Назад

Купить и читать книгу за 400 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

В поисках истины. Ученый и его школа

   В коллективной монографии исследуется научное наследие известного ученого, профессора Московского педагогического государственного университета, доктора исторических наук А.Г. Кузьмина. В работе раскрыты основные этапы и проблематика научного поиска А.Г. Кузьмина, проанализировано становление его методологических подходов и направлений исследований и их развитие в трудах учеников.


В поисках истины: ученый и его школа Коллективная монография

   Редакционная коллегия серии «Научные школы: история и современность»:
   Матросов В.Л. (председатель), академик РАН, академик РАО, профессор, доктор физико-математических наук,
   Ващенко И.М., Нижников А.И., Мельников Д.А., Чертов В.Ф., Маландин В.В., Матросов С.В.

   Коллективная монография
   Авторы:
   Матросов В.Л., Королев А.С., Артамонов Г.А., Введенский Р.М., Колесникова Е.А., Маландин В.В., Сергеев С.М., Фомин В.В.

   Редакционная коллегия:
   Матросов В.Л. (ответственный редактор), Введенский Р.М., Дворецкая И.А., Маландин В.В., Артамонов Г.А.

   Рецензенты:
   Рогожин Н.М., доктор исторических наук, профессор, директор центра истории русского феодализма ИРИ РАН;
   Борисов Н.С., доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории России до начала XIX в. МГУ им. М.В. Ломоносова

Вступительная статья
Научные школы: сохранение традиций фундаментального образования

   В.Л. Матросов


   Появление понятия «научная школа» относится к рубежу XVIII–XIX вв., что хронологически совпадает с процессами формирования современной науки как особой, социально признанной профессиональной сферы человеческой деятельности, направленной на познание обществом самого себя и окружающего мира. Сегодня вопросы определения его сущности принадлежат к числу одних из самых обсуждаемых тем. Развернувшаяся дискуссия давно переросла границы академического сообщества и вылилась на страницы массовых изданий.
   В условиях продолжающихся реформ образования и науки в этом факте проявляется не только стремление государства определить приоритеты, но и объективная потребность ученых осмыслить значение и роль сложившихся, иногда стихийно, форм профессиональной самоорганизации.
   Особое значение этот вопрос приобретает в связи с появлением новых форм государственного финансирования российской науки и образования через адресную поддержку молодых кандидатов и докторов наук, а также ведущих научных школ, занимающихся фундаментальными и прикладными исследованиями по приоритетным направлениям развития науки, технологий и техники РФ, на конкурсной (грантовой) основе.
   О пристальном государственном внимании к научным школам свидетельствуют Постановление Правительства РФ от 26.09.1995 г. № 957 «О государственной поддержке ведущих научных школ РФ», установившее порядок осуществления программы целевой поддержки научных школ, и Постановление Правительства РФ от 27.04.2005 г. № 260 «О мерах по государственной поддержке молодых российских ученых – кандидатов наук и их научных руководителей, докторов наук и ведущих школ РФ», утвердившее Совет по Грантам Президента РФ, который в том числе раз в 3 года проводит конкурс ведущих научных школ.
   При этом в официальных документах сегодня можно встретить определения, по-разному структурирующие критерии научной школы. В одних под «ведущей научной школой» понимается сложившийся коллектив исследователей различных возрастных групп и научной квалификации, связанных проведением исследований по общему научному направлению и объединенных совместной деятельностью. Указанный коллектив должен осуществлять подготовку научных кадров, иметь в своем составе руководителя, а также молодых (до 35 лет) исследователей [1]. В других научная, научно-педагогическая школа понимается как «исторически сложившийся в процессе совместной работы, устойчивый и развивающийся на протяжении ряда лет коллектив, возглавляемый известным ученым, отличающийся родственностью научных интересов его членов, общностью методологических подходов к решению научных проблем, успешно сочетающий проводимые им научные исследования в актуальных направлениях науки с активным участием в подготовке высококвалифицированных профессиональных кадров. Всегда главной чертой научной школы являются учителя и ученики. Формирование научной школы не одномоментный акт, для ее становления необходимо как минимум два, а то и три поколения» [2, 3].
   При всей близости и «родственности» приведенных критериев научной школы очевидно, что в одном случае упор делается на «совместной деятельности», во втором – обращается внимание на общность «методологических подходов», видимо, необязательных для первого определения.
   В настоящее время решить проблему формализации понятия научная школа пытается Министерство образования и науки РФ в связи с планами по модернизации системы послевузовского образования. Согласно проектам Министерства наличие научной школы должно стать важным аргументом при открытии аспирантуры и обязательным условием – докторантуры в подведомственных учреждениях. В соответствии с этим разрабатывается новая нормативно-правовая база, включающая как определение научной школы, так и ее критерии. К числу последних отнесены требования к кадровому составу (не менее 5 докторов наук), а также к уровню и источникам финансирования, проводимых научных исследований. При этом структура финансирования предполагает получение научной школы средств: за счет участия в конкурсах в рамках федеральных и отраслевых программ; российских и иностранных грантов, субъектов Российской Федерации и местных бюджетов, хозяйственных договоров на выполнение научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ.
   Принципиального согласия не наблюдается и среди специалистов. Обусловленное законами формально-логического, научного мышления стремление ученых выявить общие для всех «универсальные» непротиворечивые критерии не может реализоваться в силу специфики той или иной отрасли науки, в рамках которых функционируют исторически сложившиеся научные школы и коллективы. В частности, особые сложности возникают в отношении формализации понятия «научная школа» в гуманитарной сфере. К числу основных критериев исследователи относят наличие следующих моментов: 1) одного или нескольких лидеров в соответствующей области знания; 2) оригинальной научной парадигмы и методологии исследования; 3) механизмов воспроизводства, обеспечивающих преемственность научной традиции школы; 4) внешнее признание и высокая оценка деятельности представителей научного коллектива как Школы [3].
   Однако одни научные школы отличаются наличием яркого научного лидера, являющегося внешним олицетворением данной школы, для других характерно несколько сильных лидеров. Одним свойственно единство научной парадигмы, специфической методологии, другие отличаются широтой и даже обязательностью для каждого члена коллектива поиском и выработкой самостоятельного «объяснительного механизма». Здесь в качестве объединяющего начала могут выступать общая проблематика или единый объект исследования и т. д.
   Очевидно также, что на процесс формирования особенных черт тех или иных научных школ существенное влияние оказывал тип образовательных и научных учреждений, на базе которых они складывались. Так, в технических вузах возникновение научной школы обычно непосредственно связано с решением задач подготовки кадров по новым специальностям как результат развития науки, в том числе прикладного характера. В этом случае эволюция научной школы фактически совпадает с историей становления кафедры [4]. В то же время для классических и педагогических университетов подобное явление, скорее, исключение, чем правило. В основе российской традиции университетского образования лежит принцип фундаментальности, что оказывает решающее влияние на содержание образования. Как следствие этого, устоявшаяся структура научно-образовательной деятельности. В этом случае именно логика развития фундаментальной науки диктует условия и принципы структурирования научных школ и направлений.
   Вместе с тем все участники дискуссии сегодня осознают, что в условиях, когда государство начинает рассматривать научную школу в качестве приоритетного объекта государственной, в том числе финансовой поддержки, задача формулирования общепризнанного определения понятия «научная школа», несмотря на существующие противоречия, равносильна решению задачи определения наиболее перспективных направлений развития, форм организации и механизмов финансирования современной науки России.
   В этих условиях закономерно обращение к данной проблематике в ведущих вузах России.
   Московский педагогический государственный университет известен всему миру не только в качестве родоначальника лучших отечественных традиций подготовки педагогических кадров, но и как крупный научный центр федерального и международного значения. Основателями ведущих научных школ МПГУ были выдающиеся деятели мировой науки, образования и культуры. В их числе В.И. Вернадский, П.С. Новиков, А.Ф. Лосев, В.В. Виноградов, И.Э. Тамм, М.С. Гиляров, Г.С. Ландсберг, В.В. Семенов, В.С. Эткин, Г.М. Бартенев, Н.Н. Баранский, С.А. Балезин и многие другие. Заложенные этими яркими учеными традиции и направления научных исследований сегодня реализуются в МПГУ их многочисленными учениками и последователями. Поэтому в университете вузовская наука является не только средой генерации знаний, но и фундаментом профессиональной подготовки и роста научно-педагогических кадров.
   Созданные в 1872 г. Московские высшие женские курсы были преобразованы в 1918 г. во 2-й МГУ, а в 1930 г. – в Московский государственный педагогический институт им. В.И. Ленина, получивший статус университета в 1990 г.
   В 1912 г. ученым советом курсов было утверждено Положение об оставлении слушательниц при Московских высших женских курсах при кафедре «для усовершенствования в научных познаниях и для подготовки к преподавательской деятельности в высших учебных заведениях». Все технические вузы, подведомственные Министерству народного просвещения, оставили в 1913 г. всего 9 человек. В то же время только по историко-филологическому факультету Московских высших женских курсов за период с 1 сентября 1913 г. по 1 января 1918 г. были рекомендованы в аспирантуру 24 слушательницы по 7 специальностям: Всеобщая литература (7 чел.), Всеобщая история (6 чел.), Русская история (4 чел.), История искусств (3 чел.), Русская литература (2 чел.), Сравнительное языкознание (1 чел.), История философии (1 чел.).
   После перерыва, вызванного революционными событиями и гражданской войной, в 1925 г. Народным комиссариатом просвещения было принято Положение о порядке подготовки научных работников, вводивших в вузах институт аспирантуры. Педагогический факультет 2-го МГУ становится крупным центром подготовки специалистов в области образования, здесь к концу 1928 г. обучалось 64 из 102 аспирантов по разделу педагогических наук при педагогических факультетах, в педагогических вузах и научно-исследовательских учреждениях всей страны. За 1930–1941 гг. аспирантуру МГПИ окончили 542 человека. В 1950/51 учебном году в системе послевузовского образования числилось 274 аспиранта, а в начале 1980-х уже более 2000 человек из различных вузов страны ежегодно вели работу по подготовке докторских и кандидатских диссертаций. От общего числа выпускников аспирантуры 82 % выезжали на работу в педагогические институты, в том числе Сибири и Дальнего Востока. За свою многолетнюю историю МПГУ подготовил более 12 тыс. специалистов высшей квалификации, которые трудятся в вузах России, ближнего и дальнего зарубежья [5, 14–16].
   В настоящее время подготовка аспирантов в МПГУ ведется по 17 отраслям наук и 73 специальностям под руководством крупных ученых – докторов наук, профессоров, среди которых действительные члены и члены-корреспонденты РАН, РАО, заслуженные деятели науки, лауреаты государственных премий.
   Эффективность системы послевузовского образования МПГУ подкреплена мощной сетью диссертационных советов университета. Сегодня 32 докторских диссертационных совета принимают к защите квалификационные исследования по 14 отраслям наук и 68 научным специальностям, что является одним из самых высоких показателей в системе высшего профессионального образования и государственных академий РФ. В среднем за последние годы в Советах защищается от 350 до 420 диссертаций.
   Достижения ученых университета вносят существенный вклад в современную науку, теорию и практику, поднимают престиж отечественных научных школ.
   Важная роль в развитии системы подготовки научно-педагогических кадров высшей квалификации в университете традиционно принадлежит ведущим научным школам, в рамках которых обеспечивается преемственность в развитии наиболее актуальных направлений фундаментальной науки.
   Настоящее монографическое исследование посвящено изучению научного наследия известного историка, профессора Московского педагогического государственного университета, доктора исторических наук Аполлона Григорьевича Кузьмина. Отдельные главы книги, подготовленные учениками А.Г. Кузьмина, отражают широкий круг научных интересов ученого – от проблем методологии науки и этногенеза до актуальных вопросов современной общественно-политической, экономической и социальной жизни Российской Федерации. При всем многообразии изданий, посвященных тем или иным деятелям науки, особенность данного монографического исследования состоит в том, что ученики А.Г. Кузьмина пытаются не просто осмыслить научное наследие ученого, но и развить идеи своего учителя на основе современных научных данных.
   По сути, данная монография позволяет сделать вывод о том, что в МПГУ сложилась и успешно развивается научная школа А.Г. Кузьмина как важный фактор сохранения традиций фундаментальной подготовки научно-педагогических кадров.
   Примечания
   1. Постановление Правительства РФ от 27.04.2005 г. № 260 «О мерах по государственной поддержке молодых российских ученых – кандидатов наук и их научных руководителей, докторов наук и ведущих школ РФ».
   2. Указания Федеральной службы государственной статистики (Росстат) по заполнению формы единовременного федерального статистического наблюдения № 2 наука (ФТК). – М., 2008.
   3. Аронов Д.В., Садков В.Г. Научная и научно-педагогическая школы – проблемы формализации и самоидентификации // Современные проблемы экономики, политики и права. – 2007. – № 1. – URL: http://www.sprepp.ru/1_2007/1.php; Бессонова О.Э., Шабанова М.А. Новосибирская экономико-социологическая школа // Социология науки. – 2000. – С. 79; Криворученко В.К. Научные школы – важнейший фактор развития современной науки. – URL: http://www.mosgu.ru/nauchnaya/scientificschools/about/ Krivoruchenko_factor/; Кудрин Б.И., Фураев В.В. Ценологическое определение научной школы // Общая и прикладная ценология. – 2007. – № 1. – С. 41–45; Левин А.С. Соображения к концепции развития программы. – URL: http://informika.ru/text/magaz/ newpaper/ messedu/cour0010/ 1800.html; Логинова Н.А. Феномен ученичества: приобщение к научной школе // Психологический журнал. – 2000. – № 5. – Т. 21. – С. 106–111.
   4. Научные школы МВТУ им. Н.И. Баумана. – М., 2003; Наука в Московском педагогическом государственном университете. Основные направления и научные школы. – М., 2002. – С. 98–103.
   5. Опыт, проблемы и перспективы подготовки кадров высшей квалификации // Аналитические обзоры по основным направлениям развития высшего образования. – М., 2007. – Вып. 5.

Глава 1
А.Г. Кузьмин: историк, общественный деятель, гражданин

   Р.М. Введенский


   Выдающийся ученый, историк-источниковед, публицист, член Союза писателей СССР Аполлон Григорьевич Кузьмин родился 8 сентября 1928 г. в селе Высокие Поляны Пителинского района Рязанской области в семье сельского фельдшера.
   Говоря об обстоятельствах, которые могли влиять на формирование его личности, становление взглядов на окружающую действительность, следует учитывать, что рубеж 1930-х гг. для российской деревни был временем трагическим: повсеместно проводилась коллективизация. В полной мере это коснулось и рязаньщины.
   Это было время и первых политических процессов, затронувших сельскую интеллигенцию и деятелей науки, в том числе исторической.
   Но было и другое. Осуществлялись индустриализация, подлинная революция в области культуры. В Рязани открываются радиотехнический, медицинский и сельскохозяйственный институты, строятся заводы общероссийского значения. Рязань и прежде была одним из научно-просветительских центров России. Так, еще в 1860 г. здесь была открыта Рязанская публичная библиотека, одна из старейших в России. С конца ХIХ в. вплоть до 1918 г. функционировала Рязанская губернская ученая комиссия, занимавшаяся изучением истории Рязанского края и археологическими исследованиями. В 1918 г. учреждается Рязанский областной краеведческий музей, а несколько позднее Рязанский областной архив, насчитывающий сотни тысяч единиц хранения.
   Таким образом, Рязань становится одним из центров высшего образования, здесь создаются возможности для дальнейшего изучения ее прошлого, бережно сохраняются богатые традиции в этой сфере.
   В годы Великой Отечественной войны величайшие бедствия и разорения затронули районы Рязанской области. Но тяготы, жертвы и лишения военной поры стали и временем огромного патриотического подъема.
   Таким был «фон эпохи», в том числе и применительно к Рязанской земле, без учета которого нельзя говорить о факторах, влияющих на становление личности А.Г. Кузьмина, реальные обстоятельства, формировавшие ее черты. Таким было время, когда складывались его взгляд на события, направленность научных и общественных интересов.
   Окончив среднюю школу (1950), А.Г. Кузьмин получил аттестат с отличием. Далее обстоятельства сложились так, что он в течение последующих двух лет был учителем школы сельской молодежи, продолжая совмещать теперь уже педагогическую деятельность с работой в колхозе, а затем в совхозе. Тесному неформальному общению, которое установилось между преподавателем и учащимися, способствовало то, что Аполлон Григорьевич поистине мастерски играл на гитаре, знал и любил русские песни и романсы. К тому же он серьезно увлекся и увлек других шахматами. И здесь он проявил незаурядное дарование. Свидетельство тому – почетное звание кандидата в мастера спорта СССР и чемпионский титул ДСО «Урожай».
   Одновременно шла упорная подготовка к поступлению на исторический факультет Рязанского педагогического института.
   В 1952 г. он студент исторического факультета Рязанского педагогического института, который окончил в 1956 г., получив квалификацию учителя истории. Это были годы, когда приобретались систематические знания по широкому кругу предметов. На факультете особое значение придавалось предметам методологического плана: историческому и диалектическому материализму, которые он усвоил досконально. Усвоение обязательных предметов у талантливого студента много времени не занимало. В этих условиях в его руки попал том сочинений немецкого философа Ф. Ницше. Уже факт того, что книги его были под запретом (в фашистской Германии Ницше считался выразителем «истинно немецкого духа»), вызывало повышенный интерес. В его сочинениях официальные постулаты, полагавшиеся незыблемыми, интерпретировались совсем по-иному. Так, у Ф. Ницше можно было прочесть, что определяющей силой в природе и обществе является воля, что «ход истории зависит от воли одиночек, стремящихся к власти». Эту точку зрения можно было не разделять, но написанное побуждало к размышлению уже потому, что в основных своих положениях оно резко противоречило марксистским догмам. Но помимо Ф. Ницше были Э. Кант, Г. Гегель, великие основатели философских систем. И А.Г. Кузьмин увлекся изучением классиков философской науки прошлого, предпочитая читать их труды не в интерпретациях, а в оригинале. На этом фоне он уже по-другому стал смотреть на учение марксизма-ленинизма. Пройдут годы, и А.Г. Кузьмина пригласят для работы на кафедру философии МГУ. Таким образом, как говорил Аполлон Григорьевич, уже студенческие годы стали для него временем глубокого переосмысления философских проблем истории, включая современность. Этому способствовало и так называемое «осуждение культа личности И.В. Сталина» на ХХ съезде КПСС. Рушились старые догмы, повергались стереотипы, казавшиеся незыблемыми, – и вместе с этим все это вызывало обостренное восприятие современной жизни. Критический взгляд на современную жизнь, на те вопросы и проблемы, которые под определенным углом зрения пропагандировала официальная пресса, оставался у него на все последующее время.
   В то же время появляются в печати и фундаментальные труды по истории Киевской Руси, где главными были темы о восточных славянах как коренных жителей Восточной Европы, об обусловленности возникновения Древнерусского государства развитием социальных процессов, и с этих позиций велась критика так называемой «норманнской теории». Таким образом, интерес к изучению названного периода во многом был обусловлен временем.
   Особая роль в становлении его научных интересов в области истории принадлежит Рязанскому областному краеведческому музею, где по окончании института он работал научным сотрудником, совмещая эту деятельность с преподаванием в школе рабочей молодежи.
   Работа в краеведческом музее давала возможность совершенствовать свои научные знания, использовать для этого экспонаты материальной культуры и текстовой материал. В дальнейшем археологические, лингвистические, антропологические и этнографические изыскания будут широко представлены в работах А.Г. Кузьмина. В 1959 г. в Краеведческих записках музея была опубликована его первая статья «Некоторые данные по топологии Кремля Переяславля Рязанского», написанная на материалах, собранных в бытность его работы в Рязанском краеведческом музее. Но это были уже публикации аспиранта: годом ранее А.Г. Кузьмин поступает в аспирантуру на кафедру источниковедения исторического факультета МГУ. Его научным руководителем стал тогда еще член-корреспондент Академии наук СССР М.Н. Тихомиров (1893–1965). О нем следует сказать особо.
   Заведующий кафедрой источниковедения исторического факультета МГУ, председатель Археографической комиссии, возродивший публикацию «Полного собрания русских летописей», М.Н. Тихомиров – автор фундаментальных исследований по истории феодализма. Среди его монографических исследований следует назвать работы: «Древняя Русь», «Русская культура X – ХVIII вв.», «Источниковедение истории СССР» (он являлся одним из авторов и главным редактором 1-го тома). М.Н. Тихомиров по праву считался главою научной школы в области источниковедения.
   В те же годы на факультете вели преподавательскую деятельность крупнейшие ученые, работавшие в области истории Древней Руси, ученики академика Б.Д. Грекова – Б.А. Рыбаков, А.В. Арциховский, а в Институте истории – Л.В. Черепнин. По существу рядом был весь цвет советской исторической науки из числа тех, кто специализировался на изучении проблем феодализма в России на его ранних стадиях.
   Вернемся к рассказу о А.Г. Кузьмине. В 1961 г. публикуется его работа уже в «Вестнике» МГУ. Она также касалась узкой, сугубо источниковедческой темы. Предметом рассмотрения стали «Заголовки и киноварные заметки на полях рукописи Симеоновской летописи». Но уже в это время его заинтересовало творчество В.Н. Татищева, его главный труд и именно в источниковедческом аспекте. Свидетельство тому публикация в одном из центральных исторических журналов статьи «Об источниковедческой основе «Истории российской В.Н. Татищева» (1963). Таким образом, в начале научной деятельности А.Г. Кузьмина главными становятся исследования в области источниковедения феодального периода: так, в том же году в изданиях Московского университета публикуются еще две работы: «Летописные известия о разорении Рязани Батыем» и «Муромо-Рязанские известия истории Российской В.Н. Татищева». Появляется в печати исследование и по более широкой тематике. Речь идет о статье «К вопросу о создании и редакциях Никоновской летописи». Все названные публикации – свидетельство того, что уже с начала 60-х гг. история русского летописания, рассматриваемая в источниковедческом плане, становится основным предметом научных изысканий А.Г. Кузьмина. К тому же его научный руководитель, М.Н. Тихомиров, привлек его к работе по изданию летописного наследия.
   Но все эти работы источниковедческого плана были лишь «боковыми сюжетами» главной темы, которой он занимался, – темы его кандидатской диссертации.
   Кандидатская диссертация «Рязанское летописание» была успешно защищена в 1963 г., что стало для автора этапным событием. Ее написание явилось результатом изучения громадного летописного материала. Опираясь на работы предшественников, А.Г. Кузьмин исходил из того, что начало летописания на Руси следует отнести уже к концу Х столетия, а также что было несколько центров летописания. При этом местные летописи не были бесстрастной констатацией событий современных летописцу, но выражали политические взгляды и пристрастия тех, кто здесь осуществлял власть. Был обоснован важный вывод: летописные своды были составлены из текстов, содержащих разноречивые оценки событий. Задача же исследователя, занимающегося историей местного летописания, должна заключаться в вычленении его из обобщающих сводов. Для обоснования этого потребовалось по крупицам собирать все то, что позволяло восстановить текст местной летописи, сконструировать его. И эта большая, сложная и кропотливая работа была успешно выполнена. Но научная ценность определялась не только этим. Важна была сама методика исследования сложных летописных текстов. Уже здесь отчетливо определились главные черты А.Г. Кузьмина как выдающегося источниковеда. Прежде всего, его отличало глубокое знание предмета, умение взглянуть на проблему шире, увидеть ее на фоне той эпохи, к которой источник принадлежал. Самое внимательное отношение, казалось бы, к малосущественным фактам. И, наконец, четкое понимание задач и целей исследования. Первоначально следует четко уяснить, какие результаты надлежит получить, считал он. И это не было утверждением парадоксальным, оно было одной из составных частей его метода научного исследования. Работа была издана в качестве монографии в 1965 г. и стала первым в отечественной историографии исследованием, посвященным выявлению и изучению следов рязанского летописания в составе древнерусских летописей. Она в известной степени явилась эталоном для тех, кто ставил перед собой аналогичную задачу применительно к иным очагам летописания. Поэтому закономерным было включение А.Г. Кузьмина в группу научных сотрудников Института истории Академии наук по изучению Полного собрания русских летописей (1961–1964). Быть может, именно это обстоятельство предопределило последующий этап его научной деятельности, отличительной чертой которого стало рассмотрение проблем уже в рамках всего Древнерусского летописания, и прежде всего «Повести временных лет». В последующие годы им будет сделан самостоятельный и единственный по настоящее время перевод на современный русский язык всей Лаврентьевской летописи с соответствующими комментариями.
   Последующие годы после защиты кандидатской диссертации – время напряженной научной деятельности. Об этом свидетельствует большое число публикаций, помещенных во многих изданиях. Внимательное их прочтение убеждает: главная их направленность та же. Так, в «Вестнике» Московского университета (1968) публикуется статья «Хронология Начальной летописи», в сборнике «Славяне и Русь» (1968) – «Индикаты Начальной летописи». В журнале «Вопросы истории» (1968, 1969) – статьи «Две концепции начала Руси в “Повести временных лет”» и «“Слово о полку Игореве” о начале “Русской земли”», «Ипатьевская летопись и “Слово о полку Игореве”». Здесь следует отметить, в сферу научных интересов включается изучение, быть может, самого выдающегося памятника древнерусской литературы. Публикуются работы и, казалось бы, по боковым сюжетам: «Существует ли проблема Тмутараканского камня», «Мнимая загадка Святослава Всеволодовича». Отметим, последняя помещена в академическом журнале «Русская литература». Сотрудничество с литературно-публицистическими журналами потом станет постоянным. Но как первая, так и вторая из вышеназванных статей основываются опять-таки на толковании летописных текстов. Признанием научного авторитета исследователя стало его утверждение на должность заместителя главного редактора журнала «Вопросы истории» (1969–1977).
   В 1967 г. и в последующие годы А.Г. Кузьмин обращается к одной из проблем тогда весьма злободневных – к варяжской. Подтверждение тому его статья «К вопросу о происхождении варяжской легенды». А затем уже в одном из центральных исторических журналов статья «Варяги и Русь на Балтийском море» (1970). Таким образом, изучение летописных сводов стимулировало изучение главных проблем истории Древнерусского государства, обозначенных в заглавных строках «Повести временных лет»: «Откуда есть пошла Земля Русская, кто на Руси стал первым княжити…»
   Докторская диссертация А.Г. Кузьмина «Начальные этапы Древнерусского летописания» была успешно защищена на историческом факультете МГУ в ноябре 1971 г. И названная диссертация и упомянутые выше публикации свидетельствуют, что теперь главным предметом исследования становятся проблемы общерусского масштаба. Исследуя рязанское летописание, автор пытался извлечь из летописей лишь то, что относилось непосредственно к тематике, что призвано было обосновать вывод о наличии летописания на местах и методы его вычленения из состава центральных сводов. В докторской диссертации задача была поставлена значительно шире: выявление особенностей складывания и характера начальных этапов древнерусского летописания, и в частности «Повести временных лет», методом сравнительно-исторического и текстологического анализа как самих летописных сводов и их редакций, так и сопутствующих им памятников древнерусской, славянской и византийской письменности, комплексного изучения памятников эпохи Древней Руси.
   Давая общую оценку работе, один из оппонентов (А.П. Пронштейн) так охарактеризовал ее научную значимость: «Многие выводы автора уже сейчас должны быть приняты научной общественностью. <…> Диссертация является научным исследованием, решающим многие важные проблемы начального этапа древнерусской литературы в целом». Другой оппонент (П.П. Епифанов), говоря о большом научном значении исследования, констатировал: «Автор сумел по-новому взглянуть на Начальную летопись, увидеть в ней те стороны, какие не были замечены его предшественниками». Работа была опубликована в качестве монографии в 1977 г.
   Среди работ, выполненных в 1970-е гг., следует отметить статью, вышедшую в журнале «Вопросы истории», – «Духовная культура Древней Руси», написанную в соавторстве с Н.Н. Ворониным, автором замечательных исследований о культуре Древней Руси, прежде всего в области архитектуры.
   Таким образом, 1970-е гг. в научной деятельности А.Г. Кузьмина – время, когда было завершено фундаментальное исследование древнерусского летописания. На следующем этапе главной в научных изысканиях становится тема «Откуда есть пошла Земля Русская», тема образования Древнерусского государства и как важнейшая ее составляющая, введение христианства на Руси.
   По первой из названных проблем в 1986 г. были опубликованы две обширные статьи, предваряющие публикацию романа
   В. Иванова «Русь изначальная», вышедшего в двух книгах. В них на основе анализа огромного корпуса разнохарактерных источников – данных этнографии, археологии, топонимики и др. – автор воссоздает сложную историю межплеменных отношений в ареале, где во второй половине 1-го тысячелетия н. э. складывалась этническая общность восточных славян. Показано, что процесс этот включал сложные элементы межэтнических отношений, чему в решающей степени способствовало господство у славян территориальной общины, что обусловило возможность поглощения восточными славянами других этнических объединений, которые составной частью входили в общий конгломерат, каждая из составных частей которого сохраняла в значительной степени свои этнические особенности. В данном исследовании по существу находит свое завершение и проблема этнической природы варягов на Руси. Позднее А.Г. Кузьминым была подготовлена и опубликована в 2003 г. обобщающая монография «Начало Руси», в которой с наибольшей полнотой аргументации представлена фундаментальная концепция ученого в области проблем образования Древнерусского государства и народа.
   Вопрос о принятии христианства рассмотрен в качестве важнейшей составной части этой проблемы. Об этом повествует фундаментальная монография «Падение Перуна», выход который был приурочен к дате «Тысячелетие христианства на Руси». Исследование содержит два принципиально важных вывода: устанавливается, когда и откуда христианство стало проникать на Русь. Опровергается мнение тех, кто полагал о приоритете здесь Византии. На первый план выдвигается Кирилло-Мефодиевская традиция. Но не только она, на особенности русского православия оказали влияние и ирландская церковь, и арианство. Обоснование этого положения содержится в исследовании А.Г. Кузьмина «Западные традиции в русском христианстве», опубликованном в сборнике «Введение христианства на Руси» (1987).
   Второй важнейшей составной частью этой большой темы в исследованиях А.Г. Кузьмина стала проблема своеобразия христианства на Руси. Одна из его главных черт, доказывает Аполлон Григорьевич, состояла в том, что оно включало элементы язычества, на смену которому оно на Руси и пришло, что эти элементы были чрезвычайно живучи и присутствуют в российском православии и поныне.
   В начале 1980-х гг. в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга А.Г. Кузьмина о В.Н. Татищеве. Адресованная широкому кругу читателей она не только знакомила их с жизнью основоположника исторической науки и выдающегося администратора, но и вводила читателя в мир древнерусского летописания. Ведь именно летописный материал был главным источником для его знаменитой «Истории Российской». Работа о Татищеве, таким образом, по праву вписывается в тему «История Древней Руси».
   Следует отметить, что в 1980-е гг. активно проявляется и научно-просветительская деятельность А.Г. Кузьмина. Он – профессор исторического факультета МПГУ, председатель общества русской культуры «Отечество», член редколлегии одного из массовых журналов, автор сборника статей «К какому храму ищем мы дорогу?».
   1990-е гг. – время, когда, быть может, главной темой его научной деятельности становятся вопросы методологии истории. Нет, и в предшествующее время им придавалось первостепенное значение. Но тогда возможности излагать собственные взгляды в области методологии были ограничены: вначале еще сохранялся диктат официальной концепции. Но по мере того как он ослабевает, как из рога изобилия появляются другие концепции, при этом многое заимствуется у Запада. У нас на щит поднимается теория пассионарности Л.Н. Гумилева, реанимирующая внесоциальные подходы к исследованию исторических процессов. Это и доказывал, опираясь на совокупность источников, А.Г. Кузьмин, утверждая, что она не исторична и основана на принципиально неверных посылках и просто вымышленных «фактах». Обоснованию этого посвящается серия статей, опубликованных в журнале «Молодая гвардия» в 1990-е гг. Эта критика имела глубоко принципиальное значение, ведь в «смутное время» 90-х гг. речь шла о сохранении истории как науки.
   Последний период научной деятельности А.Г. Кузьмина – начало первого десятилетия XXI в. (он умер 9 мая 2004 г.). Поражаешься мужеству тяжело больного человека, осознающего близость своего конца. Он знал и торопился подвести итоги своих научных изысканий. За короткий период выходят в свет шесть (!) научных и учебных изданий (два из них уже после смерти ученого).
   Здесь прежде всего следует назвать учебник для вузов в двух книгах: «История России с древнейших времен до 1618 г.». Главное отличие этого учебника – проблемный подход, когда при изложении темы на первый план выводятся спорные дискуссионные вопросы, от решения которых во многом зависит понимание исторического процесса в целом. Учебник дополняют хрестоматия, содержащая важнейший документальный материал по теме «Славяне и Русь» и учебное пособие «Источниковедение истории России с древнейших времен до монгольских завоеваний». Таким был заключительный этап научной и педагогической деятельности А.Г. Кузьмина.
   Другой, неразделимой с первой, была публицистическая деятельность Аполлона Григорьевича. Неразделимой потому, что она была одушевлена той же высокой целью: служить России. Подобно тому, как в каждом его научном труде четко определена гражданская позиция автора, его публицистика нередко была продолжением его научных изысканий. Публицистическая деятельность А.Г. Кузьмина, горячего патриота России, явилась откликом на те потрясения, которые Россия пережила, которые в полной мере затронули большинство населения страны. Она активизировалась и по мере роста авторитета А.Г. Кузьмина как ученого и публициста. В течение почти 10 лет он являлся членом редколлегии многотиражного журнала «Наш современник».
   Ныне мы с полным правом говорим о создании научной школы, связанной с именем А.Г. Кузьмина. Когда мы говорим о научной школе, то прежде всего подразумеваем ее создателя, большого ученого, работающего над важной научной проблемой и вносящего здесь нечто принципиально новое. Подразумеваем его учеников-последователей. Это, как правило, его единомышленники, признающие научный авторитет своего руководителя. Еще один непременный аспект – единство методологических установок, приемов и методов научного исследования, определенная гражданская позиция. От создателя научной школы требуются и сугубо человеческие качества, активная расположенность к своим последователям.
   Рассмотрим эту проблему, положив в основу научную и преподавательскую деятельность А.Г. Кузьмина.
   Являясь глубоким, всесторонне эрудированным и ярким ученым и преподавателем, он всегда привлекал огромное внимание студенческой аудитории. Вести исследование под научным руководством ученого было престижно и чрезвычайно ответственно.
   Аполлон Григорьевич пришел на исторический факультет МПГУ в 1978 г. уже известным ученым, авторов солидных монографий, доктором наук. Именно ему традиционно поручалось прочтение первой вводной лекции поступившим студентам. В ней А.Г. Кузьмин излагал понятие самого предмета «история», его методологическую составляющую, пути и методы освоения науки истории и четко формулировал задачи, стоящие перед первокурсником по овладению дисциплиной. Затем следовал его программный лекционный курс по истории России с древнейших времен до 1617 г.
   Видный ученый выступал активным сторонником привлечения к научной деятельности студентов начиная с 1-го курса обучения. Этому способствовала система научных докладов по актуальным проблемам исторической науки, подразумевавшая их обсуждение и оппонирование сокурсниками, а также обширная специализация в рамках выпускающих кафедр студентов 3–5-х курсов.
   При таком подходе, начиная работу на спецсеминаре, студент сразу был сориентирован на разработку научно-значимой проблематики, что позволяло подготовить дипломную работу, являющуюся серьезным заделом будущей кандидатской диссертации.
   А.Г. Кузьмин был в числе тех преподавателей, вокруг которых после лекции толпились студенты, продолжая с ним полемику. Но говорили не только о темах, которые рассматривались на лекциях. И здесь следует особо отметить еще одну черту Аполлона Григорьевича как человека, как наставника юношества.
   Активно выступая в печати как публицист, где он всегда писал на злобу дня, он и здесь с полемическим задором, поражая широтой своих знаний, в том числе и проблем внутренней и внешней политики, продолжал диалог со студентами уже по иным проблемам, приобщая к размышлению и в этой сфере. Активная гражданская позиция была одной из самых ярких сторон его личности. И все это переносилось в аудиторию, увеличивая в студенческой среде привлекательность наставника. Способствовало этому и то, что он, как отмечалось выше, поистине артистически играл на гитаре, исполнял русские романсы, был страстным пропагандистом глубоко национальной поэзии Н. Рубцова.
   В итоге уже на первых курсах вокруг А.Г. Кузьмина складывалась группа единомышленников-энтузиастов, которая «жила» научными проблемами ученого, разделяла его гражданскую позицию. Под его руководством писались первые курсовые работы. Такими были самые первые шаги развития «школы А.Г. Кузьмина».
   Следующий этап – работа на его спецкурсах и спецсеминарах. Их тематика всегда отражала научные изыскания самого Аполлона Григорьевича в данное время. Но курсовые работы благодаря эрудиции наставника могли охватывать более широкий круг исторических проблем, включая историю философской мысли, современность. Так закладывались основы практической работы над научной проблемой. По результатам осуществлялся отбор тех, кто оказывался способным заниматься научной деятельностью. Круг желающих работать под руководством профессора А.Г. Кузьмина всегда был широк, избранных сравнительно узок и продолжал еще более сужаться в последующие годы обучения. Дипломные работы становились итогом многолетнего труда и у многих по существу представляли исследования диссертационного уровня. Их авторы и рекомендовались для поступления в аспирантуру, где им предстояло работать под руководством А.Г. Кузьмина. Таким в общих чертах был путь в науку почти каждого, кто становился его аспирантом.
   Но такова была лишь внешняя сторона. И здесь следует остановиться на индивидуальной работе, которая планомерно, из года проводилась с каждым из учеников. В ее основе лежала суровая требовательность. Желающий быть аспирантом А.Г. Кузьмина, работавший, казалось бы, над узкой проблемой, обязательно должен быть человеком широко эрудированным и не только в области истории. На факультете стало правилом рекомендовать для поступления в аспирантуру лишь тех, кто имел диплом с отличием.
   В МПГУ под научным руководством А.Г. Кузьмина защищено 20 диссертаций на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Также им подготовлено 4 доктора исторических наук. И это только за период с 1986 г. Несколько таких диссертаций были защищены уже после ухода Аполлона Григорьевича из жизни.
   Если говорить о тематике, то 8 из них (примерно одна треть) посвящены проблемам Древней Руси в русле тех вопросов, над которыми в это время работал А.Г. Кузьмин. Показательна здесь диссертация самого близкого по духу ученика В.И. Вышегородцева «Иоакимовская летопись как историко-культурное явление» (1986), к несчастью, трагически ушедшего из жизни в расцвете творческих сил в 2000 г. Тематика больше половины диссертаций была в рамках проблем, рассматриваемых в курсе лекций, читаемых А.Г. Кузьминым студентам. Среди них кандидатская диссертации В.И. Волкова «Об организации власти в земских освободительных движениях Смутного времени» (1983), кандидатские диссертации Г.А. Артамонова «“Земля” и “Власть” в Киевской Руси» (1996), В.В. Фомина «Варяги средневековой письменной традиции» (1997), А.С. Королева «Система междукняжеских отношений на Руси в 40–70-е годы Х века» (1998), С.М. Сергеева «Идеология творческого традиционализма в русской общественной мысли XIX в.» (2002).
   Тематикой 5 диссертационных исследований стали вопросы государственного строительства, общественно-философские сюжеты. Здесь показательны диссертации: С.А. Перевезенцева (кандидатская и докторская) «Исторические судьбы России в трудах русских мыслителей XVI–XVII вв.» (1999), доцента кафедры истории России Е.А. Колесниковой, предметом исследования которой стали «Местные органы власти в России после Смуты» (1995). В диссертации В.В. Маландина (научный руководитель В.И. Вышегородцев) рассматривались вопросы взаимоотношения церкви и государства в годы патриаршества Филарета (1996). В диссертации доцента кафедры истории России И.А. Воронина рассмотрена проблема социального утопизма применительно к учениям ранних славянофилов (2002).
   Таким образом, в целом тематика диссертационных исследований при всем разнообразии находилась в русле научных интересов самого А.Г. Кузьмина. Но их также объединяют и общие методологические принципы, диалектический подход при разработке темы. Ощущается «рука мастера», научного руководителя: общим являются и научная значимость темы, и четкая постановка проблемы, самый обстоятельный анализ источников, безупречная логика в изложении. Это особенно наглядно при рассмотрении диссертационных работ, посвященных проблемам Древней Руси. Здесь наряду с летописным и актовым материалами широко использовались данные смежных наук – лингвистики, топонимики, археологии, этнографии и др., что позволило четко аргументировать выводы исследования. Таково названное выше диссертационное исследование директора Учебно-научного центра актуальных проблем исторической науки и образования МПГУ, доцента кафедры истории России Г.А. Артамонова «“Земля” и “Власть” в Киевской Руси». Здесь автор на широкой источниковой основе, сопоставляя точки зрения, убедительно формулирует вывод, что у восточных славян на этапе создания государственности именно «Земля» в противостоянии родовому единству правящей княжеской династии стала определяющей силой конкретных форм, в которых осуществлялся этот процесс. И одним из следствий этого явилось то, что политического единства в Киевской Руси фактически никогда не было. Что дробление относительно единого государства было вызвано не столько развитием феодального способа производства, сколько особенностями политических процессов, характер которых определялся условиями «приспособления» княжеской власти и традиционных институтов самоуправления восточных славян. В итоге на уровне, казалось бы, частной проблемы диссертант, продолжив исследования своего научного руководителя, нашел новые аргументы в обосновании неизбежности периода политической раздробленности на Руси.
   Диссертационное исследование доцента кафедры истории России В.В. Маландина (первого кандидата наук, подготовленного уже учеником А.Г. Кузьмина – В.И. Вышегородцевым) касалось иной эпохи. Но и здесь прослеживается тот же процесс взаимодействия, но уже власти духовной и светской в конкретно-исторических обстоятельствах на фоне укрепления государственности. Выбор этой темы также не был случаен: именно в эти годы Аполлон Григорьевич активно занимается проблемами российского православия, церкви, взаимоотношений светской и духовной власти. Об этом свидетельствуют его статьи о путях проникновения христианства на Русь, о Владимире Святом, митрополите Илларионе, о Флорентийской унии, о Подвижниках Печерских. Темы, завершенные его фундаментальными монографическими исследованиями: «Падение Перуна» и «Крещение Руси».
   Для В.В. Маландина, как и для других учеников А.Г. Кузьмина, характерна научная значимость темы и в итоге выход на большую научную проблему, умение раскрыть новые грани общественных процессов. Многие из учеников А.Г. Кузьмина в настоящее время успешно работают над докторскими диссертациями, а некоторые уже защитили их, внедряя идеи, подходы и традиции своего учителя вне исторического факультета. Здесь следует назвать диссертацию Е.С. Галкиной, посвященную истории «Русского каганата», и диссертацию В.В. Фомина (исследование стало продолжением уже на новом уровне проблематики его кандидатской диссертации).
   Сегодня научное наследие А.Г. Кузьмина стало предметом специального изучения в МПГУ, в котором почти три десятилетия он работал. Его имя присвоено Учебно-научному центру актуальных проблем исторической науки и образования.
   Уже стали традиционными чтения «Чтения памяти А.Г. Кузьмина», которые начиная с 2007 г. ежегодно проходят в МПГУ на базе УНЦ АПИНО им. А.Г. Кузьмина. О резонансе, полученном чтениями в научной среде, свидетельствует участие в них ведущих российских и зарубежных ученых, представляющих академические учреждения (ИРИ РАН) и ведущие вузы, а также профессоров, доцентов, аспирантов и студентов из Швеции, с Украины и многих городов России: Москвы, Санкт-Петербурга, Новгорода, Липецка, Ижевска и Тулы.
   Сегодня ученики и последователи А.Г. Кузьмина работают в русле научных интересов своего наставника, расширяя тематику его поисков, овладевая методами научного исследования, присущими ему. В МПГУ работают 7 подготовленных А.Г. Кузьминым докторов и кандидатов наук, в том числе 6 – на историческом факультете.

Глава 2
Проблемы источниковедения в трудах А.Г. Кузьмина

   А.С. Королев


   Рубеж 1950–1960-х гг., когда происходило формирование А.Г. Кузьмина как ученого, был особым временем в советской исторической науке. Исследователи устали от недавно господствовавшего догматизма. Всех охватила жажда факта, желательно нового факта, получить который можно было только из источника – нового или по-новому прочитанного. Сама жизнь, кажется, подтверждала возможность этого. В 1951 г. в Новгороде была найдена первая берестяная грамота, потом их находки пошли одна за другой (в археологический сезон 1951 г. – 10 грамот, в 1952 г. – уже 73) [1, 57]. На глазах рождалось новое направление в исторической науке. Учитель А.Г. Кузьмина академик М.Н. Тихомиров активно способствовал пробуждению интереса к поиску новой информации о прошлом. Именно по его инициативе, с его участием возникла Группа по изданию Полного собрания русских летописей Института истории АН СССР, в 1960-х гг. вышло репринтное переиздание ПСРЛ, начался значительно ускорившийся выпуск новых томов. А в 1962 г. начинается публикация «Истории Российской» В.Н. Татищева, не издававшейся с XVIII в. Издание готовилось под редакцией А.И. Андреева (не дожившего до выхода первого тома) и все того же М.Н. Тихомирова. В известной степени поиск новых источников привел и к созданию в 1969 г. усилиями В.Т. Пашуто в Институте истории АН СССР сектора «Древнейшие государства на территории СССР», задачей которого было не только изучение наиболее ранних государственных образований Восточной Европы (прежде всего Древнерусского государства), Юго-Восточной Прибалтики, Кавказа, но и систематическая работа над полным сводом зарубежных источников по истории этих регионов. Любопытно, что мнение Археографической комиссии о «желательности приступить к работе по подготовке к изданию памятников византийских, западноевропейских и арабских, имеющих отношение к древнейшей истории Руси» было доложено на заседании сотрудников Отделения общественных наук АН СССР еще в 1929 г. [2, 8], и только в 1960-х гг. дело сдвинулось с мертвой точки.
   И М.Н. Тихомиров как исследователь, и те интересы, которыми жил академик в начале 1960-х гг., оказали на А.Г. Кузьмина огромное влияние, во многом определив направление его научных изысканий. Готовя к изданию первый том труда В.Н. Татищева, М.Н. Тихомиров написал вступительную статью, в которой решительно выступил в защиту научной репутации первого русского историка. В середине XX в., разумеется, мало кого, кроме историков, занимавшихся XVIII в., интересовало мнение В.Н. Татищева по поводу описываемых им событий, скажем, XI–XIII вв. Необходимо было прежде всего «дать себе отчет в том, действительно ли В.Н. Татищев пользовался такими источниками, которые до нашего времени не дошли или остаются до сих пор не найденными в архивах и библиотеках» [3, 39]. В своей статье М.Н. Тихомиров решал этот вопрос однозначно в пользу В.Н. Татищева. Он признавал «особую ценность “Истории Российской”, так как некоторые произведения, использованные Татищевым, явно погибли во время пожара в его усадьбе в селе Болдино. Их нельзя отыскать в современных древних хранилищах, в отличие от большинства исторических сочинений, использованных позднее Н.М. Карамзиным, основывавшим свои исследования на государственных архивах и библиотеках. Они погибли для науки безвозвратно…» [3, 41]. А вот «летописный свод, составленный Татищевым, дает довольно близкое понятие об этих источниках, неизвестных в настоящее время. Поэтому две книги труда Татищева, посвященные истории России в IX–XII вв., являются важнейшим первоисточником, без особого основания отбрасываемым в сторону нашими историками» [3, 52–53]. Хотя, конечно, «История Российская» «не может принадлежать к числу источников, которым можно верить без оглядки. Всякое высказывание Татищева подлежит той или иной проверке. Некоторые из этих высказываний должны быть отвергнуты, в особенности те, которые помещены в виде дополнительных рассуждений в тексте или примечаниях в “Истории Российской”» [3, 53].
   А.Г. Кузьмин целиком и полностью разделял взгляды учителя на татищевские известия и тоже был полон оптимизма по поводу до сих пор «не найденных в архивах и библиотеках» источников по истории Древней Руси. Отсюда и его публикации с критикой всякого, кто подобных взглядов не разделяет. В 1961 г. в свет вышел первый том сочинения С.Л. Пештича «Русская историография XVIII века», в которой автор писал о недостоверности оригинальных известий Татищева, основанных на его «вымыслах». А.Г. Кузьмин написал статью с критикой построений С.Л. Пештича, однако статья эта содержала и размышления на тему возможности использования в исследовании «нелетописных источников» вообще, поскольку и «любой летописный свод включает в свой состав, помимо летописных записей, актовый материал, сказания, жития, предания и другие источники, достоверность которых требует той или иной проверки» [4, 217]. Общий вывод А.Г. Кузьмина сводился к заключению, что «С.Л. Пештичу не удалось доказать тезис о недобросовестности В.Н. Татищева. Для того, чтобы говорить о достоверности известий В.Н. Татищева, необходимо прежде всего выделить эти известия. Иными словами, необходимо провести сопоставление текста “Истории Российской” со всем огромным фондом летописных и нелетописных материалов, имеющихся в нашем распоряжении» [4, 218]. Обращался он и к авторитету А.А. Шахматова, который вроде бы «в последний период своей деятельности обратился к В.Н. Татищеву» и даже «надеялся из-под слоя домыслов летописцев позднейшего времени и известий самого В.Н. Татищева извлечь древнейшие летописные традиции» [4, 218].
   Для самого А.Г. Кузьмина поиск этих неизвестных «летописных традиций» становится главной задачей, поскольку обретение их могло значительно пополнить наши факты из домонгольской русской истории. В дополнение к выявленным М.Н. Тихомировым неизвестным нам летописям, имевшимся у В.Н. Татищева («Раскольничий летописец», «Голицынский манускрипт», «Ростовская летопись», «Иоакимовская летопись») [3, 47–50], А.Г. Кузьмин добавил еще «и другие источники, неизвестные в настоящее время, в частности, летописи “Хрущева” и “Еропкина”, а также “Летопись Волынского” (или “Симонова” летопись), которая, возможно, имеет не меньшее значение, чем летопись “Раскольничья”» [4, 218]. Даже сама находка этих неизвестных нам летописных традиций не казалась, вероятно, ученому неразрешимой задачей. Труд В.Н. Татищева, написанный 200 лет назад и не издававшийся с конца XVIII в. ни разу, казался столь же утерянной и вновь обретенной древностью, а ведь во времена В.Н. Татищева еще можно было купить летопись «у носясчаго на плосчади» [5, 125]. М.Н. Тихомиров задал ученику и конкретное направление поисков, выделив в «Истории Российской» особую группу источников, так называемые «топографии», или, по определению А.Г. Кузьмина, «местные летописи» [4, 218]. Всего академик насчитал их у В.Н. Татищева восемь: «Московская топография», «Новгородская», «Псковская», «Сибирская», «Астраханская», «Нижегородская», «Смоленская» (существование которой Татищев только предполагал) и «Муромская» [3, 41–42]. Еще раз подчеркну, что М.Н. Тихомиров вовсе не считал все «топографии» летописями, видя, например, в «Московской» некие «сказания о Москве», в «Муромской» – сборник муромских сказаний «о Петре и Февронии, о муромском епископе Василии и пр.» (подобные сборники были распространены в XVII–XVIII вв.), а о «Сибирской» Татищев вообще говорил, что «она сочинена Станкевичем».
   Углубившись сначала в изучение Симеоновской, и особенно Никоновской, летописей (в последней, как известно, содержится много оригинальных известий по истории Древней Руси, которые могли служить отражением древних летописных традиций), посвятив каждой из них по статье [6; 7], основной темой исследования А.Г. Кузьмин в конце концов избрал рязанское летописание, вероятно, мечтая отыскать неизвестную «топографию» или «летописную традицию». В 1963 г. он защитил кандидатскую диссертацию, а уже через два года (удивительно быстро для того времени) была опубликована его монография «Рязанское летописание».
   По сей день книга А.Г. Кузьмина не утратила своего значения как наиболее полный свод сведений по истории Рязанского княжества. Аполлон Григорьевич включил в этот свод и летописные известия, и сведения из родословцев, и даже «припоминания» краеведов XIX в. Все эти источники, как достоверные, так и не вполне, позволили составить максимально полную подборку известий о Рязани и Муроме в древности. Особое место в книге заняли сведения, почерпнутые из «Никоновской летописи» и «Истории Российской» В.Н. Татищева, в которых, по мнению исследователя, отразились особые летописные традиции. Метод исследования А.Г. Кузьмина в этой ранней его работе прост: он видел в любых известиях летописей о Рязани и Муроме, желательно расположенных «компактно», отражение рязанского или муромского летописания, утерянного, но известия из которого отразились в иных летописных традициях. Так, по мнению исследователя, «с наибольшей полнотой известия о Муроме представлены в “Истории” В.Н. Татищева, где имеются не только отдельные сведения, но и рассказы общерусского содержания, в которых акцентируется внимание на Муроме». Эти татищевские тексты А.Г. Кузьмин считал возможным «естественно связывать с Муромской летописью, упоминаемой В.Н. Татищевым», правда, оговаривая, что «следует считаться и с возможностью того, что некоторые известия о Муроме могли быть записаны в Чернигове и позднее в Ростове или Владимире. Из некоторых недошедших сводов общерусского содержания, по-видимому, были заимствованы и многие оригинальные сведения В.Н. Татищева, хотя сами первоначальные записи восходят, возможно, к этим центрам» [8, 181].
   А.Г. Кузьмин уверенно выделяет из летописей все «прорязанские» тексты, тексты с «прорязанской окраской», имеющие «прорязанский акцент», составленные «прорязанским автором» и т. д., отмечает появление в общерусских летописных сводах «волн сведений о Рязани». Вот, например, как он пишет о «Никоновской летописи»: «Известия о Рязани заимствованы Никоновской летописью, очевидно, из разных источников, многие из них оказываются сомнительными и просто недостоверными. Однако едва ли случайно, что значительная часть этих сведений выступает в летописи довольно компактными группами, и чем больше таких материалов на том или ином отрезке времени, тем больше среди них достоверных сообщений.
   Первая большая группа известий о Рязани в Никоновской летописи относится к 30–50-м годам XII в. Далее в течение около двух десятилетий таких сведений почти нет. По-видимому, сообщения 30–50-х годов составляли особый источник. Очень вероятно, что большая часть этих известий записана в Рязани. Однако в Никоновской летописи они уже не содержат черт современной записи. Очевидно, в летопись они вошли не в первоначальном виде.
   Известия, по-видимому, проделали долгий путь в составе общерусских летописных сводов, прежде чем попали к составителю Никоновской летописи (ее древнейшей части). Очень может быть, что первоначально рязанский источник был привлечен в какой-то свод 60-х годов XII в., в силу чего известия о Рязани и прерываются 60-ми годами. Некоторые данные позволяют предполагать, что в 60-е годы составлялся ростово-суздальский свод. С этим сводом и можно с наибольшей вероятностью связывать привлечение рязанских записей» [8, 181–182].
   Иногда рассуждения могут прерываться и совершенно неожиданным заключением. Например: «Но очень вероятно и то, что в конце XII – начале XIII в. не было какой-то единой рязанской летописи. С большей вероятностью можно говорить о существовании отдельных летописцев или жизнеописаний, связанных с теми или иными князьями» [8, 182].
   В конце концов выяснилось, что «особенность рязанского летописания заключается в том, что оно, по-видимому, не составляло особой традиции. В Рязани в разное время велись летописные записи, но они, вероятно, в большинстве случаев не связывались с предшествующими записями» [8, 282]. Выстроив все собранные им сведения о Рязани в хронологической последовательности, исследователь определил, что сведения эти «в древнейших из дошедших летописных традиций появляются более или менее систематически только с конца XII в. Точность и конкретность отражения событий XIII в. свидетельствуют о значительной непрерывности летописных записей в Рязани в то время. Но и в тот период они, по-видимому, не носили характера регулярных и систематических погодных записей. Можно выделить ряд групп и отдельных рассказов, имеющих, по всей вероятности, различное происхождение». Лишь с конца XIV и в первом десятилетии XV в. «налаживается регулярное ведение записей и, возможно, делаются попытки свести предшествующий летописный материал (с середины XIV в.)» [8, 282].
   В этой же работе А.Г. Кузьминым была высказана мысль, в последующем игравшая важную роль во всех трудах ученого по летописанию: «Одна из главных задач исследователя в определении ценности содержания и достоверности известий – установление их тенденции. Снятие наслоения тенденциозности, как правило, выявляет ту запись или то событие, которое подвергалось искажению. Кроме того, тенденциозность сама по себе является ценным источником для выяснения воззрений тех или иных политических кругов в определенное время» [8, 284]. Мысль, можно сказать, программная, да и вообще в работе содержится много интересных частностей, но скорее всего, занимаясь исследованием периферийного летописания, А.Г. Кузьмин мечтал найти принципиально новый источник, а не просто сконструировать его из имеющихся источников. Это особенно заметно из слегка наивных сетований исследователя, что ему не удалось-таки «найти “Пронский летописец”, упоминаемый в каталоге рукописей А. Сулакадзева». И хотя «А. Сулакадзев имеет печальную репутацию фальсификатора древних рукописей <…> в его собрании были и безусловно древние и интересные рукописи». И это тем более обидно, поскольку другая рукопись А. Сулакадзева – «Летописец Рязанский от 860 до 1812 г.», по мнению А.Г. Кузьмина, «является вполне добросовестной подборкой известий о Рязани, в основе которой лежат рязанские достопамятности». А вожделенный «Пронский летописец» был даже описан А. Сулакадзевым, «заключал в себе 172 листа и был написан в 1571 г.» [8, 54–55].
   Разумеется, А.Г. Кузьмин не был столь наивен, чтобы верить в возможность приобретения, как в татищевские времена, летописного источника по истории Киевской Руси, который мог бы существенно дополнить уже имеющийся в обороте набор фактов, «на площади». И все же поиски «Пронского летописца», вероятно, заставили его усомниться в неисчерпаемости запасов архивов и библиотек. Однако и после возвращения в Рязань в качестве доцента пединститута в 1964 г., и после смерти М.Н. Тихомирова (в 1965 г.) научные устремления А.Г. Кузьмина были по-прежнему направлены на поиск если не принципиально новых источников, то хотя бы принципиально нового в уже имеющихся источниках (что вполне естественно для ученого) и на споры с теми исследователями, которые, сомневаясь в достоверности того или иного источника, могли способствовать сокращению уже имеющегося объема фактов.
   Реализуя это направление своей деятельности, А.Г. Кузьмин не остался равнодушным к обострившимся в середине 1960-х гг. спорам о времени создания «Слова о полку Игореве». Еще в феврале 1963 г. на заседании Сектора древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР состоялся полуторачасовой доклад А.А. Зимина «К изучению “Слова о полку Игореве”», а в мае 1964 г. произошло знаменитое обсуждение его скандальной книги «Слово о полку Игореве» в отделении истории АН СССР. Почти все пятьдесят выступивших специалистов осудили точку зрения Зимина, доказывавшего позднее происхождение «Слова». Зимин ответил несколькими статьями, появившимися в различных научных журналах. Его покритиковали еще. Среди критиков был и академик Б.А. Рыбаков, с которым у А.Г. Кузьмина сложились теплые отношения [9, 153–176]. В целом работа А.А. Зимина была реакцией на все тот же источниковый голод, который охватил историков в 1950–1960-х гг., и А.Г. Кузьмин вспоминал позднее, что в известной степени именно дискуссия, возникшая вокруг зиминских изысканий, подхлестнула интерес к «Слову» и оказалась весьма полезна. Однако это не смягчило оппонентов. Жестко выступил и А.Г. Кузьмин, справедливо усмотрев в построениях А.А. Зимина покушение на дорогие для него «нелетописные источники» [10, 64–87]. В статье прямо говорилось про то, что А.А. Зимин без возражений игнорировал в своих публикациях большую часть сделанных ему в ходе дискуссии справедливых замечаний [10, 64], отмечались «неверные ссылки», имевшиеся в работах исследователя [10, 65], «ошибки» и дилетантизм доктора исторических наук, вторгшегося «в область лингвистики, филологии, тюркологии и археологии» [10, 64], а его выводы именовались «домыслами» [10, 86].
   Общий вывод, сделанный А.Г. Кузьминым, также любопытен. «К сожалению, – писал автор, – в последнее время нередко приходится сталкиваться с попытками голословно объявлять фальсификаторами тех или иных, иногда весьма уважаемых деятелей прошлого, таких как Татищев, Мусин-Пушкин, Бантыш-Каменский. С такой же легкостью, не производя действительного исследования, оказывается возможным отбросить тот или иной источник или памятник. <…> Заведомо предвзятая позиция, проявляющаяся в каждой строчке исследования, не может вести к объективной истине. Надуманность рассмотренных догадок и гаданий особенно очевидна на фоне величия предмета пристрастных нападок автора. Уже свыше полутора столетий “Слово” уверенно отбивает очередные наскоки скептицизма, демонстрируя свое явное превосходство перед критиками» [10, 87].
   Эмоционально реагируя на «пристрастные нападки» и «наскоки скептицизма», А.Г. Кузьмин не оставляет без внимания заметку М.Ф. Котляра «Загадка Святослава Всеволодовича Киевского», помещенную в шестом номере «Украинского исторического журнала» за 1967 г., поскольку ее автор «стремится обосновать некоторые положения, которые ранее были привлечены А.А. Зиминым для доказательства “позднего происхождения” “Слова о полку Игореве”» [11, 104]. А.Г. Кузьмин, разобрав статью М.Ф. Котляра, называет его метод работы «потребительским» – украинский исследователь выбирает из летописей «лишь те данные, которые могут проиллюстрировать его мысль» [11, 106].
   В одном номере с критической статьей А.Г. Кузьмина редакция поместила и заметку к ней Д.С. Лихачева. Согласившись с критикой А.Г. Кузьминым статьи М.Ф. Котляра «с исторической точки зрения», Д.С. Лихачев завуалированно критикует самого Кузьмина за его отношение к «Слову» прежде всего как к историческому источнику, за сопоставление его с летописью, между тем как «“Слово” – художественное произведение; летопись художественные цели не ставит на первое место. Святослав в “Слове” – это не только конкретный киевский князь Святослав Всеволодович, он еще и обобщенный образ главы Русской земли. В этом отношении между Святославом “Слова” и Карлом Великим “Песни о Роланде” очень много общего. Карл и Святослав символизируют собой единство своих стран. Они мирно управляют страной, пока герои их сражаются. Как и в “Песне о Роланде”, где седобородый Карл сочувствует и оплакивает Роланда, хотя и осуждает его, в “Слове” седой великий князь киевский Святослав оплакивает гибель Игорева войска, жалеет о судьбе Игоря и одновременно его осуждает. В русских былинах образам Карла и Святослава до известной степени соответствует образ киевского князя Владимира Красного Солнышка, при дворе которого живут богатыри, совершающие свои подвиги по защите Русской земли от врагов-язычников. Было бы ни с чем несообразно требовать полного совпадения образа былинного Владимира с летописным, а образа Карла Великого с тем, который открывают нам исторические источники. Сюжетное положение Святослава в “Слове” требует его некоторой идеализации в определенных сюжетных традициях» [12, 110]. Двусмысленно звучит и финальное предложение в заметке Д.С. Лихачева: «Не могу не присоединиться к заключительным словам статьи А.Г. Кузьмина, настаивающего на необходимости ответственно подходить к ответственным темам» [12, 110].
   Другим объектом критики А.Г. Кузьмина стал А.Л. Монгайт, высказавшийся в поддержку мнения о подложности знаменитого Тмутараканского камня. Как известно, надпись на камне, найденном в конце XVIII в. на Таманском полуострове, в две строки с указанием года (1068) и индикта, вырезанная красивым четким уставом, «не только является одной из древнейших датированных русских надписей, что само по себе очень важно для истории языка и культуры, но содержит и ценную историческую информацию: уточняет местоположение летописной Тмутаракани и порядок княжений в Тмутараканском княжестве, дает еще не использованный до конца материал по русской метрологии и т. д.» [13, 221]. И вдруг А.Л. Монгайт покушается на этот замечательный источник, кстати, подобно А.А. Зимину «не приведя ни одного нового факта или аргумента (не считая некоторых очевидных ошибок)», демонстративно игнорируя «совершенно ясные (и в основном не новые) доводы и возражения своих оппонентов» [14, 283]. И при этом он еще «обращается за своего рода поддержкой к неспециалистам – миллионам читателей журнала “Наука и жизнь”» (статья А.Л. Монгайта была опубликована в трех номерах журнала за 1967 г.) [14, 283]. Сходство с А.А. Зиминым виделось и в том, что помимо Тмутараканского камня в работе А.Л. Монгайта была «и еще одна мишень: А.И. Мусин-Пушкин. Правда, А.Л. Монгайт достаточно убедительно (хотел он этого или нет) показал, что Мусин-Пушкин не мог быть фальсификатором, так как не понимал надписи. Но он обращает внимание на то, что не только Тмутараканский камень, но и другие важнейшие открытия А.И. Мусина-Пушкина – “Ярославле серебро” и “Слово о полку Игореве” – современники считали подделками и не верили в их древность» [14, 283]. А.Г. Кузьмин поправляет А.Л. Монгайта, отмечая, что «современники» «сказано слишком сильно» – «скептики», которых и «тогда было совсем немного» [14, 283].
   А.Г. Кузьмин видел истоки выступлений «скептиков» 1960-х гг. в работе 1940 г. французского филолога-слависта Андре Мазона, поднявшего вопросы о подложности и «Слова о полку Игореве», и Тмутараканского камня. Дело было не в конкретных людях (С.Л. Пештиче, А.А. Зимине или А.Л. Монгайте), вопрос надо было ставить шире. Уже в статье, посвященной изысканиям А.А. Зимина, А.Г. Кузьмин писал: «Наш век – век науки. Науку и ученого отличает прежде всего метод исследования. Очевидно, о нем нужно говорить гораздо больше, чем мы это делаем до сих пор» [10, 87]. Удар надо было наносить не по отдельным скептикам, которых во все века «было совсем немного», а по «скептицизму» как образу мыслей и методу. В 1969 г. в ученых записках Рязанского пединститута была опубликована статья Кузьмина «Скептическая школа в русской историографии».
   Главной задачей статьи можно считать стремление автора показать, что во все времена, в том числе в первой половине XIX в., «скептицизм» среди русских историков был неким отклонением от нормы. При этом А.Г. Кузьмин предлагает отличать «скептическую» школу от «критической», сторонников которой (прежде всего Г. Эверса) отличает то, что «они кладут в основу источник и идут от источника (не за источником, а от)» [15, 312]. И по методу скептицизм не имеет ничего общего с критическим направлением, для которого характерно убеждение, что «в основе всех построений должен лежать положительный факт, показание источника» [15, 318]. Скептическая «школа» скорее является «антиподом» критического направления: «критическое направление вело исследование от источника к концепции, “скептики”, напротив, шли от концепции к источнику. Такая методология не только не может быть признана “в основном правильной”, но ее нельзя вообще признать научной» [15, 327].
   Сама личность основоположника «скептической школы» М.Т. Каченовского в описании А.Г. Кузьмина могла вызвать антипатию у читателя: нерусский («выходец из греческой мещанской семьи Качони»), не получивший «сколько-нибудь систематического образования», окруженный столь же малообразованной нерусской публикой в частной жизни («М. Каченовского окружали не немцы-ученые, а немцы, занятые на русской государственной службе»), оказавшийся главой кафедры русской истории в Московском университете случайно («необходимость читать лекции для студентов побудила его более основательно войти в предмет»), не оставивший «сколько-нибудь серьезных исследований» («Свою концепцию он изложил в незаконченных этюдах о кожаных деньгах и Русской правде и в лекции “О баснословном времени в Российской истории”. К ним можно добавить студенческие опусы учеников Каченовского»). «Не обогатил науку Каченовский и сколько-нибудь существенными наблюдениями и фактами: он брал их в готовом виде у своих предшественников и современников» [15, 313–315]. Характеристика убийственная, но справедливая (достаточно вспомнить оценки знавших М.Т. Каченовского А.С. Пушкина и С.М. Соловьева). Метод М.Т. Каченовского для А.Г. Кузьмина неприемлем, поскольку главный русский скептик «отдает решительное предпочтение некому абстрактному “духу времени”, оторванному от источника. Субъективный фактор – собственное представление о времени – он ставит выше объективного: источника» [15, 317]. «Концепция Каченовского сводилась к отрицанию всего киевского периода русской истории. Он полагал, что все письменные памятники о киевском времени являются в действительности новгородскими сочинениями конца XIII–XIV веков, написанными под влиянием западных, преимущественно германских памятников. Реальная русская история, по его мнению, могла начинаться лишь с XIII–XIV вв., когда Новгород устанавливает связи с Ганзой и получает возможность приобщиться к германской цивилизации» [15, 315]. Естественно, подобные странные взгляды не могли иметь много «усердных защитников», а само название скептиков первой половины XIX в. «школой» М.Т. Каченовского условно – «это лишь студенческие работы его учеников по Московскому университету. Они были написаны по заданным темам и практически с готовыми ответами. Большинство их было опубликовано М. Каченовским как своего рода “пробные шары” и начинены они были идеями, мыслями и даже фактами, взятыми из лекций М. Каченовского. “Школа” и существовала только до тех пор, пока ученики М. Каченовского оставались студентами. Для большинства из них занятия историей кончились с окончанием университета, а Н.В. Станкевич об увлечениях своего профессора вспоминал не без иронии. Лишь один из учеников М. Каченовского заслуживает серьезного внимания – это брат П. Строева – Сергей, писавший под именем Скромненко» [15, 322]. Да и тот, опубликовав в 19–20 лет свои студенческие работы, написанные в духе М.Т. Каченовского, вскоре разочаровался в написанном и умер, прожив на свете всего 25 лет [15, 327].
   В конечном счете, признавая то, что «скептики» приносили пользу науке», «побуждая других к более серьезным исследованиям», А.Г. Кузьмин считает причиненный ими вред не менее весомым [15, 327]. Скептическое направление мысли и не могло не быть вредоносным, как направление антипатриотическое, космополитическое, пропитанное «национальным нигилизмом» [15, 328]. И даже как противовес казенному николаевскому патриотизму второй четверти XIX века, национальный нигилизм не являлся положительным явлением, так как «альтернативой официального патриотизма было понимание патриотизма как гражданского долга, как обязанности не перед правительством, а перед народом» [15, 329]. Здесь скорее всего А.Г. Кузьмин писал не только о прошлом, но и о настоящем, о чем-то своем.
   Давая отпор прошлым и современным «скептикам», А.Г. Кузьмин продолжает двигаться и в направлении выявления «нелетописных источников» и неизвестных «летописных традиций». Его привлекают Киево-Печерский патерик, прежде всего составляющие его основу послания Симона и Поликарпа. «И это не удивительно: оба автора в числе источников своих рассказов прямо называют “летописцы”. Симон имел в своем распоряжении “Летописец старый Ростовский”, а Поликарп неоднократно упоминал “Летописец”, автором которого признавался Печерский монах Нестор» [16, 73]. Волнует А.Г. Кузьмина все тот же вопрос: «были ли в руках Симона и Поликарпа оригинальные летописные источники или они пользовались известными и в наше время памятниками» [16, 73]. Ответ вновь положительный, и, хотя «бедность параллельного материала делает проблематичными многие из приведенных наблюдений», «можно с достаточным основанием говорить о том, что наша историография XI–XII вв. была богаче, чем принято считать на основе древнейших списков. В руках Симона и Поликарпа были источники, восходившие прямо или опосредованно к особой летописной традиции, следы которой замечаются и в известных ныне летописях, в том числе в хронологических пределах “Повести временных лет”. Вероятно, с этой традицией связано и имя Нестора. Позднейшие компиляторы могли отождествлять летописца конца XI – начала XII в., ростовского летописца середины XII в. и составителя двух “Житий”. Весьма вероятно, что речь идет о разных авторах. Но во всех случаях мы имеем дело с памятниками, отличающимися по составу известий и идейной направленности от основных текстов Начальной летописи и ее продолжений, сделанных во Владимире во второй половине XII в. Видимо, специальное исследование проростовских сводов, а также Ипатьевской летописи даст более прочные отправные моменты для решения поставленных здесь вопросов» [16, 92].
   Не оставляет А.Г. Кузьмин и «рязанской» проблематики: в одном сборнике со статьей, посвященной «скептической школе» в 1969 г., им были опубликованы и выпадающее из привычной тематики исследований сочинение «Из истории организации земской статистики в Рязанской губернии», и вполне вписывающееся в нее – «Название “Рязань” в связи с некоторыми проблемами истории района Средней Оки в X–XI веках». В последнем исследователь доказывал славянское происхождение топонима «Рязань», производя его от глагола «резать» [17, 290–295]. Выходило, что наименование «Резань» (Рязань) – «отрезанная часть», «отрезанная земля» – «аналогично наименованию «Залеская земля». И та, и другая земля получили свое наименование относительно Приднепровья. «Залеская» – потому, что эта земля оказывалась за непроходимыми или почти непроходимыми лесами. «Резань» – потому, что этот район был в определенное время отрезан от Киева [17, 301]. «Отрезали» Среднюю Оку от Приднепровья («Русской земли»), по мнению автора статьи, половцы. С 60–70-х гг. XI века, «по-видимому, можно связать и время возникновения имени “Резань”» [17, 304]. В этой статье А.Г. Кузьмин видит в русах исключительно население Русской земли «в узком смысле». Ведь именно отсюда идет основной колонизационный поток на Среднюю Оку, и не вятичи, а выходцы из Приднепровья принесли в Рязанский край свойственную им «географическую номенклатуру»: «Здесь был Переславль, который, как и Переславль Русский, располагался на Трубеже (до начала XIX в. приток Оки). Через Переславль протекает речка Лыбедь. Неподалеку от Переславля находились города Вышгород и Льгов, между Старой Рязанью и Пронском – Белгород. В “списке русских городов”, относящемся к концу XIV – началу XV века, среди рязанских городов названы Торческ, Воино, Глебов, Зареческ. Вместе с тем в собственно рязанской земле нельзя указать ни одного города, который вел бы свое название из земли вятичей» [17, 300].
   В Рязани в 1969 г. вышла и вторая книга Кузьмина «Русские летописи как источник по истории Древней Руси», которая, как сообщал автор, «явилась результатом работы со студентами истфака Рязанского пединститута в 1964–1968 гг.» [18, 4]. Она мало походит на «пособие», как ее определяет А.Г. Кузьмин, и представляет собой, по существу, итоговую, на тот момент, работу автора. Переехав в Москву, А.Г. Кузьмин работал над текстом докторской диссертации «Начальные этапы древнерусского летописания», которая в 1971 г. была защищена в МГУ. И в статьях, написанных в 1970-х гг., и в опубликованной в качестве монографии в 1977 г. докторской диссертации А.Г. Кузьмин продолжал линию в исследовании источников по истории Древней Руси, начатую им под руководством М.Н. Тихомирова [19; 20; 21; 22; 23; 24; 25; 26; 27; 28; 29]. Его по-прежнему привлекает поиск древнейших неизвестных летописных традиций и источников, интересуют и местное летописание, и Татищев, и Длугош, и «Слово о полку Игореве», и другие летописные и нелетописные источники, как ранние, так и поздние. Даже летописи XVII в., такие как «Мазуринский летописец», для него представляют «интерес не только своим основным содержанием – оригинальным материалом о событиях XVII в., но и своеобразной трактовкой событий отдаленного прошлого, в большинстве случаев отражающей взгляды и материалы более ранних средневековых историографов (XVI–XVII вв. и, возможно, еще более ранних)» [20, 189]. Важны и «песни и былины киевского периода», которые сохранялись «на северных окраинах Руси в течение многих столетий». Ведь, как показал «Б.А. Рыбаков, почти все былинные сюжеты укладываются в хронологические рамки с IX по XII в., хотя имеются их записи лишь самого недавнего времени. Естественно, что многовековое перепевание древних сказаний постепенно нивелировало их художественные особенности и приводило к утрате колорита времени. И тем не менее былины отразили те черты народного характера и мировоззрения, которые вошли в его плоть и кровь, стали прочной традицией» [24, 121].
   А.Г. Кузьмин, как и раньше, решительно выступает против тех, кто своим скепсисом объективно способствует сокращению количества извлеченных из источников известий о прошлом. Это и С.Л. Пештич, и Я.С. Лурье, и Е.М. Добрушкин, и Э. Кинан, и А.А. Зимин, и др., по его мнению, исповедующие «презумпцию подложности» источника, которая «конечно, не всегда выступает в обнаженном виде». Разумеется, «сомнения и скептицизм сами по себе необходимые условия плодотворного исследования. Речь, очевидно, может идти лишь об их направленности. В юриспруденции дознание отправляется от “презумпции невиновности”: обвиняемый невиновен до тех пор, пока не доказана его вина. Нечто подобное необходимо и в качестве гарантии объективности научного исследования. Скептицизм желателен не только при рассмотрении показаний источника, но и при выдвижении претензий к нему. Ученый не может обязывать источник оправдываться. Он должен доказать свое обвинение. Напоминание о некоторых очевидных методических изъянах нелишне потому, что они встречаются в “скептических” построениях. Но темой серьезного рассмотрения могут быть те принципы исследования, которые представляются вполне оправданными и, тем не менее, приводят к резкому столкновению с выводами, полученными иным путем» [25, 33]. И А.Г. Кузьмин напоминает, что даже «по одному из кардинальных вопросов истории древнерусской письменности – времени появления первых исторических сочинений – расхождения достигают одного-двух столетий» [25, 33].
   Сам Аполлон Григорьевич определяет время зарождения древнерусского летописания как рубеж X–XI вв. А уже «вскоре после смерти Ярослава Мудрого создается один из самых значительных исторических трудов Киевской Руси – “Повесть временных лет”». Не исключено, что это произведение не являлось летописью в позднейшем значении этого слова (то есть не было погодной хроникой), хотя и не было лишено определенных хронологических обозначений. Создатель «Повести» ставил до известной степени исследовательскую (а не описательную) задачу: определить, «откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуду Русская земля стала есть». На основе греческих хроник и памятников западнославянской письменности он определил прародину славянства в Иллирии, откуда выводил и «русь»-полян. Основной мотив этого памятника (как и у Илариона) – русские князья правили не в «неведомой» земле, и самой Византии неоднократно приходилось откупаться от осаждавших ее столицу русских дружин. В песнях и сказаниях IX–X вв. автор мог найти богатый, подтверждающий этот тезис материал.
   С процессом проникновения письменности на периферию и с углублением феодального дробления возникает свое летописание в каждом значительном центре. С начала XI в. ведется летописание в Новгороде, где сложились свои представления о начале Руси. Своеобразным противовесом повести о полянах-руси оказывается варяжская легенда, выводящая «Русь» и ее князей с балтийского побережья (из какой именно его части – вопрос спорный) и ведущая самих новгородцев «от рода варяжска». Позднее для новгородского летописания становится характерным сухой, деловитый стиль. Южное летописание, напротив, постоянно сохраняло сочность выражений, стремление к художественной украшенности. Особенно это заметно в галицко-волынской традиции летописания, также отделившейся от киевской не позднее XI в. Знаменательно, что наибольшее количество аналогий для «Слова о полку Игореве» (в смысле лексики, а иногда даже и образов) можно найти в Ипатьевской летописи, полнее всего сохранившей южнорусское (киевское и галицкое) летописание XII–XIII вв. Киевское летописание также далеко неоднородно. Его различия особенно становятся заметными с разделом Руси между тремя сыновьями Ярослава. При этом старший – Изяслав – политически тяготел к Западу, и в близком ему летописании заметно влияние западнославянской письменности, а также ощущается известное почтение к Риму, сопротивление настояниям Византии о разрыве церквей. Всеволод, напротив, был тесно связан с Византией (поскольку был женат на дочери византийского императора Константина Мономаха), хотя это не означало, что Всеволодовичи бездумно следовали в фарватере византийской политики. Летописание Святослава Ярославича дошло лишь в незначительных фрагментах, а исторические сочинения многих других центров и вовсе утрачены.
   Вытеснение и пресечение княжеских ветвей приводили к гибели целых историографических традиций. «Племя Мономаха» в XII в. становится доминирующей силой в разных концах Руси. Поэтому в большинстве дошедших летописей в основе лежат редакции «Повести временных лет», относящиеся ко второму десятилетию XII в. – времени утверждения Мономаха в Киеве. Неуспеху тенденциозных переработок способствовало и то обстоятельство, что идеи собственно «Повести временных лет» при этом мало пострадали. «“Повесть” оставалась памятником, напоминавшим об общей природе всех ответвлений русского племени и звавшим к сохранению государственного единства» [24, 124].
   Большинство летописей, отражавших периферийное летописание и его традиции, погибли, не сохранились в своем первоначальном виде. Но в «русском летописании можно заметить периоды, когда летописцы как бы заново обращались к прошлому, пересматривая его оценку по сравнению со своими предшественниками. Каждый такой период сопровождается вторжением на страницы летописей новых легенд и историографических схем, а также привлечением новых источников, почему-либо не отразившихся в предшествующей историографии» [20, 188]. И тогда в поздние летописи включались материалы из вскоре окончательно исчезнувших летописей – осколков других летописных традиций.
   Выделяя в летописях противоречащие друг другу идеологические тенденции, А.Г. Кузьмин, продолжая традиции К.Н. Бестужева-Рюмина и Н.К. Никольского, пишет о сводном характере русских летописей, отражающем разнообразные традиции. «Взгляд на летописание как на взаимодействие параллельно существующих традиций» представляется ему «наиболее естественным. Он логически вытекает из факта неоднородности и неоднозначности политических и идеологических тенденций любой исторической эпохи. Взаимоисключающие тенденции могут приводить к гибели целых традиций. Поэтому нельзя, конечно, смотреть на дошедшие до нас тексты как на некий неизменный фонд, который летописцы сохраняли из поколения в поколение. Древнейшие памятники содержат такие черты, которые не могут быть объяснены исходя из представления об одной литературной школе и едином идеологическом направлении» [22, 56]. Убежденность в том, что летописание «вовсе не сводилось к последовательному осложнению предшествовавшего текста», а «сюжеты, исключенные одним летописцем, могли сохраняться в других традициях» [22, 76], сделала А.Г. Кузьмина горячим противником построений, созданных А.А. Шахматовым, М.Д. Приселковым и их последователями. А.Г. Кузьмину казалось, что доказательство «на внелетописном материале» факта существования в летописи разных идей «дает исследователю в руки гораздо больший материал для оценки конкретного летописного текста и извлечения из него максимальной информации, чем рассуждения о лишенных плоти и крови “протографах”, породивших другие “протографы” и все-таки отстоящих весьма далеко от изучаемой эпохи» [25, 53]. Сам подход к летописанию А.А. Шахматова, которого «интересовали прежде всего летописные своды как цельные литературные произведения, и история летописания представлялась ему системой взаимоотношений сводов как реально существующих, так и до нас не дошедших» [25, 41], был чужд А.Г. Кузьмину. Во многом работы А.Г. Кузьмина о летописании (и статьи, и докторская диссертация) и были построены на полемике с идеями А.А. Шахматова.
   Монография 1977 г. вовсе не была последней работой А.Г. Кузьмина по проблемам источниковедения Древней Руси, о чем свидетельствует, в частности, список работ, приложенный к сборнику статей, изданному к семидесятилетию ученого [30, 487–494]. Однако к середине 1970-х гг. вполне сложился тот основной комплекс идей относительно летописных и нелетописных источников по истории Древней Руси, которых А.Г. Кузьмин придерживался и которые развивал в трудах последующего времени. Это и позволяет завершить очерк истории становления Кузьмина-источниковеда серединой 1970-х гг.

   Примечания
   1. Кочин Г.Е. Берестяные грамоты // Советское источниковедение Киевской Руси: Историографические очерки. – Л., 1979.
   2. Древняя Русь в свете зарубежных источников. – М., 1999.
   3. Тихомиров М.Н. О русских источниках «Истории Российской» // В кн.: Татищев В.Н. История Российская. – М.; Л., 1962. – Т. 1.
   4. Кузьмин А.Г. Об источниковедческой основе «Истории Российской» В.Н. Татищева // Вопросы истории. – 1963. – № 9.
   5. Татищев В.Н. История Российская. – М.; Л., 1962. – Т. 1.
   6. Кузьмин А.Г. Заголовки и киноварные заметки на полях рукописи Симеоновской летописи // Вестник Московского университета. Серия 9: История. – 1961. – № 5.
   7. Кузьмин А.Г. К вопросу о времени создания и редакциях Никоновской летописи // Археографический ежегодник за 1962 год (к 70-летию академика М.Н. Тихомирова). – М., 1963.
   8. Кузьмин А.Г. Рязанское летописание. – М., 1965.
   9. Рыбаков Б., Кузьмина В., Филин Ф. Старые мысли, устарелые методы: (Ответ А.А. Зимину) // Вопросы литературы. – 1967. – № 3.
   10. Кузьмин А.Г. Ипатьевская летопись и «Слово о полку Игореве» (по поводу статьи А.А. Зимина) // История СССР. – 1968. – № 6.
   11. Кузьмин А.Г. Мнимая загадка Святослава Всеволодовича // Русская литература. – 1969. – № 3.
   12. Лихачев Д.С. К статье А.Г. Кузьмина «Мнимая загадка Святослава Всеволодовича» // Русская литература. – 1969. – № 3.
   13. Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси: (По памятникам эпиграфики X – первой половины XIII века). – М., 2000.
   14. Кузьмин А.Г. Существует ли проблема Тмутараканского камня // Советская археология. – 1969. – № 3.
   15. Кузьмин А.Г. Скептическая школа в русской историографии // Некоторые вопросы краеведения и отечественной истории. Ученые записки Рязанского государственного педагогического института. – Т. 62. – Рязань, 1969.
   16. Кузьмин А.Г. Летописные источники посланий Симона и Поликарпа: (К вопросу о «Летописце старом Ростовском) // Археографический ежегодник за 1968 год. – М., 1970.
   17. Кузьмин А.Г. Название «Рязань» в связи с некоторыми проблемами истории района Средней Оки в X–XI веках // Некоторые вопросы краеведения и отечественной истории. Ученые записки Рязанского государственного педагогического института. Т. 62. – Рязань, 1969.
   18. Кузьмин А.Г. Русские летописи как источник по истории Древней Руси. – Рязань, 1969.
   19. Кузьмин А.Г. Был ли В.Н. Татищев историком? // Русская литература. – 1971. – № 1.
   20. Кузьмин А.Г. Рецензия: «Полное собрание русских летописей. Т. 31. Летописцы последней четверти XVII в.». – М.: Наука, 1968, 262 с., тир. 2200 экз. Отв. ред. Б.А. Рыбаков. В.И. Буганов, сост. В.И. Буганов, Ф.А. Грекул, В.И. Корецкий, Л.З. Мильгтон // История СССР. – 1971. – № 1.
   21. Кузьмин А.Г. К прочтению текста вводных статей комиссионного списка Новгородской I летописи младшего извода // Археографический ежегодник за 1970 г. – М., 1971.
   22. Кузьмин А.Г. Древнерусские исторические традиции и идейные течения XI века // Вопросы истории. – 1971. —№ 10.
   23. Кузьмин А.Г. Статья 1113 года в «Истории Российской» В.Н. Татищева // Вестник МГУ. Серия IX. История. – 1972. – № 5.
   24. Воронин Н.Н., Кузьмин А.Г. Духовная культура Древней Руси // Вопросы истории. – 1972. – № 9.
   25. Кузьмин А.Г. Спорные вопросы методологии изучения русских летописей // Вопросы истории. – 1973. – № 2.
   26. Кузьмин А.Г. К спорам о методологии изучения начального летописания // История СССР. – 1973. – № 4.
   27. Кузьмин А.Г. Против спекуляций и по поводу переписки Курбского и Ивана Грозного // Вопросы истории. – 1973. – № 9.
   28. Кузьмин А.Г. Сказание об апостоле Андрее и его место в Начальной летописи // Летописи и хроники. 1973 г. – М., 1974.
   29. Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. – М., 1977.
   30. Великие духовные пастыри России. – М., 1999.

Глава 3
«Земля» и «Власть»: историография и методологические истоки проблемы

   Г.А. Артамонов


   Общественная значимость исторических исследований в области общих проблем образования и эволюции государства детерминирована особенностями развития политических институтов современной цивилизации. Буквально на глазах образуются глобальные управленческие и экономические структуры (общеевропейский парламент и правительство, международные валютные фонды, биржи, транснациональные корпорации и т. д.), которые во многих аспектах уже присвоили себе функции, ранее находившиеся в исключительной компетенции национального государства. С позиций методологии диалектического материализма ближайшая перспектива человечества может быть определена как новая фаза социальной революции, основным содержанием которой становится отмирание государства, по крайней мере в известных до этого формах. В этой связи представляется важным осмыслить именно государственную историю человечества, особенно если учесть, что в европейской научной обществоведческой традиции со времен Древней Греции (Платон, Аристотель) существовал культ государства, которое мыслилось едва ли не как вершина развития (Г.В.Ф. Гегель, И.Г. Фихте) [1, 14]. Под мощным воздействием идей эволюционизма и марксизма подобный взгляд на государство продолжает удерживаться и в современных обществоведческих науках, несмотря на сохранение в их составе изрядного количества конкурирующих между собой научных школ и направлений [2].
   Объективно занимая одно из центральных мест в историографии исторической науки, политологии и онтологических разделах философии, теория государства тем не менее остается наиболее дискуссионной проблемой гуманитарного научного знания. Начиная с античности вплоть до наших дней историки, философы, социологи и политологи продолжают искать ответы на базовые вопросы о месте и роли государственных институтов в процессах развития человеческого общества и не могут сформулировать главное – единое, общепризнанное, непротиворечивое определение государства как особой политической системы социальной самоорганизации. Многообразие методологических подходов проявляется и в оценке конкретно-исторических условий перехода от бесклассового общества к государственному типу общежития, а также в вопросах диалектики соотношения и практической реализации общегосударственных, социально-групповых и индивидуальных интересов в процессах эволюции государства.
   Изыскания в области общетеоретических проблем и конкретно-исторических условий становления государств у народов Европы занимают заметное место в обширном научном наследии известного историка Аполлона Григорьевича Кузьмина.
   На пути к созданию самостоятельной и целостной концепции истории России профессор А.Г. Кузьмин прошел несколько этапов. Первые из них связаны с освоением методологии источниковедческого и историографического анализа. Русское летописание и история его трехсотлетнего изучения стали центральной темой его кандидатской и докторской диссертации.
   Следует отметить, что опыт анализа письменных памятников, дополненный впоследствии всесторонним изучением данных археологии, антропологии и этнографии, во многом предопределил особенности становления исторического мышления и своеобразие исследовательских приемов ученого. Постановка А.Г. Кузьминым вопроса о закономерностях отражения процессов общественного развития в исторических источниках обусловила и углубление основ собственного методологического кредо историка, отличавшегося определенной оригинальностью на фоне того мощного теоретического направления советской исторической науки, которое в целом им разделялось. Вообще, внимание к проблемам теории познания характерно для всего круга трудов А.Г. Кузьмина. И едва ли не центральное место в системе взглядов его взглядов на отечественную историю занимают вопросы об истоках народа и государства, впервые сформулированные одним из ранних летописцев в самом начале «Повести временных лет».
   В частности, выявленное А.Г. Кузьминым на основе анализа всего древа древнерусского летописания многообразие горизонтальных и вертикальных взаимодействий этнических и социальных групп домонгольской Руси оказалось невозможным представить как единую систему в русле господствовавших в науке представлений о государстве.
   Несмотря на то что подходы к определению сущности государства у теоретиков марксизма были далеко не однозначными, в советской историографии и в рамках «исторического материализма», претендовавшего на роль методологического базиса исторической науки, утвердилось положение, основанное на известной ленинской работе «О государстве» [3]. Без учета контекста весьма плодотворная мысль В.И. Ленина, высказанная им в знаменитой публичной лекции о классовой природе государственной власти, которой он, скорее, хотел подчеркнуть историческую миссию и ведущую функцию политических институтов, чем дать законченное определение, превратилась в жесткую формулу, сводившую такое объемное и многогранное понятие, как государство, исключительно к механизмам классового насилия. Логическим следствием этого стало применение советской историографии, при ее обращении к процессам государствообразования у того или иного народа, единственной и прямолинейной теоретической схемы: не придавая значения специфике факторов, воздействовавших на общество, вначале его следовало расколоть на классы и по итогам разразившихся антагонистических противоречий возвести государство, призванное закрепить господство одного из них над другим.
   В отношении «Киевской Руси» подобный методологический маршрут к восточнославянскому государству одним из первых проложил действительный член АН СССР Б.Д. Греков [4]. В своем фундаментальном, не потерявшем научного значения и в наши дни труде «Киевская Русь» ученый обосновал кристаллизацию в недрах восточнославянского общества класса крупных земельных собственников в лице бояр-вотчинников и класса зависимого крестьянства уже в VIII в. н. э. Следует отметить, что параллельно с концепцией Б.Д. Грекова в советской историографии разрабатывались и другие подходы к оценке восточнославянского общества. Одни исследователи были склонны к его архаизации, другие отрицали его феодальную природу [5, 26–40]. Мощную поддержку позиция Б.Д. Грекова получила со стороны двух виднейших историков, восхождение которых началось в 30–40-е гг. ХХ в. – М.Н. Тихомирова (учителя А.Г. Кузьмина) и Б.А. Рыбакова [6].
   С направлением исследований школы Б.Д. Грекова в советской исторической науке неразрывно связана тенденция к удревнению процессов становления классового общества у восточных славян [7, 8–9]. Сам академик в своих последних работах начало разложения первобытно-общинного строя на Руси датировал не позднее V в. К VIII столетию на территории Восточной Европы, по его мнению, не только произошло обособление класса феодалов, но и уже образовалось несколько протогосударственных образований с центрами в Киеве и Новгороде [8, 113–128].
   Концепция Б.Д. Грекова получила признание профессионального исторического сообщества и советского государства, имеет сторонников и последователей в современной историографии [9]. Однако ее некоторая схематичность осознавалась уже при жизни ученого, в частности С.В. Юшковым, указавшим на значительные секторы общественной жизни Древней Руси, которые не вмещались в сословно-классовые контуры государства, очерченного Б.Д. Грековым [10].
   С позиций современной науки, с учетом ее реальных достижений, значительного расширения источникового, в первую очередь археологического материала, концепция Б.Д. Грекова тем более не может считаться исчерпывающей, что, впрочем, нисколько не умаляет ее значения. Именно благодаря усилиям академика Б.Д. Грекова в советской историографии начинают разрабатываться новые актуальные проблемы хозяйственной деятельности восточных славян, типологизация их общественных объединений и многие другие.
   В то же время невозможность объяснить с позиции ортодоксально классового подхода наличие в древнерусском обществе свободных от частновладельческой эксплуатации общин вызвала появление нового концепта так называемого «государственного феодализма», впервые сформулированного в трудах академика Л.В. Черепнина [11]. Теория «государственного феодализма» и ее разработка многими отечественными историками способствовали некоторому расширению исследовательского поля проблем становления древнерусской государственности. В частности, была преодолена тенденция, идущая еще от работ Н.П. Павлова-Сильванского, предполагавшая унификацию процессов структурирования феодального общества на Востоке и Западе Европы на основе вассально-ленной системы [12]. Данный подход оказался устойчивым и в советской науке. В завуалированном виде он присутствовал в концепции Б.Д. Грекова и имел тенденцию к отождествлению с буквально понятым формационным «псевдомарксистским» подходом, с его гипертрофированной тягой подменять «общее» по сути «тождественным» по форме и почти полным игнорированием «особенного».
   Кроме того, признание государства «коллективным феодалом» вроде бы способствовало некоторому расширению его сословно-классовых рамок. Но на этом этапе развития историографии Киевской Руси преодолеть инерцию ортодоксального марксизма не удалось. Прямые и косвенные указания источников на активность славянского самоуправления и реальную практику его участия в организации государственного управления домонгольской Руси настолько расходились с общепризнанным пониманием «классового подхода», что в качестве претендента на роль «коллективного государства» в специальной литературе стали рассматриваться те или иные механизмы «окняжения земли» [13].
   Некоторое оживление дискуссии вокруг проблем древнерусского общества и государства происходит в 1960-е гг. В этот период, условно обозначаемый в современной литературе как «оттепель», началась одна из первых атак на марксистскую методологию, в основном с позиций субъективизма [14, 14]. На первый план в исследованиях выходят специфические черты общественного уклада народов, вроде бы не соответствующие упрощенно понимаемому формационному подходу, что теоретически могло привести к его некоторой корректировке. Поскольку и в странах Западной Европы класс феодалов в качестве нормативно оформленного привилегированного сословия возникает не ранее реформ Карла Мартелла и Карла Великого, создать на базе ленинского определения «теоретический конструкт» образования раннесредневекового западноевропейского феодального государства ранее VII–VIII в. н. э., не нарушив при этом законов формальной логики, представлялось весьма проблематичным. Эти сомнения наиболее открыто и последовательно были высказаны известным ученым Л.В. Даниловой, обобщившей некоторые итоги дискуссии о так называемом азиатском способе производства: «…Не может быть объяснена целая историческая эпоха, лежащая непосредственно за первобытностью и отличающаяся, с одной стороны, наличием социального неравенства и государства (существовавшего, разумеется, в его первоначальных, примитивных формах), а с другой – отсутствием общественных классов (курсив мой. – Г.А.), характеризующихся различным отношением к средствам производства» [15, 30].
   Уже в этот период развития советской исторической науки возникли все предпосылки для расширения методологических подходов к определению сущности понятия «государство».
   В реальной действительности был разыгран иной сценарий решения обозначенных противоречий: если феодальных отношений нет, а государство есть, то либо это другой общественный строй, либо бесклассовое государство. Принять такую логику рассуждений оказалось проще. Вновь становятся популярными идеи о новых формациях, межформационных периодах, сочетании различных моделей социальной организации и т. п. Специалист по античной истории В.И. Горемыкина находит рабовладельческую формацию в раннесредневековых государствах Восточной и Западной Европы, а крупнейший медиевист А.И. Неусыхин вводит понятие «варварское государство», которое описывает как бесклассовое [16]. В эти же годы М.А. Виткин высказал мнение о том, что и на Древнем Востоке образование государства предшествует появлению классов [17, 436].
   Новый этап в разработке проблем характера древнерусского общества и государства связан с выходом целой серии монографических исследований И.Я. Фроянова. В них известный ленинградский ученый последовательно отстаивал демократический характер политических отношений в домонгольский период отечественной истории, что закономерно привело автора к созданию оригинальной и достаточно продуктивной концепции «городов-государств» Древней Руси, по своему общественно-историческому типу близких к афинскому полису [18].
   Вместе с тем в методологическом отношении И.Я. Фроянову не удалось вырваться за пределы устоявшихся подходов к государству. Верно определив значительное влияние институтов традиционного славянского самоуправления на политические процессы Древней Руси, исследователь, видимо, осознавал, что подобная трактовка вступает в противоречие с феодально-классовой сущностью «аппарата насилия». Однако выход из ситуации ему виделся не в методологическом расширении понятия «государство», а в отрицании самого факта его возникновения. Возможно, что такая удивительная приверженность этого талантливого исследователя идее о кровнородственном характере славянской общины, которая, по его мнению, сохраняла свои архаичные черты вплоть до татаро-монгольского нашествия, целиком определена подобной логикой рассуждений. Справедливости ради, следует отметить, что для марксистской историографии вообще характерно игнорирование многообразия социальных проявлений и особенностей структурирования общества в догосударственный период. Уравнивание любых типов общин, независимо от стадий эволюции и характера общественных отношений, бесклассовым социальным содержанием не позволило И.Я. Фроянову разглядеть за фасадом пресловутого «коллективизма» кровнородственной общины ее глубоко эшелонированную, иерархичную социальную сущность. На ее плечах легко построить любое общественное и политическое неравенство, но никак не афинскую демократию. Пожалуй, только вышедшие на поверхность после распада Советского Союза традиции родового строя, возникшие еще в каменном веке и наглядно продемонстрировавшие свою беспрецедентную живучесть, в том числе и в современном «постинформационном обществе», заставляют по-новому взглянуть на то, что представляет собой «коллективизм» кровнородственной общины. Сконструированная же без учета типологических особенностей первичных форм социальной организации концепция И.Я. Фроянова не могла избежать внутренних противоречий, о чем выше уже было сказано.
   К моменту «вхождения» А.Г. Кузьмина в круг основополагающих проблем древнерусской истории эти направления российской историографии продолжали доминировать в предметном пространстве науки. Их методологическое осмысление А.Г. Кузьмин осуществлял по мере накопления оригинального фактического материала. Большое значение имели сделанные ученым выводы о некоторых особенностях происхождения и социально-экономического уклада славян, составивших как бы эмпирическую базу его концепта.
   Так, исследователь был убежден в том, что славянам изначально была присуща территориальная община. Следующее важное наблюдение А.Г. Кузьмина связано с археологически доказуемым отсутствием аллода в славянском обществе, что, по мнению историка, существенно отличало территориальную общину славян от германской общины-марки [19, 110–119]. Этот вывод решительно расходился не только с ортодоксальным марксизмом, но и западноевропейской, в основном позитивистской историографией. Вообще мысль о специфических чертах русской общины занимает заметное место в научном наследии А.Г. Кузьмина и является краеугольным камнем для формирования его концепции «Земли и Власти». Остановимся более подробно на истории изучения проблемы.
   Первичные формы социальной организации европейских народов, образовавших средневековые государства Западной и Восточной Европы, традиционно являются объектом пристального внимания историков, этнологов и археологов. Благодаря работам Г.Л. Мауэра, Р.Л. Моргана, Ф. Энгельса, М.М. Ковалевского наметились основные подходы к оценке причин возникновения и особенностей эволюции первобытных общин вообще и германской общины в частности [20].
   В советской медиевистике во многом под влиянием положений, выдвинутых Ф. Энгельсом, были подтверждены выводы, сделанные еще в XIX столетии: германская община в своем развитии прошла путь от кровнородственного союза до соседской общины марки [21]. Этот тезис настолько закрепился в науке, что на его устойчивость нисколько не повлияли имеющиеся расхождения в вопросах о времени вытеснения отношений кровного родства, об изначальности земельных переделов, о количестве возможных переходных форм, содержащиеся в трудах таких видных ученых, как С.Д. Сказкин, А.Р. Корсунский, А.И. Неусыхин и некоторых других [22, 99].
   Подобная прочность исторической концепции относительно принципов структурирования западноевропейского общества не могла не повлиять на методологические подходы к исследованию общественных институтов восточных славян. Историография изучения древнерусской общины, несмотря на очевидное своеобразие последней, оказалась напрямую связана с принятыми в медиевистике принципами эволюции общины у германцев. При этом использовалась не только предложенная схема генезиса – от кровнородственного союза к территориальному, но и социальные проявления каждого отдельно взятого типа общины принимались как некий универсум. В результате выводы об уровне стадиального развития древнерусского общества варьировались в зависимости от того, удавалось ли найти некое соответствие в системе общинной организации славянства западноевропейскому «эталону» или нет [23].
   Собственно историографические баталии развернулись вокруг двух вопросов: когда территориальная община вытеснила кровнородственную и сколько промежуточных звеньев при этом сменилось [24].
   Систематизировать имеющиеся в науке взгляды достаточно сложно. Препятствует этому большое количество концептуальных «нюансов», незначительных на первый взгляд расхождений или иначе расставленных акцентов, присущих практически каждому исследованию. Учесть же весь спектр возможных разночтений не просто и профессионалу. А естественно возникающая в такой ситуации терминологическая неопределенность нередко ставит под сомнение и степень обоснованности общего вывода, сделанного тем или иным автором.
   Как бесспорный факт в литературе утвердилось предположение, что в VI в. н. э. (то есть во время, когда в Восточной Европе археологами фиксируются первые славянские культуры, имеющие генетическую связь с последующими археологическими комплексами, известными на этой территории в более поздний период, вплоть до эпохи «Киевской Руси») у славян еще господствовали родовые отношения. Расхождения проявляются, как уже отмечалось, при определении времени перехода к соседской общине, а также количества переходных ступеней и их типологизации. С учетом сделанных оговорок можно выделить три основные точки зрения.
   Долгое сохранение кровнородственных отношений в недрах славянского общества, не ушедших в прошлое даже в период «киевского» государства, отмечали Ю.В. Юшков, И.Я. Фроянов [25].
   Переход к территориальным отношениям, непосредственно предшествовавший образованию государства, фиксировали Б.Д. Греков, М.Б. Свердлов, Б.А. Рыбаков, О.М. Рапов, Б.А. Тишков и др. [26]. При этом единства во взглядах на характер поземельных отношений внутри общины между перечисленными историками нет.
   Наиболее сложно подобрать адекватное обозначение для «третьего пути», который, по мнению многих ученых, прошла по дорогам истории славянская община. Именно в этом случае приходится сталкиваться с определениями ее типа: патриархальная семья и соседская община одновременно, патронимия, сельская или земледельческая община, фратрия, большая и малая семья одновременно и даже соседско-родовая община – и это далеко не полный список встречающихся в литературе определений. Единственно объединяющим признаком для ученых этого направления может служить присущее им мнение о переходном состоянии общественных структур восточного славянства в VIII–IX вв. Наиболее значительные работы, развивающие гипотезу о «многоукладном» характере общественных структур славянского мира, принадлежат В.В. Мавродину, М.О. Косвену, Я.Н. Щапову, В.И. Горемыкиной, Л.В. Даниловой и некоторым другим [27].
   В последних работах известного археолога Б.А. Тимощука, специально посвященных общинно-племенному миру восточного славянства, все три стадии развития общины (кровнородственная, соседская, территориальная) прослежены в течение VI–X столетия н. э. [28; 29]. Обе работы имеют принципиальное значение для науки, поскольку основаны на обработке и систематизации огромного фонда археологических источников. В VI–VII вв. ученый прослеживает кровнородственную общину, VIII–IX вв. характеризуются им как время распространения соседской общины, в которой по территориальному, соседскому принципу объединяются большие патриархальные семьи, и наконец с образованием древнерусского государства появляется община территориальная [28, 141; 29, 237–238]. Эти три эпохи социального развития общественных структур восточных славян выделяются исследователем на основе сопоставления трех культур Днепровского Правобережья: пражской, лука-райковецкой и культуры киевского государства [28, 141; 29, 237–238]. Но археологические данные относительно размеров жилищ в рамках перечисленных культур говорят, что они оставались неизменными. С VI по X в. небольшие по размеру (в среднем 20 кв. м) землянки и полуземлянки являлись единственным видом славянского жилища. Следовательно, по мнению ученого, смена формы семьи, самой общины нисколько не повлияла ни на размер, ни на конструкцию жилища. И такой вывод прямо следует из работы 1990 г. Археолог констатирует отсутствие четких археологических критериев для стратификации общины. Размер жилища в качестве такового им, следовательно, не принимается. Взамен предлагается новый критерий – наличие коллективного двора. При этом Б.А. Тимощук отмечает, что каждая землянка имеет индивидуальные погреба и хозяйственные ямы [28, 17]. А следует из этого только одно: каждая семья ведет индивидуальное хозяйство. В своей последней, вышедшей при жизни монографии Б.А. Тимощук подтверждает ранее сделанные выводы относительно трехфазовой трансформации славянской общины в предгосударственную эпоху. Некоторой корректировке подверглись лишь критерии для стратификации разных типов общины. К ним Б.А. Тимощук отнес общую планировку селища вообще и характер городища – общинного центра в частности [29, 238].
   В обширном наследии профессора А.Г. Кузьмина нет работ, специально посвященных проблеме типологизации общины. Эти вопросы затрагиваются им в достаточно большом количестве публикаций, посвященных другим аспектам русской истории. Там же разрозненно приведены и аргументы в пользу первичности территориальной организации славян. Это данные об изначальном смешении в составе славянства как минимум двух антропологических типов (Т.И. Алексеева); о малом размере жилища, представленного во всех достоверно известных славянских культурах, на какую бы хронологическую глубину бы при этом ни опускаться; наблюдение об отсутствии внимания славян к генеалогиям; факт многоженства славян в язычестве; переход к оседлому земледелию; слабо развитое этническое самосознание славян и др. [19; 30]. При этом создается впечатление, что глубокая убежденность А.Г. Кузьмина в отсутствии у славян опыта родовой организации проистекала не только из всей суммы его специальных знаний, но и социального опыта. Его духовная и материальная связь с жизнью простой и современной ему деревни имела для ученого не меньшее значение, чем сугубо академические «штудии». Не случайно в опубликованных исследованиях А.Г. Кузьмина на тему особенностей национального русского характера гармонично сочетаются анализ древних источников с личными наблюдениями из повседневной жизни [1; 31].
   Весьма примечательна и другая особенность становления позиции А.Г. Кузьмина как историка-марксиста. При всем многообразии подходов советской историографии к обозначенным вопросам все они, как было показано выше, не выходили за пределы марксистского дискурса: обязанность народов последовательно пройти три стадии эволюции общины признавалась едва ли не универсальным историческим законом. Концепция А.Г. Кузьмина в этом вопросе решительно противоречила и ведущим методологическим школам и советской историографии. Но это расхождение с ортодоксальным марксизмом не привело А.Г. Кузьмина к критике методологии диалектического материализма как такового.
   В процессе исследования и создания концепции ученый никогда не может полностью исчерпать и «закрыть» тему. Открываются новые факты и источники, постоянно совершенствуются методы и развивается теория научного познания. Прежние взгляды устаревают и в этом смысле становятся ошибочными. И ни один «истинный» метод не может уберечь от этого. Выверенная теория позволяет проникать в суть вещей, открывать новые стороны явлений, обоснованно применять в научном анализе «внеисточниковое» знание и своевременно корректировать свои позиции в зависимости от накопления новых данных. А.Г. Кузьмин никогда не ставил перед собой задачи найти ответы на все вопросы действительной истории. Скорее, его интересовали проблемы, под каким углом эту действительность нужно рассматривать, чтобы правильно понимать, как не потонуть в море противоречивых и неоднозначных фактов, уверенно выявлять существенное и отсеивать проходящее: «…Именно теория наиболее полно отражает конкретный процесс, поскольку она указывает на его существенные стороны. <…> Глубину разработки вопросов определяет не простое количество источников» [32, 11–12, 15]. В ряде публикаций А.Г. Кузьмина, посвященных теоретическим основам исторической науки, объективно проводилась мысль о недопустимости отождествления конкретных выводов, содержащихся в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, с методологией, которую они разрабатывали и использовали [32, 17; 33, 24–25, 27–29]. Стирание границ между ними, произошедшее в системе советских обществоведческих наук, и стало одним из факторов догматизации учения, прямо провозглашавшего свою открытость к развитию и обновлению. Открыто писать о том, что в силу политической пристрастности некоторые положения К. Маркса, равно как и других «основоположников», объективно, и надо думать – вполне осознанно, были сформулированы таким образом, что противоречили ими же созданной теории, в советские годы возможным не представлялось. Впрочем, и в позициях современных как зарубежных, так и доморощенных критиков или даже апологетов марксизма едва ли можно разглядеть хотя бы намек на постановку нетривиальной проблемы: а всегда ли последовательным марксистом был К. Маркс? Тем ценнее методологический подтекст неоднократного подчеркивания А.Г. Кузьминым гносеологической ценности наблюдения В.И. Ленина о том, что «душу марксизма составляет метод» [33, 24].
   Таким образом, периодически вскрывавшиеся в ходе развития отечественной историографии противоречия между новыми данными и устоявшимися взглядами приводили А.Г. Кузьмина не к отказу от методологических принципов диалектического материализма, а к дальнейшей отшлифовке собственных теоретических подходов. Сомневался он и в том, что некоторые положения, узаконенные в науке как марксистские, являются таковыми на деле. В своем последнем фундаментальном монографическом исследовании «Начало Руси» А.Г. Кузьмин не без иронии заметил, что и по поводу искренности некоторых маститых ученых, публично заявлявших о своей верности идеям марксизма-ленинизма, он никогда не заблуждался [34, 54].
   Основная идея А.Г. Кузьмина в области проблем эволюции общины состояла в том, что известные ее исторические типы он предложил считать не стадиями развития народов, а разными, параллельно сосуществующими системами социальной организации [31; 35, 48–49]. И в этом выводе он не видел противоречия с базовыми положениями материалистической диалектики.
   Действительно, как представляется, главная ошибка эволюционизма и воспринявшего его идеи об эволюции семьи и общины ортодоксального марксизма состояла в утверждении, что все народы, независимо от времени возникновения, одними и теми же дорогами проходят одинаковые стадии. Открытая эволюционистами, в частности Морганом, закономерность может считаться истинной при одной существенной поправке: выявленные формы древней семьи и общины отражают этапы развития не каждого народа в отдельности, а всего человечества в целом. В этом случае и ранняя семья, основанная на групповом браке, и кровнородственная община могут рассматриваться в качестве наиболее древних институтов общественной организации людей. Территориальная община возникает значительно позднее, и для этого должны сложиться определенные предпосылки, в том числе в хозяйственной сфере. Но это вовсе не означает, что этнос не может выйти на историческую сцену в момент, когда этапы «дикости» уже преодолены. А.Г. Кузьмин допускал возможность, что не только славяне, но и индоевропейская общность в период своего относительного единства могла включать в себя ряд компонентов, уже свободных от традиций родового строя [34, 58–81].
   Данная гипотеза находит подтверждение и в исследованиях последних лет. Колоссальный фонд археологических и письменных источников, накопленных наукой, свидетельствует о том, что в организационно-административном отношении первичная сельская община славян оставалась практически неизменной на протяжении всей своей истории [19]. В ее состав всегда входило несколько селищ (с XIII в. называемых деревнями), имеющих общие угодья и обязательно административный центр. Последний в древности никогда не располагался на их территории, видимо, с целью не создавать преимуществ для того или иного поселения. Функции центра универсальны. Это место проведения собраний общины, официальных мероприятий, отправления языческого культа (с момента утверждения христианства здесь строятся храмы), с IX в. – центр обороны и т. п. В более позднее время в административно-территориальном отношении общине соответствует село, а в советские годы – колхоз [36].
   Оригинальные выводы А.Г. Кузьмина по вопросам типологизации первичных форм общественной организации славян определили ведущие направления его дальнейших изысканий. Теперь они лежали в области проблем самоуправления общины. И именно здесь был заложен фундамент, на котором впоследствии им будет возведено здание авторской концепции истории России.
   Важнейшими атрибутами общинного самоуправления славян, по мысли А.Г. Кузьмина, являлись собрание и выборность должностных лиц.
   Появление собрания как новой формы регулирования общественных отношений исследователи, как правило, фиксируют на стадии разложения родового строя [37, 24]. Возникновение подобного совещательного органа просто неизбежно в территориальных образованиях, не знающих социальной дифференциации, поскольку готового по факту рождения к исполнению управленческих обязанностей социального слоя в соседской общине с ежегодными переделами земли нет. Поэтому основная особенность проведения общинных собраний у славян состояла в предоставлении права участия в их заседаниях всем домовладельцам как полноправным членам коллектива.
   Прямых известий об общинных собраниях в славянской среде в период VI–IX вв. н. э. до нас не дошло. Но следы их деятельности хорошо прослеживаются по целому комплексу письменных известий XII–XIV вв., собранных и обработанных известным специалистом-аграрником Л.В. Даниловой [38, 208–209, 230, 233–234]. Свою общественную задачу сходы в полном объеме выполняли и в тяжелые крепостнические годы. Один из крупнейших исследователей крепостной общины В.А. Александров отмечал, что самые жесткие помещичьи инструкции сохраняли приоритет общинного собрания в вопросах выборов администрации, распределения и контроля за выполнением частновладельческих и государственных повинностей, разбора частных исков и жалоб и т. д. [39, 139].
   С общинными собраниями (и это признано в научной литературе) непосредственно связана деятельность еще одного административного органа общины – совета старейшин [40, 50–51]. Они председательствуют, ведут и следят за порядком на сходках общины. В промежутках между собраниями ими же осуществляется верховный контроль над исполнением его решений. В состав совета старейшин в восточнославянских общинах, видимо, также входили жрец и песнотворец, хранитель памяти народной.
   Институт старейшин широко известен у многих народов. Однако его место в системе управления общины может существенно разнится в зависимости от ее типа. В территориальных объединениях старейшины лишь исполнители воли стоящей над ними власти общинного собрания, а в кровнородственных – ее источники. В соседских образованиях старейшины выбираются и переизбираются в случае неугодности общине, в кровнородственных социальных организмах они занимают лидирующее положение по праву старшинства и происхождения. Именно поэтому генеалогиям и в наше время придают исключительное значение в коллективах, сохраняющих в тех или иных формах пережитки родового быта.
   Кроме этого, источники донесли до нас многочисленные свидетельства о десятеричной системе административного деления славян: «…И приходити боляромъ и гридемъ и съцъскимъ и десяцъскым…» [41, 123]. То есть общество делилось на десятки, сотни (иногда полусотни) и тысячи (полутысячи) [42, 255]. И данная система известна не только у славян. Как правило, она использовалась для организации войска. В этой связи в историографии более 100 лет продолжается дискуссия о характере десятеричной системы в восточнославянском обществе. При этом к спору о военной или административной природе десятеричного деления добавились вопросы о городском или сельском ее распространении. Исследователями XIX столетия сотенная система обычно увязывалась с военной организацией родового общества [43].
   Один из крупнейших исследователей вопроса А.Е. Пресняков считал сотню судебно-административной организацией [44, 141–148]. Вслед за М.С. Грушевским [45, 347] ученый отводил существенную роль в ее организации княжеской власти. Тем самым впервые в историографии десятеричная система вычленялась из массы сельского населения и распространялась лишь на жителей посада.
   В советские годы последний тезис был отвергнут, а два предыдущих сближены. Получилась своеобразная цепочка: сотня – это основа для рода, войска периода военной демократии и местного суда общины. В наиболее концентрированном виде подобный взгляд на сотенное деление изложен И.Я. Фрояновым и Л.В. Даниловой [46]. Его основные положения состоят в том, что десятеричная система – земская организация, уходящая корнями в первобытную эпоху, которая с образованием государства перерастает в административно-территориальное деление и городского и сельского населения. С некоторыми оговорками с этими положениями можно согласиться. В уточнении же, на наш взгляд, нуждается вопрос о происхождении десятеричного деления и его роли в системе структурирования восточнославянского общества.
   Сотенная система известна в Европе со времен античности. С эпохи великого переселения народов она повсеместно встречается у варварских племен. Однако германо-кельтская кровнородственная община не могла ее использовать для организации общинного управления. Поэтому в историографии кристаллизация подобной структуры справедливо увязывается с периодом военной демократии и войсковой организацией, о чем убедительно свидетельствует весь фонд письменных источников. В условиях так называемого «великого переселения народов», сопровождавшегося перманентной и ожесточенной борьбой племен за выживание, формируется новая общественная система войскового объединения. Ее главное отличие от родоплеменной состоит в появлении выборного аппарата вождей и командиров подразделений. Редкие примеры выборов в родовом обществе в данном случае не аргумент, поскольку они всегда носили кастовый характер, при котором резко ограничивались как возможность участия в выборах, так и круг вероятных претендентов. Объективно непререкаемый авторитет войска, вобравшего в себя подавляющее большинство взрослого мужского населения, создавая новые структуры военной организации, неизбежно оттесняет институты старого родового управления. Даже у монгольских племен, известных медлительностью отмирания кровнородственных отношений, во времена военной активности задача формирования боеспособной армии заставляла ограничивать всеохватывающее значение родственных связей. В десятку воины, хотя и члены одной семьи, но все же выбирались [47, 37].
   Как не парадоксально это звучит, но именно война, будучи самым антидемократичным явлением общественной жизни, привнесла известные демократические нормы в структурную организацию родового западноевропейского общества. Но с образованием ранних средневековых государств, с развитием вас сально-ленных отношений, заменивших прежнюю систему армейской организации, ушли в прошлое и войсковые собрания, и десятеричная система, и демократия. На смену выборным вождям придут королевские династии. В славянской среде сотенное деление будет существенной основой для структурирования общинной земли вплоть до сталинской коллективизации. Очевидно, что с общиной, с системой ее административного деления связано и ее возникновение. Но особенность десятеричной системы, и, как представляется, именно это и обусловило разброс во мнениях специалистов, состоит в ее универсальности. Для территориальной общины с коллективной формой землепользования ее присутствие просто необходимо при распределении обязанностей между домовладельцами, для контроля за соблюдением границ распределенных наделов земли, а иногда и угодий. Во время военных столкновений ее использование для организации народного ополчения также наиболее целесообразно. Ничего лучшего нельзя придумать и для распределения и сбора государственных или частновладельческих налогов. Известно, что в русской деревне каждая десятка специализировалась и в проведении общественных работ. Поставить дом всем миром за день может только четко организованный коллектив. Поэтому и в письменных источниках русская сотня многолика. Но сам характер славянской общины, прочная привязанность последней к десятеричной системе на протяжении тысячелетия говорит о ее общинно-административной основе [48, 298, 302–303, 307].
   Не менее сложен вопрос о принципах функционирования десятеричной системы. Известно, что десятский представлял 10, а сотский – 100 домов. Но какова была система их выборов? Если десятский избирался непосредственно соседской группой (такой принцип избрания сохранится и в крепостной деревне [49, 244]), а в XIX в. иногда просто каждый десятый по счету дом обязан был выделить десятского [50, 34], то не ясно, кто назначал сотского: десятские или общинный сход. Однако если учесть размеры гнезда общины (в среднем 100 домов), то второй вариант выглядит предпочтительнее.
   Полученные А.Г. Кузьминым новые выводы о характере организации самоуправления в славянской общине влекли за собой постановку вопросов об особенностях структурирования гражданского общества и государства Древней Руси, что закономерно вело его к применению и новых теоретических подходов.
   Отличительная черта методологического почерка А.Г. Кузьмина состояла в критическом освоении, казалась бы, незыблемых основ науки. Позволить себе самостоятельно трактовать положения «классиков» марксизма в советские годы могли немногие.
   Энтузиазм российского гуманитарного научного знания 1990-х гг., вызванный значительным расширением методологического инструментария научных исследований, в какой-то мере оправдал ожидания применительно к новому и новейшему этапам российской истории. Современный постмодернизм, родившийся из «ощущения кризиса метарассказа» [51, 4] и претендующий на роль ведущего объяснительного механизма обществоведческих наук, пока не привел к появлению ни новых смыслов, ни «ощущений» в отношении начальных этапов отечественной истории, хотя бы в виде простого абзаца. В публикациях последних лет Аполлон Григорьевич неоднократно подчеркивал, что развитие теоретической базы науки невозможно без получения убедительного ответа на вопрос о том, как могло произойти, что методология диалектического материализма оказалась невостребованной советским государством и советской исторической наукой [52].
   Подобный диагноз закономерно вытекает из творческого отношения А.Г. Кузьмина к наследию диалектического материализма, в освоении которого проявилась вся мощь, глубина и неординарность дарования ученого.
   В трудах К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина, о чем речь уже велась выше, содержались более сложные и разносторонние подходы к государству, чем это было принято считать в теории «исторического материализма».
   Для В.И. Ленина, находящегося в состоянии перманентной политической борьбы, важной и значимой была только та сторона дела, которая служила непосредственным задачам современного политического момента. В этом смысле и надо понимать его классовые трактовки государства.
   В основательном труде Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» исследуются три «маршрута» отчуждения государственной политической власти на примере Древней Греции, Рима и германцев. При этом Ф. Энгельс последовательно уходит от определения государства как такового. В работе приведены лишь его признаки. Методологической «хитростью» Энгельса пользуются и многие современные авторы, предлагая отдельные функции того или иного конкретного исторического государства (например, степень развития норм публичного права, которое, как известно, оказывало существенное влияние на регламентацию всех сторон жизни общества в странах Западной Европы) в качестве его важнейших маркеров и подменяя тем самым вопрос о сущности явления поиском его универсальных, а на деле всегда частных и вообще-то хорошо известных характеристик.
   Освоение марксистского наследия А.Г. Кузьмин начинает с наблюдения о сложности восприятия государства: «Главное противоречие нашего сознания проистекает из того, что мы часто незаметно для себя производим подмену: государство как обособившуюся от общества власть смешиваем с государством как территорией, объединяющей народ, с тем, что исстари составляет Отечество» [53, 5]. «Ответы практически на все недоумения можно найти в работе К. Маркса “К критике гегелевской философии права”», – писал А.Г. Кузьмин в предисловии ко второму тому романа В.Д. Иванова «Русь изначальная», вышедшему в серии «История Отечества в романах, повестях, документах» в 1986 г. [53, 5]. В этой сравнительно небольшой по объему и формально не совсем соответствующей жанру научной публикации А.Г. Кузьмин впервые изложил свое видение диалектики взаимоотношения общества и власти и определил четкий вектор, свое образный методологический код, следуя которому он шел к теоретическому обобщению узловых проблем истории России.
   В отношении ее начальных этапов именно творческое осмысление положений К. Маркса позволило А.Г. Кузьмину не только фактически, но и теоретически обосновать место и роль, как простой общины, так и стоявших на ее плечах традиций самоорганизации всего общества в процессах складывания и развития русской государственности.
   Точкой отсчета для А.Г. Кузьмина стало следующее положение Маркса: «…Поскольку “гражданское общество” – действительное, “неполитическое государство” – противостоит “внешнему”, политическому, их взаимоотношения неизбежно носят характер борьбы и “взаимного приспособления”. Кроме того, Маркс показывает, что и суть государства Гегель понимает неверно, поскольку он форму принимает за содержание, надстройку, паразитирующую на общем интересе, представляет как воплощение общего интереса, смешивая таким образом действительный государственный интерес с мнимым, придуманным в бюрократических ведомствах» [53, 6]. Поскольку в классовом обществе «внешнее государство» никогда не соединяется с обществом общественным интересом, их необходимо различать.
   По мысли А.Г. Кузьмина, особенности структурирования «Земли» (термин введен древнерусскими летописцами) состоял в том, что все общество строилось снизу вверх и, строго говоря, выстраивалось в одну достаточно монолитную «общину-землю».
   Так, близлежащие общины, четко фиксируемые археологически и занимавшие, как правило, компактную территорию, охватывающую бассейн рек и притоков, составляли племя. В период так называемой феодальной раздробленности племена трансформировались в княжества-республики по социально-политическому типу, весьма близкие к афинскому полису. В рамках единого российского государства – это волости и уезды, в современной России – районы. В период с VIII по XIII в. у восточных славян известны и огромные союзы племен – это летописные поляне, древляне, кривичи и т. д. Территория каждого из союзов обычно больше, чем у современных им королевств Западной Европы. В эпоху позднего феодализма территориально им соответствуют губернии, а в современной России – области. При этом если образование губерний и областей вполне объяснимо с позиций процесса образования единого российского государства, то причины устойчивости и длительного существование союза племен во многом остаются загадочными. Достаточно очевидно, что в условиях господства натуральных типов хозяйствования процессы формирования таких громоздких социальных структур не могут определяться экономической целесообразностью. В то же время не вызывает сомнений высокий уровень их самоорганизации, который позволил им эффективно функционировать на протяжении нескольких столетий, вплоть то татаро-монгольского нашествия без организующей и руководящей роли княжеской власти и государства. Данную проблему А.Г. Кузьмин считал еще не решенной и ожидающей своего исследователя. Но с точки зрения поставленных вопросов принципиальное значение имело другое: на протяжении домонгольского периода истории эти три уровня социальной организации восточных славян «община – племя – союз племен» составляли единый взаимосвязанный общественный организм, в котором на любом уровне прослеживаются одни и те же институты и принципы самоуправления, изначально присущее рядовой сельской общине.
   На всех этажах социальной пирамиды восточных славян высшим органом власти являлось собрание (на уровне племени и союза племен называвшееся вечем), а исполнительный аппарат выбирался и контролировался снизу. Административные центры племени или союза племен так же, как аналогичные центры общины, располагались на «нейтральной» территории. Естественно, что на племенном и выше уровнях они принимали форму городов – будущих столиц волостей, уездов, княжеств, губерний и областей. По глубокому убеждению А.Г. Кузьмина, подобные механизмы общинной самоорганизации «Земли» так или иначе прорастали сквозь феодальную и даже помещичье-крепостную структуру общества и имели возможность взаимодействия с учреждениями центральной власти весь допетровский период истории России [1, 18, 31–32; 31, 43–46].
   Мысль о том, что в отличие от горизонтально структурированной земли власть представляет собой вертикальную иерархию, лежит на поверхности и практически одинаково трактуется исследователями, представляющими даже оппонирующие друг другу научные школы. Известно, например, что такие антагонисты, как К. Маркс и М. Вебер, практически совпадали в оценке бюрократического аппарата как «государства в государстве».
   А.Г. Кузьмин вроде бы соглашается с классовой трактовкой государства: «…“Внешнее” государство возникает с зарождением частной собственности и делением общества на классы», но одновременно отмечает и другое: «…Пути же к этому вели разные. Разными были и результаты» [53, 9]. Признавая классовый характер «мнимого» государства, А.Г. Кузьмин неоднократно подчеркивал и методологическую ценность выводов Ф. Энгельса и В.И. Ленина о «громадной независимости и самостоятельности» «аппарата насилия» в любом классовом обществе [53, 9].
   В вопросах же происхождения властных структур в период «Киевской Руси» А.Г. Кузьмина привлекала идея о разнохарактерности общины у славян и русов. У последних отчетливо прослеживаются традиции кровного родства: «Иерархичность заложена уже в большой кровнородственной семье. Здесь неравенство предполагается изначально: младшие члены семьи обязаны подчиняться старшим» [19, 115]. Поэтому для А.Г. Кузьмина естественным выглядело, что функции управления в Древней Руси «…принадлежали Роду Русскому, куда выходцам из иных племен путь хотя и не был закрыт, но где господствовали иные ценности» [19, 119].
   Тезис А.Г. Кузьмина о русском происхождении власти нельзя трактовать как форму этнического господства русских над славянами, закрепленную в рамках Древнерусского государства. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что власть – категория политическая, а не этническая [53, 24–25]. В работах середины 1980-х гг., а также в более поздних А.Г. Кузьмин допускал участие в структурах власти и верхних этажей самоуправления [54]. Проблема включения вечевых традиций в политическую систему Киевской Руси специально рассматривалась и учениками Аполлона Григорьевича [55]. И наконец, именно в трудах А.Г. Кузьмина, в том числе публицистического характера, содержится важное рассуждение о том, что любая по происхождению, но не контролируемая со стороны общества власть рано или поздно направит всю накопленную мощь против собственного же народа [53, 34; 56, 325–335].
   В данном случае внимание А.Г. Кузьмина к кровнородственной общине руссов следует понимать в контексте его поисков источников происхождения иерархии как социальной модели, поскольку в недрах славянства он таковой не видел. Интересовали А.Г. Кузьмина и традиции, которые в принципе могут питать модель мироустройства на основе отношений господства – подчинения, в том числе и в современном мире.
   Поскольку в классово-антагонистическом обществе постоянно идет «взаимное приспособление» действительного и мнимого государства, форм приспособления может быть бесчисленное множество» [53,7–8]. При этом методологическое значение имеют два аспекта проблемы. Это, во-первых, принципы взаимодействия институтов самоуправления общины с аналогичными структурами более высокого уровня (племени и союза племен) и характер отношений последних с властью, во-вторых.
   Как уже отмечалось, важнейшими элементами самоуправления территориальной общины являются собрание и выборность должностных лиц. Очевидно, что, прежде чем выдвигать политические требования к власти, общество должно самостоятельно определить, а в чем, собственно, состоит его объективный, совокупный общественный интерес. Без выполнения этого условия невозможно решить один из важнейших вопросов в истории любого народа, пришедшего к государственному типу общежития, а именно вопрос о создании эффективного механизма общегражданского контроля над аппаратом государственной власти. Идеального механизма, способного привнести абсолютную гармонию в отношения общества и власти, не удалось создать ни одному народу в мировой истории. И суть расхождения состоит в различной способности тех или иных обществ реализовывать объективную потребность в согласовании интересов и создавать механизмы эффективного контроля за их соблюдением. Факторы, влиявшие на способность различных социумов к согласованию интересов в различные эпохи, могли варьироваться и зависели от множества иногда случайных и субъективных обстоятельств. «Различия в путях возникновения государств влияли и на формы их дальнейшего существования, степень прочности и устойчивости. Многое как раз зависело от того, насколько власть была отдалена от общества», – замечал по этому поводу А.Г. Кузьмин [53, 7–8].
   Но некоторая закономерность все же просматривается. Так, можно уверенно констатировать: социальное расслоение неизбежно ведет к обострению общественных противоречий, что существенно сужает пространство для социального компромисса. Коллектив, в котором одни члены живут за счет других, вряд ли способен прийти к общественному согласию в социально значимых вопросах. За тысячи лет истории человеческой цивилизации отработаны и различные технологии спекуляции на общественном интересе, позволяющие легко маскировать узкокорыстные цели под общественно значимые. Собрание социально и имущественно равных членов, впервые появившееся в передельной территориальной общине в качестве его важнейшего органа самоуправления, как исторический феномен представляет собой универсальный инструмент, предназначенный для согласования интересов. В этой связи опыт функционирования системы многоуровневых собраний в славянской среде заслуживает особого внимания, поскольку именно здесь исторически сложившаяся социальная среда, как никогда ранее или позднее в мировой истории (опыт демократии античных полисов не может являться эталонным, поскольку в Древней Греции она принимала вид аристократического собрания, а в римской империи постоянно подрывалась частнособственническими отношениями), позволила максимально раскрыться потенциалу данной формы поиска социального компромисса. По аналогии с тем, как индивидуум получает возможность через институт схода рядовой сельской общины отстаивать свои права, община может через выборных делегатов представлять свой интерес на уровне собрания (веча) племени и, соответственно, племя на этаже союза племен. А уже собраниям союза племен приходилось непосредственно взаимодействовать с княжеской властью.
   В отечественной историографии проблема вечевых сходов получила неоднозначную оценку. В соответствии с указанными выше взглядами на характер Древнерусского государства вечевые сходы рассматривались либо как отмирающий институт родового строя (Б.Л. Греков), либо как аристократический орган политической власти земельной боярской аристократии (В.Л. Янин) [57, 4]. В современных исследованиях прослеживается некоторое сближение с концепцией крупнейшего исследователя вечевых традиций XIX в. В.И. Сергеевича, по крайней мере в вопросах о возможности участия в городских собраниях социальных низов [58]. В работах крупнейшего исследователя новгородских древностей, археолога, академика В.Л. Янина выводы о замкнутом аристократическом характере вечевых сходов основывались на совпадении размера «Ярославова дворища» (места проведения вечевых сходов в Новгороде) с указанием некоторых западных источников на новгородский совет знати (300 золотых поясов) [59]. Логика В.Л. Янина состояла в том, что демократический характер собрания определяется возможностью всех новгородцев принимать в нем участие. Для А.Г. Кузьмина значение имела именно система многоуровневых собраний и возможность делегирования. С учетом административного деления Новгорода такая система создавала условия для объективного выражения мнения большинства населения города, даже если в собрании принимали участие всего 5 человек (по количеству новгородских концов). В нашем распоряжении практически нет источников, которые бы могли внести окончательную ясность в эту проблему. Их косвенный «нарратив» всегда будет оставлять пространство для различных интерпретаций. Всестороннее изучение древнерусских источников привело А.Г. Кузьмина к мысли, что система многоуровневых собраний предполагала, видимо, и разграничение сфер компетенций [53, 15–16]. Вече союза племен не вникало во внутренние проблемы племени, а сходы последнего – в проблемы общины. Видимо, не случайно наиболее явные и яркие известия древнейших летописей о вечевых сходах так или иначе связаны с обострением внешней угрозы. Это события 978 г. в Киеве, 997 г. в Белгороде и др. Но снятие социальных противоречий на своем уровне в их функцию, безусловно, входило [1, 31].
   В более поздний период союзы племен распались. Община стала меньше и компактнее. В период феодальной раздробленности город с прилегающим к нему сельским округом (что соответствует прежнему племени восточных славян, во главе с городским собранием) налаживал диалог с князем и его дружиной. Весь домонгольский период истории между князем и вечем идет борьба с переменным успехом, хотя перевес «Земли» вполне заметен по имеющимся источникам.
   Созданный А.Г. Кузьминым концепт открывал новые горизонты перед отечественной наукой и последовательно реализовывался в последующих трудах ученого и отчасти его учеников [60]. Ряд научных проблем, поставленных в трудах А.Г. Кузьмина, нуждается в дальнейшем изучении.
   Важно учитывать, что А.Г. Кузьмин, не идеализируя «политическую надстройку», настойчиво подчеркивал позитивную роль государства и княжеской власти. «Государство выполняет прогрессивную роль, закрепляя разделение труда на значительной территории. <…> К тому же и самые реакционные режимы способны выполнять в чем-то конструктивную роль, поддерживая, скажем, порядок на улицах, борясь с разбоями и т. п.» [53, 8]. Положительная роль княжеской власти в период Киевской Руси связана с целым комплексом ее мероприятий по созданию укрепленной линии обороны на границе со степью и организацией независимого княжеского судопроизводства [61]. Конечно, степень эффективности всего того прогрессивного, что несет переход к государственным формам общежития, как уже говорилось, во многом определяется способностью общества к организации общегражданского контроля над властью. Очевидно также и то, что результативность взаимодействия «мнимого» и «истинного» государства зависит от множества факторов. В отличие от рассуждения о классовых или бесклассовых государствах А.Г. Кузьмин указал на пути происхождения жесткой социальной дифференциации не в формате «классового раскола», а в зависимости от принципов социального структурирования народов в первобытную эпоху. Без учета этих особенностей процессы генезиса государственности не могут быть поняты в принципе. Вытекает из этого и другой, методологически не менее значимый вывод: причины образования государства всегда лежат в общественных противоречиях, однако социальный конфликт, ведущий к его возникновению, далеко не всегда принимает классовый характер. Классы неизбежно возникают с появлением самого государства. И тогда граница их обособления может не выходить за пределы противостояния общества и власти.
   В законченном виде концепция «Земли и Власти» А.Г. Кузьмина вылилась в его цельное восприятие России как особой цивилизации, отличительные черты которой состояли в извечном противостоянии глубоко эшелонированной вертикали власти и горизонтально структурированной «Земли» [62, 53]. Среди всех народов, образовавших современную этнополитическую карту Европы, только восточные славяне сохранили территориальную общину, которая не только не исчезла с образованием государства, но и дожила до 30-х гг. ХХ в.
   Непрекращающаяся дискуссия этнологов и обществоведов о сущности понятия «этнос» в известной степени детерминирована реальной размытостью гражданского общества Запада и Востока ввиду их дифференцированной структуры. В этой связи попытки некоторых исследователей, в основном «славистов-советологов», сблизить российскую и азиатскую цивилизации [63] не могут расцениваться иначе как идеологически ангажированные. Исторически же представляется достаточно ясным, что социальной структуре азиатских обществ наиболее близка не российская, а именно западноевропейская модель. Общее между ними состоит в непрерывном воспроизводстве, с первобытности вплоть до наших дней, иерархичной общественной структуры на основе отношений господства – подчинения, пронизывающих сверху вниз все общество. Меняться при этом могут только основы формирования социальной пирамиды (Западная Европа): кровное родство – вассально-ленная система – частная собственность. Но принцип социального неравенства при этом остается неизменным.
   В России же понятие «народ» всегда консолидировано. Это общинная Земля, в различные периоды истории объединяющая большинство населения страны. Из ее состава нет оснований исключать и территории, на которых община и присущие ей переделы вроде бы не прослеживаются, поскольку принципы социальной жизни и самоорганизации российского крестьянства и в этом случае не претерпевали существенных изменений. Хорошо известен факт отсутствия исторического опыта переделов в Сибири: земли было много, а «власти» мало. Не знала Сибирь и помещичьего землевладения и, соответственно, крепостного права. Однако в XIX в. в результате активного промышленного освоения Сибири, значительного притока нового населения проблема земельного «голода» стала актуальной и для этого региона. Крестьянство среагировало моментально. В Сибири оно восстановило общину со всеми ее атрибутами и переделами [64, 12]. Последнее обстоятельство настолько удивило крупнейшего исследователя проблем аграрного развития Сибири А.А. Кауфмана, что в опубликованной им монографии он просто отказался понимать и искать объяснение решению русских крестьян восстановить передельную общину. Ведь в Германии, писал А.А. Кауфман, подобную проблему крестьяне пытались бы решить через придание своим земельным наделам статуса неприкосновенной частной собственности [65, 44].
   Действительно, на первый взгляд может показаться странным поведение человека, решившего пожертвовать собственным, передаваемым по наследству земельным участком в совместное владение. Но нельзя забывать, что за этим решением стоит тысячелетний опыт выживания русских крестьян в самых суровых климатических и политических условиях Европы. Именно община объективно являлась тем единственным социальным институтом, через который они могли не только отстаивать свои интересы на уровне местной и центральной власти, но и так организовывать хозяйственную деятельность, чтобы по ее результатам обеспечить воспроизводство материальных ресурсов и достойное содержание всем своим членам [35, 49].
   Эта и некоторые другие специфические черты российского общества, особенно в сравнении с принципами общежития народов Западной Европы и Востока, осознавались многими исследователями и философами уже в XIX столетии (М.Н. Карамзин, славянофилы, поздний А.И. Герцен, М.А. Бакунин и др.) [1, 15, 17, 19; 35, 48; 62, 61]. Заслуга А.Г. Кузьмина состоит в том, что он перевел рассуждения о «загадках» России и национального русского характера из плоскости «ощущений» и наблюдений в предметное поле науки, зыбкие основы мистического восприятия явления поставил на материалистический, поддающиеся рациональному мышлению и научному анализу базис.
   Сегодня концепт «общества и власти» А.Г. Кузьмина воспринимается настолько естественно, что даже сложно оценить его оригинальность. В этой связи отдельного разговора заслуживают вопросы о том, почему очевидный вывод о специфике самоорганизации и исторического развития российского общества, по существу, проигнорирован отечественной историографией. С другой стороны, не так уж и удивительно выглядит эта ситуация для страны, в которой даже в просвещенном XIX столетии умеющий читать класс господ узнавал о культуре и общине подвластного ему крепостного народа из книжек немецких этнографов.
   Поставленная А.Г. Кузьминым исследовательская задача по изучению взаимодействия учреждений традиционного самоуправления и политической власти на всех этапах исторического развития имела еще один неожиданный эффект. Известно, что профессор сам себя относил к лагерю «антинорманистов», что признавалось и его оппонентами. В трудах же А.Г. Кузьмина убедительно доказывалось, что племя Русь не имеет не только германских, но и славянских корней [66]. И если иметь в виду возможность выводов «а ля Майн Капф» [34, 55], то так ли уж важно с позиций «Земли», какую власть «из-за моря» ей навяжут историки. В любом случае она не будет своей по происхождению. Получается, что более радикального и последовательного норманиста, чем А.Г. Кузьмин, сложно найти во всей историографии проблемы, поскольку по количеству привлеченных источников и снятию содержащихся в них противоречий его позиция объективно самая убедительная и репрезентативная.
   Рассматривая проблемы исторических судеб народов, этническое происхождение правящего класса можно не принимать в расчет только при условии обладания обществом достаточных ресурсов и механизмов по ограничению потенциально корыстных устремлений власти, что и было реализовано в домонгольский период [34, 28].
   В заключение следует отметить, что методологическое и общеисторическое значение концепции «Земли и Власти» А.Г. Кузьмина состоит в возможности ее использования для уверенного и обоснованного выявления источников и основного содержания традиций, веками служивших укреплению отечества, в том числе и в наиболее роковые моменты его истории. Научные подходы Аполлона Григорьевича, его выводы о причинах устойчивости и гибели цивилизаций могут быть востребованы и в современных обществоведческих исследованиях, посвященных определению ближайших перспектив развития человечества, которое в условиях углубляющегося экономического, экологического и энергетического кризиса планетарного масштаба будет вынуждено озаботиться поиском новых моделей социальной организации.

   Примечания
   1. Ср.: Кузьмин А.Г. Истоки русского национального характера // Мародеры на дорогах истории. – М., 2005.
   2. Омельченко О. Всеобщая история государства и права: В 2 т. —М., 2000; Рыбаков В.А. Теория государства и права: Конспекты лекций (для студентов юридического факультета). – Омск, 2005; Клеандрова В.М., Мулукаев Р.С., Сенцов А.А. История государства и права в России. – М., 2006.
   3. Ленин В.И. О государстве // Полное собрание сочинений. – 5-е изд. – Т. 39. – М., 1981.
   4. Греков Б.Д. Киевская Русь. – М., 1953.
   5. Сыромятников Б.И. О «смерде» древней Руси (к критике текстов Русской правды) // Московский государственный университет. Ученые записки. Вып. 116. Труды юридического факультета. Кн. 2. – 1946.
   6. Тихомиров М.Н. Древнерусские города. – М., 1959; Рыбаков Б.А. Древняя Русь. – М., 1948.
   7. Пузанов В.В. Феномен И.Я. Фроянова и отечественная историческая наука // В кн.: Фроянов И.Я. Загадка крещения Руси. – М., 2009.
   8. Греков Б.Д. Генезис феодализма в России в свете трудов И.В. Сталина по вопросам языкознания // Сессия Отделения наук АН СССР. Сборник материалов. – М., 1951.
   9. Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. – Л., 1983; Он же. Домонгольская Русь. – СПб., 2003; Никонов С.А. Б.Д. Греков и новейшая историография общественного строя Древней Руси: Автореф. дис. на соискание ученой степени канд. ист. наук. – СПб., 2005.
   10. Юшков С.В. Киевское государство (К вопросу о социальной структуре Киевской Руси) // Преподавание истории в школе. – 1946. – № 6; Он же. Общественно-политический строй и право Киевского государства. – М., 1949; Он же. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. – М.; Л., 1939; Он же. Учебное пособие по истории государства и права в СССР. Вып. 1–2. – М., 1944.
   11. Черепнин Л.В. Основные этапы развития феодальной собственности на Руси (до конца XVII века) // ВИ. – 1953. – № 4.
   12. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в Древней Руси. – М., 1990.
   13. Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В. Пути развития феодализма. – М., 1972.
   14. Кузьмина А.Г. История России с древнейших времен до 1618 г. – М., 2003. – Т. 1.
   15. Данилова Л.В. Дискуссионные проблемы теории докапиталистических обществ // Проблемы истории докапиталистических обществ. – М., 1968. – Кн. I.
   16. Горемыкина В.И. К проблеме истории докапиталистических обществ (На материале Древней Руси). – Минск, 1970; Она же. Возникновение и развитие первой антагонистической формации в средневековой Европе (опыт историко-теоретического исследования на материале варварских королевств Западной Европы и Древней Руси). – Минск, 1982; Неусыхин А.И. Проблемы европейского феодализма: Избр. тр. – М., 1974.
   17. Виткин М.А. Проблема перехода от первичной формации ко вторичной // Проблемы истории докапиталистических обществ. – М., 1968.
   18. Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. – Л., 1974; Он же. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. – Л., 1980; Фроянов И.Я., Дворниченко А.Ю. Города-государства Древней Руси. – Л., 1988.
   19. Кузьмин А.Г. Об истоках древнерусского права // Советское государство и право. – 1985. – № 2.
   20. Андреев И.Л. Маркс К. о закономерностях развития общины // ВИ. – 1979. – № 12. – С. 3–17; Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. – М., 1994. – С. 31.
   21. Дворецкая И.А. Западная Европа в VI–IX вв. – М., 1990. —
   С. 27; Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. – М., 1994. – С. 31–32.
   22. Алаев Л.Б. Проблема сельской общины в классовых обществах // ВИ. – 1977. – № 2.
   23. Данилова Г.М. Проблемы генезиса феодализма у славян и германцев. – Петрозаводск, 1974. – C. 60–62; Артамонов Г.А. Проблема типологизации восточнославянской общины VI–IX вв. в отечественной археологии // Проблемы новой и новейшей истории России: Сб. статей к 70-летию профессора В.Г. Тюкавкина. – М., 1999.
   24. Рапов О.М. Была ли вервь «Русской Правды» патронимией // СЭ. – 1969. – № 3. – C. 106–113; Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. – Л., 1974. – С. 19–20.
   25. Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в «Киевской Руси». – М.; Л., 1939. – С. 8–12; Фроянов И.Я. Семья и вервь в «Киевской Руси» //СЭ. – 1972. – № 3. – С. 3–22.
   26. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси. – М.; Л., 1946. – С. 59–84; Свердлов М.Б. Генезис феодальной земельной собственности в Древней Руси // ВИ. – 1978. – № 8. – С. 97–109; Он же. Семья и община в Древней Руси // ИСССР. – 1981. – № 3; Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества в XII – ХIII вв. – М., 1982. – C. 245–246; Рапов О.М. Была ли вервь «Русской Правды» патронимией // СЭ. – 1969. – № 3. – С. 109–113.
   27. Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. – М., 1971; Косвен М.О. Семейная община и патронимия. – М., 1963.; Щапов Я.Н. Большая и малая семья на Руси в VIII–XIII вв. //Становление раннефеодальных славянских государств. – Киев, 1972; Горемыкина В.И. Об общине и индивидуальном хозяйстве в Древней Руси // ИСССР. – 1973. – № 3; Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. – М., 1994. – С. 31.
   28. Тимощук Б.А. Восточнославянская община в VI–IX вв. – М., 1990.
   29. Тимощук Б.А. Восточные славяне: от общины к городам. – М., 1995.
   30. Кузьмин А.Г. Принятие христианства на Руси // Вопросы научного атеизма. – М., 1980; Он же. Одоакр и Теодорих // Дорогами тысячелетий. – М., 1987; Он же. Падение Перуна. – М., 1988; Он же. Введение // Златоструй. – М., 1990; Он же. Истоки русского национального характера // Русский народ: историческая судьба в XX веке. – М., 1993; Он же. Чем держалось единство России // Литературная Россия. – 1994. – 8 апреля.
   31. Кузьмин А.Г. Чем держалось единство России // Мародеры на дорогах истории. – М., 2005.
   32. Кузьмин А.Г. Что и как изучает история // К какому храму ищем мы дорогу. – М., 1989.
   33. Кузьмин А.Г. Становление марксистской мысли // К какому храму ищем мы дорогу. – М., 1989.
   34. Кузьмин А.Г. Начало Руси. – М., 2003.
   35. Кузьмин А.Г. Почему в России не уважают законы // Мародеры на дорогах истории. – М., 2005.
   36. Артамонов Г.А. Социально-типологические особенности русской общины // Научные труды Московского педагогического государственного университета. Серия: социально-исторические науки. – М., 2005.
   37. Графский В.Г., Ефремова Н.Н., Карпец В.И. Институты самоуправления: историкo-правовое исследование. – М., 1995.
   38. Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. – М., 1994.
   39. Александров В.А. Сельская община в России (XVII – начало XIX в.). – М., 1976.
   40. Свердлов М.Б. Общественный строй славян в VI – начале VII в. // НСС. – 1977. – № 3.
   41. Повесть временных лет (по Лаврентьевскому списку) // Летопись по Лаврентьевскому списку. – СПб., 1897.
   42. Косвен М.О. Семейная община и патронимия. – М., 1963.
   43. Греков Б.Д. Киевская Русь. – М., 1953. – С. 313–317; Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в «Киевской Руси». – М.; Л., 1939. – C. 36–40, 219–223.
   44. Пресняков А.С. Княжое право в Древней Руси. – СПб., 1909.
   45. Грушевский М.С. Исторiя Украiни – Руси. – Львф., 1904.
   46. Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. – М., 1994. – C. 159–162; Фроянов И.Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. – Л., 1980. – C. 185–200.
   47. Греков И.Б., Шахмагонов Ф.Ф. Русские земли в XIII–XV вв. – М., 1986.
   48. Ефименко Т.К. К вопросу о русской сотне княжеского периода // ЖМНП. – 1910.
   49. Александров В.А. Сельская община в России (XVII – начало XIX в.) // ИЗ. – 1972. – Т. 89.
   50. Степняк-Кравчинский С.М. Русское крестьянство // В кн.: Степняк-Кравчинский С.М. В лондонской эмиграции. – М., 1968.
   51. Румянцева М.Ф. Теория истории. – М., 2002.
   52. Кузьмин А.Г. Рассуждения А.Г. Кузьмина по этому поводу содержатся в ряде публикаций методологического характера, объединенных в указанных выше сборниках.
   53. Кузьмин А.Г. Предисловие // Откуда есть пошла Русская земля. – М., 1986. – Т. 2.
   54. Наиболее подробно концепция изложена в двухтомном учебнике: История России с древнейших времен до 1618 г. – М., 2003.
   55. Артамонов Г.А. Вече и его место в общественно-политической системе Киевской Руси: спорные вопросы историографии // Научные труды МПГУ им. В.И. Ленина. Серия: социально-исторические науки. – М., 1995.
   56. Кузьмин А.Г. Вместо послесловия // Мародеры на дорогах истории. – М., 2005.
   57. Греков Б.Д. Киевская Русь. – М., 1953; Янин В.Л. Новгородские посадники. – М., 1962.
   58. Лукин П.В. Вече: социальный состав // В кн.: Горский А.А., Кучкин В.А., Лукин П.В., Стефанович П.С. Древняя Русь. Очерки политического и социального строя. – М., 2008.
   59. Янин В.Л. Проблемы организации Новгородской Республики // ИСССР. – 1970. – № 1. – С. 50; Он же. Социально-политическая структура Новгорода в свете археологического исследования // Новгородский исторический сборник. – Л., 1982. – № 1. – С. 32–61.
   60. Артамонов Г.А. Земля и Власть в Киевской Руси: Диссертация на соискание ученой степени канд. ист. наук. – М., 1996; Колесникова Е.А. Некоторые аспекты взаимоотношений «Земли» и «Власти» в России XVII веке // Историческая наука и образование (актуальные проблемы). Сборник статей памяти профессора А.Г. Кузьмина и профессора В.Г. Тюкавкина. – М., 2008. – Ч. 1. – С. 277–281.
   61. Артамонов Г.А. Социальные противоречия в восточнославянском обществе на рубеже VIII–IX вв. // Научные труды МПГУ. Серия: социально-исторические науки. – М., 1999; Он же. Князь и дружина в структуре славянского общества VI–IX вв. н. э. // Судьба России в современной историографии. – М., 2006.
   62. Кузьмин А.Г. Самоуправление в России // Мародеры на дорогах истории. – М., 2005.
   63. Пайпс Р. Россия при старом режиме. – М., 2004; Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200–1304 гг. – М., 1989.
   64. Кауфман А.А. Крестьянская община в Сибири. – СПб., 1897.
   65. Кауфман А.А. К вопросу о происхождении русской крестьянской общины. – М., 1907.
   66. В законченном виде концепция представлена в цитируемом выше монографическом исследовании «Начало Руси».

Глава 4
«Земля» и «Власть» в Московском государстве

   Е.А. Колесникова


   Формирование концепции «Земля» и «Власть» А.Г. Кузьмина органично вытекало из методологических построений ученого при определении сущности «государства» и обусловлено его неизменными подходами к историческому процессу как сложнейшему переплетению постоянно меняющихся социально-экономических, политических, религиозных, идеологических и других факторов. Противоречивость, которая заложена в самой постановке проблемы, в свою очередь становится ключом к проникновению в сущность происходивших событий и явлений.
   В любой исторической обстановке, по мнению ученого, государственная политика сводится к нахождению гармонии сословий, а также центра и отдельных земель [1, 237]. С этой точки зрения концепция «Земли» и «Власти» А.Г. Кузьмина тесно связана с проблемами центрального и местного управления и самоуправления, которые начинают разрабатываться в отечественной историографии уже с середины ХIХ в. как с исторических, так и с историко-правовых позиций. Земская и городская реформы, в ходе которых были созданы всесословные органы местного самоуправления в уездах и губерниях и всесословное городское общественное самоуправление, способствовали более глубокому научному обоснованию необходимости институтов самоуправления для дальнейшего развития общества и укрепления государства.
   И хотя понятие «самоуправление» в историко-правовой литературе и общественно-политической мысли рассматривалось с буржуазных позиций как «вытекающее из жизни государства право всех общественных сил участвовать в управлении», их «политическое равенство», особое внимание исследователей уделялось историческому опыту «привлечения к управлению органов общественной самодеятельности», «самоуправству» допетровской Руси. А.А. Кизеветтер оценивал подобную практику как «бессознательный отказ власти от руководства местными делами» по причине «скудости государственного аппарата» [2]. А.Д. Градовский же видел органичную связь выборных органов управления с общинным самоуправлением [3, 198]. М.М. Богословский положил начало глубокому изучению механизмов общинного самоуправления на примере Русского Севера XVII в. [4]. Накапливался и историографический опыт по проблемам функционирования земских соборов и сопоставления их с сословно-представительными учреждениями Западной Европы [5].
   В центре внимания западноевропейских ученых на рубеже ХIХ – ХХ вв. стоял вопрос о тесной связи местного самоуправления с политическим устройством страны. Все пришли к общему выводу о соответствии самоуправления конституционному режиму и несовместимости этой системы местного управления с самодержавным строем государства. Этот «щекотливый», по выражению С.Ю. Витте, вопрос приобретает особую остроту и принципиальный политический характер и в России. Не получив пока должной разработки в научной литературе, он составлял предмет дискуссии в самых высоких эшелонах государственной власти. Изучив историю институтов управления в России, министр финансов С.Ю. Витте в полемике с министром внутренних дел И.Л. Горемыкиным утверждал, что «принципы самоуправления были абсолютно чужды русскому народу <…> и строю русского государственного управления до второй половины XIX века», а институты сословного представительства представляют непосредственную угрозу абсолютной монархии в силу их природной несовместимости [6, 88–527]. Дискуссия показала, насколько были важны и принципиальны для власти вопросы самоуправления и в историческом, и в политико-правовом отношении.
   В послереволюционное время вопрос о самоуправлении лежал в большей степени также в политической плоскости, когда предшествующий опыт в этой области отвергался как буржуазное явление. Все это отражалось на развитии и уровне разработки данных проблем в научно-исследовательском плане.
   Однако в 1950–1990-е гг. вышло много работ по местному управлению XIV–XVII вв., в которых институты самоуправления изучались, как правило, в рамках проблем эволюции государственного строя от раннефеодальной монархии в абсолютную. От анализа и оценки места и роли выборных институтов в политической системе, степени развития представительства в структуре государственного управления зависел ответ на вопрос о наличии в России сословно-представительной монархии подобно западноевропейским государствам.
   А.Г. Кузьмин, безусловно, относится к тому направлению в отечественной историографии, представители которого обоснованно отвечали на поставленный вопрос положительно (С.В. Юшков, Н.Е. Носов, М.Н. Тихомиров, А.А. Зимин, Л.В. Черепнин и др.). Но его концепция «Земли» и «Власти» позволила пойти дальше, расширить горизонты исследования проблемы как хронологические, так и содержательные.
   Истоки формирования концепции А.Г. Кузьмина прослеживаются уже в его работах конца 60-х – начала 70-х гг. ХХ в. Так, в 1973 г., полемизируя с Л.В. Черепниным по вопросам древнерусского летописания, он отмечает, что в концептуальных построениях ученого присутствует «однозначность» как в понимании летописания, так и государства. По мнению Л.В. Черепнина, «составление свода 1072 года было делом коллективным <…> государственным, т. е. имело место княжеское единение, подчинение этому общегосударственному делу». А.Г. Кузьмин же утверждает, что «культ государства как высшей формы общественного устройства, стоящей над князьями, королями и царями получает реальное значение лишь в XVIII веке» [7, 214–215].
   В древнерусском раннефеодальном государстве, которое не могло быть централизованным и сословным, еще представлялась возможность для разных социальных групп бороться за улучшение своего положения, о чем и свидетельствовала разнохарактерная борьба язычества и христианства, княжеской власти и городского самоуправления и т. д. Таким образом, уже на этапе разработки проблем летописания А.Г. Кузьмин акцентировал внимание на различии интересов княжеской власти и общественных структур управления, их противопоставлении и именно этим обстоятельством объяснял противоречивый характер политических оценок, сохранившихся в летописях.
   В середине 1980-х гг. концепция «Земли» и «Власти» получает глубокую теоретико-методологическую базу и обоснование в предисловии к роману В.Д. Иванова «Русь изначальная», посвященному истокам русской государственности. По словам А.Г. Кузьмина, в «суть романа писателем поставлена проблема соотношения Власти и Народа». «Народ» и «Земля» у историка понятия идентичные, подразумевающие силу, противостоящую «Власти» и сдерживающую ее в проявлении присущих ей негативных «потенций» [8, 31].
   Закономерна актуализация концепции А.Г. Кузьмина в ряде научно-публицистических работ первой половины 90-х гг. ХХ в. Размышляя об истоках русского национального характера, основах единства России, причинах неуважения законов, автор подчеркивает отсутствие гармонии, «нестыковку» и даже противостояние «Земли» и «Власти» на Руси, пишет о «сохранении психологии славянской территориальной общины». Это, по его мнению, являлось «одной из наиболее характерных особенностей истории России, отличающей ее от Запада», «кардинальным фактом, влияние которого сохраняется до сих пор» [9, 58].
   Труды А.Г. Кузьмина свидетельствуют о том, что по мере последовательного изучения различных периодов российской истории, обращения ко многим ее проблемам эволюционирует и само содержание ключевых понятий, а самое главное, открываются новые грани и возможности данной концепции в конкретно-исторических исследованиях.
   Изначально противоречие между «Землей» и «Властью» звучало прежде всего как противоречие между славянским и неславянским этническим элементами [10, 133]. Сами эти понятия используются уже первыми русскими летописцами, и связаны они с «несомненной разноэтничностью славян и русов», которая, как писал А.Г. Кузьмин, является «стержнем его концепции» [11, 22]. Это противостояние объективно вытекало в условиях складывания древнерусской государственности и народности из разных форм организации и управления. С Х в. появляются летописные данные об организации управления у восточных славян. Это десятские, пятидесятские, сотские, тысяцкие, «лучшие люди». Главный признак славянской системы организации – делегирование снизу вверх. «Земля» была представлена в основном славянами и ассимилированными ею племенами, а «Власть» принадлежала «роду Русскому», где господствовали иные система ценностей и механизм выстраивания структуры управления – «сверху вниз». «Власть» – это князь и его дружина, взаимоотношения между которыми подразумевали соподчиненность и иерархичность.
   Однако в концепции А.Г. Кузьмина представленная схема не была статичной, она получила развитие в силу того, что должна была учитывать происходившие социальные и политические процессы в обществе, изменявшиеся внешние факторы. Расслоение в среде славянских племен способствовало появлению славянского элемента в княжеских дружинах и, напротив, «русского» компонента в «Земле». Это обусловило расширение и усложнение содержания центральных понятий, но не привело к преодолению раздвоенности систем ценностей и слиянию «Земли» с «Властью». «И, забыв об исходных своих этнических различиях, они сохраняли свои разные обычаи, в том числе представления о правах и обязанностях управляющих» [12, 50]. А «после татаро-монгольского разорения» их разобщенность резко усугубляется.
   Постепенно этнический аспект в концепции, действительно, отодвигается на второй план, но игнорировать его совсем невозможно. Понятие «Земля» предстает как емкое, многомерное явление, включающее весь спектр общественных отношений, интересов, общественного мнения, институтов самоуправления. При этом А.Г. Кузьмин подчеркивает неоднородность «Земли», выделяя исторически сложившиеся региональные особенности и разные типы городской самоорганизации.
   
Купить и читать книгу за 400 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать