
   Это не сербский, подумал я. Дела-а… Средние века? Как это сказать на разговорном древнерусском, которого я не знаю? Вот влип. Ладно, попробуем церковнославянский.
   – Аз есмь Ким.
   Бегущий рядом опять вытаращил глаза, повернув в мою сторону свою редкую светлую бородку.
   – То имя твое?
   Я судорожно вспоминал формулу положительного ответа и не вспомнил, пробормотав что-то усредненно-славянское:
   – Так есть.
   Ответ, кажется, полностью удовлетворил меченосца.
   – Святослав яз.
   И опять мы побежали молча. На бегу Святослав жестом попросил показать нож, с минуту нес его в левой руке, держа перед глазами, потом вернул – ручкой вперед, – с одобрением, кратко заметив:
   – Добра работа.
   Слева деревья на несколько секунд разошлись, открывая устье меньшей тропки, и оттуда выбежал третий.
   Ох ты, подумал я. Нет, не средние это века. Ой, не средние.
   Третий ростом был еще выше второго, и тоже блондин, только не такой пшенично-белый, и была у него на голове круглая, чрезвычайно удобная для такой погоды шапочка, вроде тех, что носят в горах Грузии сваны, только не войлочная, а какая-то синтетическая, поблескивающая. Была у третьего борода, мокрая от дождя, и коса волос сзади из-под шапочки, была на нем черная, какая-то мерцающая, явно тоже синтетическая куртка с тонкими зелеными линиями вдоль рукава и такие же штаны с узкими зелеными лампасами, а на ногах – бутсы, вроде как у меня, но, опять же, не кожаные. За плечами у него чрезвычайно толково и эргономично был устроен немаленький рюкзак, тоже черный и переливающийся отсветами серого неба, и рюкзак этот совсем не прыгал на бегу, а в руках у бегущего, как и у меченосца с косичками, был противовес: короткое, но грозное с виду оружие, то ли ружье, то ли пулемет, с толстым стволом и утолщениями в неожиданных местах – газоотводы? магазины? рукояти? – непонятно.
   Побежав рядом, третий одобрительно посмотрел на Святослава, на меня и так же, как Святослав, низким, звучным голосом негромко и ровно проговорил длинную, по интонации – явно приветственную фразу…
   Совершенно непонятную. Было в ней слогов, наверное, двадцать, и на них – примерно четыре согласных звука.
   Я выразил лицом непонимание. Светлые густые брови бородача приподнялись ломаным углом, зеленые глаза удивились. Он произнес другую фразу.
   Английский?
   Ну и акцент у него.
   – Seems that we all look strange to each other, – сказал я в ответ, не уверенный, что понял слова бородача.
   – Sure, – откликнулся тот. Это было явно по-английски, так что бородач, скорее всего, меня понял. Но следующая фраза прозвучала как одно слово, причем не совсем английское. – Идзгадабидатвэй.
   Прошло, наверное, секунд десять, пока я мысленно вычленил из этой морфемы вполне удобопонятное «it's got to be that way». Акцент, ну и акцент, думал я.
   – То немчин? – деликатно, вполголоса, спросил меня справа Святослав.
   – Так есть, – отозвался я.
   – My name is Dick, – сказал бегущий слева.
   – I'm Kim, – откликнулся я.
   – Good.
   Следующие несколько минут мы бежали молча, и я думал, что, вроде бы, втянулся в темп бега, но долго мне так не пробежать, нет, не пробежать.
   Справа к нам присоединился четвертый. И этот бежал толково, и видно было, что привычен он к бегу не меньше Святослава, что было для меня неудивительно: видно было, что эти двое делят одно время, хоть и рождены за тысячи верст друг от друга. Был этот четвертый молод, пожалуй, еще моложе меченосца с четырьмя косичками, и бежал босиком, отчего его смуглые ноги почти по колено были уже покрыты грязью. Его деревянные гэта были привязаны сзади, рядом с туго увязанным фуросики, хакама задраны к самому поясу и то ли пристегнуты, то ли привязаны к нему, на лбу, под растрепавшейся воинской прической, блестели капли дождя и пота, а руки почти не двигались на бегу, покойно лежа на длинных рукоятях обоих мечей, большого и малого. Четвертый глянул на нас гордо и непроницаемо, но чуть поклонился на бегу, признавая своих, и побежал вперед, чтобы не толкаться на тропе. Теперь впереди нас мелькали его черные от лесной грязи пятки и поблескивала изящная черно-желтая оплетка ножен его мечей.
   Я с удивлением заметил, что в лесу изрядно стемнело. В Белграде ведь было восемь утра, когда я вызвал лифт. Дела-а…
   Я уже сбил дыхание, и лес перед глазами дрожал, покрываясь радужными кругами.
   Дорога сворачивала вправо. Тот, что бежал впереди, замедлил бег, перешел на мягкую рысцу и наконец встал, вглядываясь вперед. Рядом с ним остановился Святослав, сдвигая шлем на макушку и тоже вглядываясь. Я уперся руками в колени, судорожно пытаясь поймать дыхание. Дик со своей пушкой просто сел на траву возле тропы, дыша тяжело и громко: видно было, что бегать он тоже небольшой любитель.
   Потеряв интерес к тропе, самурай с двумя мечами и меченосец в кольчуге наклонились, вглядываясь в лес по обе стороны дороги. Самурай, смотревший влево, тронул Святослава за локоть и показал за спину Дика, вдаль, под деревья. Теперь и Святослав, нагнувшись, чтобы дальше видеть под кронами похожих на ели хвойных великанов, смотрел в ту сторону. Выпрямившись, он весело сказал мне:
   – Овамо идемо, Киме, до опушки. Немчину кажи.
   Самурай пошел туда, вглубь хвойных зарослей, первым; за ним, не оглядываясь – Святослав. С трудом выпрямляясь, я сказал Дику:
   – We gotta go. They say there's a clearing.
   Дик молча кивнул и поднялся, вскинув свою пушку на плечо. Я спросил, указывая на незнакомое оружие:
   – What's that?
   Дик посмотрел на пушку, потом на меня.
   – You gotta be from another time stream, right? You looked quite puzzled when you looked at me.
   Ну, то есть это на нормальном английском его слова прозвучали бы так. Он говорил, склеивая слова в длинные конгломераты, да еще с довольно суровым акцентом вроде немецкого, и грамматика его фраз была странновата, но понимать его было вполне можно.
   – Наверное, – ответил я по-английски. – Я ничего не знаю о потоках времени, но, судя по всему, мы все четверо – из разных.
   Мы продрались сквозь густые заросли тонких, вертикально торчащих прутьев, чтобы не потерять из виду двух остальных. Сильно темнело.
   Дик тем временем встряхнул свое оружие.
   – Это плазмогенная винтовка.
   – Стреляет плазмой?
   – Почти так. Стреляет пулями, как в твое время. Но, вылетев из ствола, пуля превращается в заряд перегретой плазмы. Очень эффективное оружие.
   – В мое время… Какое сейчас время, а?
   Дик помолчал, потом сказал:
   – Ну, судя по тому, что ты не говоришь на линке… Век так двадцать второй, двадцать третий, а? Там, откуда ты?
   – Конец двадцатого. 1987-й, чтобы быть точным.
   – А-а… – протянул Дик. – Так ты ближе к этим ребятам, чем я к тебе. Сейчас три тысячи девятьсот двадцать третий.
   Я длинно свистнул и больше ничего не говорил до тех пор, пока мы не вышли на опушку.
   В первую секунду я обратил внимание на то, что хвоя под последними, уже не стройными и высокими, а короткими и кривыми елками, – сухая. Трава на опушке тоже была сухая, упругая, сильная, как бывает в Подмосковье в сентябре, пока не ударят дожди. Потом я разогнулся и присвистнул: темнеющее вечернее небо над нами было совершенно чистым.
   Я обернулся к лесу. Между деревьями было уже совсем темно, но там, в глубине, где стояла уже сторожкая, молчаливая лесная ночь, продолжал моросить дождик. Я задрал голову: над лесом висела туча, но ровно над нами она кончалась, как бывает над горным обрывом или над берегом моря.
   Я повернулся. Трое остальных уже стояли метрах в двадцати от меня, на краю обрыва, поросшем пучками высокой, выгоревшей за лето травы с серыми метелками.
   Я пошел к обрыву, и по мере того, как я подходил, снимая берет и засовывая нож обратно в ножны за поясом, глаза у меня округлялись. Казалось, я поднимаюсь над целым миром. В наступающих сумерках передо мной раскидывалась колоссальная равнина – почти плоская, с редкими, невысокими, пологими холмами, почти безлесная, с нечастыми островками рощиц и зарослей, тянущаяся, кажется, на десятки, если не сотни километров. Был там и блеск небольших озер и нешироких речек, были, кажется, какие-то дороги. Встав на краю, среди метелок высокой травы, я не удержался от восхищенного восклицания. Только сейчас мне удалось оценить высоту обрыва, на котором мы стояли – не менее полукилометра!
   А тем временем слева, вдоль опушки, к нам подошел пятый.
   Этот был старше самурая, старше Святослава – наверное, мой ровесник или около того. Трудно было сказать, какое время или какая земля породили его. Обтягивающие черные штаны и широкая, мешковатая, грубой кожи куртка с остроконечным капюшоном, равно как удобные, но при этом достаточно изящные остроносые сапоги, изрядно заляпанные грязью, и черный кожаный заплечный мешок ничего ясного об этом не говорили. Был он смугл, почти темнокож, и чисто выбрит. Капюшон не позволял этого рассмотреть, но, похоже, была выбрита и его голова. Он был невысок ростом и гибок, но довольно широк в плечах. Оружия при нем видно не было.
   Подойдя, он обвел всех глазами и произнес длинную фразу все на том же языке с преобладанием гласных. Дик ответил. Смуглый показал рукой куда-то за спину, под обрыв. Дик вгляделся туда и сказал мне:
   – Не будем высовываться пока. Нас могут оттуда увидеть.
   Я обернулся и долго вглядывался в далекий горизонт. Там, где горизонт уходил в темно-фиолетовое небо, к нему как будто прильнула тяжелая, близкая туча.
   Постройка? Ничего себе постройка, между прочим.
   – Это черная цитадель, – сказал Дик, как будто это все объясняло.
   Я на всякий случай отступил от края обрыва, в метелки травы, и, видя это, отошел и Святослав, а за ним и самурай, который теперь приблизился к вновь пришедшему, гордо поклонился и назвал свое имя:
   – Куниэда Като.
   Смуглый сделал такой жест рукой, будто отдавал честь сразу в три стороны, и ответил:
   – Ланселот.
   Обращаясь к Дику, он произнес длинную поясняющую фразу.
   – He says it's a nickname, he'll say his real name later, – передал Дик.
   – На каком языке вы с ним говорите? – спросил я.
   – Это линк, – несколько удивленно отозвался Дик. – Ах да, в твое время его еще не было. Это общий язык. Очень простой. Ночевать, похоже, надо тут, над обрывом, так может, я дам вам его выучить за ночь?
   Я выразил непонимание.
   – Базовый курс – бесплатный и доступен в сети, – объяснил Дик, – я скачаю на свой блокнот, загружу на… (следующего слова я не понял, звучало оно как hype pills) и дам вам на ночь. К утру он у вас усвоится.
   – Вот как, – сказал я осторожно. – Это не вредно? Дик засмеялся.
   – Ты часто принимал hype pills?
   Я пожал плечами:
   – Похоже, никогда, раз я не знаю, что это такое.
   – Тогда тебе не о чем беспокоиться.
   Оказалось, речь шла о крохотных, миллиметра два в диаметре, красных таблетках, которые Дик вкладывал в какой-то разъем того, что называл «своим блокнотом» (плоская книжечка размером в ладонь, веселенькой зелененькой расцветки, без всяких видимых признаков клавиатуры или экрана, хотя на одну из сторон раскрытой книжечки он смотрел, а другой время от времени касался пальцами – впрочем, намного реже, чем требовалось бы для управления компьютером: что я, компьютеров не видал, что ли? Конечно, в Союзе ничего более сложного, чем «Искра-226», я не встречал, но в Белграде-то отдел, где я стажировался, имел настоящие «Макинтоши»!). Вынув «гипнопилюльки» из блокнота, Дик дал по одной мне, Святославу и Като и объяснил, что надо их проглотить и запить водой (у него и у Ланселота в заплечных мешках были литровые прозрачные фляги с какими-то надписями незнакомым алфавитом).
   У самых елок, невидимые с равнины, мы развели крохотный костерок, разогрели копченое мясо, которое нашлось у Ланселота, и грубый серый хлеб, которым поделился Святослав. Добавили спинку вяленой рыбы, извлеченную из фуросики Като, разрезали на пять частей два моих «сникерса» и длинную, со странным тимьяновым запахом, но приятного вкуса колбасу из рюкзака Дика, сделанную, по всей видимости, вовсе не из мяса. Получился вполне приличный ужин, во время которого все доброжелательно переглядывались и в меру возможностей переговаривались – последний раз, когда мы еще не понимали друг друга. Потом костерок потух, стало холодать, мы сбились в тесную кучу, запахиваясь и застегиваясь, и постепенно заснули.

   Я проснулся перед рассветом. Над миром, далеко впереди, за обрывом, вставало солнце. Полно, да солнце ли? Светило красным шаром вздымалось из-за далекой, плавно изогнутой холмистой линии горизонта, и видно было две крупные, отчетливо различаемые крошечными дисками планеты – одну на фоне алого яблока, черную; другую – рядом, как бы полупрозрачную; а также – что уж совсем ни в какие ворота не лезло – короткую, отчетливо видимую более светлую прямую полоску наискосок солнечного диска, которая не опускалась по нему, как было бы, если ее образовало бы неровное преломление света в атмосфере, а ползла вверх с ним вместе, не оставляя сомнений в том, что это какое-то явление на поверхности светила.
   Только сейчас, сев и закашлявшись от стылой, пронизывающей ясности воздуха и глядя на это невозможное солнце, я понял наконец, как непоправимо, невозвратно далеко позвал меня голос в телефонной трубке. Что-то там было про преступление, которое нужно было раскрыть и ликвидировать его последствия – только совсем, совсем другими словами.
   Я осторожно, чтобы не растолкать остальных, встал и только тут увидел Куниэда Като. Юный самурай сидел спиной к нам, лицом к восходу, у самого края обрыва, но среди метелок высокой травы, чтобы его нельзя было заметить снизу. Я подошел к нему и сел рядом: глаза Като были открыты, он неподвижно глядел на восход, как-то слишком неспешно разгоравшийся над горизонтом, руки ровно лежали на коленях, сдвинутых вместе.
   Медитирует, подумал я. Уважаю.
   Я тоже посмотрел немного на рассвет, окончательно убедившись в том, что красное светило вовсе не спешит выползать из плотных слоев атмосферы. За прошедшие десять минут на Земле оно давно бы поднялось надо горизонтом, обретая слепящую яркость. Здесь же оно едва сдвинулось вверх. Только та планета, что ползла по его диску, сейчас сместилась на самый его край, противоположный яркой ровной полоске, и вокруг ее черного кружка отчетливо видны были яркие рожки освещенной с обратной стороны атмосферы.
   Сзади послышался душераздирающий зевок, шаги, и возле меня в траву опустился Дик.
   – Чего рано так поднялся? – спросил Дик. – Рассветы тут долгие. Очень сильная рефракция. Оно полчаса будет висеть над горизонтом. Потом пулей помчится вверх.
   Дик говорил на том самом певучем языке почти из одних гласных. Я понимал Дика. Я не удивлялся: мне же вчера дали таблетку, чего тут удивляться-то.
   – Как называется этот мир? – пропел я сам, удивляясь только, как мне удается выделить эти три разных тона в одном и том же слоге «оа».
   – Новая Голубая Земля, – ответил Дик, расчесывая бороду пятерней. Я вчера видел, что у Дика есть расческа, но уже успел понять, что Дику нравится походная жизнь и он охотнее ест с лезвия, даже если в корпусе его складного ножа прячется вполне приемлемая трехзубая вилка. – Это – Новое Солнце. На ваше земное Солнце оно, как видишь, мало похоже. А вон те две планеты видишь?
   – Вижу.
   – Одна из них – Мир-Гоа. Там добывают трансуранидовый конгломерат. Не знаю, какая из них. И как вторая называется – тоже не знаю.
   – Ты тут живешь?
   – Нет. Бывал когда-то. Два раза. Давно, лет двенадцать назад.
   – А где ты живешь?
   – В космопорте.
   Я не стал спрашивать, где находится этот космопорт. Не хотелось казаться совсем уж невеждой.
   Дик искоса посмотрел на меня.
   – Тебе сколько лет?
   – Двадцать два.
   – Гм-м, непохоже. Хотя да, в ваше время двадцать два – это как сейчас четырнадцать-пятнадцать…
   Я не стал уточнять. Потом все пойму.
   Куниэда слева глубоко вздохнул и сделал низкий, долгий поклон в сторону светила, коснувшись волосами сырой от росы травы. Потом сел поудобнее, скрестив ноги, и улыбнулся.
   – Странное чувство, – сказал он хрипловатым голосом. – Вы говорите на чужом, варварском языке – а я все понимаю и даже сам могу говорить на нем.
   – Теперь мы все будем понимать друг друга, – серьезно сказал ему Дик. – Ты самурай, Като?
   – Еще нет. Мне только пятнадцать лет, хотя, как видишь, я уже ношу прическу воина. Я – сын самурая. Мой отец, воин Куниэда Муроноскэ, служил князю Цугивара, пока не погиб при осаде Цугиварадзимы, когда Минамото под началом Асикага Ёсикиё обрушились на Тайра, и Хэй отступили в наши места. А мой старший брат, воин Куниэда Макото, служил князю Оно, младшему в роду Цугивара, под началом самого Ёсинака. Но я еще не состоял на действительной службе, когда голос какого-то ками… ну, духа, как это сказать… голос из моего кодати, малого меча, позвал меня.
   – Что тебе было сказано? – с живейшим любопытством спросил Дик.
   Като засмеялся, обнажая в улыбке два белых передних зуба.
   – Я теперь уже не смогу объяснить. Я только понял, что свершилась где-то величайшая несправедливость, и исправить ее без меня невозможно, и теперь здесь будет мое служение.
   – Да-а… – Дик задумчиво подергал себя за косу. – Ким, а у тебя?
   – Примерно то же. Только голос был не из меча, а по телефону.
   Дик хмыкнул.
   – Мне тоже позвонили. И та же история: ничего не помню, но нисколько не сомневаюсь, что все правильно.
   Он засмеялся. Смех у него был хороший: так, наверное, смеются очень независимые, раскованные и умные люди. Мне, во всяком случае, не так уж часто приходилось слышать такой смех.
   Сзади подошел, зевая, Святослав.
   – Вот и говор у нас общий образовался. Дик, немчине, это от тех красных крупинок, что ты нам дал вчера?
   Дик с интересом глянул на витязя.
   – Правильно угадал. Ты, Святослав, тоже воин?
   – Воин, – подтвердил тот, усаживаясь слева от Като. – Дружинником я был у князя нашего, Василия Ольгердовича. Только я и сам князь. – Он смущенно усмехнулся. – Младшего, правда, роду. Ну, отец мой, Ингварь Олегович, Ольгердовичу двоюродным братом приходился, по линии стрыя его, Брыксы. Так что простым копейщиком не поездил я, сразу десяток водил.
   Я заинтересовался:
   – Где вотчина твоего князя?
   Святослав Ингварьевич махнул рукой куда-то в сторону.
   – Забровск. У Галызни.
   – Какой земли-то?
   – Да в том-то и которы. Ольгердович-то, он за Волынь стоял. А отец его, светлейший, он за Галич. Семь лет уж рядились.
   Я глубокомысленно покивал головой. О Галицко-Волынской земле после школьного курса истории я знал только, что был там какой-то Даниил. Что за Даниил, когда он был, чем занимался – убей, не вспомнить теперь.
   Я перевел взгляд на Дика.
   – Ну, а ты тоже воин?
   Тот засмеялся.
   – Да нет. Плазмоган-то охотничий. И калибр у него не боевой, побольше будет. Это на большого зверя. Вообще-то это антиквариат. С ним еще мой дед на тагира ходил, на Леде. А я сам – мирнее некуда. Я камераман.
   – Оператор телевизионной камеры, – пояснил я сам себе.
   Дик уважительно кивнул.
   – А не так уж ты от наших времен и далек. Да, верно. На телевидении мне тоже пришлось поработать. Зовут меня полностью Ричард Лестер. Член Имперской гильдии профессиональных камераманов.
   – Ты ведь постарше нас. Святослав Ингварьевич, тебе сколько?
   – Восемнадцать.
   – Ну вот, видишь. А тебе, Дик?
   – Это точно, – отозвался Дик. – Постарше я. Мне тридцать пять.
   Позади Дика, рядом со мной, сел неслышно подошедший Ланселот.
   – О, я слышу, таблеточки подействовали. Вот и славно. Молодец, Дик. Я сам не догадался. Впрочем, у меня таблеток нет с собой – съел все, надо было с неделю назад кое-чего подучить перед работой.
   При утреннем свете было видно, что Ланселот не так уж молод. Я искоса рассматривал этого странного человека.
   – Вы с Диком из одного времени? – спросил я наконец.
   Тот только засмеялся, кивнул, но ничего не сказал.
   – Ланселот с периферии, – серьезно пояснил Лестер. – Очень далекий, недавно населенный мир. Там у них суровая жизнь. Ланселот – ночной разведчик.
   – Ниндзя, – кивнул Като. – Тяжелое служение.
   Ланселот с уважением взглянул на Куниэда.
   – Верно, воин. И ниндзюцу я тоже изучал.
   Больше он ничего не сказал и стал слушать, как Святослав выспрашивает у Като, насколько труднее биться двумя легкими мечами против одного тяжелого. Слово за слово, два рыцаря отошли назад, на опушку, извлекли мечи и, быстро перемещаясь по траве, стали обмениваться выпадами.
   Насмотревшись в Югославии голливудской продукции, я ждал, что несравненное боевое искусство Востока сейчас быстро посрамит грубое и примитивное ратное ремесло дикого Севера, но не тут-то было. Святослав не был так скор, как Като, который прыгал не хуже кошки, но у русича были очень сильные и быстрые руки. Он споро орудовал своим длинным мечом, который держал-таки за рукоять двумя руками (хоть ширина и вес лезвия и не соответствовали моим представлениям о древнерусском двуручном мече), и ни разу не дал самураю дотронуться до своего тела клинком, хотя и самому ему не удалось нанести Куниэде ни одного серьезного удара. Попрыгав и согревшись, они засмеялись и пошли обратно к краю обрыва.
   – Нам, скорее всего, пора, – сказал им Дик. – Спуск длинен и утомителен, зато там, внизу, есть харчевня.
   – Ты знаешь, куда мы идем? – спросил его Святослав.
   Дик встал и показал рукой влево, где к залитым солнцем полям у горизонта все так же прижималась, угрожающе нависнув, пирамидальная страшная туча, вокруг которой, казалось, солнечный свет замирал от робости.
   – Нам туда, к черной цитадели. Мы все слышали про преступление, а я слышал еще и про преступника.
   – Я тоже, – сказал Ланселот. – Хозяин цитадели. Мы идем против него. Хотя, как мне кажется, мы все пока еще в здравом уме и твердой памяти.
   Он вздохнул и стал спускаться первым. Вчера, в сумерках, мы не заметили: влево от кромки обрыва уходила глубокая, поросшая по краю густым кустарником складка склона, по которой под большим, но вполне проходимым уклоном непрерывной, слегка изгибающейся ниткой тянулась тропа. Судя по видимым отсюда ее изгибам, на спуск должно было уйти больше часа.

   На спуск ушло четыре часа. Спуск сверху не казался длинным, но сверху он и не был виден весь. По вертикали мы спустились всего метров на шестьсот, но прошагали при этом не меньше восьми или даже десяти километров (во всяком случае, Ланселот сказал «пять-шесть миль», а я уже знал, что в Империи в ходу мили, футы и фунты). Мне хотелось идти рядом с Лестером, потому что в этом новом и странном мире он казался мне единственным проводником и, уж во всяком случае, единственным, кто мог ответить на мои вопросы – а было у меня их довольно много. Однако сразу получилось так, что вперед пошли Като и Святослав, за ними шел Ланселот, за ним – а временами, когда ширина тропы позволяла, рядом с ним – я, а Дик шел довольно далеко сзади, потому что – во-первых – он был не только старше нас всех, он был еще и тяжелее нас всех, и ему было физически довольно трудно спускаться по этой невесть кем и когда проложенной неровной тропе, укрытой от прямого взгляда с равнины то кустарником, то обломками скал, то неожиданным выступом, для обхода которого приходилось не спускаться, а подниматься. Во-вторых же, Ланселот попросил его идти сзади, потому что плазмоган Лестера, как охотничье оружие, якобы обладал большей дальнобойностью и точностью стрельбы, чем оружие ночного разведчика, и Дику предпочтительнее было все время находиться выше нас, чтобы видеть больше и дальше.
   Теперь я знал, чем Ланселот вооружен и как называется это оружие – впрочем, название это меня изрядно повеселило: он назывался, строго говоря, пистолет. Это был тяжелый, примерно в два килограмма весом, предмет, который разведчик носил в кобуре под одеждой (почему я сразу его и не увидел). У него не было ствола или рукояти: он надевался на руку и был немного похож на биту для древней игры в священный мяч у индейцев майя. На широком и относительно пологом отрезке тропы мы с Ланселотом немного пообсуждали этот «пистолет». Он имел несколько рабочих частей, насколько я понял. Он мог (на близком расстоянии) давать узконаправленный высокоэнергетический разряд каких-то «микроволн» – я смутно подозревал, что эти волны были как-то связаны с тем шкафчиком под названием «microwave oven», который – я видел – висел над газовой плитой на кухне у американского журналиста Джерри Павича, к которому мы с Серегой Грибакиным тайком бегали несколько дней назад, чтобы посмотреть у него на видео «Blues Brothers». Еще это оружие могло – уже на большем расстоянии – давать разряд в каком-то другом диапазоне: убить таким выстрелом было уже нельзя, но можно было оглушить противника, ввести в состояние шока. Что же до толстого ствола, обрез которого при ближайшем рассмотрении был виден в торцевой части «биты», то это таки был плазмоган – близкобойный, непригодный для точного прицеливания, но зато практически бесшумный и обладающий огромной убойной силой. По каким-то полунамекам в сдержанной, полной недомолвок речи Ланселота я понял, что у него есть при себе и еще какое-то оружие, но уточнять он ничего не стал.
   На второй час, когда дорога вдруг пошла круто вниз по почти открытому месту, Дик вдруг предупреждающе свистнул сверху, и мы залегли вдоль тропы. Дик вполголоса сказал сзади:
   – На шоссе внизу патруль.
   Ланселот буднично сказал – то ли ругнулся, то ли просто констатировал факт:
   – Слуги сатаны.
   Нельзя сказать, что эти два слова не произвели на меня впечатления. Я смотрел на то, как Ланселот, приникнув к камням, глядит вниз.
   – Я могу взглянуть? – спросил я его.
   – Не очень высовывайся, – тихо ответил он. – Посмотри.
   Я приподнял голову, осторожно выглядывая между стеблями редкой жесткой травы.
   Да, внизу было шоссе: раньше я не выделял эту полосу деревьев, явно высаженных искусственно, среди той растительности, что виднелась внизу, под обрывом. Дорога была, вероятнее всего, покрыта не асфальтом, потому что ее полоса практически не выделялась в густой траве; зато выделялось то странное, черное, округлое, похожее на мыльницу, что бесшумно двигалось в сотнях метров от нас, приближаясь сзади – если считать направление «вперед» тем направлением, в котором мы спускались. Видимо, машина?
   – Чьи-чьи слуги? – как можно небрежнее переспросил я.
   Ланселот повернул голову ко мне.
   – Хозяина Цитадели. – Теперь я понял, что оба этих слова здесь пишут с большой буквы. – Некоторые считают его Диаволом, или Сатаной. Неверующие тоже его так иногда называют, но общепринятое его имя – Хозяин. Вероятно, у него есть и личное имя, или имена. Видишь ли, те, кто имеют возможность эти имена узнать, об этом обычно уже никому не рассказывают.
   Я смотрел на черную, тяжелую каплю на травяном шоссе внизу. Она уже почти поравнялась с нами.
   – Он человек? – осторожно спросил я.
   Ланселот опять повернул голову ко мне. Видно было, что он удивлен моей неосведомленностью, но сейчас как раз напоминает сам себе, что я – дикарь, пришелец из далекого прошлого, который ничего ни о чем не знает.
   – Нет, он не человек, – терпеливо объяснил разведчик. – Он – Хозяин.
   Он некоторое время смотрел вниз. Капля удалялась вперед – туда, где за скалистым отрогом обрывистой стены тяжелой тучей угадывалась громада Цитадели.
   – Ну, вроде бы, нас не заметили… Он – последний из Хозяев, по счастью, – сказал Ланселот наконец. – Когда их было много, люди не устояли бы. По счастью, мы с ними разминулись. Он остался один еще тогда, когда на Земле твои и мои предки носили шкуры и делали каменные топоры.
   Ланселот замолчал и больше – до самого низа – ничего не говорил о Хозяине, против которого мы должны были идти.

   Когда спуск закончился, была уже половина одиннадцатого утра. Есть хотелось зверски. Пить тоже: на пятерых у нас было чуть больше литра воды, и вода эта кончилась еще на середине спуска. Ноги (во всяком случае, лично у меня) дрожали и при неверном шаге подгибались: идти четыре часа подряд, почти без отдыха, да еще почти все время то круто вниз, на полусогнутых, то, наоборот, круто вверх, временами даже цепляясь руками за камни и стволы хилых деревьев, было ничуть не проще, чем вчера – бежать по сырой лесной тропе. Мы некоторое время полежали, блаженно переводя дух, в небольшой рощице странных желтолиственных полукустов-полудеревьев с синей корой узловатых, блестящих стволов, которая скрывала начало (а для нас – конец) приведшей нас сюда тропы. Наконец, даже неприхотливый и молчаливый Ланселот подмигнул Дику:
   – Ты обещал харчевню. Далеко это?
   – Миль семь, – невозмутимо отозвался камераман.
   Все мы разочарованно застонали.
   – Но скоро будет автобус, – добавил Лестер.
   – Откуда ты знаешь? – спросил его я.
   Дик постучал пальцем по нагрудному карману куртки, где он держал свой «блокнот».
   – Утром посмотрел в сети расписание, – объяснил он. – Это место, где мы сейчас, где выход с тропы – а это единственная тропа на Красный Обрыв в этих местах – называется Комариная Роща…
   – Комаров что-то не слышно, – вставил Святослав.
   – Это потому что осень, – невозмутимо отозвался Лестер. – Так вот Комариную Рощу автобус, который ходит по Дороге 22 от Терминала до Локомо, проходит в десять сорок пять. Остановка по требованию. В расписании указано, что ходит он только с 21 октября по 21 апреля, а летом нужно добираться на попутках или на извозчике.
   Я засмеялся от неожиданности: извозчики в век супертехнологий?
   – Это же Периферия, – объяснил Дик, которого, похоже, моя неосведомленность даже забавляла. – Бедные миры.
   – Сам ты «бедный». Не бедные, а развивающиеся, – лениво поправил Ланселот. Чувствовалось, что говорить что-то подобное ему в жизни приходилось нередко.
   – Короче говоря, через семь минут будет автобус, – заключил Дик. – Пойдем, выйдем к шоссе. Если будет патруль – в кювете пересидим. Хотя так поздно днем они обычно не показываются.

   Я умолчу о том, как мы объясняли Святославу и Като, почему этот приближающийся предмет – не зверь, не демон, и не влеком никакими невидимыми лошадьми. Сошлись мы на том, что нам виднее и что за нами князь и самурай готовы лезть куда угодно. Я не показывал вида, что лично мне вид этого транспортного средства тоже странен. Конечно, при слове «автобус» я не ожидал увидеть здесь, на Новой Голубой Земле, привычный по Союзу «пазик» или знакомый по Югославии «мерседес». Но вот это черное, округлое, как бутылка, и при этом мягко изгибающееся на поворотах, словно живое тело – хотя я отчетливо видел вполне знакомые колеса под днищем, только не четыре и не восемь, а шесть – это и есть автобус? Впрочем, когда оно приблизилось, я признался сам себе, что сходство есть. Он был размером с двойной «Икарус», только овальный в сечении, и, опять же, на шести колесах. Только вот у него не было окон, но я решил на этом не зацикливаться и вслед за голосовавшим у обочины Диком спокойно вошел внутрь, когда нам под ноги выдвинулось что-то вроде трапа.
   Ага! Внутри-то окна были! Односторонняя прозрачность, сказал я сам себе. Были и вполне удобные сиденья. Мы сели на свободные – вся задняя половина была свободна.
   Святослав и Като сели к окнам, напряженно сжимая рукояти скрытых от любопытных глаз мечей. Я сидел рядом с князем, Ланселот – передо мной – возле сына самурая. Дик сел справа, через проход от меня.
   Автобус двинулся. Внутри было слышно только негромкое урчание двигателя у нас под ногами, да ощущалось легкое покачивание.
   Впереди сидели другие пассажиры – человек пятнадцать.
   Все они сидели к нам спиной, и слава Богу. Наверное, мы выглядели для них столь же странно, как они – для меня.
   Среди них были чернокожие, завернутые в какие-то длинные одежды, поверх которых у всех были надеты коричневые кожаные куртки.
   Было человека три белых, одетых примерно как Ланселот, но попроще – такого, я бы сказал, фермерского вида.
   Было несколько женщин, у которых головы были покрыты одинаковыми полосатыми платками, похожими на талесы в синагоге.
   А еще был кондуктор – почему-то я сразу угадал должность этого бледного азиата с ярко-рыжими волосами, одетого в своеобразную синюю униформу, который, едва автобус отъехал от остановки и набрал ход, встал и двинулся в нашу сторону.
   – Эх, беда, денег-то у вас нету, – пробормотал справа Дик Лестер. – А, ладно, я заплачу, у меня есть.
   Кондуктор приблизился и нерешительно остановился в нескольких шагах от нас: видимо, оценил нашу разношерстность и живописность. Мечей и Ланселотова пистолета он не видел, но спрятать Лестерову пушку было некуда, и она нахально торчала у него между колен.
   – Пять до поворота, – любезно сказал Дик, улыбаясь кондуктору. – Сколько это будет?
   Кондуктор не сводил глаз с оружия и молчал. Потом вдруг резко сунул руку под полу своего красивого синего кителя.
   Тогда Куниэда с ледяным спокойствием и даже некоторым презрением сказал:
   – Ватаси нара сонна кото-ва синай.
   Я видел, что кондуктор понял нашего воина. Его рука медленно вернулась к нагрудной сумке, которую он начал было открывать, но тут же остановился и хриплым от испуга голосом сказал на линке:
   – Я не знаю, кто вы, господа, но в наших местах нельзя так вот просто ходить с оружием. Куда это вы с оружием, а?
   Лестер набрал было воздуха в грудь, но его опередил Куниэда, с прежним выражением холодного презрения сказав:
   – Варэварэ ва нандэмо сихоодай, доко-э дэмо юкихоодай да.
   Кондуктор несколько секунд смотрел на Като, потом медленно опустил взгляд и окончательно открыл свою сумку.
   – Одиннадцать пятьдесят, – тихо сказал он. – По две тридцать с каждого.
   – Сколько это в имперских? – спросил Лестер, запуская руку в глубины своей одежды.
   – Две марки тридцать пенсов, – покорно ответил кондуктор. – На пять надо делить.
   Тут я впервые увидел, как в этом мире выглядят деньги. К моему немалому удивлению, Дик выгреб из внутреннего кармана горсть… монет. Обыкновенных монет. Часть из них явно была серебряная, было и две-три золотых. Я давно уже бросил собирать монеты, но бывший нумизмат во мне вздрогнул. Я впился в монеты взглядом, но подробностей не рассмотрел, кроме того, что на их реверсах были изображены мужские профили.
   Дик протянул кондуктору три маленькие толстенькие монетки, никелево-блестящие, но с латунной ярко-желтой рубчатой образующей поверхностью.
   – Сдачу возьмите себе, – все так же любезно сказал он.
   Кондуктор бросил монетки в сумку и чем-то щелкнул там внутри. Я почувствовал, что Святослав слева от меня снова ухватился под плащом за рукоять меча, которую было выпустил. Кондуктор вытянул из сумки полупрозрачный лепесток с пятью жирными черными кружками на нем и отдал Лестеру. Дик все с той же любезностью кивнул ему:
   – Благодарю вас.
   Ни слова не говоря, кондуктор стал задом отступать в переднюю часть салона и сел там, вдалеке, боком к нам, то и дело бросая на нас настороженные взгляды.
   – Что ты ему сказал? – негромко спросил Ланселот, повернувшись к Като.
   – Посоветовал не лезть в наши дела, – отозвался сын самурая. Только сейчас он отпустил рукоять катана, которая торчала у него из-под левой руки.
   – Да, мы тут, видно, лихо смотримся, – сказал справа Дик. – Силы Нечистого днем тут не очень сильны. Ночь – их время. Но тут столько всякого… лихого люда… И потом, имперская колониальная полиция… – Он не договорил и махнул рукой.
   Я опять не понял ничего, но утешил себя тем, что скоро до всего дойду сам.

   Мы останавливались еще дважды. На первой остановке никто не вошел и не вышел, но автобус около минуты стоял открытым, и пассажиры в передней части нервно оглядывались на дверь. Я видел, что рука Ланселота была под курткой, там, где у него висела кобура. Только когда дверь закрылась, он расслабился и вынул руку из-под полы.
   Автобус тронулся. Я тихо спросил:
   – Ну и что это было?
   Ланселот негромко ответил:
   – Было и прошло, и слава Богу.
   – Опорный пункт патруля, – тихонько проворчал Дик справа. – Полагается остановиться и предъявить автобус к досмотру. Они почти никогда не досматривают, но так полагается.
   – А если бы досматривали? – спросил я.
   – Надо было бы драться, – просто сказал Дик.
   На второй остановке вышло несколько женщин в платках, несколько черных в куртках поверх бурнусов и один из белых фермеров – в залихватски надвинутой на лоб ярко-красной шляпе. Вошло двое черных в сизой униформе, с какими-то длинными инструментами или приборами, вроде миноискателей. Они сели на освободившиеся места впереди и тут же заснули, уронив головы на спинки кресел – так, будто не спали перед тем по меньшей мере двое суток.
   Я вспоминал, как поначалу вживался в югославские реалии. Первый советский стажер за сорок лет, шутка ли! Все другое: деньги, которые дешевеют дважды в день, так что счетчики в такси отключены; магазины, в которых можно купить все, в том числе то, что ты никогда в жизни не видел и даже не предполагаешь, что это можно купить за деньги; язык на улицах, так непохожий на все, что знаешь… Но так далеко, так космически отчужденно было все здесь – включая этот странный, то ли парфюмерный, то ли машинный запах в этом так называемом автобусе, и эти длинные, гибкие, постоянно изгибающиеся сами по себе в поисках чего-то блестящие удочки-«миноискатели», возвышающиеся над бритыми, потными головами этих спящих – что на секунду мне представилось, что там, позади, домом моим, родным и надежным, была как раз чужая и сердитая Югославия.
   Однако красные гипнопилюльки были съедены, от Югославии в кармане осталась только динаровая мелочь и смешное временное удостоверение с мало похожей на меня фотографией, а автобус тем временем подъезжал к Повороту, той остановке, где нам надо было выходить. Было видно, что дорога впереди и впрямь поворачивает почти точно на юг, уходя вправо от раскорячившейся на горизонте темной громады Цитадели – и подальше, подальше от остающихся позади темно-красных круч бесконечного обрыва, стеной стоящего над всей это бескрайней равниной.
   Мы вышли на остановке. Длинная, блестящая дырчатая металлическая лавка под куполообразным стеклянным навесом. Внутри глухой стеклянной стены, закрывающей лавку с торца – табличка с надписью этими причудливыми квадратными буквицами, немного напоминающими то ли шрифт иврита, то ли письмо деванагари:
   «Дорога 22. Поворот. В период работы маршрута на Терминал и на Локомо остановка обязательна».
   – Где же твоя харчевня? – спросил Святослав, оглядываясь.
   Дик засмеялся.
   – Под землей. Видишь ли, так близко к Красному обрыву обычно не строят: драконы беспокоят.
   Так, еще и драконы, подумал я.
   – Ну, нечисть из Цитадели строит, конечно – вот мы же останавливались у их поста. Но им вообще никакой закон не писан. А харчевня тут есть, потому что мимо Поворота все ездят – кто на Терминал, кто в Локомо или даже в Лиану. Ну-ка, найди вход сам.
   Святослав, прищурив голубые глаза, огляделся. Потом бросил вопросительный взгляд на Като. Как-то само собой получилось, что сын самурая и молодой князь образовали своего рода боевую пару внутри нашего небольшого отряда: хоть от Волыни до Ниппон в их времена не дойти было и в три года, сходство образа жизни сблизило их.
   Като движением своего гладкого, не знавшего бритвы подбородка показал прямо перед собой.
   Святослав перевел глаза туда, куда ему показали, и усмехнулся:
   – Ага, точно, и я так подумал.
   Он решительным шагом устремился к кювету, перепрыгнул через него и, стуча подкованными каблуками, ссыпался куда-то по невидимой отсюда лестнице.
   Като озабоченно пробормотал:
   – Куда же он один…
   Сын самурая все еще был бос, но прыгнул через кювет легко, как кошка, и тоже быстро спустился куда-то, только мелькнули его растрепанные черные волосы.
   Дик сказал Ланселоту:
   – Ну а мы, как люди степенные, прыгать не станем.
   И они, перейдя кювет по бетонному мостику прямо позади остановки, направились туда же, где исчезли наши меченосцы. Я поспешил за ними, нащупывая рукоять ножа за спиной. Драконы, думал я. Только этого мне не хватало.
   Лестница вела в глубину узкой, перекрытой в конце мощной бетонной плитой щели, над которой по обрезу плиты красовалась яркая, словно флуоресцентная вывеска:
   Харчевня Дохлого Гоблина. Входят все. Некоторые выходят.
   – Это шутка? – спросил я Ланселота, спускаясь.
   – Вероятно, – отозвался разведчик, не оборачиваясь. Я видел, что он освободил доступ к кобуре. Видимо, вывеска ему тоже не понравилась – хотя Лестер никаких сомнений явно не испытывал и, свернув в конце щели куда-то в сторону, исчез. Последовали за ним и мы, пройдя сквозь завесу из колеблющегося воздушного потока, заставившую мои волосы подняться дыбом.

   Когда мы уже расселись за обширным деревянным столом, сколоченным из нарочито грубых досок, и погрузились в напитки, купленные щедрым Диком – собственно, в один и тот же напиток, светлое и легкое, слегка водянистое пиво, к которому приобретены были пресные, но ароматные хлебцы и копченое мясо – я спросил Лестера:
   – А тебя не настораживает вывеска этого заведения?
   В заведении мы были одни, если не считать темнокожего бармена, который в противоположном от нас углу, за обширной, массивной, окованной стальным полосами стойкой, занимался перебиранием и перетиранием развешанных по крючкам над головой пивных кружек.
   Дик уставился на меня поверх края кружки.
   – Чем она меня может насторожить? Это единственная харчевня до самого Локомо. Я был тут раза четыре. Никогда тут ничего не было. Патрули сюда не заглядывают, потому что им нельзя. Люди, конечно, всякие бывают. Но нас пятеро.
   – А почему «дохлый гоблин»?
   Дик усмехнулся и снова сделал добрый глоток.
   – Чтобы позлить патрулей, внутрь-то им нельзя. Какому же гоблину понравится, что его дохлым дразнят.
   Я фыркнул.
   – Ну, ты и объяснил. Почему им нельзя внутрь? Почему они – гоблины?
   Дик захохотал.
   – Извини, я все время забываю, что ты не в курсе. Гоблины они потому, что они гоблины. Ну, увидишь – поймешь, конечно. Гоблины и гоблины, точь-в-точь по сказке: носатые, длинноухие, косоглазые. На самом деле они, конечно, анги.
   – Будь неладно это проклятое слово, – вставил Ланселот, жуя мясо.
   Я устало выдохнул, надув щеки, что заставило Святослава хихикнуть.
   – Ну вы и объясняете. Оказывается, они все-таки не гоблины, хотя у них и косые глаза, а всего-навсего анги. Ох, как много это мне объяснило. Это народ? Раса? Клан? Каста?
   Дик и Ланселот переглянулись. Дик поставил кружку.
   – Ни то, ни другое, ни третье. Они – анги. Ну, гоблины они, как ты не понимаешь? Нелюди. Нечисть Хозяина. Слуги его, которых он сам, как говорят, и создал. Видишь ли, Хозяин много чем владеет, а хотел бы владеть вообще всем на свете. Чего-чего, а производственных мощностей для изготовления некробиотических слуг, или – если тебе так понятнее – некробиороботов, у него навалом.
   – Некробиотических, – произнес Святослав, как бы пробуя слово на вкус. Я понимал, что происходит сейчас у него в голове – примерно то же происходило в голове и у меня. Знание линка было нам дано вместе со знанием значения всех его слов. И теперь каждое новое слово надо было умащивать в голове, притирая его к собственному запасу знаний и представлений, таких непохожих на то, что было привычным и понятным в этом нынешнем мире. – Некро… биотических. Мертвоживущих, так, что ли?
   Дик буднично кивнул.
   Святослав торжественно снял шелом, обнажив пшеничного цвета спутанные волосы, заплетенные по сторонам лба и затылка в четыре косички, и медленно перекрестился.
   – Так мы, выходит, против Самого идем. Против Нечистого.
   – Можно и так сказать, – ответил Лестер. – Хотя он, видишь ли, не Люцифер. Он – не падший ангел. Никто не знает, откуда они, Хозяева, вообще взялись и почему так получилось, что семь-восемь тысяч лет назад из них всех остался только один, который впитал всю их мощь и ярость. Но все совершенно точно знают одно: он – Враг рода человеческого. Он – очень плохой. Он – против нас. Но он не всесилен. Он силен, страшно силен, он коварен, он действует через предательство, ложь, алчность, ненависть – но он не всесилен. Я до сих пор не понимаю, почему избраны были именно мы. Но я знаю, что мы – избраны. Мы идем бросить ему вызов, потому что он совершил какую-то особенно мерзкую гадость. Наверное, к нам присоединится кто-нибудь еще, потому что я не вижу, как мы сможем добраться до него впятером. Но идти надо.
   – Идти надо, – подтвердил я. – Мне так и было сказано. Но… некробиотических?
   Сын самурая коротко вздохнул, сомкнув на секунду руки в молчаливой молитве.
   Ланселот высоко вздел кружку, в последние три долгих глотка опустошая ее, потом со стуком поставил ее на стол и утерся бумажной салфеткой.
   – Да, некробиотических, – подтвердил он. – Видал я и таких. И вот что я вам, ребята, скажу. Бить мне приходилось всяких. Но никого мне не было так приятно бить, как эту мерзостную нечисть. И если нас с вами там, в Цитадели, покрошат в капусту, мне одно уже радостно: что я по дороге постараюсь покрошить столько этой нечисти, сколько еще во всю свою жизнь не крошил. И это будет славная охота. Так я надеюсь.
   Святослав снова перекрестился, отодвинул шлем в сторону и приник к кружке. Като посмотрел на то, как князь глотает, и тоже взялся за пиво.
   – Ну что ж, пусть так и будет, – сказал я, придвигая кружку. – Я бы только одно хотел знать. Дик – охотник, Ланселот – разведчик, про Като и Святослава я вообще не говорю – видно же, бойцы славные. А вот чем могу быть полезен я, с одним ножиком-то?
   Дик встал, выгребая из кармана монетки.
   – Пойду еще пивка возьму. Ланселот, тебе брать? А тебе? Хорошо, я тогда сразу пять возьму. Ким, не беспокойся. Нас собрали не просто так. Как видно, не просто так тут и ты. Все поймем со временем. Я даже думаю, что гораздо быстрее, чем хотелось бы!
   И он направился к стойке, позвякивая монетками в руке. А когда вернулся и стал расставлять кружки по столу, в харчевню Дохлого гоблина вошли, один за другим, топая подкованными ботинками и звякая амуницией, еще пятеро.
   Дик как обернулся, так и застыл, нащупывая рукой ствол ружья (оно стояло позади него, между столом и лавкой – так, что, когда Лестер сидел, ствол оказывался у него между колен).
   Святослав и Като схватились за мечи. Ланселот полез в кобуру под мышку.
   Один я оцепенел.
   Ну нет, это были, уж во всяком случае, не гоблины. Они не были ни особенно носаты, ни особенно косоглазы, ни особенно длинноухи. Двое были чернокожи – это да; один был азиат, двое – белые, хотя и смуглые, обросшие неопрятными, клочкастыми бородками. Но зато они были вооружены, и вооружены серьезно; не знаю, как назывались эти устройства у них у руках, но выглядели они пострашнее и посмертоноснее старенького плазмогана Дика. От них, этих пятерых, от их кожаной и брезентовой одежды, от их грубой обуви на тяжелых, косолапых ногах, от их мерцающего черным металлом и красными индикаторами оружия пахло – пахло пылью, сталью, прелой кожей, потом и табаком. И они явно зашли сюда не пива выпить.
   Темнокожий бармен при виде их присел – так, что из-за стойки видна была только голова – и тонким голосом испуганно закричал:
   – Мы же платили уже в этом месяце! Сам Чато приходил, мы заплатили!
   Пятеро вошедших некоторое время, пока Дик хватал сзади себя ствол плазмогана, смотрели на нас – непонятно, с каким выражением; похоже, и вовсе безо всякого – даже с некоторой скукой.
   – Мы уже платили, – тише и растерянней повторил бармен.
   Тогда один из пяти вошедших, не глядя, повернул в его сторону свою пушку (одной рукой, вытянув ее, как обрез двустволки) и выстрелил.
   Сам выстрел не был слышен – он только ощущался, как толчок, как пощечина. Зато слышно было, как с оглушительным треском и хрустом разлетелись несколько пивных кружек над стойкой, разлетелись так, что мелкая стеклянная крошка хлестнула по полу до самой середины помещения.
   Четверо остальных подняли стволы и направили на нас.
   Говорят, в такие моменты человек вспоминает всю свою жизнь. Вот уж не знаю. Я только вспомнил, как в армии на стрельбах мимо моего лица гулко свистнул, а точнее – даже не столько свистнул, сколько зыкнул рикошет, когда какой-то испуганный боец-первогодок попал вместо мишени, что торчала в пятидесяти метрах от нас, прямо в осветительный столб – далеко в стороне от направления на мишень, но зато всего в десяти шагах от меня. Старшина только покачал головой и сказал: мол, долго жить будешь, Волошин.
   А ведь это было, в общем-то, всего три года назад.
   Неужели – все?
   Ошибся старший прапорщик Топал, краснощекий одессит, заботливый счетчик портянок? Я еще успел посмотреть в глаза тех, кто наводил на нас оружие и уже почти нажимал на спуск – равнодушные глаза, почти бессмысленные, у двоих совсем мутные, словно у тех солдат-азербайджанцев в санчасти, которые прятали «план» за батареей в третьей палате и кого мы оттуда выводили прямо на гауптвахту тогда, так давно, так далеко, так дико и непостижимо далеко отсюда.
   Я только и успел сказать по себя:
   «Нас нет здесь. Мы все не здесь. Здесь на самом деле – пусто».
   Последняя безумная надежда гибнущего сознания, видите ли. Смуглый ребенок в грязном кишлаке натягивает на голову вонючее ватное одеяло, когда из-под небес со свистом устремляются к его родному дому тонны отлитого в далеком Советском Союзе убийственного металла. Солдат, которому внезапно вывернувший из-за угла неприятель сует штык в живот, в последний момент перед прикосновением наточенной стали закрывает глаза. Меня нету здесь. Я в домике. Я в танке. Ты не попал. Ты меня не видишь. Чур – не считается.
   Они не стреляли. Не стреляли. Стволы смотрели в пустоту. Один ствол опустился. Второй. Тот, с бородкой, смуглый, с квадратным низким лбом, выругался. Черный – не тот, что в красной повязке на голове, а тот, что в бейсболке козырьком назад – сказал:
   – Смари, й-й-опт, к-калдуны штоль?
   Конечно, он говорил на линке – просто никак иначе передать его реплику я не могу, хотя дословно означала она несколько другое, а именно:
   – Смотрите, половой орган внутрь, есть ли они волшебники? – но, как вы понимаете, такая буквальная, дословная передача того, что произносят на этом языке, совершенно ничего не объясняет, поэтому будем считать, что этот черный, в бейсболке козырьком назад, сказал именно то, что на его месте произнес бы какой-нибудь подмосковный гопник.
   – Не понял, – отозвался второй белый, с менее низким лбом, лицо его исказилось от ненависти, и он, прибавив еще пару явно идиоматических конструкций про различные векторы движения органов размножения и выделения, снова выстрелил в сторону стойки, но на этот раз попал не в стаканы, а в оковывающую стойку стальную полосу, отчего от стойки в потолок с громким шипением ударила какая-то ярко-красная струя, похожая на разряд короткого замыкания, а с потолка в клубах дыма брызнула бетонная крошка и запахло паленым цементом.
   – Слышь, наливало, куда эти выбежали? – крикнул белый, явно адресуясь к бармену. – Тут у вас что, потайной люк или задняя дверь, [идиоматические выражения, касающиеся взаимных, не всегда естественных движений половых органов и разных видов экскрементов крупных позвоночных животных].
   Бармен, невидимый за стойкой, подвывая со страху, объяснил, что единственная задняя дверь находится позади стойки, а люков тут нет, здесь и так подземелье.
   И тут я все понял.
   Я понял, зачем я был здесь.
   Я понял, что я должен делать.
   Я встал, ноги у меня были ватными из-за еще не отпустившего смертного испуга, я был весь мокрый, как после того злополучного кросса в армии, я с трудом выбрался из-за нашего ствола, по возможности мягко отведя загораживавшего мне проход Дика Лестера с его плазмоганом, который он только и успел ухватить за ствол, на подгибающихся ногах шагнул к тем пятерым, от которых пахло так, как обычно пахнет от солдат в поле – усталостью, смертью и грязью, и сказал им – громко, дрожащим голосом, и сам услышал, что нормативного произношения линка у меня и близко не бывало, что у меня есть какой-то гнусавый акцент, для удаления которого, вероятно, понадобятся годы практики, но это было неважно, потому что главное было, пока не вытащил свое оружие Ланселот, сказать этим пятерым:
   – Бегите отсюда быстро, до вашей смерти осталось пять секунд, бегите!
   Чушь, конечно, но до литературных ли форм мне было? Главное, что сработало: пятеро в коже и брезенте, ощетинившись оружием, быстро и слаженно отступили ко входу, и старший – тот белый, что стрелял, был, скорее всего, старшим у них – яростно крикнул:
   – Уходим, ребя, уходим по-быстрому!
   И они с грохотом и сдавленным матерным ревом рванулись туда, за воздушный занавес, вверх по лестнице, наружу, к Повороту.
   Была долгая, долгая пауза. По ощущениям – секунд десять. Позже Дик сказал мне, что прошло две минуты.
   Я сел на пустую табуретку возле Ланселота, ноги меня не держали больше.
   Ланселот медленно вынул из-под куртки руку. Пистолет остался в кобуре. Разведчик трудно перевел дыхание и растер правую руку левой: он слишком сильно сжал рукоять своего пистолета, пальцы у него занемели.
   Като вскочил, горящими глазами глядя на меня, быстро поклонился мне и сел.
   Святослав покрутил головой, взялся за кружку и стал глотать пиво, глядя на меня своими светлыми глазами, все еще округленными от выброса в кровь большого количества адреналина.
   Дик поставил обратно плазмоган, который так и не вытащил из-за лавки, повернулся к столу и последовал примеру Святослава, приникнув к кружке; потом вдруг поставил свое пиво, схватил через стол мое и, обойдя Ланселота, протянул мне кружку.
   Только тут молчание было нарушено. Лестер просто сказал:
   – Выпей, старина. Расслабься. Видишь, я же говорил, все очень быстро и выяснилось.
   И, пока я залпом пил пиво, бородач поправил свою мерцающую шапочку, прошагал через все помещение к бару и, заглядывая через стойку, спросил прячущегося там бармена:
   – Вы целы там? Все нормально? Мы пойдем, пожалуй. Давайте, я вам компенсирую разбитые кружки, сколько это будет полновесных – одного империала хватит? Где, вы говорите, у вас тут задняя дверь?
   Бармен что-то проблеял из-за стойки.
   Деловитый Дик звенел монетками, которые отсчитывал на засыпанной бетонной крошкой стойке.
   – А что это у вас там – минеральная вода? Почем? Это в имперских – тридцать пять пенсов, верно? Дайте-ка пять бутылок. И вот это вот мясо – сколько там, по двести грамм нарезано? Давайте десять упаковок. И хлеб давайте – пять батонов. Упакуйте, пожалуйста.
   Похоже, что бармен продолжал передвигаться за стойкой то ли на четвереньках, то ли в сильно согнутом виде, потому что головы его видно не было, хотя доносилось упаковочное шуршание и шум передвижения.
   Зазвонил телефон. Я увидел руку бармена, которая сняла трубку с чудом уцелевшего аппарата, висевшего на стене за стойкой.
   – Алло, – послышался перепуганный голос. Тут и голова появилась: бармен, лицо которого было залито потом, медленно вставал, хотя ноги все еще держали его плохо, и он то и дело приседал. – Да, патрон. Да, у нас стреляли. Пришел Черный Абдулла со своими. Я сказал, что мы уже платили самому Чато, но они ничего не ответили и стали стрелять. Потом выбежали. Посетителей нам вот спугнули, уходят. Да, кружек пять разбили, стойку повредили… Видите, патрон, какие посетители хорошие, кружки нам компенсировали… можно я им продуктов немного продам? Да, патрон… Полицию? Что сделаешь, патрон… Жду вас, патрон…
   Он повесил трубку и, двинув в сторону Лестера по засыпанной цементом поверхности стойки большой темный пакет с покупками, торопливо сказал:
   – Уходите, уходите, господа, патрон вызвал полицию, вам не надо с ними встречаться… Идите… Вон там, за кофеваркой, дверь, идите по коридору до конца и направо опять до конца, выйдете на той стороне дороги, где метеостанция. Идите скорее!
   Что нам оставалось делать? Мы открыли выкрашенную красной краской дверь позади монументальной кофеварки и покинули «Харчевню Дохлого Гоблина».
   Узкий коридор позволял идти только в затылок друг другу, и Лестер шел впереди, с ружьем наперевес, а я выглядывал из-за его плеча (что было не так-то легко, поскольку он был заметно крупнее меня). Я еще не понимал в точности, что делать с этой внезапно открывшейся во мне силой. Я только знал, что постараюсь больше никому не позволить направлять на нас оружие – раз уж это у меня получается.

   Метеостанция на той стороне дороги представляла собой небольшой, в рост человека серый металлический купол, на вершине которого было несколько небольших отверстий, а на боку было светящейся краской написано следующее:

   Управление метеорологии и картографии домена Новая Голубая Земля Министерство по делам Периферии Империя Галактика Метеорологическая станция – собственность Его Величества. Посягательства на собственность Короны наказываются в соответствии с Уголовным уложением домена.

   Под этой надписью черным пульверизатором было намалевано слово из трех букв, которое, по случаю, в линке тоже состояло из трех букв. Святослав, увидев это, хихикнул и сказал:
   – Охальники. В Галызни на торгу, говорят, на заборе тоже так написано.
   Я мельком подумал, что, несмотря на разрыв в несколько веков, многие вещи нам со Святославом понятны лучше, чем остальным.
   Мы сидели позади будки метеостанции среди густых, но уже облетевших кустов, на земле, засыпанной не успевшими подсохнуть опавшими листьями. Черный Абдулла и его бойцы кучкой стояли возле угловатой, высокой, но короткой машины на больших колесах на другой стороне дороги, возле автобусного купола. Даже отсюда было слышно, как они ожесточенно матерились: четверо орали друг на друга и на своего босса – того белого, что стрелял в харчевне; тот в ответ орал на них и в некое приемопередающее устройство, которое он прижимал к уху.
   Дик шепотом сказал нам:
   – Пересидим, пока они уедут.
   Сидеть пришлось больше четверти часа, мат на дороге то стихал, то снова разгорался, причем понять, о чем именно идет ругань, было очень трудно. Далековато они стояли, метров двадцать – двадцать пять, и речь их была густо усыпана какими-то жаргонными иносказаниями.
   Потом вдалеке послышался свист.
   Я бы сказал, что приближался реактивный самолет. Но звук не превращался из свиста в рев: он усиливался, но менял высоту тона и интенсивность, как…
   – Полиция едет, – тихонько сказал Ланселот.
   …Как сирена!
   Трое из тех, что хотели стрелять в нас у «Дохлого Гоблина», прыгнули в свою машину, с ревом и клубами пыли развернулись и помчались за Поворот, в сторону Красного обрыва.
   Один побежал куда-то в кустарники позади входа в харчевню.
   Один побежал прямо на нас, намереваясь укрыться за будкой.
   И, когда он подбежал, я встал, глядя ему в глаза, и сказал:
   – Ляг, отдай нам оружие и лежи смирно.
   Потом я присел, не отрывая взгляда от дороги: посмотреть было на что. Приехала полиция.
   Точнее, прилетела: их машины, плоские и стремительные, неслись примерно в двух метрах над полотном дороги. Одна машина не остановилась: завывая угнетающей волю сиреной, умчалась вслед за уехавшим джипом Черного Абдуллы.
   Вторая опустилась на полотно дороги напротив остановки, мигая желтыми и зелеными огнями на своей крыше. Из распахнувшихся в бортах дверец выскочили две рослые фигуры в серой униформе и черных блестящих шлемах и открыли бесшумную пальбу по кустам позади харчевни. Потом, перебегая от куста к кусту и прикрывая друг друга, круглоголовые здоровяки скрылись в зарослях и вскоре вернулись, волоча за ноги оглушенного, но живого соратника Черного Абдуллы – того самого черного в бейсболке (точнее, уже без бейсболки, но несомненно того самого). Соратник вяло пытался приподняться (что ему не удавалось) и сорванным, петушиным голосом выкрикивал какие-то оскорбления, в основном касавшиеся особенностей репродуктивных привычек служащих сил правопорядка.
   В нашу сторону полицейские даже не посмотрели, я не мог понять – почему. Только несколько месяцев спустя, когда я полностью разобрался с тем, что такое ментальный щит и с чем его едят, я догадался, что человек, попавший под психократическое воздействие такой огромной мощности, какую я мог развивать даже тогда (безо всякой тренировки, чисто интуитивно), совершенно выключался из поля восприятия всех, кого носитель ментального щита (в данном случае – ваш покорный слуга) не воспринимал как «своих».
   Когда сквернословящего черного забросили в задний люк летающей машины, полицейские забрались на свои места, хлопнули дверцы, взвыла сирена, и мусоролет (как я тут же обозвал про себя этот агрегат) умчался в сторону Красного обрыва.
   И тут мы повернулись к смирно, в соответствии с полученным распоряжением, лежавшему возле нас бойцу Черного Абдуллы. Он был азиат, этот парень, с налысо бритой головой и щегольской бородкой, которая, впрочем, сейчас была выпачкана пылью. Он был подавлен, оглушен, обездвижен моими внезапно открывшимися потайными силами, но по-прежнему от него пахло смертью и грязью, и он по-прежнему был одним из тех, кто почему-то хотел нас убить.
   Мы посадили его спиной к метеобудке, так что его плечи, обтянутые коричневой кожаной курткой, закрыли от нас слово из трех букв, и Ланселот тихо спросил его:
   – Как тебя зовут?
   Тот смотрел на Ланселота молча и с ненавистью.
   – Отвечай, – сказал ему я.
   – Меня зовут Ро, – с ненавистью ответил он.
   – Зачем вы хотели нас убить? – тихо спросил его Ланселот.
   – Отвечай, – кивнул я.
   – Начальник патруля позвонил Абдулле, – с ненавистью ответил Ро. – Ему донесли, что нарушители режима, открыто носящие оружие, сошли с автобуса у Поворота. Патрулям было уже слишком поздно выезжать самим, день давно. Абдулла поднял нас, собака, я говорил ему, чтобы он [множественные идиомы, образно, но уничижительно описывающие морально-нравственные и деловые качества Абдуллы, перемежаемые с внесмысловыми упоминаниями падшей женщины и полового насилия] поменьше связывался с патрулями. Но раз уж попросили, сказал Абдулла, надо делать их, иначе нам от патрулей совсем уже прохода не станет, и по округе после заката вообще не поездишь. Мы и пошли вас делать [ряд ярких, цветистых метафор, описывающих степень нужды, которую Ро испытывал в конкурентах, которые, падшая женщина, с пушками в руках средь бела дня спускаются с гор, падшая женщина, в надежде отнять кусок хлеба у простых пацанов, которые, падшая женщина, в борьбе за эту трассу полили ее своей и чужой кровью от самого, падшая женщина, неоднократно подвергавшегося половому насилию порта Константин и далеко за неоднократно подвергавшийся половому насилию Терминал, а также его, Ро, предположения, касающиеся степени близости родства и/или частоты половых отношений, которые эти неоднократно подвергавшиеся половому насилию конкуренты, падшая женщина, имели, имеют или, по крайней мере, могут иметь с рядом видов и родов крупных позвоночных животных, падшая женщина].
   – Почему вы решили, что мы вам конкуренты? – тихо спросил Ланселот. – Мы к этому краю вообще касательства не имеем. Мы пришли и уйдем. Почему было не разобраться сначала?
   – Отвечай, – кивнул я.
   Ро с ненавистью смотрел на Ланселота. Поскольку отвечать я приказывал Ланселоту, он в тот момент и видел, как я понял позднее, одного только Ланселота.
   – Дурак ты, – сказал Ро. – Стали бы мы первой бригадой района, если бы со всякой сволочью сначала разбирались? Договор с патрулями есть? Есть. Чего еще разбирать? Сказано мочить – будем мочить!
   – Тати, душегубцы, – не выдержал Святослав. – Не люди вы, что ли? Хуже поганых.
   Ро мутными от ненависти глазами глянул на молодого князя и только усмехнулся.
   Да, таких я видал. В представлении Святослава, «поганые» (язычники) так и поступают – убивают, не назвав своего имени, не предъявив претензий, не вызывая на честный бой. Именно тати и именно душегубцы. Впрочем, тот факт, что в языке Святослава были такие слова, ясно говорил, что и татьба, и душегубство хорошо знакомы его времени, пусть и неприемлемы, ненормальны.
   В мое время тоже говорили – и много говорили – о бездуховности и «откуда-то хлынувшей жестокости». Предполагалось, что вот ее, этой жестокости, не было, и вдруг она хлынула. Однако я хорошо помнил, например, тех спартаковских фанатов, которые вдруг, не задав для приличия хотя бы сакраментального вопроса «за кого болеешь», начали лупить меня – тогда восьмиклассника – посреди бела дня на площади Курского вокзала. Задолго до разговоров о бездуховности.
   Ро для меня никакой загадки не представлял.
   Лестер хотел что-то еще ему сказать, но я остановил Дика жестом. Я не «заставлял» его (каким бы еще словом обозначить эти мои новые способности?), я его просто попросил, как друга. Я не мог применять «это» к друзьям.
   – Слушай меня, Ро, – сказал я сопящему от ненависти азиату. – Мы сейчас уйдем. Ты останешься. Когда полиция вернется, если она вернется по этой дороге, ты пойдешь и сдашься. Если они вернутся другой дорогой, иди к ним сам, ты понял меня?
   Тот выдавил сквозь сжатые зубы нечто утвердительное, не забыв помянуть падшую женщину.
   Я посмотрел на Ланселота, на Дика.
   – Пошли, – сказал я. – Раз у нас есть цель, не будем отвлекаться от нее.

2. Тук-тук. Хозяин дома?

   К вечеру того дня, утром которого мы спустились с обрыва, а в полдень побывали в «Харчевне Дохлого Гоблина», нас отделяло от Черной Цитадели меньше километра, и, посовещавшись, мы решили ночевать в зарослях, а разведку отложить на завтра – тем более что наступившая темнота показала: ночь нам в разведке не помощница. За полкилометра до вздымающихся к небу исполинских стен Цитадели разнотравье и кустарники кончались так же, как за несколько километров до того кончались фермерские поля, и начинался голый асфальт, расчерченный белыми полосами, как для прохождения колонн на параде. И, как только стемнело, со стен на асфальт упал мертвенный голубой свет, живо напомнивший мне газосветные фонари на московских улицах моего детства. Подойти к стенам незамеченными было невозможно. Да и подойди мы – что мы стали бы делать? В самом низком месте – точно напротив нас, между двумя могучими башнями – высота отвесно вздымающейся стены составляла никак не меньше трехсот метров.
   Мы залегли в густом кустарнике под стенами обветшалого, покосившегося бревенчатого строения над плотиной у ручья. Все кругом так густо заросло, что понять, что никто не ходил здесь уже много лет, не составляло труда. Крыша строения – видимо, брошенной мельницы – поросла мхом и травой. Мы поели всухомятку и кое-как устроились спать; Ланселот пообещал спать «вполглаза» и предупредить, если что. Впрочем, когда я проснулся (судя по моим часам, которые все еще показывали центральноевропейское время – при соответствующем пересчете – около двух ночи), Ланселот спал так же мирно, как и остальные. По залитым мертвенным светом асфальтовым просторам вдалеке, у самых стен замка, ползли навстречу друг другу патрульные машины, следовавшие строго параллельно стенам. Было куда теплее, чем прошлой ночью на обрыве. В зарослях кустарника позади нас тихо и тоскливо посвистывала какая-то ночная птичка. В ручье вокруг обросших мхом и водяной травой обломков давно сгнившего мельничного колеса тихо и уютно бормотала вода.
   Я повернулся на спину, чтобы взглянуть в небо. Смутно знакомые, но странно сдвинутые очертания созвездий. Из разговоров с Диком я уже знал, что мы – на Солнечной стороне, или, как еще здесь говорили, на Галактическом Востоке. До Солнечной системы отсюда можно добраться всего за три-четыре дня. Поэтому картина Галактики отсюда не сильно отличается от привычной мне. Вот в районе Ядра, мечтательно сказал Дик…
   По черному небу, испещренному толстыми, мохнатыми звездами, время от времени ползли спутники разного размера. Самый низкий не отражал солнечные лучи, а множеством мельчайших огоньков светился сам – наверное, крупная орбитальная станция? Уходя к едва заметно светлеющему на востоке горизонту, он, видимо, попал в зону освещения и засветился весь, оказавшись не точкой, а отчетливым веретенцем.
   Я повернулся набок, приподнялся и сквозь заросли снова взглянул в сторону Цитадели, которая высилась совсем рядом, закрывая треть небосвода. На вершинах башен тоскливо мигали красные глаза маяков. Над стенами вдруг взлетели неуместно-праздничные цветные ракеты, влетели и рассыпались над асфальтовой пустыней гаснущими искрами, а спустя несколько секунд донесся приглушенный расстоянием треск. Это происходило уже далеко не в первый раз за ночь: так, как мы поняли, в Цитадели до самого рассвета отмечали наступление нового часа.
   – Они там не спят, – прошептал вдруг Ланселот, который, как оказалось, вовсе не спал, а смотрел сквозь заросли на Цитадель, как и я, приподнявшись на локте. – Ночь у них – самое время.
   Мы переглянулись.
   – Как мы туда проникнем? И кто нам скажет, что мы должны там делать?
   Ланселот глянул на меня искоса и помолчал, а когда заговорил – отвечать на мои вопросы стал не сразу.
   – Имя тебе надо поменять, вот что, – сказал он. – Ты сильный психократ.
   – Кто?
   – Психократ. У тебя мощная психосила, только нетренированная. Я чую, я и сам психократ, хотя и несильный. Моя психосила – всего сорок вуалей. А у тебя такая мощность, о какой я даже не слышал никогда. В сети – не в Галанете, а в федеральной сети – есть журнал по психократии, я читаю иногда, любопытно же. Так вот самый мощный из ныне живущих психократов имеет мощность чуть менее пятисот вуалей. Так говорят, во всяком случае. Но у тебя больше, брат, много больше. Обязательно поменяй имя, если нам придется идти дальше.
   Я помотал сонной головой.
   – Дальше? Вот же Цитадель.
   Ланселот усмехнулся.
   – А кто обещал нам, что Хозяин там? Он странствует по всей Галактике, по всем потокам времен. Здесь он вряд ли бывает часто.
   Я непонимающе молчал, потом спросил:
   – Зачем же мы туда идем?
   Ланселот взглянул на вершины башен, мрачно мигавшие красными огнями.
   – А куда же еще идти? Если он и не там, то где же еще мы узнаем, где он, в чем его преступление и что нам нужно сделать?
   Я качал головой.
   – Ничего я не понимаю в этом, Ланселот.
   Разведчик повернулся ко мне.
   – Имя, обязательно поменяй имя. Настоящее имя дает власть над тобой.
   Я осторожно спросил:
   – Магия слов?
   Ланселот опять усмехнулся.
   – Называй это магией, если тебе так проще понять. Но это так и есть. Раз ты психократ, ты выделяешься из числа людей. Торчишь, как незабитый гвоздь среди забитых. Тебя видно, понимаешь? Вся некробиотика доступна тебе, ты можешь бороться с ней той же психосилой, которой они вооружены, но раз так, ты и виден им лучше, чем остальные люди.
   Я поежился.
   – Но не бойся, – шептал Ланселот. – Ты силен, очень силен. Не знаю, кто из них сможет противостоять тебе открыто. Но у тебя есть уязвимые стороны. Первое, ты не из этого потока времени, тебе нужно время для того, чтобы привыкнуть к этому миру, и немало знаний. Но это как раз поправимо – постепенно. И второе: твое имя. Это надо поправить очень срочно. Подумай об этом.
   – Я подумаю, – пробормотал я.
   Разведчик улегся.
   – Утро вечера мудренее, – прошептал он. – До рассвета еще часа три с половиной, надо отдыхать. Кстати, брат, раз уж я знаю твое настоящее имя, скажу тебе и свое. Пока тебе одному, ты понимаешь?
   – Ты не доверяешь остальным? – удивился я.
   – Еще как доверяю, – ответил Ланселот, повернув в темноте ко мне смуглое пятно лица. – Но ты под ударом сильнее других, потому что, как тот гвоздь, торчишь выше. Так что всему свое время, назову свое имя и им – потом. А тебе – сейчас.
   Он быстро и бесшумно повернулся набок, так что его лицо оказалось не дальше фута от моего.
   – Робин Локсли, – прошептал он.
   Потом повернулся на другой бок и затих.
   Не знаю, чего мне стоило не рассмеяться от неожиданности.
   Так значит, наш Ланселот – не Ланселот, а всего-навсего Робин Гуд. И это – его секретное, подлинное имя. Ну и мир.
   С этими мыслями, жмуря глаза, чтобы отвлечься от мертвенного света Цитадели и надоедливых красных маяков на ее башнях, я задремал.

   – Вот и все, – пробормотал Ланселот. – Дальше нам тут не идти.
   Мы лежали у самой границы асфальта, в густой траве. Попробуйте-ка проползите на брюхе добрых сто метров! Ползать худо-бедно умели все, хотя Като не раз и не два шлепал Дика ножнами по внушительному седалищу, которое массивный камераман то и дело чрезмерно высоко задирал при передвижении ползком. Но далось нам это перемещение нелегко: кроме Ланселота, более других привычного к таким упражнениям, все мы вспотели и тяжело дышали.
   На полосатом столбике, которого от мельницы даже и видно не было, на уровне человеческих коленей торчал небольшой голубой плакатик, на котором белыми буквами значилось:

   Служба Безопасности Империи Галактика управление по домену Новая Голубая Земля
   Граница особого экстерриториального района. Проход запрещен при любых обстоятельствах. За этой линией законы Его Величества не действуют.

   – Мы уже, наверное, много законов нарушили, – пробормотал Лестер. – Почему бы еще один не нарушить?
   Ланселот только улыбнулся (на его смуглом лице это выглядело так, как если бы в трещине коричневой скорлупы вдруг сверкнул белок).
   – Смотри, – прошептал он.
   Его рука сорвала пучок сухой травы и легонько бросила его вперед, в сторону столба.
   Мы даже не поняли толком, что случилось. Даже и вспышки никакой не было. Только дымок.
   – Лучевой шнур, – упавшим голосом пробормотал Дик.
   – Перепрыгнуть? – тихо предположил Като.
   Ланселот покачал головой.
   – Не получится. Там датчики движения. Шнур поднимается и опускается. На двадцать футов вверх ты же не прыгнешь?
   – Не могу поверить, чтобы службисты поставили здесь шнур, – прошептал Дик.
   – Службисты поставили здесь этот столб, – отозвался Ланселот. – Шнур – уже не их работа. Это уже на земле Хозяина.
   Делать было нечего. Мы развернулись и поползли назад.

   – Как так получается, что эта Империя позволяет быть у себя Цитадели?
   Давно рассвело, вдоль стен Цитадели больше не ползали капли патрульных машин, а те, что разъехались по округе, постепенно собирались домой – пока мы были у невидимого лучевого шнура, мы видели, как далеко слева они прокатывались по огороженной проволочной сеткой дороге в сторону невидимого отсюда въезда в Цитадель.
   Като протирал один из своих ножей пучком травы. Он вообще, как я заметил, очень заботился о своем оружии.
   – Ведь Империя, как ты говоришь, охватывает много миров? Неужели они не могут избавиться от Цитадели?
   Дик покачал головой.
   – Ты знаешь, я не очень разбираюсь в этом. Дело в том, что никто и никогда официально не признает существования Хозяина.
   – Почему?
   – Как бы тебе… Понимаешь, они соблюдают нейтралитет. О Хозяине молчит официальная наука, хотя я уверен, что где-нибудь в Службе Безопасности есть целый институт, который занимается его изучением. О Хозяине в школьных учебниках сказано только несколько слов… Вот сейчас, погоди…
   Дик извлек из кармана свой «блокнот» и, пристально глядя на него, стал трогать своим толстым, крепким указательным пальцем разные точки на поверхности раскрытой книжечки.
   – Ищу в сети учебник истории, – пояснил он. – А, вот: «Помимо террагенов, то есть человечеств, чьи предки произошли с Земли, известно еще девятнадцать гуманоидных рас, чье происхождение никак не связано с Солнечной Системой. Двадцатая раса представлена в единственном числе своим последним представителем, известным как Хозяин». Это все. Ну, наверное, где-нибудь в университетах о нем еще пару каких-нибудь намеков дают.
   – Так он похож на человека, – сказал я.
   – Говорят, – ответил Дик и встал вслед за Ланселотом, который стал спускаться к заросшему травой и кустами входу на мельницу. – Правда, говорят также, что у него много разных обликов. Что, Ланселот? Что ты там хочешь найти?
   – Уже нашел, – ответил разведчик из дверей мельницы. – Идите сюда. Я нашел вход.

   Много позже, когда мы, в одном из долгих путешествий, обсуждали те события, мы пришли к выводу, что это был своего рода служебный вход. Тот из нас, кому предстояло присоединиться к нам всего несколько часов спустя, объяснил нам, что такие старые мельницы разбросаны по всему этому краю, по всей Равнине, Полю и даже по Лесу. Для некоторых это всего лишь старые мельницы. Для некоторых – и таких большинство – нечистые, страшноватые места. Никто толком ни про одну из этих мельниц не помнит, когда и кем были они построены или даже когда брошены. Впрочем, люди живут здесь достаточно долго, более восьмисот лет. Такого долгого времени вполне достаточно, чтобы из людской памяти изгладились воспоминания о постройке и упадке таких незначительных сооружений, как водяные или ветряные мельницы.
   Впрочем, никаких сведений об этих строениях нет и в базах данных местной полиции или даже управления домена Новая Голубая Земля. Точнее, кое о каких – есть: они отмечены как «мельница заброшенная нестандартная, имущественные права не выявлены».
   Почему наш Робин Гуд догадался, что вход надо искать именно в этом невзрачном бревенчатом срубе? Он был немногословен, наш Ланселот, и с той ночи, когда он открыл мне первому свое подлинное имя, мне никогда больше не удавалось поговорить с ним наедине и достаточно долго. Правда, когда мы обсуждали эти мельницы, он обронил такую фразу:
   – Оттуда несло подвальным духом. Я и подумал, что там вход.
   Вам это что-нибудь объясняет?
   Наверняка за сотни лет существования этих мельниц находились любопытные, готовые заглянуть в их прогнившие двери. Наверняка далеко не все удовлетворялись общим видом затхлых внутренностей мельницы. Наверняка кто-нибудь, как и мы в то утро, спускался по ветхим лестницам, отдергивал пыльный занавес и через вереницу пустых, затянутых паутиной и освещенных мертвым светом «вечных» газовых ламп комнат вступал в узкий, чуть более метра в ширину, бетонированный коридор, уходящий все дальше и дальше и сворачивающий под прямым углом примерно каждые двадцать метров: два раза направо, два раза налево. И наверняка далеко не все уходили назад после первых же поворотов – и того, после которого в коридоре стоял леденящий холод, на полу лежал снег и дыхание превращалось в изморозь, и того, где жаркий, буквально палящий ветер гонял по бетонному полу песок и утекал сверху вниз – в никуда, и даже того, где ступеньки уходили в воду и до следующего поворота приходилось шагать по колено в противном иле и тине. Далеко ли забредали эти любопытные? Что делалось с ними дальше? Не знаю.
   В одном месте пришлось переступать через насквозь ржавый, лежащий на боку пулемет вроде тех, что устанавливают на танках – без станины и кабелей, но заваленный истлевшими пустыми лентами и окисленными до зелени грудами гильз. В другом – в углу, на повороте, на очередном переходе от жары к холоду громоздилась очень подозрительная груда тряпья, ни трогать, ни даже рассматривать которую не было никакого желания. В двух местах прямо посредине очередного двадцатиметрового коридора зияли ничем не прикрытые молчаливые квадратные колодцы, дна которых при тусклом голубом свете «вечных» ламп видно не было.
   Сейчас, впрочем, это бесконечное шествие по узкому, душному, неприятному коридору мне представляется очень недолгим. Правда, времени с тех пор прошло много, и более поздние впечатления как бы сгладили воспоминания об этом марше. Первым шел Ланселот, за ним Дик, и за широкой спиной Дика мне опять не так уж много было видно. За мной шагал Като, а Святослав, покрытый доспехами, замыкал. Шаги наши, такие разные, гулко метались под низким бетонным потолком, и, если надо было перекинуться словом, приходилось всем останавливаться. Мы считали повороты: мы сделали их больше ста двадцати, на каждые сто метров линейного расстояния проходя сто восемьдесят по извивающемуся коридору и делая девять поворотов.
   И вдруг все кончилось. За очередным поворотом коридора больше не было. Ланселот только на секунду высунулся – и тут же отшатнулся, впереди загремело, из бетона вылетел сноп красных искр.
   Мы отступили на несколько метров, Ланселот припал на колено, поддерживая левой рукой правую, с надетым на нее оружием – поза, которую я раньше только в кино видел: так в голливудских фильмах приседают за приоткрытыми дверцами своих машин полицейские, попавшие в засаду. Я смог разглядеть Ланселота потому, что Дик тоже опустился, выдвинув ствол своего плазмогана над плечом нашего разведчика.
   Прошло, наверное, полминуты. Стрельба не возобновлялась.
   – Это автоматический огонь? – спросил я.
   – Нет, там были анги, – не поворачиваясь, скороговоркой ответил Ланселот. – Слева стена. Справа большое пространство, и там анги. Минимум десять. У них тяжелые излучатели. Сюда не идут. Наверное, ждут, что мы высунемся.
   Я стал протискиваться вперед.
   – Ну, тогда надо высунуться, – сказал я Дику, придерживая его за плечи, чтобы аккуратнее протолкнуться мимо него.
   – Ты что? – испугался Лестер.
   Ланселот прижался к правой стене сам, продолжая правой рукой направлять в сторону выхода свое оружие.
   – Ким прав, – шепотом сказал он Дику, на секунду повернув к нему голову. – Анги так же внушаемы, как и люди. Приготовься, дружище. Он выходит, я выбегаю слева от него, ты справа. Като, князь, готовы?
   «Здесь никого нет, но вам страшно, очень страшно», начал повторять я про себя. «Очень страшно!»
   Нож я, тем не менее, на всякий случай вытащил, уж не знаю зачем.
   Три прыжка вперед. Сзади тяжелый топот Дика. Шагов Ланселота, как обычно, почти не слышно.
   Свет в этом обширном то ли холле, то ли ангаре был чуть тусклее, чем в коридоре, но я их ясно увидел.
   Впервые увидел.
   Они были как мы. Как люди. Только у них были очень большие, заостренные уши. На них была одежда, я не рассмотрел, какая. Да, у них было оружие, но они и правда не стали стрелять. Я все никак не мог поверить, что такая простая вещь – просто повторять что-то про себя – может работать. Да еще так работать. Я просто не понимал еще, что такое психократия. Правда, я не понимаю этого и сейчас, но сейчас я по крайней мере уже твердо знаю, что психократия работает. В моем случае – работает всегда, когда я этого хочу. А когда я выбегал под ту страшную пальбу, которую я только что слышал и даже видел, мне очень, очень хотелось, чтобы психократия работала.
   Они отходили. При слове «гоблин» мне представлялось что-то неуклюжее и кривоногое. Нет, они были гибкие и довольно стройные – быстрые, сильные, очень опасные с виду. Но они отходили. И тут я сделал ошибку. Я перестал повторять про себя, что здесь никого нет, я только твердил, что им страшно, очень страшно.
   Только тут мне в нос ударила еще худшая затхлость, чем там, в коридоре. Наверное, это пахли они. Я отвлекся. «Вам страшно, очень страшно».
   Да, страшно им было. Но они опять подняли оружие – тяжелые, толстые стволы. Они видели нас.
   Ланселоту было тяжело, потому что он должен был оказаться слева от меня, а Дик был не очень быстр. Тем не менее первым выстрелил именно он. Я впервые услышал, как звучит выстрел из его плазмогана. Точнее, я почувствовал, как он звучит: меня будто шлепнуло по правому уху, и одна из гибких, страшных фигур там, впереди, рывком отлетела назад, в брызгах каких-то красных искр выбрасывая вверх длинные, сильные ноги. И тогда слева – раз! два! Три! – ударил пистолет Ланселота. Четыре! Пять! Еще одна из фигур покатилась по черному, блестящему – полированный камень? – полу. Кто-то из них все-таки выстрелил нам навстречу, мне в лицо как будто дунуло из доменной печи (совсем как тогда, после второго курса, когда на практике я ездил на металлургический комбинат и, когда после смены за системой управления печами мы вышли в цех, мастер показывал, как идет розлив чугуна), но это было мимо, потому что я уже, спохватившись, думал, что они никого не видят, и что им очень, очень страшно. Лестер выстрелил еще раз. И только тогда они побежали, оставив три распростертых тела на полу и почти сразу скрывшись из виду. Там, впереди, было много разных кривых ходов и открытых дверей. Мы шли вперед, а три простертых тела шевелились и вставали. Мне казалось, такими выстрелами можно было свалить слона. А они вставали. Я был очень занят повторением своей мысленной считалочки. И только Ланселот крикнул, поворачиваясь к тем двоим, что замыкали наш строй:
   – Теперь вы! Сталью! Их надо острой, холодной сталью!
   Мы были уже близко. Я уже видел их лица. Очень неприятные и странные лица. Анги – я только что снова вспомнил, как называются эти существа – выглядели, как очень смуглые люди со странно заостренными подбородками и очень большими острыми ушами. Ну да, главное-то отличие было в глазах. Глаза у них были красного цвета и светились.
   Из-за спины у меня кошачьим прыжком вылетел Куниэда, и оба меча его тускло сверкнули в свете ламп. С другой стороны длинным бледным лезвием шумно взмахнул Святослав.
   Я ждал крови, весь напрягшись. Мне случалось видеть кровь, много крови. Но я должен был приготовиться.
   Выяснилось, что зря.
   Каждый тяжелый удар меча, страшно рассекающий темную, дурно пахнущую одежду на этих гибких, сильных телах, производил очень странное действие.
   Тела просто исчезали. Раздавался гулкий хлопок, взлетал клуб очень вонючего, серного, тошнотворного дыма, и на пол мягко рушилась груда грязного тряпья, лязгая и звякая металлическими бляшками, пряжками, лезвиями ножей и стволами оружия.
   Еще, наверное, целых три или даже четыре секунды все мы стояли неподвижно, каждый сохраняя последнюю боевую позу: все – на полусогнутых ногах, Ланселот и Лестер – со стволами наизготовку, Святослав и Като – вытянув мечи перед собой, и я, со своим бесполезным ножиком, с ощущением внезапно хлынувшего в глаза горячего пота.
   Больше нас никто не трогал.
   – Куда теперь? – вполголоса проговорил Като.
   – Мой командир – там, дома – обычно в таком случае говорил: беги назад, – полушепотом сообщил Ланселот, поводя оружием из стороны в сторону. – Мы возмущались, и тогда он говорил: значит, вперед!
   И, не сказав более ни слова, мы почти в тех же позах, пригибаясь, все в том же порядке – Ланселот и Лестер, я, Като и Святослав – побежали прямо вперед, в глубину этого таинственного и неприятно пахнущего то ли ангара, то ли холла.

   Мне уже представлялось, что бежать мы так будем долго, очень долго, преодолевая неведомые пространства, спускаясь и поднимаясь по незнакомым лестницам. Я так ясно это увидел, что даже почувствовал разочарование, когда мы уперлись в дальнюю стену зала (я назвал его про себя вестибюлем). В этой дальней стене не было такого количества дверей и проходов, как в тех, что оставались по сторонам от нас. В этой стене, облицованной черным искристым камнем, была только одна дверь. Дверь лифта. И возле двери была только одна кнопка, общепонятно обозначенная «вверх».
   – Станем подниматься? – спросил Дик. – Или тут поищем?
   – Одного анга живым бы взять, – пробормотал Ланселот. – Расспросили бы…
   Позади нас, в глубине вестибюля – там, где мы только что прошли – раздавались сдавленные выкрики, из коридора в коридор перебегали неясные длинноногие тени. Где-то что-то отрывисто звенело и гудело. В общем, у ангов объявили тревогу. Длинноногих теней было много. Очень много. Я думаю, они по-прежнему не видели нас, но пытаться захватить одного из них в этой деловито организующейся, быстро прочесывающей тенями пройденное нами помещение полутьме было рискованно, слишком рискованно.
   – Я вызову лифт, – тихо сказал я и нажал на кнопку.
   Над дверью, над массивной, аспидно-черной в этой полутьме каменной притолокой, нарочито грубо вырубленной из камня, зажглось табло, показывающее положение лифта. Мы были в самом низу, а лифт шел с самого верха, и шел он медленно, очень медленно. Еще бы: я вспомнил, что над нами – множество этажей, сотни метров могучих каменных построек, трехсотметровые стены и полукилометровые башни, а мы еще и находились ниже уровня земли.
   – Есть немного времени, – пробормотал Ланселот и посмотрел на меня (вместо того, чтобы звать меня по настоящему имени, подумал я: он еще утром, у мельницы, попросил всех не называть меня вслух по настоящему имени, и никого – кроме меня – это не удивляло, и Като даже пробормотал что-то вроде «и верно, ведь имя дает немалую власть»). – Ты сможешь прикрыть одновременно себя, их троих и меня? Я вот в эту ближнюю дверь… Мне нужен только один из гоблинов, понимаешь?
   Откуда я знал, кого, как и сколько я смогу прикрывать? Ланселот своим характерным боевым шагом – согнувшись, едва ли не вприсядку – быстро-быстро направился к последней в череде освещенных и неосвещенных дверей в левой от нас стене вестибюля, за которой было какое-то озаренное голубоватым и красноватым светом каких-то приборов и экранов помещение. Я побежал за ним на подгибающихся ногах: здорово я отвык от физических нагрузок в последние два года, и на вторые сутки бесконечной пешей ходьбы с элементами спортивного ориентирования, особенно по контрасту с размеренными недолгими прогулками по вечернему Белграду, казались мне каким-то бесконечным кроссом – я опять вспомнил тот злополучный кросс в армии. На ходу я усиленно думал, что гоблины не видят Дика, не видят меня, не видят Като и Святослава, а главное – не видят нашего Робин Гуда, который своими странными скользящими шагами уже уходил в полуосвещенную дверь, и мне пришлось наддать, чтобы только увидеть внутри, что это какой-то пост или диспетчерская, там много горящих и мигающих красным предупредительных транспарантов, на всех экранах мечутся, прочесывая помещения, длинноногие тени, а три-четыре таких же длинноногих – выше нас! – щелкают переключателями и клавишами, как настоящие люди, если не обращать внимания на длинные уши и красные, тускло светящиеся глаза; Робин-Ланселот на бегу еще сильнее наклонился, выхватывая из правого сапога здоровенное, широкое, изогнутое к концу лезвие, живо напомнившее мне штык-нож израильских коммандос, который нам показывали еще до армии – на военной кафедре в универе. И тут зеленовато-розовое свечение, исходившее из дальней части этого помещения, которое я из-за неприятной полутьмы не мог рассмотреть в подробностях, усилилось, я почти увидел лица ангов (а не только глаза), но тут их лица стали отворачиваться от нас туда, откуда исходило это свечение, стремительно меняющее цвет на зелено-желтый – как будто в помещении медленно разгоралась неожиданно приятная для глаза лампа, ведь цвет этого свечения стал уже совсем таким, какой бывает от керосиновой лампы, и вдруг один из ангов громко, грубо и, что там греха таить – страшно крикнул на линке:
   – Опасно! Проникновение! Здесь кто-то есть! На шаре желтый сигнал!
   Тогда Ланселот ударил ножом, раз и другой, хлопнуло, зазвенело что-то по полу, оглушительно завоняло серой, и свет стал ярче, меняя цвет на зеленовато-оранжевый, и, каюсь, я утратил контроль на секунду. Ланселот ударил опять, и опять хлопнуло, но один из них, огромный, выше меня, лица я не видел, потому что отскочил назад и он оказался спиной к оранжевому свечению, даже красных глаз его не было видно против света, – бросился к выходу, то есть на меня, а скорее всего – именно на меня, потому что я помнил про Дика, двух воинов и Ланселота, но забыл про себя, и тут я неловко, окостеневшей от ужаса рукой ткнул прямо в его черное лицо своим ножиком, он остановился и согнулся, зажимая лицо руками, и тогда Ланселот, обернувшись, попытался схватить его, потому что этот оставался один, но тот с ужасающим проворством боком кинулся на Ланселота, мгновенно вцепившись одной из своих черных лап ему в шею, и Ланселот опять ударил его своим здоровенным ножом, и сам отшатнулся и закашлялся от невыносимой серной вони.
   – Не вышло, – сказал он мне. – Не даются они так просто. – Я увидел, что Ланселот сжимает левой рукой локоть правой. – Порезали меня маленько. Смотри-ка, какая штука.
   Тут я наконец увидел, что именно так чудесно светилось в конце комнаты: все зеленые составляющие в его мягком сиянии исчезли, и в его круглом, таком изящном, таком совершенном теле нежно горел ровный оранжевый тон. Оно было небольшое, размером с крупную сливу, но идеально круглое и бросающее такие ясные блики, какие я никогда не видел ни в каком стекле и даже в хрустале, хотя я не мог поверить, что этот чудесный, такой привлекательный – или привлекающий? – шар может быть чем-то иным, кроме хрусталя, ведь алмазов такого размера и такой чистой воды не бывает. Он лежал в специальном углублении узкого, пустого, видимо – специально для него сделанного стеллажа. Я протянул к нему руку, Ланселот начал было говорить что-то предупреждающее, но я уже взял его – он был одновременно холодный и теплый, довольно увесистый, и очень приятный на ощупь, и я поднес его к глазам, чтобы посмотреть, что там так светится, и тут он сверкнул чистым, ясным оранжевым светом.
   Я отвел его от лица – он снова притух, и только глубоко в его толще светился отблеск. Я поднес его к лицу Ланселота, и шар снова разгорелся оранжевым.
   – Это мы возьмем с собой, – сказал я наконец.
   – Какой-то древний и очень сильный артефакт, – пробормотал Робин Худ, не сводя глаз с шара. – Я слышал о таких, думал – сказки это все. Правда, говорят, у Хозяина много сказочных вещей. Отойди к дверям, брат, я тут пошалю немного.
   Я выбежал обратно в вестибюль, с наслаждением стараясь продышаться после серной вони, а Ланселот с порога несколько раз выстрелил назад, по экранам и сигнальным табло, и после нескольких мертвенно-синих и слепяще-белых вспышек там, внутри, совсем потемнело.
   Анги пока еще не подходили близко к лифту, но они постепенно подтягивались в нашу часть вестибюля, перебегая все ближе и ближе, да и хлопки, вспышки и внезапная темнота в их диспетчерской, или на посту, или что там у них было в той комнате слева, не могли не навести их на мысль, что эпицентр тревоги находится где-то здесь. Но лифт уже приближался, и, пока Святослав и Като, выставив мечи, напряженно ждали приближения врага, а я из-за их спин настойчиво, до головокружения думал, что анги никого не видят здесь, у лифта, Лестер торопливо помогал Ланселоту стащить правый рукав куртки и заклеить повыше локтя вытянутым из плоской пачки «пакета первой помощи» широченным тугим полупрозрачным пластырем глубокий длинный порез, обильно заливавший смуглую руку разведчика кровью, которую я, вынужденно отвлекаясь от кружащего голову повторения мысленных заклинаний, то и дело стирал эластичной, хорошо впитывающей жидкость салфеткой из того же пакета, успевая подумать при этом, что все-таки это совершенно не похоже на мое время с его дурацкими марлевыми бинтами, оставляющими на униформе дурацкие белые ниточки – я вспомнил, как дурак Гузь из второго взвода случайно, по косолапой неловкости своей, зацепил щуплого первогодка-блондина Перконса штык-ножом и как мы бинтовали испуганно ругавшемуся по-латышски Перконсу распоротую ногу. Опять отвлекся! Анги стали стягиваться полукругом, еще не видя нас наверняка, но уже ощущая. Я понял: они ощущали меня. Я взглянул на хрустальный шар: оранжевое свечение в нем не погасло, но его прозрачное тело все сильнее заволакивали неприятные зеленые сполохи, и я быстро понял, как движение каждого сполоха соответствует движению сильных, опасных фигур ангов в отдалении, которое, увы, быстро переставало быть отдалением. И тут лифт пришел.
   Он был огромный внутри, как комната. Там были сиденья вдоль стен и – квадратом – в середине, и зеркальные стены, и множество каких-то огней и надписей. Затянутой пластырем рукой Ланселот уже держал высоко, чтобы не задеть нас при стрельбе, свой тяжелый пистолет, и Дик уже выставил в дверь ствол плазмогана, и по сторонам от ствола его оружия внутрь лифта отступили, не опуская клинков, два наших меченосца. Темные тени со светящимися красными глазами угрожающе стягивались к лифту там, в полутьме. Я сел на сиденье в центральном квадрате, потому что я задыхался от напряжения. Лифт закрылся и с ощутимым ускорением мягко, комфортно пошел вверх.
   Расслабляться было некогда. Я не понимал надписей кругом, они были не на линке, но огоньки над дверью ясно показывали, что лифт идет к следующему этажу, который, видимо, должен был находиться где-то уже на уровне земли.
   Лифт мягко, убаюкивающе удобно затормозил и остановился. Меченосцы переглянулись, поднимая оружие – Като точно над головой, так что правый меч почти касался зеркального потолка, Святослав – над левым плечом, отведя острие далеко назад, так что я даже пригнулся на сиденье.
   С элегантным свистом открылась дверь.
   Перед нами был широкий, тонущий в полутьме вестибюль, и прямо напротив двери лифта ослепительно виден был прямоугольник дневного света, высокий и узкий, как широко распахнутая парадная дверь. Мы видели главный вход Цитадели – видели изнутри. Никого: ни одного анга. Зеркально черный пол.
   В лифт вошел человек. Близоруко щурясь сквозь очки, он отвел рукой со лба длинные волосы и тихо сказал:
   – Я не враг вам. Вы ведь те, кого позвали?
   Лифт по-прежнему стоял открытым.
   Я знал, что делать. Я быстро встал и, обогнув справа молодого князя с его мечом, поднес ко лбу вошедшего хрустальный шар, который еще издали залился оранжевым светом.
   Это был шестой из нас: сбор продолжался. Като и Святослав опустили мечи.
   Я тронул самую верхнюю из кнопок на пульте лифта, и двери закрылись.
   Лифт пошел вверх.
   Вошедший долго молча разглядывал нас.
   Он был не старше меня, одного со мной роста, очень худ, темноволос (хотя и не брюнет) и носил очки, что меня немало удивило, поскольку что-что, а нормальные способы коррекции зрения уж можно было как-нибудь придумать за девятнадцать-то с половиной веков. На нем была длинная черная куртка из грубой ткани, широкие синие штаны из не менее грубой ткани (обуви из-под них видно не было), а на плече у него висела довольно туго набитая ярко-зеленая холщовая торба. Длинные, ниже плеч, волосы вошедшего были забраны по лбу замшевой лентой, но часть прядей свисала поверх нее, то и дело падая ему на очки. У него было узкое лицо с узким носом, крылья которого были тонко и твердо очерчены, а карие глаза, несмотря на близорукость, смотрели остро и живо. Он очень редко улыбался, как я понял позднее. Но он совсем не был мрачен или угрюм: он был просто очень спокойный. Спокойный, но совсем не медлительный и не замкнутый. В общем, он был… Трудно так сразу описать. В следующие несколько недель он стал одним из самых близких мне людей: товарищем, почти братом. Другом? Трудно сказать. Я, во всяком случае, очень хотел бы считать себя его другом, а вот можно ли было сказать о нем то же самое – не знаю. Но я сразу, в тот самый момент, когда он вошел в лифт и пристально смотрел мне в лицо – мне первому, потому что именно я поднес к его лицу светящийся живым светом шар – понял, что это необыкновенный человек, необыкновенный, несмотря на молодость и скромный внешний вид, и что все, что было непонятно и неясно без него, с ним станет понятно и ясно.
   Когда он осмотрел нас всех, я увидел, что лицо его прояснилось, как будто он заулыбался, хотя его твердые бледные губы были по-прежнему спокойно сжаты.
   – Значит, все правильно, – сказал он негромко, но так четко, что каждое его слово хотелось написать на бумаге. – Значит, мне не приснилось. Мы собрались.
   Он еще раз обвел нас взглядом.
   – Мое имя Фродо, – сказал он наконец.
   Вряд ли можно было сделать при этом более дурацкую вещь, чем та, что сделал я. Я засмеялся.
   – Фродо Бэггинс?
   Он перевел взгляд на меня, и один угол его рта приподнялся, что, как я понял впоследствии, означало у него почти что смех.
   – Да, я понимаю, – ответил он. – Ничего не поделаешь, мой отец любит старинные сказки. Старшего сына он назвал Боромир, второго – Мериадок, только третьего почему-то Элвис.
   Я опять прыснул. Нервным смехом, но искренне.
   – А я вот – Фродо. Моя фамилия поскромнее, чем имя: Таук.
   Он обвел нас взглядом.
   – Ричард Лестер, – прогудел сзади Дик. – Из Космопорта.
   – Робин Худ Локсли, по прозвищу Ланселот, – отчеканил наш разведчик. Все, кроме меня, оглянулись на него в изумлении: никто еще не слышал подлинного его имени.
   Вновь переведя глаза на вошедшего, назвали себя и Като со Святославом.
   Вошедший каждому внимательно смотрел в глаза и каждому медленно и очень любезно кивал, как бы фиксируя этим кивком тот факт, что вот он внимательно посмотрел, понял все, что можно было понять при первом взгляде, и теперь выражает свое глубокое уважение.
   Наконец он снова посмотрел на меня (я все еще стоял ближе всех к нему, буквально лицом к лицу с ним, у самой двери лифта), и я открыл было рот, чтобы назвать себя.
   Фродо мгновенным жестом – почти что заткнув мне рот, только не прикоснувшись – заставил меня замолчать.
   – Что ты делаешь? – быстро сказал он. – Тебе – тебе! – называть здесь свое подлинное имя нельзя, ни в коем случае нельзя! Ты же психократ, как ты не понимаешь?
   – Я говорил ему, – сказал сзади Ланселот. – Видишь ли, он не из нашего потока времени. Он не знает, что такое психократия, он интуитив, понимаешь?
   Фродо посмотрел на Ланселота через мое плечо.
   – Но вы все знаете его настоящее имя?
   – Только первое, – прогудел Дик, – фамилию он не говорил. Правда, я не знаю, были ли в их время фамилии.
   – Понятно. – Фродо глянул мне в глаза и невольно отвел взгляд. Я начал понимать, что мой взгляд вызывает у тех, кто сам обладает психократическими способностями, какое-то неприятное ощущение. – Тебе нужен псевдоним, срочно, быстро, и навсегда, а нам – всем из нас, кто знает твое подлинное имя – надо поклясться, что мы забудем это имя и всегда будем звать тебя только по-новому.
   Секунду он снова смотрел мне в глаза и на этот раз заставил себя не отворачиваться; взгляд отвел я.
   – Ты можешь сам придумать себе новое имя?
   Я пожал плечами.
   – Может получиться так, что я придумаю плохо. Я не знаю всех этих дел с именами. Можешь сам придумать мне имя: я приму любое.
   – Майк Джервис, – проговорил Фродо.
   Я обвел всех взглядом.
   – Что ж, Майк Джервис так Майк Джервис. Мне нравится. Спасибо, Фродо Таук. Я надеюсь, об меня не надо разбивать бутылку шампанского?
   Фродо едва заметно улыбнулся, Дик и Робин захохотали, а вот Святославу и Като пришлось объяснять, что я такого сказал.

   Над дверью снова сменился огонек, обозначающий движение нашего лифта от уровня к уровню Цитадели. Лифт почему-то замедлял движение, хотя я отправил его на самый верх.
   – Сейчас будет Тронный Зал, – буднично сказал Фродо.
   Наши меченосцы снова вскинули клинки.
   – Там никого нет, – успокоил нас Фродо. – Лифт, если он не пуст, обязательно останавливается у Тронного Зала. Но Хозяина там нет. Вы же видели: вестибюль пуст, вся охрана – на нижних уровнях. Его нет здесь уже много дней, с тех пор, как он отбыл улаживать свои дела в дальних мирах.
   – Откуда ты знаешь? – спросил Ланселот.
   Фродо пожал плечами.
   – Я много читаю. Сравниваю, сопоставляю. Слежу за новостями, захожу на разные странные сетевые форумы, бываю в закрытых дискуссионных системах. Я, видишь ли, живу здесь, на Новой Голубой. Город у нас небольшой, спокойный, бездумно тратить время не на что. Называется Лиана: совсем недалеко отсюда. Я врач, в прошлом году закончил медицинскую школу в нашем же городе, сейчас жду очереди в ординатуру и работаю ассистентом у моего отца, он тоже врач. А изучение Хозяина – это мое хобби. Компьютер и сеть – что еще нужно? И вот вчера утром я прочитал несколько сообщений, которые сказали мне, что Хозяин отбыл и что он начал свою войну против человечества. Он очень давно готовился к ней. Я следил за этим. Я уверен, что и Служба Безопасности Империи, и Управление Безопасности Конфедерации за всем этим тоже следит. Я даже знаю сетевые имена тех, кто у них занимается отслеживанием Хозяина – ведь они ходят в те же форумы и дискуссионные системы, что и я. Но я думаю, что только я один смог правильно истолковать все эти сообщения. И я знаю, что истолковал их правильно, потому что вчера мне позвонил кто-то.
   – Тебе тоже? – прервал его Дик.
   Фродо кивнул.
   – Ты тоже не знаешь, кто звонил?
   Фродо покачал головой.
   – Не знаю, и уверен, что никогда не узнаю. Хозяин разбудил такое количество сил, которые выше нашего понимания, запустил такие мощные энергетические процессы, которые мы даже проследить не в состоянии, что я уверен: никогда мы не узнаем, кто – или что – позвало нас. Это, как я понимаю, равновесие системы. Противодействие системы, которая сопротивляется разрушению, понимаете?
   Лифт остановился, и двери его медленно открылись. Долго, очень долго – по часам я потом установил, что прошло около тридцати секунд – мы смотрели в полную темноту. Свет из дверей лифта освещал только небольшой участок каменного пола. Дальше было какое-то огромное помещение, но свет терялся в нем, как будто поглощался чем-то. Пахло так же неприятно и стыло, как в нижних горизонтах. В огромном помещении, границ которого мы не видели, негромко разносилась торжественная, неожиданно благозвучная музыка с характерными повторяющимися триольными фигурами засурдиненных труб (я сразу живо вспомнил стилизованные марши из военных кинофильмов моего детства), и звучный, внушительно басовитый голос время от времени объявлял:
   – Уважаемые посетители! Тронный зал в настоящее время закрыт для посещения. Экскурсий сегодня нет. Просим не покидать лифт.
   Потом двери снова сошлись, и лифт двинулся вверх.
   – Видите, его нет на месте, – невольно понизив голос, продолжал Фродо. – Обычно здесь горит свет, и можно выйти и посмотреть издалека, как он работает. А теперь он отбыл. Он не всегда здесь, он часто путешествует, но в последние годы был здесь почти неотлучно. Готовился.
   – Погоди, – медленно сказал Дик. – Ты говоришь – можно посмотреть на него? И ты взял и зашел через центральный вход?
   – Ну да. А вы разве не через центральный вход заходили?
   Мы молча переглянулись.
   – Нет, мы зашли через старую мельницу и подземный ход, и не знаю сколько ангов покрошили в подвале, пока нашли лифт, – сказал наконец Дик.
   Фродо покачал головой.
   – Вы напали на ангов или они на вас?
   Ланселот пояснил:
   – Едва мы высунулись в подвальный холл, как они открыли по нам огонь.
   – И вы прошли подвал невредимыми? Никого не потеряли?
   – Нас прикрывал… – Ланселот кивнул на меня, – Майк. Анги нас не очень-то видели с того момента, как в первый раз начали пальбу. Мы прошли довольно легко, и даже шар у них захватили.
   Фродо перевел глаза на шар, который я все еще держал в руках.
   – Можно посмотреть?
   Я отдал ему в руки хрустальную луковку, переливавшуюся оранжевыми и розовыми отблесками. Таук долго смотрел на шар, перекатывая в длинных сильных пальцах, потом бережно вернул мне со словами:
   – Это сильное оружие. У Хозяина много древних артефактов большой силы, но тебе повезло взять именно тот, который будет нам очень полезен и при этом не сможет принести нам никакого вреда.
   Фродо помолчал, глядя на огонек над дверью. Мы медленно, но неотвратимо приближались к вершине Цитадели.
   – Где же нам искать Хозяина? – спросил Святослав. – И что мы будем делать там, куда поднимаемся?
   – Сейчас узнаем, – спокойно ответил Фродо. – Мы поднимаемся на Вещую башню. Там у Хозяина стоит Оракул. Я был здесь уже восемь раз. Те, кто пришел на экскурсию, могут подняться на Вещую башню над Тронным залом и задать вопрос Оракулу. Мы и зададим.
   Видя наше недоумение, Фродо пояснил:
   – Оракул – это подарок Хозяина местному населению. Один из подарков. Он не хочет, чтобы ему мешали, поэтому отдаривается. Его патрули сдерживают местную преступность, его энергетические каналы очищают атмосферу, а его Оракул отвечает на вопросы. Это своего рода терминал информационной системы Хозяина. Обычно все спрашивают: когда я умру? Как мне разбогатеть? Где дядя Джо зарыл ключ от сейфа? А я еще подростком обнаружил, что Оракул вообще-то отвечает на любой вопрос, надо только спросить правильно – и понять ответ. К сожалению, прийти на экскурсию можно только раз в год, но восьми раз мне хватило, чтобы кое-что понять об Оракуле.
   – Так ты уже восемь лет занимаешься Хозяином, – сказал я.
   – Десять. Просто до тринадцати лет в Замок не пускают. Один раз в год, от тринадцати до шестидесяти пяти лет, и только те, кто живет здесь не менее года – такие правила. Перед другими центральный вход либо не раскроется, если он закрыт, либо закроется, если открыт. И еще: об экскурсиях нельзя упоминать публично, нельзя писать в прессе или в книгах. Только рассказывать устно и не больше чем одному человеку за один раз. Такие правила.
   – Значит, ты только что уже нарушил по крайней мере одно правило – последнее, – проговорил Ланселот.
   Фродо кивнул.
   – Я нарушаю много правил. Просто я знаю, как их нарушать. Например, внутри Замка об экскурсиях говорить можно, ведь предполагается, что сюда могут пройти только те, кто соблюдает правила. Ну кто мог предположить, что пятеро вооруженных людей смогут живыми пройти через мельницу и подвал? Это попросту невозможно. А значит, раз вы здесь, на вас уже распространяются обычные правила. Ну, до тех пор, пока охрана подвала не выяснит, сколько вас было и куда вы ушли.
   – А они могут выяснить? – вздрогнул я. – Я старался делать так, чтобы они не видели нас.
   Фродо быстро глянул мне в глаза и еле заметно улыбнулся.
   – Они, конечно, выяснят. Но с такой мощностью, как у тебя… У них просто слишком много времени уйдет.
   – Сколько? – спросил Дик.
   – Год, два, а скорее – три, – ответил Фродо. – Это если им повезет.
   Лифт начал тормозить.
   – Ты говоришь, что патрули Хозяина сдерживают здешнюю преступность. Но вот мы эту самую преступность видели у Поворота, – деликатно сказал Лестер, как бы извиняясь, что должен оспаривать утверждения столь крупного специалиста. – На нас там наехала одна местная банда.
   – Черный Абдулла или сам Чато? – уточнил Фродо.
   – Черный Абдулла. Так вот мы поняли, что у них с патрулями, как бы это сказать, мирное сосуществование. Договор у них с ними. Как же они их сдерживают?
   Фродо вежливо усмехнулся – почти не двигая губами.
   – Скажи мне, Ричард, ты ведь из Космопорта? Ну, тогда ты сможешь мне объяснить, почему у нас, у Империи, уже семьсот лет мир с Конфедерацией?
   – Что значит почему? Потому что Пакт о Принципах…
   – Правильно. А в школе ты гражданскую оборону изучал?
   – А как же.
   – Кто у нас потенциальный противник?
   – Ну, Конфедерация, а как это связано?
   – Фродо хочет сказать, что в вашем мире декларировать можно что угодно, а выполнять это не обязательно, – пришел я на помощь Дику. – Как и в том мире, откуда пришел я.
   – Почти. – Фродо прошелся вдоль стены лифта, как учитель перед классной доской. – Можно напоказ выполнять то, что декларируешь, но при этом негласно делать много того, что противоречит декларациям – просто, пока статус-кво не нарушается и всех это устраивает, все делают вид, что всё идет по плану. Так и здесь. Патрули Хозяина не любят дневное время, потому что некрофизиология ангов крайне чувствительна к солнечному свету. Поэтому у них есть негласный договор с бригадами Чато: Чато не особенно наглеет, а за это патрули позволяют его бандитам делать кое-какие свои делишки. Но – только днем. Если кто из них попадется патрулям ночью – договор не действует.
   Като тихонько засмеялся. Фродо взглянул на него вопросительно.
   – Все миры, оказывается, одинаковы, – объяснил юный самурай. – Когда у нас ловят разбойников, их казнят, объясняя, что они покушались на божественную власть и на священные установления страны. Но все при этом знают, что чиновники сёгуна могут поймать их только случайно, потому что там, в деревнях, власти чаще всего и нет никакой. Чиновники только приезжают собрать у крестьян налоги, а потом уезжают, и никакой защиты от разбойников не остается. Но уж если попался разбойник – держись! Нарушил божественное право…
   Фродо кивнул.
   – Ты прав, Като-кун.
   Лифт остановился.
   – Опустите оружие, – тихо сказал наш новый друг. – Здесь оно нам не понадобится. Здесь днем не бывает ангов.
   И двери лифта распахнулись в яркое солнечное сияние, над которым тихо посвистывал приятный, свежий ветер. Мы были на вершине Цитадели. Перед нами простиралась колоссальная равнина, а вдалеке красноватой стеной с темной каймой лесов поверху вставал тот самый обрыв, с которого мы спустились вчера утром.
   Вслед за этим я рассмотрел, что вершина башни представляет собой прямоугольную площадку, вымощенную крупными квадратными каменными плитами и огражденную невысоким, по пояс мне, каменным парапетом, поверху выложенным выпуклыми керамическими плитками, на которые так приятно было опираться – они почему-то совсем не нагревались под ярким солнцем. Мы обошли площадку по периметру, разглядывая все вокруг. В одном ее конце возвышалась башенка лифта, из которой мы вышли. Я вслух удивился тому, что башенка не выше, чем кабина лифта: где же машинное отделение? Выяснилось, что не трос тянет лифт вверх-вниз: его толкает какое-то поле.
   В противоположном лифту конце площадки стояло нечто, что живо напомнило мне автомат с газировкой – вроде того, что стоял у нас на факультете (остро газированная, но пахнущая хлоркой прозрачная вода за одну копейку и оглушительно-сладкая, пронзительно желтая, с неизвестным, но и неизменным сиропом – за три).
   Касаясь прохладных выпуклых керамических плиток рукой, я подошел к этому «автомату». Собственно, на источник газировки он не был похож ничем, кроме цвета и формы. Его передняя стенка была абсолютно однородной, без надписей, отверстий, щелей или дверец – только на уровне моего живота на гладкой серой поверхности выделялся черный, слегка шероховатый круг, размером примерно с мою ладонь.
   Оглядывая огромную, теряющуюся в туманной дымке равнину, простирающиеся во всех направлениях вокруг нас могучие стены, каменные дворики и тускло-зеленые крыши Цитадели, мы постепенно собрались у Оракула.
   Фродо встал перед ним. Я видел, что он волнуется. Позднее, во время одного из долгих перелетов, он рассказал мне, почему так волновался. Изучение Хозяина – а значит, противостояние ему, потому что Хозяину можно было либо подчиняться, либо противостоять – заняло у него десять лет, почти ровно половину его жизни на тот момент. Каждый день – кроме суточных дежурств в госпитале в последние четыре года – значительную часть своего свободного времени он посвящал вдумчивой, кропотливой, настойчивой работе, проводя долгие часы у мощного стационарного компьютера в своей крохотной комнатке на втором этаже старинного дома в городке Лиана. И всего восемь раз за эти долгие десять лет ему удавалось предстать перед Оракулом и получить ответы на те вопросы, на которые не могла ответить галактическая Сеть. Причем один из этих восьми раз – второй – Фродо потратил практически впустую, потому что полученный им ответ и так был ему уже известен. И вот настал девятый раз – и, как думал Фродо, последний. Он должен был задать едва ли не главный вопрос своей жизни.
   Фродо положил ладонь – пальцами вниз, так было удобнее, потому что круг был расположен довольно низко – на черную шероховатую поверхность.
   Мы молча стояли вокруг него. Помню, я думал о сущей ерунде: когда идет дождь – ведь здесь наверняка идет дождь – и кто-то приходит на экскурсию задать вопрос Оракулу, не противно ли класть вот так руку на мокрый круг? Я еще не знал, что над Цитаделью дождь не идет никогда.
   Прошло несколько секунд, прежде чем Оракул тихим, но значительным и веским голосом торжественно сказал:
   – Выскажите пожелание, в какой форме выдать ответ.
   – В виде бумажной распечатки, – напряженным голосом сказал Фродо.
   – Задайте ваш вопрос.
   Фродо облизал губы и набрал воздуху в легкие.
   – Где Хозяин?
   Внутри Оракула что-то лязгнуло, и сбоку в подставленную левую руку Фродо выпала небольшая бумажка, размером не более кассового чека.
   Фродо отступил и сказал мне шепотом:
   – Теперь ты. Спроси, как найти его.
   Я шагнул вперед и положил руку на шероховатый черный круг, оказавшийся леденяще холодным на ощупь.
   Прошло несколько секунд, и круг словно растаял под моими пальцами. Это было довольно странное и неожиданное ощущение, но я не решился отнять руку от круга.
   – Выскажите пожелание, в какой форме выдать ответ, – благожелательно сказал мне Оракул.
   – В виде бумажной распечатки, – пробормотал я.
   – Задайте ваш вопрос.
   – Как найти Хозяина? – пробормотал я, чувствуя себя донельзя не на своем месте.
   Оракул снова лязгнул, и Фродо принял у него второй «чек».
   Так каждый из нас задал по вопросу. Вопросы подсказывал Фродо. Все они были сформулированы исключительно просто. Где Хозяин? Как его найти? Чем сейчас занят Хозяин? Куда он направится в ближайшие два месяца? Чего сейчас желает Хозяин? Чего больше всего опасается Хозяин?
   Когда последний вопрос был задан и последний клочок бумаги лег в ладонь Фродо, Оракул замолк, и черный круг на его передней стенке перестал быть ледяным.
   Мы отошли к парапету и, по приглашению Фродо, сели в кружок на каменных плитах. Для экскурсантов, оказывается, давалось полчаса свободного времени – после того, как все вопросы Оракулу будут заданы, можно было постоять на площадке, оглядывая окрестности.
   Фродо прочитал нам вслух каждый из полученных от Оракула «чеков». Н-да, главное, как он и сказал в лифте, было понять полученные ответы правильно.
   Где Хозяин? – «В одном из главных центров развития человечеств приводит в исполнение свой смелый план, который призван дать счастье всей Галактике».
   Как его найти? – «Для срочной связи с Хозяином для его друзей уже свыше пятисот лет на многих мирах, в том числе и на Новой Голубой Земле, существует сеть Пунктов Обращения. Войдите в такой Пункт и обратитесь к Хозяину, письменно, устно или мысленно. Он обязательно услышит и примет сказанное к сведению».
   Чем сейчас занят Хозяин? «Приводит в исполнение вторую стадию своего смелого плана, который призван дать счастье всей Галактике: в настоящий момент Хозяин беседует с одним из тех, кто принимает важные решения в Империи Галактика».
   Куда он направится в ближайшие два месяца? «Хозяин планирует посетить две планетных системы, где началось развитие Первых Человечеств, и не оставлять своими заботами Звездный Дом и Цитадель».
   Чего сейчас желает Хозяин? «Счастья всей Галактике и удаления гордыни, в которую ввергнуты не заслуживающие».
   Чего больше всего опасается Хозяин? «Что силы его окажутся недостаточными для того, чтобы наконец-то дать счастье всей Галактике. Молитесь за него».
   – Что все это значит? – спросил Дик.
   Фродо молча смотрел на «чеки», быстро перекладывая квадратные кусочки бумаги из одной руки в другую. На секунду он останавливался, пристально вглядываясь в текст, потом снова тасовал бумажки, как будто пытаясь сложить из них наиболее верную последовательность, которая все бы объяснила. Впрочем, я быстро понял, что он – в отличие от нас – не нуждается в расшифровке этих загадочных фраз. Фродо понимал их. Он просто принимал решение. Его тонкие губы постепенно сжались в ниточку, и в целеустремленном, собранном выражении его лица появилась новая решимость.
   – В лифт, – сказал он наконец и быстро встал. – Я думаю, пришла пора испытать кое-какие качества этого лифта, о которых я знаю только понаслышке.
   Мы переглянулись и поднялись.
   – Идем, идем, – нетерпеливо сказал Фродо, нажимая кнопку вызова лифта. – Не будем терять время. Он в Космопорте и встречается с кем-то из имперского правительства. Он собирается в Солнечную систему и систему Толиман. И он затеял что-то действительно страшное. Он хочет изменить всю жизнь Галактики, а цель у него всегда одна – прекратить галактическую экспансию людей, радикально уменьшить их количество и взять оставшихся под свою руку. Это у него и называется – дать счастье и удалить гордыню.
   Мы стояли, глядя на Фродо.
   – Верьте мне, – сказал он мягко, поняв наше остолбенение. – Я знаю. Я все объясню вам. Идемте. Вы со мной?
   Никто из нас не сказал ни слова, когда двери лифта открылись, и мы гуськом вошли в знакомую кабину вслед за Фродо.
   Он усадил нас на сиденья и пристегнул каждому из нас ремни, а потом и сам уселся, пристегнув ремень, у самой панели управления.
   – Приготовьтесь, – сказал он наконец, волнуясь. – Сейчас лифт покинет Цитадель и отправится в космос. Ну, то есть, должен отправиться. Об этом достоверных сведений нет, одни легенды.
   – В космос на лифте? – сказал было Дик, а я вспомнил какую-то детскую книжку про планету Не Там и засмеялся: там тоже летали меж звезд на заблудившемся лифте. Но, глянув на Ланселота, я осекся. Наш ниндзя на полном серьёзе подтягивал привязные ремни. Скосив глаза на меня, он негромко сказал:
   – Подтяни ремень, подтяни. Должна быть перегрузка.
   Не знаю, слышал ли что-то наш Робин Гуд о тех свойствах лифта, которыми сейчас собирался воспользоваться Таук, или просто поверил Фродо окончательно и бесповоротно – серьезности тона Ланселота мне вполне хватило, и я тут же истово затянул на себе ремень так, что едва мог дышать.
   Фродо поднял руку и быстро забарабанил ей по верхней кнопке панели управления – той самой, прикосновение к которой принесло нас на вершину Цитадели.
   Выглядело это довольно странно. Он просто отбивал на этой кнопке какой-то быстрый сложный ритм. Автоматически я начал считать размер – ну, я же гремел в самодеятельности еще у нас на факультете, а в вычислительном центре в Белграде сразу же вошел в тамошнюю рок-группу «20 000 миља под морем», где Владко был клавишником. Так что уж ритм-то просчитать я мог легко. Впрочем, этот ритм был довольно сложен. Та-ти-ти та-та-ти, ти-та-ти-ти-ти, ти-ти-ти-та-ти, ти-та-ти-та-ти – и опять вся длинная фраза заново, и так пять, семь, десять раз по кругу.
   Эй! – вдруг сказал я сам себе. Военный! Ты же служил в радиоразведке. Ну-ка, что он передает?
   Тире-точка-точка, тире-тире-точка – «начало передачи»;
   Точка-тире-точка-точка-точка – «ждите»;
   Точка-точка-точка-тире-точка – «понял»;
   Точка-тире-точка-тире-точка – «конец передачи»!
   В этот момент на управляющей панели лифта загорелся новый транспарант, которого там раньше не было – я опять не мог его прочитать, так как он был не на линке, но Фродо перестал работать по верхней кнопке азбукой Морзе и вслух сказал:
   – К месту нахождения Хозяина, со всей возможной скоростью, но соблюдая безопасность находящихся в лифте!
   Под горящим транспарантом вспыхнул еще один, и Фродо, удовлетворенно кивнув, простучал по верхней кнопке: ти-та, ти-та, ти-та, ти-та, ти-та, ти-та – шесть А – «начинаю!»
   И лифт дрогнул под нашими ногами.

   Все произошло так стремительно, что я не успел осознать происходящего. Фродо был не из тех, кто ждет, пока кто-то начнет действовать – он всегда начинал действовать сам, не дожидаясь, пока его идеи дойдут до каждого из нас. Святослав как-то с одобрением сказал о Фродо: «истинный вождь». Но Фродо был не из тех, кто навязывает свою волю или подчиняет окружающих. Он просто считал – искренне и не без оснований – что, раз он убежден в истинности своих идей, нам (мы ведь на одной с ним стороне!) нетрудно убедиться в том же и последовать за ним. Конечно, он знал, что не всем нам одинаково легко следовать за его доводами и рассуждениями. Но он знал также, что нам надлежит действовать быстро, и нашей небольшой эскадре приходилось опровергать вековой закон. Ее скорость должна была равняться скорости самого быстрого корабля.
   Ну как я мог поверить, что на лифте можно лететь в космос? Я и не поверил, я просто послушался Фродо – ну да, поверил, поверил его невероятной убежденности.
   Я не умел определять ускорение, или перегрузку, или что там измеряется единицами g, каждая из которых означает такую силу гравитации, как на Земле. Я только знал, что этих самых g в лифте стало многовато для меня одного. Я обвис на сиденье, насколько это позволяли ремни – по счастью, позволяли они немного, потому что я только что их очень сильно затянул.
   Не знаю, что там было с остальными – я не мог повернуть голову, поэтому мог видеть только Фродо, который сидел прямо передо мной. Я попробовал заговорить с ним. Как передать это сиплый писк, который вырвался у меня изо рта?
   – Фродо… Ты знаешь морзянку?
   Надо сказать, голос Фродо (его очки сползли на кончик носа, он удерживал их на себе каким-то неимоверным усилием – я видел, как у него дрожали мышцы шеи: он старался не дать голове опуститься) тоже не отличался особой естественностью. Он прохрипел в ответ:
   – Что-что я знаю?
   – То, что ты выстукивал. Это азбука Морзе.
   – Это был пароль. Мне понадобилось четыре года поисков, чтобы получить его. Я учил его, как мелодию. Он что-то значит?
   – «Начало передачи, ждите, понял, конец передачи». Потом там что-то зажглось, и ты передал: «Начинаю».
   – Надо же. Никогда бы не подумал. Это какой-то буквенный код?
   – Самый первый. Телеграфный. Передача электрических сигналов по проволоке. Конец девятнадцатого века, кажется. Он еще существовал в мое время, использовался для радиосвязи.
   – Это когда?
   – Конец двадцатого.
   – Его тогда все знали?
   – Нет. Мне пришлось его изучить против своего желания. Потом расскажу.
   Говорить было очень тяжело, и я замолчал, беспомощно глядя в пол: когда же это кончится?
   Подъем на орбиту занял минут десять. Это были совсем непростые минуты, и глаза у меня – да и у всех нас, кроме Ланселота – долго еще оставались красными. Правда, они не светились; только это и отличало нас от ангов, говорил в шутку Дик, когда смотрелся в зеркало в отеле «Шелк и бархат» в Космопорте. Впрочем, это было позже. Пока что мы все еще поднимались на орбиту Новой Голубой Земли в лифте, выскочившем из своей шахты на вершине Черной Цитадели.

3. Звездный Дом и его обитатели

   В нашем лифте не было никаких окон или иллюминаторов, так что в тот, самый первый раз я не видел, как снаружи выглядит Космопорт. Оно того всегда стоит – это невероятное и прекрасное зрелище. Но я не видел. Поэтому первое впечатление от Космопорта у меня оказалось довольно странным.
   Да и то сказать, мы вышли совсем не в те места, куда обычно попадает прилетающий в Космопорт турист, жаждущий знакомства с чудесами несравненного Звездного дома. Туристы обычно оказываются сначала в удобных и красивых зонах прибытия одного из девяти Залов Ожидания или, того паче, единственного и неповторимого Главного Зала Ожидания, купол которого в глубинах Космопорта вздымается на высоту нескольких километров и тянется на несколько десятков километров в длину. А наш крохотный – по меркам космического корабля – лифт пристыковался в районе Общественных причалов – там, где после долгих переговоров с Фродо позволила его пристыковать всемогущая Стартово-Причальная служба: Тауку удалось уговорить их, что мы не неопознанный объект, а малый корабль гражданской самосборной конструкции. Потом он объяснил мне, что только такие корабли могут не иметь галактической регистрации и приписки – а наш лифт ни того, ни другого не имел. Правда, Фродо пришлось соврать диспетчерской, что мы тащились от Новой Голубой две недели – ну разве малый корабль гражданской самосборной конструкции мог бы, как мы, совершить переход через гиперпространство? Конечно, не мог бы – малый корабль гражданской самосборной конструкции, строго говоря, от Новой Голубой до Космопорта вообще мог бы дойти только в силу огромного везения пилота и экипажа. А мы, тем временем, долетели всего за час. И ни Святослав, ни Като, ни я не заметили никакого гиперскачка, хотя Фродо, Дик и Ланселот сказали, что гиперскачка нельзя не заметить. В общем, наш лифт был хорошей посудиной. Жаль только, что передвигаться на нем можно было только от Цитадели до местонахождения Хозяина: никакому произвольному управлению он не поддавался.
   В общем, мы вышли в зону прилета Общественных причалов через безнадежно далекий от каких бы то ни было туристических маршрутов стыковочный узел номер 23-190, который Фродо запер, набрав на управляющей консоли какой-то длинный пароль, каковой тут же сказал шепотом по секрету каждому из нас – на всякий случай. На обшарпанной консоли горел только один из подсвечивающих элементов, другой тускло помигивал, не давая никакого света. На когда-то гладкой, а ныне крепко исцарапанной поверхности консоли фломастером или чем-то в этом роде было написано злосчастное слово из трех букв, при виде которого мы со Святославом снова хмыкнули.
   Вообще надо сказать, что и на самом стыковочном узле номер 23-190, и вокруг него, и на мрачноватых желто-зеленых стенах невеселого, но широкого коридора, по которому мы вслед за Фродо куда-то двинулись, было написано много, много слов, и не только на линке, и из самого разного количества букв, и даже не только из букв – увидев одну из японских или китайских надписей, сдержанный обычно Като вдруг фыркнул и неприлично захихикал, прикрывая рот рукой, и ни под каким видом не согласился объяснить, что там такого было написано. Видно было, что матовые панели стен время от времени моют или каким-то иным способом очищают от надписей, но шаловливые ручонки неведомых каллиграфов вновь и вновь расписывают стены малопонятными надписями, которые мне напомнили виденные в кино граффити американской подземки.
   Мы прошли мимо еще одного стыковочного узла, который мигал транспарантом «свободен»; потом коридор слегка повернул, и мы увидели длиннющую перспективу таких же узлов, там ходили люди, некоторые подозрительно и боязливо оглядывались на нас, а при взгляде на некоторых других я сразу понял, что граффити – не самое неприятное, что есть в этом малоприветливом тоннеле, который все больше и больше напоминал мне подземный переход под железнодорожными путями на каком-нибудь большом вокзале у меня на родине.
   – Погранслужба и таможня будут при выходе из Общественных причалов, – вполголоса сказал Дик Лестер, обращаясь к Фродо. – Как ты собираешься пройти?
   – Сесть на внешнюю местную линию, – ответил Фродо. – Внешнее метро еще ходит?
   – А как же, – кивнул Дик. – Оно до двадцать седьмого года будет работать, на Юге по крайней мере. Докуда хочешь доехать – до Залов Ожидания?
   – Нет, зачем же. Доедем до Транзита, сядем на метро, сойдем в районе Пристани Пилигримов за полицейскими постами и вызовем туда бус до другого Транзита. А потом можно и в Залы Ожидания.
   Дик присвистнул.
   – Ну ты и голова. Я бы в жизнь не догадался. Ты часто бывал в Космопорте?
   – Я первый раз в Космопорте, – спокойно ответил Фродо.
   – А как же ты?..
   – Читаю много, – скромно проговорил Фродо. – Оп-па… ребята, давайте-ка – Дик с пушкой и вы двое с мечами – вперед… а то что-то на нас тут косо смотрят.
   У одного из стыковочных узлов – кажется, уже двадцатого с тех пор, как мы заперли свой – стояла весьма мрачного вида компания, сплошь мужского пола, вид и взгляды которой живо напомнили мне тех, в «Харчевне Дохлого Гоблина», с оружием. Правда, у этих не было оружия, по крайней мере – на виду.
   – Отставить мечи, – пробурчал я и уставился на загораживающих нам проход парней.
   «Вам страшно», думал я. «Очень неприятно. Мы непонятные, скользкие и очень страшные, и вы не можете рассмотреть наши лица. Вам очень страшно».
   Парни живо разошлись, выстраиваясь вдоль стенки и тщательно отворачиваясь от нас. Мы быстро прошли мимо них, и тут же Фродо потянул нас куда-то в сторону, и мы свернули в поперечный тоннель, чуть более широкий и чуть лучше освещенный, под указатель «Внешнее метро: билетные кассы и поезда в направлениях Юго-Запад, Северо-Восток и Юг».
   Едва мы завернули за угол, Фродо обернулся ко мне, заметно улыбаясь.
   – Вот это да, – сказал он, качая головой. – Никогда не думал, что это так действует!
   – Мы же прошли через подвал Цитадели, – пожал плечами Ланселот.
   – Ну да. – Фродо опять был непроницаем, но продолжал смотреть на меня, покачивая головой. – Я понимаю. Я просто сам такого никогда не видел. Что ты им внушил?
   Мне было неловко.
   – Ничего особенного. Просто страх. Они тут же про нас забудут и никогда не вспомнят.
   Фродо некоторое время посматривал на меня искоса, шагая рядом.
   – Спасибо, Майк, – сказал он наконец.
   Я не знал, что ему ответить. Многого в психологии этих людей я еще не понимал. Впрочем, слева и справа от нас уже были эскалаторы станции этого таинственного «внешнего метро», так что задумываться над правильными вариантами ответа на странные слова Фродо мне было некогда.

   Отель «Шелк и бархат» был, наверное, самым заштатным из тех, что можно было отыскать в районе Залов Ожидания. Впрочем, мне он показался дворцом. Я бывал в Белграде в «Метрополе», когда там с делегацией «Моспроекта» останавливался отец моей московской знакомой, но тот белградский четырехзвездочный дворец не годился «Шелку и бархату» даже и в подметки. Вы знаете, что такое интерьерник? А виртотеатр – вместо телевизора? А выход в галактическую Сеть – Галанет – прямо с виртотеатра? А что такое массажный душ? То-то же. А какие постели… как это описать, когда она сама под тебя подстраивается? А, простите, унитаз, который сам… э-э… н-да… ну, в общем, сказка, а не унитаз.
   И все это при том, что «Шелк и бархат» на своих буклетах ставил всего-навсего две звезды, и одноместных номеров у них не было, так что мы заняли три двухместных, рядом, на одном этаже, причем на видной от постели полочке у двери нашего с Лестером номера я положил наш шар-индикатор, так что никакой враг не мог бы подобраться к нашей двери незамеченным.
   Впрочем, я забежал вперед. Началось все с того, что, выйдя из метро в районе Пятого Малого Зала Ожидания, мы признались друг другу, что ужасно голодны. Еще бы! Последнее, что мы ели, были те хлебцы и мясо, что мы купили у «Дохлого гоблина». Дик стал рыться в своем кошельке, к которому он и так все время обращался за всех нас – имперские деньги были только у него, у Фродо была какая-то деньги-карта, которую для использования в Космопорте надо было авторизовать в банке, а сделать это можно было, только поселившись в гостинице – короче, как-то зарегистрировав свое пребывание; у Ланселота была какая-то мелочь в имперских банкнотах – буквально марок пять – и небольшая пачка денег с его планеты. Ланселот затолкал их в обменный автомат, который мы обнаружили в укромном уголке у станции метро, и получил за них еще девять с половиной имперских марок монетами по пятьдесят пенсов, пробормотав, что курс грабительский и что у него дома это было бы все двенадцать или даже тринадцать марок. У Като не было вообще никаких денег, равно как и у Святослава, что их обоих довольно сильно смущало – они только сейчас поняли, что в этом мире без денег никуда не сунешься. А у меня, как я уже сказал, была югославская инфляционная мелочь – несколько тысяч динаров, да и те двухтысячелетней давности. На всякий случай я тоже сунул их в обменный автомат. Автомат подумал и выдал мне за них одну монету в двадцать пенсов.
   – Да не беда, – преувеличенно жизнерадостно сказал Лестер. – Сейчас я со счета сниму, и пойдем есть. Наличных-то у меня с гулькин нос осталось…
   – Погоди-ка. – Я вытащил из кармана куртки монету, завалившуюся туда, как видно, много месяцев назад. Это был латунный советский пятак, пять копеек, большая, весом в пять граммов, монета с изображением на одной стороне – композиции из аграрно-оккультных символов, составлявших герб моей родины, а на противоположной стороне – большой арабской цифры 5, нескольких кириллических букв, венка из древесных листьев и маленьких цифр «1961». – Раз даже за динары он мне что-то дал, может, даст и за это? Тут одной латуни сколько пошло…
   Я бросил пятак в одну из многочисленных разноразмерных приемных прорезей под красивым логотипом Имперского Банка и надписью «Обмен любых валют, платежных документов и денежных ценностей всего мира».
   Как я уже успел понять, после приема монет или банкнот автомат связывался с банком, устанавливал ценность того, что в него бросили, и затем выдавал эквивалент в имперской валюте. Еще на Новой Голубой Дик объяснил мне, что валютная система Империи совершенно всеядна, любая валюта конвертируется в имперскую, а имперские деньги действуют абсолютно любые – от воцарения первого Пантократора, при том, что сейчас царствовал пятьдесят седьмой. Отсюда великое многообразие наличных денег, которые я видел в кошельке Дика и которым он, несмотря на разные их названия, номиналы, курс и стоимость, знал твердую цену.
   Автомат молчал. Мы переглянулись. Фродо разочарованно сказал:
   – Кажется, эту он не возьмет.
   И тут началось.
   Сначала в полукруглый металлический лоток, куда выпадали выдаваемые деньги, посыпались латунные, никелевые и серебряные монеты – ровным, неостановимым потоком.
   С полминуты мы выгребали их руками, но вот рук не хватило, и серебряные монеты запрыгали по блестящему твердому полу.
   – Мешок, скорее! – крикнул Фродо, с трудом удерживавший две пригоршни серебра.
   Святослав тут же вытряхнул свои нехитрые пожитки прямо на пол и подставил под лоток кожаный походный мешок, куда мы тут же с облегчением ссыпали те монеты, что успели подхватить руками. Като аккуратно собирал с пола серебро, а из автомата продолжала течь струйка денег, теперь уже золотых. Последними ровной цепочкой высыпались толстые большие монеты с двумя мужскими профилями на реверсе, красноватые, но несомненно тоже золотые – штук сто или даже больше, наверное. Потом в более узкую и длинную прорезь над лотком выехали бумажные деньги – пачка, другая… пятая… и вдруг автомат тревожно и разочарованно загудел, и на его экране возникла надпись:
   «К сожалению, ресурсов автомата недостаточно для завершения операции. Просим обратиться в отделение Имперского Банка. Ближайшее отделение – у противоположного выхода Транзита. Приносим свои извинения».
   Автомат умолк, экран его погас, выключилась подсветка логотипа банка, а над приемными прорезями замигала надпись:
   «АВТОМАТ НЕИСПРАВЕН»
   Мы переглянулись. У всех, даже у спокойного Фродо и непроницаемого Ланселота, были вытаращены глаза.
   И тут в полукруглый лоток автомата со звоном выкатилась еще одна монетка.
   Я вынул ее. Это был мой пятак.
   Фродо осторожно взял его с моей ладони и с величайшим вниманием осмотрел.
   – Никогда таких не видел, – произнес он наконец. – А ведь у меня там, на равнине, дома, очень хорошая коллекция монет.
   – Возьми себе, – кивнул я. – Пополни свою коллекцию.
   Фродо глянул на меня изумленно.
   – Бери-бери, – кивнул я. – Там, откуда я, она ничего не стоит. Точнее, стоит – пять коробков спичек или одну поездку на метро.
   Фродо, а через его плечо – и Дик с Ланселотом снова уставились на пятак.
   – Состав металла, – произнес наконец Дик, и Фродо согласно кивнул. – Металл замкнул датчики автомата. Ты не знаешь состав этого металла?
   – Латунь, – пожал я плечами.
   Дик и Фродо переглянулись с сомнением. Ланселот пробормотал:
   – Древние артефакты… Спрячь-ка ты его, Фродо, да пойдем-ка куда-нибудь пообедаем, да подальше отсюда… Сдается мне, приедет сейчас сюда полиция…
   – И верно, – поддержал разведчика Лестер, и мы гурьбой пошли обедать, только подождали, пока Дик и Фродо разложат по своим рюкзакам пожитки Святослава.

   Вечером в отеле Святослав и Като, которым приходилось труднее всех в этом новом незнакомом мире, легли спать раньше остальных (учитывая, что терпеливому Фродо пришлось потратить добрых полчаса на то, чтобы научить их пользоваться самыми необходимыми устройствами в комнате). Святослав, по словам Фродо, с удовольствием помылся, одобрил стиральную машину, которая за время мытья перестирала и высушила его одежду, потом завалился на постель в подштанниках и нижней рубахе и тут же заснул; что же до Като, то юный самурай еще долго приводил постель в соответствие со своими привычками и заснул не ранее, чем устроил из трех запасных одеял подобие одного толстого футона и заменил подушку твердой подставкой для головы, которую соорудил из полочки для телефона. Ланселот, который поместился в одной комнате с Фродо, не возражал, чтобы в комнате было устроено подобие военного совета, и мы вчетвером собрались у них. Правда, довольно быстро выяснилось, что военный совет вырождается в бесконечные объяснения всем известных вещей – ну, то есть, известных всем, кроме меня. Поэтому Ланселот как-то незаметно оказался спящим на своей постели, Фродо с головой погрузился в поиски какой-то информации в Галанете, и только Дик терпеливо и добросовестно продолжал рассказывать мне, что и как обстоит в этом мире сейчас. Потом он зевнул раз… Другой… Кончилось тем, что мы с ним тоже пошли спать, и только Фродо оставался у виртотеатра, к которому он подключил свой блокнот. Уходя, я пожелал ему спокойной ночи, и Фродо, отвернувшись от экрана, учтиво ответил мне тем же, прибавив:
   – Отдыхай, Майк. Завтра у нас будет несколько встреч, и я попрошу тебя сопровождать меня. А я еще посижу. В час ночи по абсолютному в нашем парлоре – это такая система общения через Сеть в реальном времени – обычное время общей встречи. Мне надо будет там поискать кое-каких людей и задать им кое-какие вопросы.
   Я пожелал ему успеха, и мы с Диком ушли в нашу комнату. Дик еще несколько минут веселил меня разными остроумными замечаниями о событиях минувшего дня – он был действительно остроумный и при этом очень добродушный парень, наш Лестер – а потом как-то сразу заснул. Я включил было виртотеатр, но смог добиться от него только канала новостей, где была очень, очень симпатичная молоденькая ведущая, вот только понять что-то в этом потоке незнакомых мне имен, реалий, названий и событий я был совершенно не в состоянии – понял только, что какой-то Махатхир Шафи на каких-то Левантийских Кубках прыгнул в длину на семь семьдесят, что было очень здорово и превысило рекорд Галактики на целый сантиметр. Меня это изрядно повеселило, потому что в мое время стоял, как скала, великий рекорд Боба Бимона – восемь девяносто. Я выключил виртотеатр, потратив, наверное, минут пять на поиск кнопки выключения (меня забыли предупредить, что выключается он программно, а не механически), и лег спать.
   Откуда ж мне было знать, что на Леванте сила тяжести составляет 1,8 g. Только через три недели, когда Шафи выступал на новой серии Кубков в Космопорте, я понял, какой он великий спортсмен: он прыгнул на четырнадцать ноль семь, всего два сантиметра не допрыгнув до мирового рекорда для тяготения в 1 g.

   Наутро мы разделились. Фродо попросил Ланселота остаться в отеле с Като и Святославом, чтобы немного позаниматься с ними и адаптировать к тому миру, в котором нам предстояло жить. С Диком Таук долго шептался за завтраком, и Лестер уехал куда-то – Фродо кратко пояснил, что оператору нужно уладить кое-какие наши общие дела. Ну, а я поехал с Фродо встречаться с кем-то, с кем ему было нужно встретиться.
   В метро я впервые более или менее внимательно осмотрелся. Ну, само метро меня не очень удивило: подумаешь, прозрачные гибкие сигарообразные вагоны, стремительно мчащиеся в прозрачных же тоннелях среди бесконечных разноцветных (по большей части зеленых и желтых) конструкций Космопорта, оплетенных сотнями вьющихся цветных кабелей и трубопроводов. В конце концов, на то оно и будущее. Меня гораздо больше удивили люди. Я-то, наивный, думал, что здесь будут выделяться в толпе Святослав, или Като, или, может быть, я. Как бы не так. Люди были одеты с такой ошеломляющей пестротой, представляли собой такое головокружительное разнообразие типов и рас, что выделиться на их фоне можно было бы, разве что раздевшись догола: полураздетых я в толпе видал, и очень много видал, а вот совсем обнаженных не было.
   Как ни странно, некоторое время сильнее всех выделялся, пожалуй, Фродо – в своем одеянии он напоминал студента XIX века (сам он, правда, называл этот стиль именем какого-то их нынешнего молодежного деятеля), только очень уж ярко раскрашенного: ведь, помимо ярко-синих штанов и ярко-зеленой торбы, сейчас полупустой, на нем под черной курткой, которую Таук сейчас расстегнул (в общественных помещениях Космопорта всегда царит одна и та же, вполне комфортная, температура, кажется – 21 градус по Цельсию), была еще длинная холщовая рубаха вроде толстовки, ярко-красного цвета. В районе Залов Ожидания на Фродо еще иногда оглядывались, особенно пожилые люди. Сначала мне казалось, что с раздражением. Потом я услышал, как одна пожилая дама говорит своей не менее почтенной спутнице:
   – Взгляни, какой яркий. Помнишь?
   – Да, было времечко, – согласилась седовласая спутница, жиденькие косички которой были заплетены цветным бисером, и мелко захихикала.
   Фродо почему-то ужасно смутился. Выяснилось, что его внешний вид страшно старомоден. На всей Новой Голубой, выяснилось, он был один такой, а в Космопорте стиль Ванно Янни (или Янно Ванни, не помню уже) кончился лет пятьдесят назад. Янни этот самый, или Ванни, оказывается, был лидером студенческих Отрядов Прямого Действия, которые за что-то там выступали в конце восемьсот пятидесятых – начале восемьсот шестидесятых, каковые, в свою очередь, считались теперь ужасно романтическим временем. Э-э, дружок, да ты настоящий романтик, сказал я про себя. Смущенный замечаниями старушек, Фродо высоко вскинул голову и пошел дальше, прямой и несгибаемый.
   Правда, когда мы пересаживались на другую линию в районе Субурбии, глубоко в недрах Западного полушария Космопорта, на Фродо уже не оглядывались: здесь пожилые люди если и встречались, то в основном в составе туристических групп, дисциплинированно семенящих за деловитыми экскурсоводами с воздетыми над головой флажками туристических компаний, а основную массу прохожих составляла молодежь весьма богемного вида, среди которой даже стилем Янни-Ванни выделиться было непросто.
   Новая линия, на которую мы сели, была заметно тихоходнее прежней, и поезда были меньше размером, и туннели – меньше диаметром, и кабели за их прозрачными стенками вились в основном черные и белые, а в характерной космопортовской желто-зеленой гамме стали мелькать и архаичные серо-голубые тона. Выяснилось, что мы в Сотых горизонтах, ниже самой древней поверхности первоначального Космопорта, который был основан много столетий назад первым властителем из династии Пантократоров, и эти конструкции вокруг нас – очень-очень древние, а метро, на котором мы едем – это одна из пяти Первых Линий, тех самых, создатели которых поклялись Третьему Пантократору, что линии проработают бесперебойно две тысячи лет, и что здесь живут либо очень-очень богатые люди, либо очень-очень крутая и прогрессивная молодежь, и что мы едем в Галанет-клуб «Стойкий Коннект», где Фродо вчера вечером назначил на сегодня несколько встреч, и что в этом клубе обычно собирается множество людей из самых экзотических сетевых сообществ, вроде тех, в которых состоял и сам Фродо.
   Я сложил в уме два и два и сказал:
   – Ты все это знаешь из книг? Ты же никогда не бывал в Космопорте.
   – Отчасти из книг, – кивнул Фродо, – но в основном – из Галанета. Я очень много читаю, видишь ли. Ну, это я уже говорил.
   Клуб «Стойкий Коннект» представлялся мне каким-то гибридом тех ночных клубов, в которых мы несколько раз играли с группой «20 000 миља под морем», и машинно-терминального зала компьютерного центра Института экономики, с его белыми стенами, множеством мониторов и ярким освещением. Действительность, как это обычно бывает, оказалась хитрее. Вход в клуб был расположен прямо под станцией метро и выглядел весьма стильно: было такое ощущение, будто по наклонному пандусу (он не был наклонным: иллюзию угла создавала его причудливо волнистая зеркальная, но на ощупь совсем не гладкая поверхность) входишь внутрь какого-то сложного прибора. Мы заплатили за вход по четыре марки с носа; за эти деньги в одном из бесчисленных полутемных извилистых коридоров нам полагался «отсек» – маленькая, тускло освещенная каморка с мощным компьютерным терминалом и столиком для напитков, на котором, стараниями миниатюрной, азиатского вида официантки в строгом черном комбинезоне с неожиданно игривым вырезом вокруг пупка, сразу же появилось входившее в стоимость входного билета пиво. Была в клубе и музыка – довольно громкая, но не надоедливая, что-то инструментальное с любопытными переливами тембров и острой ритмической пульсацией, но без каких-либо барабанных или вообще ударных звуков. Музыка доносилась, казалось, отовсюду, и я был немало удивлен тем, что в каждом из отсеков она была разная. Выяснилось, что вечером здесь бывают и концерты, и что есть здесь и большой зал, где они проходят, но сейчас, во-первых, еще не время, а во-вторых – мы не за этим, собственно, сюда пришли. Фродо небрежно простучал по клавиатуре нашего терминала, входя в сеть, и тут же вытащил из кармана куртки и разложил возле клавиатуры свой блокнот. Я искал взглядом кабелей, но их не было: как видно, подключать блокнот к другим машинам можно было и не только через кабель.
   Присев в очень комфортное кресло рядом с Фродо, следя за его действиями и пытаясь понять логику того, что вслед за его действиями происходило на мониторе, я пробормотал:
   – Как интересно. Прошло две тысячи лет, а техника почти такого же вида, и клавиатуры, и мониторы…
   – Не может быть, – пробормотал Фродо, быстро набирая какие-то фразы, которые мелкой вязью уплывали за левый край крохотного белого окошка под большим серым полем, в котором быстро сменялись, уползая кверху, разноцветные текстовые абзацы. Сколько я к ним ни приглядывался, понять почти ничего не мог: это был, конечно, линк, но перенасыщенный каким-то то ли сленгом, то ли кодовыми словами. – Не может быть, эс-эн в ваше время еще не было.
   – Чего не было?
   Вместо ответа Фродо провел озарившейся мертвенно-зеленым светом рукой сквозь монитор, который оказался чем-то вроде голографического изображения.
   – А клавиатура… – Он пожал плечами. – Ну да, наверное… В ваше время мясо ножом резали?
   – Резали.
   – И сейчас режут. И пять тысяч лет назад тоже резали.
   Что он этим хотел сказать, я не понял: Фродо резко развернулся в кресле, отодвинулся, нажал на что-то в стене, и откуда-то из-под пола, или из самого пола, с противным шипением выросло – как будто вздулось, вспучилось и окостенело – еще одно кресло.
   – Сейчас придет первый гость, – сказал он мне полушепотом. – Твоя задача – проверить его хрустальным шаром и следить за разговором. Если что пойдет не так – сделай так, чтобы он забыл про то, что говорил с нами, и ушел по своим делам, хорошо?
   – Ладно, – пробормотал я, несколько озадаченный: самый быстрый корабль эскадры опять повелительно взял меня на буксир.
   Несколько секунд мы смотрели на ту часть коридора, которая была видна из нашего отсека. Прошла официантка – не наша, другая, чернокожая, но тоже с вырезом вокруг пупка.
   – Фродо, а почему Хозяин один? – вдруг, сам не знаю почему, спросил я.
   – Должен был остаться только один, – отозвался Фродо, выглядывая в коридор. – Они постоянно дрались, Хозяева. Как вид, они после какого-то момента в истории – на наше счастье, в очень древней истории – не могли выжить, потому что каждый мог накапливать жизненную силу только тогда, когда забирал ее у умерщвленного противника, а умертвить одного из них не так-то просто: единственный способ – отрубить голову у всех семи воплощений, или разрубить туловище поперёк, а иначе он возрождается. Ну, и вот был один… он, говорят, был среди них не самый древний и не самый сильный, просто очень удачливый… И семь тысяч шестьсот восемьдесят четыре года назад он встретился с последним из уцелевших, тот, говорят, был самый, самый древний и сильный… И тогда остался только один…
   Мне смутно припомнилась какая-то легенда, про которую я то ли что-то слышал, то ли что-то читал, но подробностей я не успел вспомнить: Фродо махнул рукой кому-то в коридоре, сел в свое кресло, и в наш отсек вошел первый гость.
   Он был точной копией Фродо, только с азиатским лицом. Длинные волосы, очки, просторная яркая одежда. Даже возраста они были примерно одного.
   Гость сел, с любопытством глядя на Фродо. Я незаметно взглянул на хрустальный шар. Шар был розовато-оранжевый. Все было в порядке. Тем временем между Фродо и гостем состоялся диалог, из которого я поначалу не понял ровным счетом ничего.
   – Здравствуй, Три Кляксы, – сказал гость.
   – Здравствуй, МегаСан, – сказал Фродо.
   – Я всегда подозревал, что мы похожи, – сказал гость.
   – И было отчего, – сказал Фродо.
   – Итак, полный след? – сказал гость.
   – Полнее некуда. Я шел носом к земле, – сказал Фродо.
   – Так вот откуда первые руки, – сказал гость. – Ты с вершины.
   – Рядом живу, – сказал Фродо.
   – Итак? – сказал гость.
   – Он в звездном доме, – сказал Фродо.
   – Ничего себе, – сказал гость. – Первая рука?
   – Первее не бывает, – сказал Фродо.
   Вместо ответа гость повернулся к нашему терминалу и спросил Фродо:
   – Ты позволишь?
   – Конечно, – ответил Фродо.
   Гость положил рядом с клавиатурой, симметрично блокноту Фродо, свой собственный блокнот, серебристый, обтекаемый, стильный, и сделал несколько загадочных движений над раскрытой крохотной книжицей. Только теперь я понял, что это были за движения: так управляли невидимым под слишком острым или слишком тупым углом голографическим экраном, который вставал над блокнотом. Сейчас я находился почти за спиной у гостя (который, надо думать, совсем меня не видел, потому что я искренне хотел привлекать как можно меньше внимания) и видел экран его блокнота – цветной прямоугольник, раздувшийся почти до размеров экрана большого терминала.
   – Сейчас посмотрим, – пояснил он Фродо.
   Фродо тоже повернулся к терминалу. В левой части экрана продолжал течь, уползая кверху, поток разноцветных фраз. В правой возникло подобие того экрана, который я видел над блокнотом гостя.
   Гость надвинул на свои виски какие-то крохотные присоски, скрывавшиеся до того в его густой черной шевелюре.
   – Извини, – сказал гость, – я воспользуюсь прямым вводом.
   Он протянул над своим блокнотом руку и застыл, а на том окне, что отображало на большом мониторе происходившее на его блокноте, открылся черный квадратик, в котором побежали вверх стремительные – я ни буквы не успевал ухватить – строчки, состоявшие, кажется, даже не только из букв линка, но и из латинских букв, и каких-то еще значков, вроде тех, что я видел на транспарантах внутри нашего лифта.
   «Похоже на терминальное подключение к какой-то закрытой сети», – подумал я, потому что у нас в Институте экономики мы именно так – ну, очень похоже – входили в сеть Министерства экономического планирования.
   Открылось еще одно окно, на этот раз белое, пополз по нему черный шрифт. Всплыл запрос логина и пароля. Две тысячи лет! – подумал я. Так похоже!
   Вдруг все окна свернулись, оказавшись маленькими квадратиками в правой колонке на экране, и наш гость закатил глаза. Я забеспокоился, глянул на Фродо. Тот спокойно глядел на гостя. Я пожал плечами.
   Прошло, наверное, минуты три, я даже заскучал. Вдруг все свернутые окна на экране пропали, гость открыл глаза, снял с висков присоски, схватил и захлопнул свой блокнот.
   – Да, ты прав, Три Кляксы, – сказал гость. – Он был в Звездном Доме. Он с кем-то встречался. Заодно открылась такая большая дырка, что мне прямо сейчас придется бежать на службу. Спасибо тебе, мудрый. По твоему же вопросу могу сказать: нет, нет и нет. И сейчас его уже нет здесь. По крайней мере двенадцать часов. Такое энергетическое возмущение! У нас там паника сейчас начнется. Я побежал. Рад был очному знакомству, и еще раз спасибо.
   – Спасибо и тебе, ищущий, – спокойно сказал Фродо. – Удачи тебе.
   – Удачи и тебе, – выпалил гость, поднимаясь, и исчез в коридоре. Фродо задумчиво посмотрел ему вслед, прихлебывая пиво – ему принесли какое-то особенное, безалкогольное пиво, потому что алкоголя он не употреблял.
   – Что это все значит? – осведомился я.
   – Хозяина уже нет в Космопорте, но по крайней мере одна служба, призванная заниматься его изучением, а именно – Двадцатый отдел в Службе Безопасности Империи, ничего о его пребывании в Космопорте не знала до тех пор, пока я ей об этом не сообщил.
   – Так этот парнишка был из Службы Безопасности Империи?
   – Да, а что тебя так удивляет?
   – Н-ну… Я думал, они такие, военного типа… В форме… И потом, он такой молодой…
   – Ему года двадцать два, двадцать три, – пожал плечами Фродо. – А может, и больше. Это значит, что он по крайней мере лейтенант. Наверное, выпустился из училища лет семь назад, субалтерном или старшиной, смотря какое училище заканчивал. Его отдел почти не ходит в форме, наоборот – они должны быть своими среди таких, как завсегдатаи «Стойкого Коннекта». Ты не забывай, сейчас все не совсем так, как было в твое время. Образование очень интенсивное, это тебе не с грифельной доской за учителем повторять.
   Я хотел было вякнуть, что в мое время грифельных досок уже не было, но вовремя сообразил, что это не принципиально.
   – Общеобразовательная школа кончается в двенадцать-тринадцать лет, – говорил Фродо, поворачиваясь к клавиатуре и вновь что-то печатая, то и дело взглядывая на утекающую вверх ленту разноцветных надписей. Я уже успел понять, что «Три Кляксы» был сам Фродо, и теперь мог отличить темно-зеленые строчки, начинавшиеся его псевдонимом. – Двенадцатилетний знает и умеет столько же, сколько, наверное, умел и знал в твое время двадцатилетний, а то и больше. В двенадцать-тринадцать люди поступают в колледж. Мне двадцать два, а я уже закончил историческую школу в Лианском городском колледже, заочно – факультет социологии Новоземельского филиала Первого восточного университета имени Люгера в Космопорте, и потом – медицинскую школу в Лиане, а медицинская школа – это тебе не три-четыре года, как колледж, это целых пять лет.
   Я уже заметил, что Фродо любил чрезвычайную точность и подробность в ответах. Зато его трудно было обвинить в том, что он что-то недоговаривает – ну, кроме тех случаев, когда он действительно чего-то недоговаривал.
   – А ты знаешь, что такое «клякса»? – спросил я его тихонько.
   – Такая ночная птица на Прародине, на Земле, – ответил он не задумываясь.
   У меня недостало духу его разубеждать.

   Мы просидели в «Стойком Коннекте» до трех пополудни. Количество посетителей постепенно увеличивалось: начали подъезжать студенты после утренних и дневных занятий. Официантки с вырезами вокруг пупков уже не ходили, а бегали. Темп музыки в отсеках вырос, вдоль коридоров стали время от времени неожиданно, но эффектно пробегать волны многоцветных вспышек откуда-то снизу, из-под пола. С того момента, как мы около одиннадцати утра приехали в клуб, Фродо провел уже девять встреч с самыми разными людьми, и каждую из встреч мы потом еще обсуждали во всех подробностях. В начале каждой встречи я смотрел на шар: из девяти гостей двое (тот самый лейтенант из Службы и пожилой, седеющий, очень смуглый господин в просторном арабском одеянии, оказавшийся профессором-ксенологом из лучшего в Империи Галактического Университета, специалистом по расе Хозяев; этого пожилого, единственного из всех, Фродо именовал не «ищущий», а «мудрый» – так же, как остальные звали его самого) дали оранжево-розовую реакцию (которую мы между собой назвали «на нашей стороне»), пятеро – розовую (нейтрально-благожелательную, как мы поняли) и двое – розовато-серую (нейтрально-боязливую, умозаключил Фродо). Ни агентов Цитадели с зеленым свечением, ни «совсем наших» с ярко-оранжевым светом не было.
   В половине третьего мы сделали перерыв и перешли из отсека в ресторан клуба. Мы заказали салаты и жаренное на гриле мясо (вегетарианцем, несмотря на возникшие у меня было сначала подозрения, Фродо не был), пили пиво (Фродо – по-прежнему какое-то безалкогольное, а я – местное космопортовское светлое под названием «амбер», весьма и весьма недурное) и обсуждали результаты.
   Хозяин действительно побывал в Космопорте, причем прибыл в Звездный Дом (так эта рукотворная планета именовалась иносказательно – ну, как Нью-Йорк именуют Большим Яблоком) позавчера и отбыл в полночь со вчера на сегодня. Куда отбыл – неизвестно, какими средствами прибыл и убыл – тоже неизвестно, но у Хозяина никогда не было недостатка в средствах перемещения, в том числе таких, которые недоступны пониманию даже сегодняшней науки и иначе, как сверхъестественной чертовщиной, не воспринимаются. Активность Хозяина действительно резко возросла в последние недели, а неделю назад вся его известная активная агентура в Космопорте получила новые инструкции, в которые входило приказание всемерно способствовать, если понадобится, перемещению неких принадлежащих Хозяину грузов или ценностей.
   Воспользоваться нашим лифтом для следования за Хозяином не получится: он одноразовый, рассчитан на то, что Хозяину в каком-то из мест его пребывания внезапно понадобится какой-то груз из Цитадели. Программу, управляющую лифтом, в начале этого года из чистого любопытства взломал и из чистого хулиганства поставил в ней «жука», использованного Фродо, один молодой программист из тех, кто ходил в посвященные Хозяину форумы от случая к случаю, но пользовался большой популярностью из-за своей склонности к рисковым, но эффектным поступкам. С ним мы тоже говорили: ему оказалось тринадцать лет, он был ростом ниже моего плеча, одет в одни только длинные кожаные шорты, весь увешан черными металлическими цепочками – вокруг шеи, на запястьях, выше локтей и даже на щиколотках – а на голове у него был выстрижен роскошный ярко-красный ирокез. Кстати, интересно, что он был одним из тех двух, кто дал розовато-серую реакцию, при этом с необычным красным оттенком. Когда мы обсуждали беседу с ним, Фродо объяснил мне, что парнишка был довольно сильным психократом – ну, не настолько сильным, как я, но примерно на уровне самого Фродо, психосила которого составляла около девяноста вуалей и уже имела (в отличие от менее мощных показателей, например – таких, как у Ланселота) так называемое пиковое значение – «сто в разряде», означавшее, что, если Фродо сильно напряжется и применит особые приемы концентрации психосилы, которым он, как врач-психократ, учился в медицинской школе, а до того – на курсах психотехники при социологическом факультете, то значение его психосилы достигнет ста вуалей, что позволяло, к примеру, получить – после соответствующей подготовки – квалификацию психотерапевта высшей категории и творить в психотерапии буквально чудеса. Сам Фродо, правда, специализировался не в психотерапии, а в психогенной терапии, что означало, что он умеет лечить внушением различные соматические заболевания.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать