Назад

Купить и читать книгу за 220 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Теория и методология полиструктурного синтеза текста

   Монография посвящена проблемам синтеза текстовых структур. Базисом исследования является системнодеятельностный подход к анализу языковой реальности. Представленная исследовательская программа открывает возможность перехода от предмодельного состояния к модельным исследованиям в области общей теории текста.
   Предназначается для специалистов, занимающихся проблемами общей теории текста, психолингвистики и лингвосинергетики: научных сотрудников, преподавателей, аспирантов и студентов.


Константин Игоревич Белоусов Теория и методология полиструктурного синтеза текста: монография

Пролегомены к теории и методологии полиструктурного синтеза текста

О предпосылках становления модельной лингвистики

   В последние годы появилось большое количество исследований, посвященных проблемам моделирования языковой и художественной реальности, среди которых ряд монографий [Баевский 2001; Белоусов 2008а; Богуславская 2008; Гринбаум 2007; Залевская 1999; Зелянская 2009; Корбут 2004; Москальчук 2003; Павлова 2004; Падучева 2004; Портер 2003; Шаляпина 2007; и др.] и докторских диссертаций [Алешина 2003; Варзонин 2001; Дрожащих 2006; Казыдуб 2006; Калашникова 2006; Моисеева 2007; Щирова 2001; и др.]. Большим событием в данной области стало издание трудов Б.И. Ярхо [Ярхо 2006]. Можно утверждать, что современная лингвистика все более активно обращается к методу моделирования, что обусловлено действием следующих факторов:
   1) возросло количество исследований, провозгласивших своим основным методом моделирование и / или имеющих целью построение модели своего предмета. Это обстоятельство часто отражается в названии диссертационных работ (электронный ресурс РГБ за период 2000–2009 гг. содержит по филологическим наукам несколько сотен диссертаций, в названии которых употребляются слова «модель» или «моделирование»);
   2) взамен обобщенных немногочисленных «языковых моделей» появились многочисленные модели частных фрагментов изучаемой языковой и культурной действительности. Образно говоря, география филологических проблем заметно детализировалась;
   3) интенсифицировались прикладные разработки и изменилось их качественное наполнение. В сфере прикладной филологии сложился настолько объемный комплекс проблем и направлений, что он, если и не «угрожает затмить» традиционные филологические интересы, то говорит о том, что не считаться с ним было бы невозможно. К «прикладным» направлениям можно отнести как уже традиционные: компьютерную лингвистику, с ее задачами распознавания речи и обработки текста, автоматического перевода и создания поисковых систем и др.; методику обучение языкам (родному и иностранным); так и относительно новые, в частности, юрислингвистику / лингвокриминалистику [Цена слова 2002; Юрислингвистика 2005], лингвомаркетологию [Белоусов 2007а, 2008б], филологическую имиджелогию и лингвополитологию [Белоусов 2007б, в, 2008в] / политическую лингвистику [Паршина 2005; Чернявская 2006; Чудинов 2008; Шейгал 2000] и др. Каждое из новых прикладных филологических направлений построено на основе применении филологического арсенала методов и понятий к решению практических задач в сфере правовой деятельности, маркетинге и рекламе, политике и СМИ.
   Становление модельной лингвистики (лингвистики моделирования языковой реальности) характеризуется вниманием к методологии и к методам моделирования, что актуализирует популярный в 1980-е и в 1990-е годы и вытесненный на периферию в настоящее время деятельностный подход. Полагаем, что на основе деятельностного и системного подходов может быть создана парадигма модельного исследования языковой реальности – модельная лингвистика.

Деятельностная исследовательская модель

   Сама исследовательская деятельность представляет собой определенную деятельностью модель, для которой характерны постановка цели (или ее отсутствие), использование определенного набора методов и приемов, существование неких принципов, видения объекта исследования, а также некоторого исследовательского идеала (к достижению которого и стремится ученый). Эта сторона моделирования объекта является первичной, она определяет общие принципы (выработанные в рамках той или иной парадигмы, к которой относит себя исследователь) собственно моделирования объекта.
   Возьмем, к примеру, два понимания филологического анализа текста (далее – ФАТ), представленных в учебной литературе.
   1. Филологический анализ – анализ, цель которого «выявление и объяснение использованных в художественном тексте языковых единиц в их значении и употреблении, причем лишь постольку, поскольку они связаны с пониманием литературного произведения как такового» [Шанский 1999, с. 5].
   2. Филологический анализ художественного текста – это «всесторонний, глубокий анализ художественного текста, то есть органическое соединение литературоведческого анализа (определение жанра, художественного метода, темы, главной мысли, композиции, системы образов и под., образных средств для раскрытия темы, главной мысли [метафор, эпитетов, сравнений и перифраз и др.]) и по-уровнего лингвистического анализа, помогающего автору выразить идейно-тематическое содержание, авторскую позицию; это анализ языковых средств, целесообразно отобранных и объединенных в единое и качественно новое целое, в художественный текст» [Болдина 2005, с. 3].
   Видно, что в определении Н.М. Шанского и Ш.А. Махмудова ФАТ, во-первых, определяется через понимание цели данной деятельности (выявить и объяснить), во-вторых, предполагает в качестве компонентов деятельности «языковые единицы» (не текстовые!). Само же понимание цели ФАТ «выявление и объяснение использованных в художественном тексте языковых единиц в их значении и употреблении…» «замыкает» саму деятельность на анализе конкретных реализаций языковых единиц, то есть служит исключительно целям лингвистического исследования. Кроме очевидного лингвоцентризма мы наблюдаем здесь и отсутствие «выхода» в более широкие научные контексты, что, по сути, оборачивается тем, что ФАТ в данном его понимании служит целям обучающим, но не исследовательским.
   В определении Н.Н. Болдиной «всесторонний, глубокий анализ художественного текста» подменяет отсутствие конкретных целей данной деятельности (зачем анализировать текст?). Кроме того, очевидно, что претензия на «всесторонний анализ» не может быть удовлетворена, т. к. текст слишком сложен для его всестороннего (исчерпывающего) рассмотрения[1]. В данном определении ФАТ представлена и определенная модель текста – уровневая (эксплицируемая посредством «поуровневого лингвистического анализа»), что само по себе уже предполагает определенные исследовательские рамки. Можно предположить, что целью ФАТ в данном случае служит экспликация идейно-тематического содержания текста. По нашему мнению, подобная цель очевидна, т. к. характерное для комплексного филологического анализа текста рассмотрение многих его сторон (например, тех, что указаны в приводимом выше определении) нуждается в неком объекте, выполняющем интегральные (синтезирующие) функции. Иными словами, за анализом разнообразных аспектов (сторон) текста должен следовать синтез результатов анализа этих аспектов. В качестве такого конструкта и предлагается идейно-тематическое содержание текста. Но данный конструкт никогда не осмысливался как интегральный, никогда не анализировались его гносеологические возможности. Без объяснений «идейно-тематическое содержание» как цель ФАТ перемещалась из одной концепции ФАТ в другую. Нам представляется, что «идейно-тематическое содержание» не может выполнять той роли, что ему отводится – сводить весь ФАТ к формулировке темы и идеи можно только в одном случае – психолингвистическом исследовании. Поэтому «идейно-тематическое содержание» мы принимаем за псевдосинтезирующий (псевдоинтегральный) конструкт ФАТ, а концепции ФАТ, ставящие своей целью экспликацию «идейно-тематического содержания», полагаем лишенными всяческого исследовательского смысла.
   В двух рассмотренных определениях содержатся не высказанные прямо парадигмальные установки, определяющие характер деятельности, ее конечные цели. Таков, в частности, принцип подхода к объекту исследования: принятие в качестве самоочевидного постулата уровневой модели текста, согласно которой текст может быть представлен в виде иерархической системы уровней (наподобие такой же уровневой модели языка). Однако тот факт, что текст МОЖЕТ быть представлен в виде уровневой модели, не свидетельствует о том, что в действительности текст ЯВЛЯЕТСЯ уровневым объектом. Здесь со всей очевидностью запечатлевается структуралистский взгляд на язык и текст. Кроме того, известная замкнутость структурализма на «языке-в-себе-и-для-себя», реализуется и в практике ФАТ. Отсутствие целей ФАТ, выходящих за пределы описания структуры текста, приводит к тому, что ФАТ при всем желании исследователей придать ему «творческие функции» остается средством научения обнаруживать что-либо в тексте.
   Приведенные примеры позволяют утверждать, что некоторые звенья деятельностной модели могут не осознаваться в полной мере как условные. Но именно деятельностная исследовательская модель детерминирует собственно моделирование изучаемого объекта.

Моделирование объекта исследования

   В одной из первых книг по языковым моделям, принадлежащей И.И. Ревзину, сущность моделирования усматривалась в том, что «строится некоторая последовательность абстрактных схем, которые должны явиться более или менее близкой апроксимацией данных конкретной действительности» [Ревзин 1962, с. 8]. Создание самой модели представлялось следующим образом: «Из всего многообразия понятий, накопленных данной наукой, отбираются некоторые, которые удобно считать первичными. Фиксируются некоторые отношения между этими первичными понятиями, которые принимаются в качестве постулатов. Все остальные утверждения выводятся строго дедуктивно в терминах, которые определяют, в конечном счете, через первичные понятия» [Там же, с. 9]. Видно, что моделирование при таком подходе напоминает дедуктивно-эмпирический метод Л. Ельмслева, который также понимал свою теорию как логическую (критическое рассмотрение концепции И.И. Ревзина см.: [Лосев 2004, с. 184–210]).
   Естественно, нет никакой особой необходимости в создании некоторой копии объекта без решения конкретных задач. Так, например, Г.П. Щедровицкий говорит о гносеологической и предметно-практической функциях модели: «Поскольку именно из этого изображения выводятся потом уже все существовавшие знания об объекте, и оно (вместе с эпистемологическими описаниями произведенных абстракций) либо служит их основанием, либо же заставляет их перестраивать, поскольку именно на его основе строится новое синтетическое знание, которое затем используется в практической работе с реальностью, постольку это изображение является моделью объекта» [Щедровицкий 1995, с. 654]. В том же направлении модель и сам метод моделирования определяет В.А. Штофф: «Под моделью понимается такая мысленно представляемая или материально реализованная система, которая, отображая или воспроизводя объект исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает нам новую информацию об этом объекте»[2] [Штофф 1966, с. 19]. Тем самым указывается на основную функцию модели: давать новые знания об объекте-оригинале. «Модель обязательно должна давать информацию о свойствах моделируемых объектов и явлений» [Бургин 1994, с. 90].
   Модель, как и теория, создается для описания определенной предметной научной области. Если «свойство отражать действительность (объект), и притом в упрощенной, абстрагированной форме, является общим у теории и модели, то свойство реализовывать это отображение в виде некоторой отдельной, конкретной и потому более или менее наглядной системы есть признак, отличающий модель от теории» [Штофф 1966, с. 15]. В отличие от теории, модель есть непосредственное представление закономерных связей и отношений изучаемой области предметной действительности в виде типичных ситуаций, структур, схем, совокупностей идеализированных объектов, «модель – всегда некоторое конкретное построение, в той или иной форме или степени наглядное, конечное и доступное для обозрения или практического действия» [Там же, с.15].
   Метод моделирования в таком случае «есть метод исследования объектов познания на их моделях; построение и изучение моделей реально существующих предметов и явлений (органических и неорганических систем, инженерных устройств, разнообразных процессов – физических, химических, биологических, социальных и конструируемых объектов) для определения либо улучшения их характеристик, рационализации способов их построения, управления ими и т. п.» [Философский… 1983, с. 381].
   Именно такое понимание модели и моделирования будет принято за основу в нашей работе. Дедуктивный характер построения модели, на наш взгляд, не препятствует ее наполнению эмпирическим материалом. Так, например, в работе будет широко использоваться метод графосемантического моделирования, который сначала описывается в виде абстрактного деятельностного алгоритма с понятиями компонент, связь, структура, иерархия и пр. Затем этот алгоритм применяется при изучении конкретного материала. То же самое производится и с другими модельными методами, приложение которых к конкретному материалу сопровождается использованием уже существующих обобщенных данных, статистик и др. Моделирование (в нашем понимании) до сих пор остается одним из наиболее «нечастотных» методов в филологии. Действительно, в лингвистике моделирование часто понимается упрощенно – как наглядная репрезентация изучаемой предметной области. Таковы, в частности, многочисленные модели порождения речи, которые представляют собой формальную наглядность, гипотетические схемы, удобно представляющие результаты исследований и / или размышлений (см., например, [Зимняя 2001, с. 254; Кубрякова 1991, с. 78]). Такое понимание модели и моделирования типично для филологии в целом. Очевидно, использование модели в такой роли принижает ее гносеологические возможности, и, по сути, свидетельствует о метафоризации исходного термина.
   Между тем, мы уже говорили о том, что моделирование объекта всегда осуществляется в рамках определенной исследовательской модели, которой придерживается (избирает для себя) ученый.
   Сказанное хорошо иллюстрирует проблематика концептостроительства, последние годы являющаяся одной из доминирующих в филологической литературе. К исследованию концепта подходят с самых разных видений этого феномена:
   1) реконструируют концепты на материале словарей (фразеологических, толковых, ассоциативных, этимологических и т. п.);
   2) концепты «вычленяют» в результате изучения «живой коммуникации», наблюдая за речью носителей языка. Материал – разговорные тексты, естественная письменная речь (Интернет-коммуникация, граффити и т. п.);
   3) изучают концепты, репрезентирующие авторское сознание в художественном тексте и даже архаические структуры сознания. Материал – художественные тексты;
   4) рассматривают концепты массового и медиа-сознания (исследование медиа-дискурса);
   5) «строят» концепты на материале ассоциативных экспериментов. Материал – реакции испытуемых;
   6) реконструируют концепты как феномены национальных культур; и др.
   Естественно, каждый из обозначенных аспектов основывается на собственном понимании своего объекта (концепта как понятия и конкретного моделируемого концепта) и методе его реконструкции (построения, создания, описания[3] и т. д.). Например, концепт, построенный на основе данных ассоциативного эксперимента будет являть собой нечто отличное от концепта, реконструируемого с помощью мифопоэтического анализа на материале художественного текста. Таким образом, этот далеко не исчерпывающий перечень подходов в концептологии позволяет наглядно показать, что итог исследовательской деятельности полностью обусловлен избранной деятельностной моделью.
   Если же говорить о моделировании объекта, то нужно заметить, что кроме цели и концепции предметной области процесс моделирования включает установки моделирования и его инструментарий. А вот здесь-то и кроется различие между разными типами моделей.
   Возьмем словообразовательные модели. В качестве моделей берется определенная схема образования слов. Можно ли данные схемы (образцы) считать моделями? Вопрос непростой и ответ на него обусловлен следующим:
   1) если исходить из понимания модели, которое предлагает В.А. Штофф: «Под моделью понимается такая мысленно представляемая или материально реализованная система, которая, отображая или воспроизводя объект исследования, способна замещать его так, что ее изучение дает нам новую информацию об этом объекте» [Штофф 1966, с. 19], и с которым нет причины не согласиться, то примеры словообразовательных моделей с точки зрения получения новой информации об объекте являются моделями в полном смысле слова. Действительно, если бы словообразовательные модели не давали нам новой информации о языке, то их существование было бы лишено всякого смысла;
   2) в то же время природа этих моделей особенная – они, по сути, являются онтологическими, т. е. существующими в языковом сознании вне процесса исследовательского моделирования. Дериватологи в данном случае утверждают реальность существования данных моделей, так как исследователь только выявляет то, что уже существует объективно, независимо от него.
   Поэтому если признать подобные образцы моделями, то это будут эмпирические модели, прочно связанные с самим феноменом (как бы удваивающие его). Особенностью изучения объектов на данном типе моделей является использование описательного подхода. Модели же «поднимающиеся» над эмпирической реальностью, гораздо сложнее, поскольку включают в себя помимо эмпирики компоненты теоретические.
   Рассмотрим явление языкового повтора. Пока проблема повтора не выходит в другие контексты и связана с изучением повтора, его разновидностей, функций и т. п., мы имеем дело с детализацией эмпирической области. Но повтор может быть осмыслен с помощью других понятий, например, симметрии. Симметрия (как выражение идеи повторяющегося) и асимметрия (как проявление неповторяющегося) являются основными составляющими процесса формообразования объектов, ритма формообразования (об этом см. [Белоусов 2008а; Корбут 1994, 2004; Москальчук 1990, 2003]). Видно, что контекст расширяется за счет привлечения теоретических компонентов симметрии / асимметрии, ритма, формообразования и формы. Теоретическая схема может пополниться за счет деталей, связанных с проблемами классификации данных теоретических конструктов. Если же к детализированной теоретической области применить формализацию, то можно получить модель объекта, существование которой обусловлено, с одной стороны, существованием самого объекта, а с другой, – деятельностью исследователя.
   Таким образом, особенность моделирования состоит в том, чтобы не удваивать реальность, а создавать реальность (в том числе и внешне похожую на действительность). Модель создает иную реальность объекта, что и позволяет получать новые знания о нем. Этим модель отличается от схем, широко представленных в филологической литературе: модели коммуникации, модели порождения речи, модели понимания и т. п. Модели коммуникации представляют собой схему изучения процесса общения с предварительно составленным перечнем параметров наблюдения. Например, 1) адресант, адресат, канал связи, код; 2) адресант, адресат, канал связи, код, кодирование, декодирование, сообщение, источники шума; 3) коммуниканты, социальный статус коммуникантов, характер коммуникации, и мн. др. Модели же порождения речи являются гипотетическими схемами, состоящими из компонентов эмпирического блока (замысел, прогнозирование, вербализация и др.). Видно, что в схемах происходит обычный процесс удвоения реальности.
   Таким образом, под моделированием объекта мы будем понимать целостную деятельностную исследовательскую программу, включающую последовательно примененный набор методов и приемов, направленных на системное представление какой-либо предметной области объекта (или предметов объекта) для получения информации об этом предмете, которую нельзя выявить в случае описательного подхода.

Системнодеятельностный подход к анализу текста

   Системнодеятельностный подход составляет основу нашего исследования феномена текста. В самом названии выделяются два компонента, каждый из которых входит в наименование известных методологических подходов: системного и деятельностного. Поэтому синтез компонентов выражает идею синтеза самих подходов. Движение в сторону синтеза системного и деятельностного подходов не является новым. В частности, известны такие варианты, как системодеятельностный подход Г.П. Щедровицкого [Щедровицкий 1995, 1999] и системно-деятельностный подход М.С. Кагана [Каган 1974; Сагатовский 2001] (см. также [Губин 1993; Резник 2003]).
   Системно-деятельностный синтез М.С. Кагана возникает в случае исследования человеческой деятельности, которую философ понимает предельно широко, включая в нее «и биологическую жизнедеятельность человека, и его социокультурную, специфически человеческую деятельность» [Каган 1974, с. 39]. Обращение к системному подходу, а значит и к принципу системности (ср. «в деятельностном подходе акцент ставится <…> на признании роли деятельности как объяснительного принципа…» [Деятельностный… 1990, с. 4]) обусловлено отсутствием естественного критерия для морфологического анализа деятельности, поэтому «системный анализ деятельности, способный представить ее как «организованную сложность», предполагает обнаружение именно такого критерия, который позволил бы рассматривать вычленяемые виды деятельности как необходимые и достаточные подсистемы целостной системы деятельности (курсив автора. – К.Б.)» [Там же, с. 51]. Таким образом, системно-деятельностный подход в данном случае предполагает, что исследование любой сферы реализации человеческой активности должно исходить из понимания ее как деятельности, организованной в соответствии с системными требованиями.
   Концепция Г.П. Щедровицкого основывается на том, что «наши представления об объекте, да и сам объект как организованность, задаются и определяются не только и даже не столько материалом природы и мира, сколько средствами и методами нашего мышления и нашей деятельности. И именно в этом переводе нашего внимания и наших интересов с объекта как такового на средства и методы нашей собственной МД (мыследеятельности. – К.Б.), творящей объекты и представления о них, и состоит суть деятельностного подхода» [Щедровицкий 1995, с. 154] (ср. «… я реализую другой – деятельностный, или, точнее, системодеятельностный, подход, который в задании основной организационной структуры мышления исходит не из оппозиции «субъект – объект», или <…> оппозиции «исследователь – исследуемый объект», а из самих систем деятельности и мышления…» [Там же, с. 145]).
   Видно, что если в концепции М.С. Кагана системное и деятельностное «измерение» объекта являются относительно свободными (отсюда: системно-деятельностный), то в концепции Г.П. Щедровицкого процесс мыследействования всегда предстает в виде системы (отсюда: системодеятельностный). Возможно, это объясняется выбором типа системы координат исследователем: системно-деятельностное описание форм проявления человеческой активности предполагает взгляд извне (когда к тому или иному объекту применяются принципы: системного и деятельностного типов описания); системодеятельностное видение объекта, напротив, исходит из того, как тот или иной объект дан сознанию, как он мыслится (в каких понятиях и категориях, с помощью каких мыслительных действий, как структурируется и пр.).
   В первом случае объект изучается исследователем-наблюдателем со стороны и полученные знания можно, пользуясь терминологией С.С. Гусева и Г.Л. Тульчинского, определить как знать-что, поскольку они «несут осведомленность о событиях, вещах, свойствах и т. д.»; во втором – объект анализируется на основании того, как он представлен в мыследеятельности исследователя, и тогда приобретенные знания – знать-как, в силу того, что они говорят о «способах действия, применения, создания и т. д.» [Гусев 1985, с. 17]. Но посредством знаний-как создается онтологическая схема самого объекта, т. е. приобретаются знания-что, а с ними и понимание относительности полученного знания, так как теперь исследователь понимает, что возникшие в процессе изучения объекта структуры, конструкты и пр., не есть только что-то объективно данное, присущее объекту, но с необходимостью приобретает свои формы под влиянием способа, средств и хода осуществления познавательной деятельности (ср. «С позиции теории деятельности объект познания может быть определен лишь относительно некоторой системы деятельности. Познающему субъекту предмет исследования всегда дан в форме практики, и потому у него нет иного способа видения действительности, кроме как сквозь призму этой практики. Поэтому во всех слоях научного знания содержится схематизированное и идеализированное изображение существенных черт практики, которое вместе с тем (а вернее, в силу этого) служит изображением исследуемой действительности» [Степин 2000, с. 168–169]).
   Показательна в отношении возможностей синтеза деятельностного и системного подходов концепция В.Б. Губина [Губин 1993]. Автор концепции, исследуя принципы организации систем и их целостность, приходит к выводу: «В нашем подходе очевидно, что <…> системой является любой объект, выделяемый деятельностью, поскольку в другой деятельности он предстает в виде набора элементов, т. е. имеющим структуру» [Там же, с. 192] (ср. «Любой объект <…> есть объект-система…» [Урманцев 1988, с. 45]). Деятельность, с точки зрения исследователя, является системообразующим фактором. Эта мысль чрезвычайно важна для понимания целостности системы: в самой системе вне человеческой деятельности нет ничего такого, что придавало бы ей целостность: «Каждому виду деятельности на данном материале соответствует свое целое, без деятельности не существующее и потому не сводящееся к материалу. Конечно, объект строится деятельностью на материале, а не высасывается ею из пальца, но есть не сам материал, как он есть. Деятельность выделяет в материале нечто главное по отношению к средствам и целям деятельности» [Губин 1993, с. 193]. Таким образом, системный анализ должен быть деятельностно осмыслен, погружен в деятельностный контекст. Именно поэтому целостность текста постоянно ускользает от традиционного лингвистического описания (ср. [Сорокин 1985, с. 6–9]), и, на наш взгляд, целостность как компонент теоретической схемы выражает идею обязательного присутствия наблюдателя в создаваемой им концептуальной действительности.
   Сказанное позволяет рассматривать осуществляющийся синтез системного и деятельностного подходов в области гуманитарных исследований закономерным и целесообразным процессом, а продукт синтеза, на наш взгляд, можно обозначать как системнодеятельностный (считаем вариант системодеятельностный не совсем удачным, т. к. в данном случае говорится не о системности, а о системе) подход. Реализация системнодеятельностного подхода позволяет рассматривать изучаемый объект в системе исследовательской деятельности, что дает возможность, варьируя саму деятельность, выявлять нечто общее, присущее объекту – его онтологический базис. Системнодеятельностное изучение объекта, в конечном счете, направлено на его онтологическое описание, поэтому можно говорить о деятельностно-онтологическом описании объекта. Сейчас же имеет смысл подробнее остановится на проблеме реализации системного и деятельностного подходов в лингвистике.
   И системный, и деятельностный подходы широко применяются в языковедческих исследованиях, хотя их интерпретация с опорой на корпоративное мышление породила два противоположных лингвистических направления: системо-и антропоцентризм. Но в своем размежевании и та и другая парадигмы предельно сузили принципы и системности, и деятельности, и более того, противопоставили их друг другу: «Лингвистике, ориентирующейся на рассмотрение системных отношений в языке, была противопоставлена лингвистика, ориентирующаяся на теорию деятельности» [Хартунг 1989, с. 41] (ср. «Обращение к теме человеческого фактора в языке свидетельствует о важнейшем методологическом сдвиге, наметившемся в современной лингвистике, – о смене ее базисной парадигматики и переходе от лингвистики «имманентной» с ее установкой рассматривать язык «в самом себе и для себя» к лингвистике антропологической, предполагающей изучать язык в тесной связи с человеком, его сознанием, мышлением, духовно-практической деятельностью» [Постовалова 1988, с. 8]).
   В последнее время наблюдаются попытки синтезировать подходы в виде трактовки отношений между ними в духе принципа дополнительности. В полной мере это обстоятельство находит отражение во многих диссертационных исследованиях, в которых часть работы выполняется в русле традиционного системно-структурного анализа, а в другой части производится экспериментальная «проверка» высказанных положений на небольшом фрагменте, взятом из первой части исследования. Возможно, подобный методологический прием и примиряет две парадигмы, однако, синтез системности и деятельностности лежит совсем в другой плоскости.
   Системному подходу в лингвистике «повезло» в большей степени, чем деятельностному. Это отражается хотя бы в том, что с помощью системного (системно-структурного) подхода была создана единственная целостная модель языка. Поэтому критика системного подхода (ассоциирующегося у многих с системоцентризмом) должна направляться не на «подрыв основ» модели, а на развитие самого системного анализа, например, с помощью использования средств общей теории систем ([Карпов-2003]).
   Проблематика системного движения достаточно широка [Анохин 1978, 1999; Губин 1993; Каган 1974; Казарян 1996; Карпов 2003; Коробко 1998; Левич 1996а, б; Лосев 2004; Мильман 1987; Садовский 1978; Сидоров 1987; Солнцев 1971; Сороко 1984; Судаков 1984; Тюхтин 1988; Урманцев 1974, 1988; Федоров 2000; Федоров 1998; Швырков 1978; Щедровицкий 1995, 1999; Юдин 1997 и др.]. Вместе с тем, системный подход в своих разных интерпретациях обнаруживает много общего. Принципы системного подхода реализуются в системном анализе, который представляет собой сложно организованную (иерархически) совокупность исследовательских деятельностей, действий и операций, направленных на необходимую и достаточную степень описания, объяснения и предсказания поведения изучаемого объекта с позиции устанавливающего эту степень (при формулировании цели изучения) субъекта-исследователя. Мы видим, что системный анализ содержит в своем определении три компоненты: субъект-исследователь, изучаемый объект и научная деятельность субъекта с объектом. Именно поэтому системный анализ может иметь несколько интерпретаций.
   1. Представление изучаемого объекта, явления и т. п. в виде целостной системы, обладающей системными качествами, и проведение определенных операций с этим объектом-системой (установление элементов системы, отношений между ними, иерархической организации и т. д.). Именно к подобного рода представлениям о системном анализе относятся утверждения методологов о системообразующем факторе, эмерджентности, взаимодействии системы и среды, кооперативности процессов в подсистемах единой системы, развитии и самоорганизации системы, управляющих параметрах и параметрах порядка, прямой и обратной положительной и отрицательной связи и др. Данная интерпретация системного метода акцентирует внимание не столько на методах изучения объекта, сколько на его организации (структуре), а точнее, на организации не самого объекта, а структуре определенного (исследовательскими процедурами и знаниями) ракурса его рассмотрения, то есть структуре предмета. Общая теория систем, кибернетика, синергетика, теория информации и теория случайных процессов говорят о системном подходе в этом смысле.
   2. Многоаспектное описание одного и того же объекта, то есть выделение у него разных предметов, сообразующихся с различными научными областями, и последующий синтез результатов разнопредметного исследования объекта. Выделение же предметов составляет базис деятельностного подхода, и именно поэтому принципиально неизбежен синтез системного и деятельностного подходов. Эта интерпретация системного метода направлена не столько на объект исследования, сколько на разработку разнообразных методов изучения этого объекта. «Системные проблемы возникают тогда, когда мы имеем объект (реально данный или подразумеваемый), зафиксированный в нескольких разных предметах, и мы должны их соединить либо в ходе нашей практической работы, либо теоретически, в предположении, что эти разные предметы описывают один объект изучения» [Щедровицкий 1995, с. 76]. По преимуществу дисциплинарные области совмещают системный метод в той и другой интерпретациях.
   Говоря о системном рассмотрении изучаемых объектов, стоит сразу сказать, что такое их представление есть акт познания, который, конечно, базируется на объективных закономерностях бытия данных объектов. Следует различать сам объект, или объект-феномен, и объект-систему, или модель этого объекта. Действительно, представление объекта в виде системы означает некоторую схематизацию объекта, проведенную по какому-то основанию. Понятие системы и ее компонентов относительно. Их выделение всегда абстрактно, так как любая реальность представляет собой систему лишь по отношению к составляющим ее компонентам. Сами же компоненты (их выделение из целостного объекта) есть продукт исследовательской деятельности, преследующей релевантные этой деятельности цели и использующей при этом адекватные им средства и методы. Очевидно, что при этом один и тот же объект может быть представлен в виде разных систем.
   Кроме того, любая предметная действительность, рассматриваемая как система, всегда входит компонентом в состав другой, более сложно организованной системы, или метасистемы, (которую можно «выделить» из окружающей действительности, имея более общие (фундаментальные) исследовательские задачи). Естественно, в зависимости от задач исследования такая метасистема может иметь разную структуру и содержать компоненты, выделенные по разным основаниям. Например, в языкознании текст можно рассматривать как сложноорганизованную многоуровневую систему, состоящую из компонентов языковой системы (фонем, морфем, лексем, синтаксем и гиперсинтаксем). Текст можно рассматривать и как систему пропозиций, микротем и др., и как систему, организованную по другим основаниям: сюжета, композиции, мотивов, системы персонажей и мн. др.
   Таким образом, любой объект имеет некоторое множество предметных областей. Системный метод в целом направлен на то, чтобы 1) представить предварительно выделенные (в процессе исследовательской деятельности) предметные области в виде системно-структурных образований и 2) осуществить интеграцию (синтез) данных предметов-систем.

Текст как пространственно-временной феномен

   Если взглянуть на современное состояние лингвистики со стороны методологии науки, то можно обнаружить, что происходит, на первый взгляд, сильное обновление содержания предмета за счет междисциплинарного контекста. Это касается уже не отдельных лингвистических ответвлений, как то: психолингвистики, социолингвистики, этнопсихолингвистики и др., – а распространяется на всю дисциплинарную область. Такого рода движение внутри науки, в первую очередь, направлено на поиск новых подходов к изучению онтологии языка и принципам ее описания [Богин 2000, 2002; Гаспаров 1996; Залевская 2001; Зубкова 1999; Караулов 2002; Карпов 2003; Кубрякова 1991; Москальчук 1998, 2003; Павиленис 1983; Розенов 1982; Сорокин 1985 1989; Степанов 2001; Халина 1997, 1998; Чувакин 2000; Шабес 1989; Шаховский 1998 и мн. др.]. Каждая из создаваемых языковых моделей есть семиотическая система с характерными для нее организацией, взаимосвязью между элементами, правилами пользования. Появляющиеся в последние годы «когнитивные», «антропоцентрические» модели, несмотря на весь их критический пафос, так и не могут потеснить самую традиционную из существующих моделей – «язык как система знаков».
   Происходит это, на наш взгляд, потому, что онтологическое описание языка (термин Г.П. Щедровицкого), проводимое, например, в рамках антропоцентрической парадигмы, или когнитивного подхода, по-прежнему игнорирует материальную сторону объекта изучения, что фактически оборачивается анализом той же языковой системы (точнее, фрагментов системы) в определенных условиях ее функционирования. Невнимательное отношение к материальной стороне языка не дает возможности рассмотрения его как сложного материального, идеального и социального единства (о значимости звуковой стороны знака см.: [Жинкин 1998; Зубкова 1999; Николаева 2000; Черемисина-Ениколопова 1999; Шпет 2003]). Все чаще обоснованной критике подвергаются доминирующие представления о произвольности знака: «…характер означающего и его связь с означаемым не могут быть произвольными потому, что они формируются всей совокупностью иерархических (конститутивных), синтагматических и в особенности парадигматических отношений, задающих категоризацию языковых знаков в соответствии с их значением и функцией» [Зубкова 1999, с. 211].
   Кроме того, в существующих моделях и теориях языка, построенных на базисе слов и предложений, не нашло отражение реальное необратимое пространственно-временное бытие как форма его движения, в силу чего функционирование языка не могло быть ни адекватно описано, ни, тем более, объяснено и спрогнозировано. Ахронотопичность лингвистических теорий явилась причиной исключения текста из явлений языка, с помощью введения дихотомии «язык-речь». Языковая модель (язык как система знаков) стала восприниматься как реальность, заслоняя собой сам язык (ср. с размышлениями о языке-конструкте и языке-феномене, языке1 и языке2, грамматике языка и грамматике лингвиста [Залевская 1999, с. 30–32; Кубрякова 1991, с. 9–13; Тарасов 1987, с. 127 и др.]). Исходным моментом, с которого следует начинать описание онтологии языка, выступает выбор единицы описания, наиболее полно представляющей объект, – такой единицы, в которой сошлись бы физическое, концептуальное (содержательно-смысловое) и деятельностное измерение языка. Такой единицей, несомненно, является текст – языковая единица, в которой в полной мере и проявляются свойства языка. Текст есть форма жизни языка, что определяет статус текста: «.первичная данность и исходная точка всякой гуманитарной дисциплины» [Бахтин 1997, с. 320].
   Поэтому для понимания природы текста как становящейся целостности необходимо включение в его возможные определения и модели временного или пространственно-временного фактора. О значимости временного фактора для анализа текста писал Б.И. Ярхо, подводя фундамент под методологию точного литературоведения: «Литературное произведение воспринимается во времени, то есть формы его действуют на нас последовательно, сукцессивно. Есть целый ряд литературных форм, сама природа коих основана на порядке. А между тем, порядковый анализ еще находится в зачаточной стадии развития. Анализ сукцессивности можно прямо назвать делом будущего. Сейчас еще ничего не сделано. Речь идет о контрапунктировании, то есть о написании форм всех трех областей (фоники, стилистики и поэтики. – К.Б.) в том порядке, в каком они доходят до сознания, воспринимающего произведение в первый раз» [Ярхо 2001, с. 468][4]. Интерес к сукцессивной природе речевых произведений проявляют психолингвисты [Выготский 1998; Жинкин 1998; Сахарный 1989 и др.]. В теории текста также интересны отдельные исследования, основывающиеся на представлении о тексте как протяженном объекте. Так, например, в работе Дж. Б. Смита исследуется распределение темы в тексте, при этом текст рассматривается как линейная последовательность слов, а тема – как группа слов и словосочетаний, появляющихся в этой последовательности [Смит 1980].
   Интерес к пространственно-временному аспекту изучения текста обусловлен невозможностью охватить текст «единым взглядом» (симультанно, одномоментно). Если же обратиться к бытию текста, то можно отметить, что в каждый момент времени в реальной речевой деятельности функционирует только часть текста. Как целое текст существует в двух случаях:
   1) ментальной репрезентации (в этом случае и говорится о целостности как о психолингвистическом явлении);
   2) абстрактного исследовательского конструкта, где текст а) переводится в письменную форму, если до этого он существовал в форме устной, б) предназначается не просто для чтения, а для сопоставления разных единиц, находящихся в нем (исследования).
   Рассматривая пространственно-временное бытие текста, отметим, что текст закрепляется в письменном виде и воспринимается посредством зрения как пространственный феномен. (Мы говорим о письменной форме текста, поскольку исследователь вынужден иметь дело только с такой формой существования речи. В частности, изучение разговорной речи обязательно проходит фазу графической репрезентации устных форм). Осуществление анализа текста с опорой на его пространственное существование необходимо в силу того, что текст, будучи представленным в письменной форме, воспринимается как вещь, имеющая границы – начало и конец. Тем самым создается иллюзия целостности объекта, необходимая для его анализа. Моделирование целостности заключается в том, что фактор времени мысленно исключается из процесса функционирования текста; исследователь видит перед собой в любой момент времени не какую-либо часть текста, а весь текст, причем, письменный, как пространственный феномен. Расположенный в пространстве, текст, однако, не теряет совсем связи со временем: начало текста может быть отмечено исследователем как предшествующее, середина – как последующее, а конец – как самое позднее во времени. Но, по сути, наделение текста пространственным существованием создает условия для обратимости времени.
   Поскольку время в письменном тексте становится привязанным к пространственным координатам, то оно обретает свойство равномерной длительности. Взамен темповой неоднородности разговорной речи полагается монотонность говорения, хотя, в принципе, исследователь может приписать тем или иным участкам текста различные темповые и ритмические (и иные) параметры на основе собственных наблюдений над текстом в его реальном функционировании. Этот недостаток моделирования (который легко, как мы видим, преодолим) покрывают многочисленные достоинства, из которых отметим следующие. Очевидно, что, переводя текст в пространственное измерение (в письменную форму), мы создаем условия для его воспроизводимости, для полного проявления формы текста. (Ср. «Становление, развертывание и проявление формы во всей полноте своих свойств требуют вполне определенного конечного времени. Более того, нельзя говорить о существовании такой формы, если она не является устойчивой, не воспроизводится в одном и том же виде на протяжении существенно большего, чем упоминавшееся, времени» [Сарычев 1996, с. 291]). Другим достоинством видится то, что исследователь может изучать внутрисистемные связи и отношения в тексте с любой (и в любой) его точки и так долго, сколько необходимо. При этом возникает вопрос: изучаются ли в подобном исследовательском режиме именно сущностные качества текста?
   Ответ дает теория деятельности, согласно которой текст может рассматриваться как процесс и результат речемыслительной деятельности, как опредмеченная форма ее существования, и при этом он обладает пространственно-временной протяженностью, что и позволяет исследовать процессуальность создания и восприятия текста. Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что, если текстопорождение и текстовосприятие как деятельности однонаправлены во времени-пространстве, то исследовательская деятельность, как правило, игнорирует эту направленность и необратимость времени[5].
   Заметим, что исследования текста в аспекте его процессуальности пока находятся на периферии проблем теории текста, поскольку в лингвистических исследованиях слишком большое место отводилось и отводится бытию отдельного слова в тексте. Однако значимость факторов пространственно-временной организации текста можно обнаружить практически в любом исследовательском аспекте, связанном с бытием текста. Так, например, текст традиционно определяется как линейно организованная последовательность языковых знаков, обладающая сложной структурой. Каждый из знаков в речевом сообщении имеет некоторое значение. Но в таком случае имеет ли текст значение? Если текст имеет значение, то он представляет собой один из типов знаков – тоже знак или метазнак. Поскольку текст не является элементом системы языка, то напрашивается отрицательный ответ. Используя сугубо лингвистическую аргументацию, М.Я. Дымарский доказывает, что «текст сам по себе, как целое, не является знаком ни в каком смысле – ни языковым, ни «речевым», ни каким бы то ни было еще. Под текстом понимается особая, развернутая вербальная форма осуществления речемыслительного произведения» [Дымарский 2001, с. 36]. В данном определении текста, на наш взгляд, эксплицирована установка на процессуальность, включение временного фактора (ср. развернутая форма, осуществление).
   Текст целиком и полностью обнаруживает свое бытие через основные формы движения материи, и его содержание также раскрывается посредством этих форм. Содержание текста протяженно в пространстве-времени по той причине, что для экспликации содержания всякий раз требуется проведение определенных интерпретационных процедур, устанавливающих разного рода взаимосвязи с элементами (компонентами, единицами) структуры (структур) текста. Содержание текста вырастает из целостной деятельности интерпретатора, сама же деятельность предстает как целенаправленно организованная хронотопическая последовательность приемов, действий, операций, объединенных разными методами и подходами к тексту.
   Заметим, что, выделяя из объекта те или иные предметы и представляя последние как системы (см. выше), мы тем самым получаем и совершенно разные виды времени в каждой из систем. Так, например, Р.А. Зобов и А.М. Мостепаненко говорят о реальном, перцептуальном и концептуальном времени, где концептуальное и перцептуальное время можно отнести к внутреннему времени системы текста [Зобов 1974, с. 11]. В принципе, можно выявить и другие виды времени (например, конвенциальное и индивидуальное и т. д.), поскольку проблема времени – это проблема определенности системы и часов, которые, по утверждению А.П. Левича, есть «эталонный объект, принадлежащий определенному уровню строения системы» [Левич 1996б, с. 238].
   Проблема внутреннего времени системы актуальна, поскольку невозможно подменить внутреннее время объективным (например, астрономическим) временем, ведь о времени можно судить только по тем изменениям, которые происходят в системе. Анализируя процесс изменений в системах, А.Д. Арманд пишет: «Происходящие изменения не могут быть непрерывными и однородными. Их количественные и качественные характеристики должны меняться. Изменения могут служить «метками», позволяющими квантовать процесс и таким образом задавать единицу для сопоставления длительности процессов» [Арманд 1996, с. 204]. Интенсивность же происходящих изменений в системе может зависеть в первую очередь не от хода объективного времени, а от характера внутрисистемных связей, ускоряющих или замедляющих изменения. Отсюда очевидно, что происходящие изменения не могут быть непрерывными и однородными, их количественные и качественные характеристики должны меняться. В этом смысле структура текста негомогенна, и способы преодоления гомогенности должны быть одним из предметов исследования в теории текста. Возникает задача создания шкалы собственного времени системы-текста, которая может быть сконструирована на основе «меток» изменения в нем тех или иных свойств. Проблема, в конечном счете, заключается в том, можно ли обнаружить некий базисный тип внутреннего времени текста?
   Интенсивность происходящих изменений в системе, которая является маркером внутреннего времени и зависит от характера внутрисистемных связей, задает ритм движения текста от абсолютного начала к абсолютному концу. Поскольку развертывание (функционирование) текста одновременно выражает процесс, идущий от его становления к завершению (свертке), и поскольку текст представляется в исследовательской перспективе в пространственной плоскости, то логично связать шкалу собственного (внутреннего) времени текста с пространственной шкалой, ведущей отсчет от абсолютного начала текста. Единицей такой шкалы, в частности, может служить слово (в качестве альтернативы учеными рассматривались и иные варианты, например, выдвигаемые еще в 1941 г. Б.И. Ярхо, который использовал в качестве единицы счета слово и даже слог [Ярхо 2001, с. 444–445]). Для текстов больших объемов единицей счета могут выступать предложение, абзац, глава и пр., а для циклов и гипертекстов – текст (см., например, анализ пушкинского цикла «Подражание Корану» [Москальчук 1998]).

Метод позиционного анализа текста

   Метод, созданный для изучения пространственно-временной организации текста, получил название метода позиционного анализа [Белоусов 2008а; Корбут 2004; Москальчук 2003]. Рассмотрение текста как становящегося объекта актуализирует представления о неоднородности его пространственной протяженной структуры, что сближает позиционный анализ с теорией сильных позиций [Арнольд 1978; Кухаренко 1980; Черемисина 1981 и др.].
   Основное различие между позиционным анализом и теорией сильных позиций состоит в том, что предмет позиционного анализа – позиционная структура текста как неоднородное целое. С помощью позиционного анализа исследователь стремится не просто обнаружить и описать сильные позиции в тексте (например, начало и конец, заглавие, эпиграф и др.), но представить весь текст как последовательно разворачивающуюся структуру, пронизанную многочисленными связями между предшествующей и последующей позициями.
   Метод позиционного анализа, с нашей точки зрения, имеет трехуровневое строение[6].
   1. Первый уровень отражает существо самого метода, которое состоит в позиционировании интересующих исследователя языковых единиц в линейном ряду всех единиц текста. Поскольку текст имеет границы (начало и конец), постольку начало принимается за «0», а конец за «1» независимо от размера текста. Это позволяет сопоставлять тексты разных объемов. В ряду (от 0 до 1) линейно расположены все языковые элементы данного текста. За единицу счета принимается словоформа. Чтобы локализовать какой-либо элемент на заданном отрезке (0; 1), нужно разделить порядковый номер искомой словоформы на общее количество словоформ в тексте. Этот уровень (вариант) позиционного анализа направлен только на то, чтобы позиционировать, привязать искомые языковые единицы к текстовой оси (от 0 до 1).
   Эта интерпретация метода позиционного анализа позволяет (с опорой на универсальную шкалу):
   1) выявлять универсальные параметры распределения каких-либо языковых явлений в тексте (что впервые было сделано Г.Г. Москальчук [Москальчук 2003];
   2) сопоставлять (синхронизировать) сценарии развертывания языкового субстрата разной природы одного и того же текста, например, синхронизировать ритм размеров предложений и ритм размеров синтаксических звеньев; интенсивность развертки эмотивного и просодического пространств и др., что было впервые осуществлено в работе [Белоусов 2002].
   Данное понимание метода позиционного анализа наиболее приближено к природе текста. В качестве теоретической базы выступают положения о пространственно-временном как конститутивном факторе существования текста. Подход к тексту как симультанному образованию определяется посредством анализа сукцессивной его реализации. Основные понятия, используемые на данном уровне анализа: координата, вероятность, интенсивность. Позиционная же локализация компонентов текста – один из основных независимых параметров, описывающих динамику становления текста как целостности.
   2. Второй уровень связан с дополнительно вводимыми теоретическими конструктами, в качестве которых выступают: а) постулат о единых принципах формообразования текста и формообразования объектов природы и искусства; б) признание пропорции золотого сечения в качестве базиса формообразования (о золотом сечении см.: [Белоусов 2005; Деев 2001; Ковалев 1989; Корбут 1994, 2004; Коробко 1998, 2000; Москальчук 2003; Розенов 1982; Черемисина 1981; Шафрановский 1985; Шевелев 1990]).
   Одной из первых проблема золотого сечения как конститутивного принципа строения текста была поставлена Н.В. Черемисиной. Исследователь определял гармонический центр текста (ГЦ) как синтагму, «которая стоит в «точке» «золотого сечения» и делит предложение на две неравные части в соответствии с гармонической пропорцией, так называемой, винтовой симметрией» [Черемисина 1981, с. 118]. В целом, автор связывал гармонический центр с функцией выделения наиболее важного для восприятия экспрессивно-эмоционального содержания текста, с появлением интонационного пика, который заставляет читателя ожидать выхода из напряжения, то есть, разрешения. Важным является также вывод Н.В. Черемисиной о том, что в пределах абзаца или небольшого стихотворения между гармоническими центрами каждой синтагмы устанавливаются эксплицитные смысловые связи. Гармонический центр может совпадать с мелодической вершиной предложения (с тональным максимумом) или (реже) с самой низкой «точкой» внутри предложения (мелодический минимум). Автор приходит к выводу, что «мелодическое выделение ГЦ – общая особенность художественной речи <…> ГЦ оказывается… конструктивным и эмоциональным «стержнем», вокруг которого объединяются тяготеющие к нему эмоционально менее значимые синтагматическое и… фразовое ударения» [Черемисина-Ениколопова 1999, с. 220]. Автором подчеркивалось также интуитивное выделение гармонического центра пишущим и читающим.
   Текст имеет следующую позиционную структуру (в том виде, в котором она изучена на сегодняшний день) [Москальчук 1998, 2003]:
   – абсолютное начало (Абс. Н., первая словоформа);
   – зачин (Зачин, на расстоянии 0,136 от начала текста);
   – гармонический центр зоны начала (ГЦн, на расстоянии 0,236 от начала текста);
   – гармонический центр текста (ГЦ, на расстоянии 0,618 от начала текста);
   – абсолютно слабые позиции (АСП1, АСП2, на расстоянии 0,236 вправо и влево от ГЦ текста);
   – абсолютный конец (Абс. К., последняя словоформа).
   Абс. Н., Абс. К., ГЦн, ГЦ – называются позициями и в пространстве текста имеют протяженность равную словоформе. Например,
   Абс. Н – занимает место первой словоформы текста. Зачин, АСП1, АСП2 являются срезами и в текстовом пространстве приходятся на «разъем» между словоформами. АСП1, АСП2 являются границами позиционных зон текста: зоны начала (Абс. Н. – АСП1), зоны гармонического центра (АСП1 – АСП2) и зоны конца (АСП2 – Абс. К.).
   В позиционной структуре текста выделяется два гармонических центра: ГЦ – гармонический центр всего текста и ГЦн – гармонический центр зоны начала. А.Ю. Корбут полагает наличие гармонического центра в зоне конца текста (расстояние 0,944), что имеет под собой основания [Корбут 2004]. Между позициями (и срезами), маркирующими возраст системы-текста, расположены интервалы, в которых полагается качественная однородность происходящих процессов. Между Абс. Н. и Зачином располагается интервал Зачин; между Зачином и ГЦн – пред-ГЦн; между ГЦн и АСП1 – пост-ГЦн; между АСП1 и ГЦ – пред-ГЦ; между ГЦ и АСП2 – Пост-ГЦ; между АСП2 и Абс. К – конец (см. рисунок 1).

   Рисунок 1. Позиционная структура текста

   На этом уровне позиционного анализа «время входит в состав структуры целого текста в виде позиционной последовательности, а также межпозиционных интервалов. Прослеживая репрезентанты течения тех или иных процессов в аналогичных позициях текста и интервалах между ними, можно изучать изменения состояний структуры целого с течением внутреннего пространства-времени текста как системы. Анализ возможен как в отдельном тексте, так и в совокупности текстов» [Москальчук 1998, с. 192]. Весь конструкт, который представлен на рисунке 1 и включает в себя: 1) набор позиций и срезов, 2) позиционных интервалов и 3) позиционных зон, – получил название метроритмической матрицы. В качестве операциональных понятий на данном уровне используются: позиционный срез, координата, инвариант, метроритмическая матрица и ее составляющие, интенсивность, вероятность.
   Метроритмическая матрица получена в ходе исследований большого количества текстов и отражает распределение элементов симметрии в определенных позициях – собственно, как сильные, так и слабые позиции были выделены Г.Г. Москальчук на основе изучения концентрации в тексте лексико-грамматических повторов [Москальчук 1990, 2003]. Однако использование метроритмической матрицы при анализе конкретного текста часто не приносит никаких результатов – в конкретных текстах языковой субстрат может распределяться совершенно иначе, нежели предполагает метроритмическая матрица. На наш взгляд, вся ситуация с выделением четко зафиксированных позиций, интервалов и др., рассмотренная не со стороны инварианта, а в аспекте его конкретных проявлений, значительно сложнее, чем инвариантная модель. Если обратиться к формообразованию природных объектов и объектов искусства, то можно увидеть, что золотое сечение в его чистом виде редко является основным и единственным принципом организации формы. Гораздо чаще при формообразовании единичных объектов присутствуют разные модификации золотого сечения и других пропорций, образуя очень пеструю систему. Полагаем, что эти же явления должны присутствовать и в процессах формообразования конкретных текстов.
   Еще одним фактором, значительно ослабляющим применение предлагаемой модели, является возможность совершенно иной закономерности распределения языкового субстрата в тексте (об этом см. в разделе, посвященном изучению структуры темпорального пространства текста).
   Очерченные проблемы приводят к необходимости в процессе анализа текста как пространственно-временного объекта опираться на метод позиционного анализа в его первой интерпретации, которая нацелена только на позиционирование искомых языковых единиц на текстовой оси (от 0 до 1). Между тем, в процессе интерпретации полученных результатов (пространственных распределений тех или иных аспектов бытия текста), уместно опираться на позиционную шкалу, поскольку в отношении спецификации позиционных срезов накоплены некоторые данные (основные результаты проведенных исследований представлены в табличной форме (см. таблица 1)).
   3. Третий уровень метода позиционного анализа подразумевает более сложное «примеривание» теоретической схемы к конкретному материалу. Данный уровень анализа дополняется введением ряда понятий и допущений.
   Формы движения материи (пространство и время) создают и форму объекта, в частности, текста. Единицей (измерения) пространства-времени текста служит словоформа (элемент его процессуальности). Всякая форма состоит из повторяющихся и неповторимых (в рамках целого) комплексов. Единство и последовательность этих симметро-асимметричных комплексов в рамках целого задает ритм его формы.

   Таблица 1.
   Характеристики расположения языковых единиц в тексте в аспекте его позиционной организации[7]


   По отношению к тексту выдвигается следующее утверждение: всякий текст независимо от его объема, функционально-стилистической принадлежности имеет в своей основе некоторые универсальные сценарии становления его глубинной структуры (формы), которые и выражают взаимодействие ее симметричных и асимметричных комплексов. Движение языковой материи текста относительно позиций-констант и определяет ритм становления его формы. Поскольку каждая из позиций находится в тексте внутри предложения, то последнее членится на равные и неравные отрезки, что и создает ритм внутри целого текста. Членя предложения на равные доли, позиция задает монотонный ритм формообразования. Разделяя же предложения на неравные доли, пропорция создает ритмический рисунок с помощью акцентов на правую (устремленную к концу) и левую (устремленную к началу) долю предложения. Право-и левосторонняя асимметрия создает акцентность формы, в которую встраивается монотон равных долей. Взаимодействие противоположных акцентных тенденций и создает все богатство разнообразия (в определенных границах) форм текста.
   Последним штрихом к созданию теоретической схемы будет введение понятий циклической связи (связи между лево-и правосторонней асимметрией) и плотности циклических связей (суммы циклических связей между теми или иными позициями текста в том или ином интервале текста, который определяется как длительность между двумя соседними позициями). Третий уровень позиционного анализа текста использует в качестве необходимых следующие понятия: координата, инвариант, метроритмическая матрица и ее составляющие, интенсивность, вероятность, симметрия / асимметрия, цикл (циклическая связь), формула текста (подробнее см.: [Москальчук 2003]).
   Центральным понятием данного уровня позиционного анализа становится формула текста, которая отражает плотность циклических связей между позиционными срезами, членящими предложения текста. Возникает вопрос: какие стороны структуры и / или функционирования текста отражает его формула и плотность циклических связей. В работах, выполняемых в данной области, предполагалось, что плотность циклических связей соотносится с концентрацией элементов симметрии, а максимум плотности циклических связей является креативным аттрактором текста (далее. – КА), передающим наиболее важную информацию [Москальчук 1998; Солодянкина 2004; Болдырева 2007].
   Однако, как показали результаты исследования В.А. Дорофеевой, – статистика распределения элементов симметрии по 6 интервалам (зачин, пред-ГЦн, пост-ГЦн, пред-ГЦ, пост-ГЦ и конец) для 906 русских поэтических текстов [Дорофеева 2004] – формула текста никаким образом не связана с распределением элементов симметрии в нем. Доказано это было следующим образом: 1) для каждого из исследуемых текстов была определена модель формы и выявлено распределение плотности циклических связей в интервалах и 2) в каждом интервале анализируемых текстов были подсчитаны лексические (тематические) повторы (элементы симметрии). С помощью метода корреляционного анализа полученные данные были соотнесены друг с другом. В результате было установлено, что формула текста не коррелирует с динамикой элементов симметрии на уровне тематического повтора.
   То же самое можно сказать и о корреляции креативного аттрактора, вычисляемого с помощью формулы текста (предполагаем возможность совершенно иного метода обнаружения КА в тексте), и наиболее важной текстовой информации. Статистически значимых отличий в распределении разного рода языковых единиц и категорий между КА и другими областями текста нет (это показывают результаты исследований Э.Т. Болдыревой [Болдырева 2007]). Поэтому в практике филологического анализа текста применение метода позиционного анализа на его втором и, особенно, на третьем уровнях оказывается проблематичным. Как отмечает Н.С. Болотнова: «Вместе с тем далеко не всегда попытки использовать этот метод (метод позиционного анализа. – К.Б.) на практике венчаются успехом: представляется, что в смысловой интерпретации опора на формальные критерии может служить лишь вспомогательным средством» [Болотнова 2003, с. 42]. Строго говоря, так и остается непроясненным, что же отражает формула текста на языковом и текстовом уровнях.
   Таким образом, из всех вариантов (уровней) позиционного анализа текста его первый (базовый) уровень является наиболее жизнеспособным. В то же время, где это оказывается возможным, мотивировано и обращение ко второму его уровню. Третий же уровень метода позиционного анализа представляется нам не имеющим отношения к организации физического и семантического пространств текста.

Метод графосемантического моделирования

   Если метод позиционного анализа связан с исследованием текста как сукцессивного лингвистического объекта (чем исчерпывается сфера применения данного метода), то метод графосемантического моделирования используется для представления структуры текста (и других объектов) как симультанного образования.
   Метод графосемантического моделирования является методом, разработанным К.И. Белоусовым и Н.Л. Зелянской для анализа языковых, литературных и культурных объектов. Сфера его применения многообразна: концептуальная организация семантического пространства текста [Белоусов 2008а]; исследование функционирования системы литературоведческих категорий в рецептивных пространствах учительского и филологического микросоциумов [Зелянская 2005]; моделирование эпохального семиозиса русской литературы 18401850-х гг. [Зелянская 2009]; моделирование понятийного потенциала термина [Белоусов 2008 г, Стренева 2009]; и др. Метод применяется в прикладных филологических работах – в лингвомаркетологии и нейминге (создание марочного имени) [Белоусов 2007а]; в лингвополитологии и филологической имиджелогии (в работах по реконструкции имиджевых портретов политиков и политических организаций [Белоусов 2008б]; и мн. др.
   Графосемантическое моделирование представляет собой метод графической экспликации структурных связей между семантическими компонентами одного множества. В качестве такого множества, как правило, выступает либо принципиально незамкнутая совокупность данных, либо некоторая целостность, состоящая из конечного набора компонентов. Основное условие, позволяющее использовать описываемый метод, – наличие связей между компонентами множества. Характер связей, конечно, может заметно различаться: они либо обусловливаются специфическими особенностями целого, либо реконструируются с помощью статистической обработки и интерпретации результатов. Метод графосемантического моделирования позволяет представить набор данных в виде системы, в которой каждый из компонентов имеет иерархическую и топологическую определенность по отношению к другим компонентам и всей системе в целом. Эта структурная контекстуальность, в свою очередь, позволяет интерпретировать каждый компонент системы в отношении к возможным причинам его появления и вариантам его дальнейшего развития.
   Надо заметить, что в филологии накоплен некоторый опыт графического представления исследовательских данных. Такая форма модельного рассмотрения объекта является не только наглядной репрезентацией материала, но и самостоятельным средством научного анализа. Отражение особенностей структурной организации объекта в графической модели стремится к максимальной релевантности, т. к. все элементы структуры даны в ней одновременно и иерархические зависимости, связи между элементами, а также сила и актуальность этих связей приобретают дополнительный прогностический потенциал. Структурная модель, передающая особенности взаимодействия между элементами в рамках целого, содержит «в свернутом виде» альтернативные сценарии собственного развития, т. е. преодолевает статичность, свойственную синхронии, и становится хроноструктурной.
   Алгоритм проведения графосемантического моделирования включает пять шагов:
   1) проведение компонентного анализа отобранного материала (слова, фразы и др.);
   2) проведение полевого анализа (на основании выделенных компонентов);
   3) обнаружение основных связей между полями в пределах всей выборки контекстов;
   4) графическая экспликация результатов анализа;
   5) интерпретация полученной модели.
   Охарактеризуем более подробно этапы проведения графосемантического моделирования.

   1. Компонентный анализ.
   Компонентный анализ является одним из основных инструментов лингвистического анализа (см. например, [Кузнецов 1986, Болотнова 1999]). Однако, на наш взгляд, можно выделить два варианта компонентного анализа: анализ по единицам и анализ по элементам. Вариант компонентного анализа по элементам предполагает разложение анализируемых языковых единиц до предельных, первичных сем. При анализе по единицам (аналог термину, введенному Л.С. Выготским [Выготский 1998, с. 13]) последний компонент членения еще сохраняет качества целого, т. е. может служить объектом анализа, репрезентирующим индивидуальные черты целого объекта. Дальнейшее же членение приводит к выделению элементов, синтез которых уже не позволяет получить исходный объект. В нашем случае мы используем метод компонентного анализа «по единицам».

   2. Полевый анализ.
   Проведение полевого анализа в рамках метода графосемантического моделирования также имеет свою специфику. Формируемые нами семантические поля состоят из выделенных в процессе анализа материала компонентов, имеющих смысловую общность. Эти компоненты не дифференцируются по значимости, но они могут группироваться в рамках пространства понятийного поля по более дробным основаниям, нежели основание, по которому сформировано вобравшее их поле. Более того, если в процессе развития исследуемого предмета (например, при изучении диахронической динамики понятия) будет наблюдаться усиление значимости какой-либо из семантических групп, ранее входивших в самостоятельное поле (оно преодолевает порог статистической значимости), то мы начинаем рассматривать эту группу в качестве актуализировавшегося в новых условиях поля. Таким образом, основным критерием выделения самостоятельных полей является для нас статистический показатель. Подобный подход, на наш взгляд, более органичен для изучения способного изменяться во времени понятийного феномена, т. к. структурированность этого феномена обнаруживается не исходя из имманентных свойств входящих в него единиц (они принципиально понимаются как подвижные), а опираясь на особенности его функционирования (проявляющиеся во вновь привлекаемом материале). Заметим, что понятия ядро и периферия, традиционно используемые для описания поля, в графосемантическом моделировании оказываются востребованными при описании системы связей между полями.

   3. Обнаружение основным связей между полями.
   Следующий этап моделирования предполагает определение количества связей между выявленными полями и силы этих связей. Для достижения данной цели необходимо высчитать общее количество взаимодействий, которое образует каждое поле с другими полями в рамках смыслового пространства каждого контекста. Полагается, что, если два компонента выделяются при анализе одного и того же контекста, то они становятся связанными между собой через отнесение их к одному высказыванию (контексту), соответствующим образом мы делаем вывод о связи между полями, в которые входят указанные компоненты.
   Подобным образом анализируется весь материал и выявляется исчерпывающее количество взаимосвязей между полями в рамках каждого контекста. Затем производится подсчет количества одинаковых связей, образованных каждым полем. Одинаковые связи одного поля истолковываются как одна и та же связь, но имеющая повышенную интенсивность. Поэтому суммированное значение одинаковых связей становится показателем силы каждой связи каждого поля.

   4. Графическая экспликация результатов анализа.
   После выявления количества связей каждого поля с другими полями в рамках всей выборки контекстов, производится графическая экспликация данных результатов, т. е. строится семантический граф. Само построение семантического графа из уже имеющихся (предварительно выявленных) семантических связей состоит из ряда простых операций:
   1) необходимо расположить компоненты на графической плоскости;
   2) определить из всего набора обнаруженных связей значимые (главным образом, учитывая статистические закономерности);
   3) с помощью соединительных стрелок отметить наличие установленных связей между компонентами.

   5. Интерпретация полученной графосемантической модели.
   После построения семантического графа производится интерпретация полученной модели.
   Для этого сначала определяются роли компонентов и структур в рамках всей системы. Система может представлять собой единое гомогенное целое, но нередко возникает ситуация, когда она распадается на ряд автономных структур. Каждую из них можно считать самостоятельным графом. В таких случаях, как правило, в рамках всей системы один из графов (с наибольшим числом компонентов) становится доминирующим. Таким образом, анализ построенной модели предполагает определение наличия автономных структур, выявление образующих их подструктур, установление их статуса (доминантная, периферийная). Затем исследуются компоненты, входящие в каждую из структур. В целом, все компоненты можно разделить:
   1. По степени принадлежности к той или иной подструктуре:
   а) принадлежащие одной подструктуре; б) принадлежащие нескольким подструктурам одновременно.
   2. По роли в подструктуре:
   а) ядерные компоненты (группирующие вокруг себя некоторое количество зависимых от них компонентов, но не имеющие непосредственной связи с другими ядерными компонентами); б) второстепенные компоненты (образующие какое-то количество связей помимо связи с ядерным компонентом подструктуры, но не имеющие связи с другими ядерными компонентами); в) компоненты-посредники (связывающие две автономные подструктуры); г) тупиковые компоненты (связанные только с одним компонентом (ядерным, второстепенным, посредником)).
   При интерпретации модели необходимо обращать внимание на следующие параметры:
   1) роль смыслового поля во всей модели (ядерное, переходное, периферийное, тупиковое);
   2) характер связей поля с другими полями (валентность (количество связей), сила связей);
   3) наличие и отсутствие (подобно «минус-приему») связи между полями.

Текстовые модели в аспекте полиструктурного синтеза текста

   С позиции системнодеятельностного подхода текст, как любой объект, имеет многообразные предметные области (проекции), выделяемые в конкретных деятельностях с объектом. Каждая из предметных областей (назовем их пространствами текста или, что то же самое, текстовыми пространствами) может быть представлена в виде структуры. Таким образом, в деятельности с текстом мы, в первую очередь, вычленяем текстовое пространство, которое затем представляем как систему со своими компонентами и структурой. Поскольку список предметных проекций текста не может быть закрытым, возникает теоретическая проблема, можно ли создать такую модель текста, в рамках которой осуществлялся бы синтез структур разнообразных текстовых пространств? Положительный ответ на этот вопрос мы связываем с вводимым в исследовательское пространство общей теории текста понятием формы текста.
   Форма текста представляет собой способ организации и саму организацию языкового субстрата в целостном пространстве рече-мыслительной деятельности. Если текст как объект-феномен имеет своими предметами текстовые пространства, то форма текста – структуры данных пространств. Структура – это проекция формы на предметную область. Форма обеспечивает необходимую общность структур предметов одного и того же объекта. Если структура – производная исследовательской деятельности, конструкт, то форма, как и текст в целом – феномен (см. рисунок 2). Полагаем, что форма текста в нашей интерпретации является новым лингвистическим объектом[8].
   Признание текста полипредметным и, соответственно, полиструктурным, языковым объектом вызывает ряд новых проблем: в каком отношении находятся текстовые пространства по отношению друг к другу? Какой метод может быть применен для осуществления полипредметного (полиструктурного) синтеза?
   Для того чтобы ответить на первый вопрос необходимо реконструировать деятельностные схемы, производимые всякий раз при изучении того или иного текстового пространства. Такая реконструкция выявит, что пространства текста (а значит, и их структуры) могут находиться по отношению друг к другу в двух планах: 1) уровневом и 2) независимом. Так, традиционная знаково-уровневая модель текста включает в себя ряд текстовых пространств, находящихся (в целом) в отношениях иерархической упорядоченности: фонетический, словообразовательный, лексический, морфологический и синтаксический уровни. Вместе с тем, далеко не все текстовые пространства могут быть представлены в виде уровневой модели, например, просодическое, эмоциональное и семантическое пространства текста.
   Критика знаково-уровневой модели текста звучала еще в 1980-х годах: «В последнее время в лингвистике широко распространилось убеждение, что наряду с традиционно выделяемыми фонологическим, морфологическим, синтаксическим и лексико-семантическим структурными уровнями существуют также и другие, которые не могут быть просто включены в иерархию «уровней языковой системы» в качестве дополнительных уровней, но, напротив, лежат «вне» этой системы уровней и иным, по-видимому, более непосредственным образом соотносятся с моментами экстралингвистической действительности» [Хартунг 1989, с. 55–56]. В последние годы критика уровневой модели языка и текста особенно усиливается (одна из последних ярких книг в этой области принадлежит Б.М. Гаспарову [Гаспаров 1996]).

   Рисунок 2.
   Взаимосвязь основных конструктов теории формообразования текста

   Как было сказано, в качестве альтернативой предлагается пространственная модель текста. Она является более общей, по отношению к ней уровневая модель – частное проявление. И только в рамках пространственной модели можно осуществлять полипредметный синтез текста, реконструировать форму текста. Для этого на первом этапе необходимо так структурировать разнопредметные текстовые проекции (пространства), чтобы выявленные структуры обладали качеством сопоставимости, были бы построены на основе применения одних и тех же методов и принципов. Базовыми методами выступают метод позиционного анализа текста и метод контуров текста, основополагающим принципом является квантитативный характер создаваемой модели.
   Когда мы говорим о синтезе предметных областей, нужно понимать, что он существенно отличается от синтеза компонентов одного предмета-системы. В рамках предмета-системы синтез может осуществляться с помощью введения уровневого описания: например, фонема – морфема – лексема – предложение. На каждом новом уровне возникает образование, полученное путем сложения единиц нижнего уровня в некое целое, с новыми, свойственными верхнему уровню качествами, атрибутами и пр.
   Данная («уровневая») модель синтеза, работающая в пределах одного предмета, не пригодна к использованию ее в процессе многопредметного синтеза, поскольку об «уровневости» предметов фактически ничего не известно. Взамен уровневой модели берется другая модель, подходящая для осуществления полипредметного синтеза, – пространственная. В принципе, «пространственная» модель не отрицает возможности установления разного рода отношений между предметами-системами. Напротив, она направлена, в конечном счете, на поиск форм и типов отношений между предметами, а значит, между разными знаниями об объекте.
   Отсюда следует важнейшая проблема: возможно ли системное рассмотрение предметов изучаемого объекта, при котором бы каждый из предметов представлял собой единицу, а совокупность предметов – структуру? В таком случае структура предметов была бы структурой самого объекта. В.А. Лефевр, Г.П. Щедровицкий и Э.Г. Юдин дают положительный ответ [Юдин 1997, с. 128]. Мы убеждены в невозможности системного выделения предметов. И дело даже не в том, что вещь неисчерпаема, а в том, что исходная неизвестность (непознанность) объекта и порождаемые этим обстоятельством его многочисленные интерпретации, основывающиеся на различающихся принципах, в соединении с так или иначе понятыми задачами, создают всякий раз разную онтологическую картину объекта. Системное выделение элементов и их структуры возможно только в случае целостного видения объекта, при отсутствии этого условия объект остается непознанным феноменом, а определение его компонентов (предметов) – исследовательским интуитивным актом. Хорошо структурируются лишь предметные области – наши идеализации объекта.
   Отрицание системности предметов объекта не отрицает возможности их структурирования. Напротив, структуры, которые с неизбежностью образуют уже изученные предметы, в некоторой степени компенсируют невозможность их целостного системного представления и преодолевают конгломератный подход к исследованию объекта, при котором каждая его сторона становится доминирующей. В свете всего сказанного многопредметное описание текста осуществляется с опорой на а) метод позиционного анализа, б) на квантитативные методы анализа, существенно облегчающие синтез всех возможных методических процедур, в) корреляционные методы, устанавливающие меру близости выделенных предметов. Любое исследование текста, базирующееся на принципах системнодеятельностного подхода, содержит следующие этапы:
   1) выделение тех или иных предметов объекта и представление их в виде абстрактных систем;
   2) количественное их описание, содержащее в себе пространственно-временной показатель, маркирующий появление того или иного элемента предмета-системы. Само описание представляет собой изучение интенсивности или вероятности проявления того или иного признака в каждой точке развертывания текста;
   3) перевод абсолютных численных значений интенсивности процесса в той или иной пространственно-временной координате во всех актуализованных предметных областях текста в относительные значения[9], то есть значения, находящиеся в пределах от 0 до 1 (для того, чтобы соизмерять результаты описания разных предметов);
   4) проведение системной интеграции полученных конструктов тех или иных предметных областей объекта на основе общности онтологического базиса и единообразного их построения с помощью корреляционных методов математической статистики и методов графической репрезентации полученных результатов.
   Видно, что описанная технология исследования состоит из целого ряда операций, таких как идеализация, моделирование, предметная абстракция, а также статистический анализ данных описания предметов, принадлежащих объекту-тексту. Этот анализ в части его корреляционных методов служит и способом интеграции многопредметных описаний объекта-системы. Так, статус корреляции как исследовательской процедуры приобретает философское значение, поскольку корреляция выступает средством интеграции различные предметов описания одного объекта.
   Системнодеятельностная методология, предполагающая изучение текстовых пространств (предметных областей текста) и утверждающая пространственную модель текста, в то же время является и механизмом, упорядочивающим отношения между различными текстовыми пространствами. Текстовые пространства не являются равно независимыми друг от друга, и одной из задач системнодеятельностного анализа становится 1) составление перечня возможных текстовых пространств и 2) выявление отношений между ними.
   В данной работе мы остановимся только на анализе некоторых текстовых пространств, причем логика подачи материала будет обусловлена характером самой исследовательской деятельности с текстом.
   Так, сначала будет описаны текстовые пространства в наибольшей степени отвлеченные от «живой» коммуникации, т. е. от процессов порождения и восприятия текста. В качестве материала предполагается рассмотреть текстовые выборки, а анализ ограничится интроспективными методами (наблюдение, классификация и др.), квантитативными методами и моделированием. Обращение к изучению организации текста на выборке текстов позволяет смоделировать инвариант структуры изучаемого текстового пространства. Будет рассмотрены темпоральное пространство текста (реализация категории времени на лексико-грамматическом уровне тексте в процессе его физического развертывания), физическое пространство текста (как наиболее отвлеченное от процессов смыслообразования) и синтаксическое пространство текста (в его соотношении с физическим пространством). Обращение к выборкам текстов актуализирует изучение гипертекста. Мы покажем, что гипертекст может быть создан из любой совокупности текстов, если смоделирована такая предметная область, в которой установлены правила связности между текстами этой совокупности, а сама предметная область представлена в виде концепта со связной системой смысловых полей, в свою очередь, репрезентированных в текстах совокупности.
   На следующем этапе будут рассмотрены текстовые пространства, возникающие в рецептивной среде. Мы вновь обратимся к физическому пространству текста (но теперь в связи с процессом индивидуальной переработки текстовой информации), а затем к тематическому пространству текста (к реконструкции процессов и стратегий структурного синтеза темы текста) и к моделированию процессов взаимодействия и взаимоподстройки просодического и тематического текстовых пространств. Кроме того, будет уделено отдельное внимание организации композиционного пространства текста (на материале вербализации восприятия графического текста), проблемам трансформации композиции при межсемиотическом переводе и концептуализации пространства графического текста.

   Литература:
   Алешина, О.Н. Семантическое моделирование в лингвометафорологических исследованиях: На материале русского языка: Дис.: д-ра филол. наук. – Новосибирск, 2003. – 367 с.
   Анохин, П.К. Философские аспекты теории функциональной системы. Избр. труды / П.К. Анохин. – М.: Наука, 1978. – 400 с.
   Анохин, П.К. Полезный результат как организующий фактор системы / П.К. Анохин // Синергетика и психология. М.: ЯНУС-К, 1999. – Вып. 2: Социальные процессы. – С. 34–37.
   Арманд, А.Д. Науки о Земле. Время в географических науках // Конструкции времени в естествознании: на пути к пониманию феномена времени. – М.: Изд-во МГУ, 1996. – 4.1. Междисциплинарное исследование. – С. 201–233.
   Арнольд, И.В. Значение сильной позиции для интерпретации художественного текста / И.В. Арнольд // Иностр. яз. в шк. – 1978. – № 4. – С. 23–31.
   Баевский, В.С. Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы / В.С. Баевский. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – 336 с.
   Барт, P. S/Z / Р. Барт; ред. и вступ. ст. Г.К. Косиков. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 232 с.
   Бахтин, М.М. Собрание сочинений / М.М. Бахтин. – М.: Русские словари, 1997. – Т.5: Работы 1940-х – начала 1960-х годов. – 732 с.
   Белоусов, К.И. Форма текста в деятельностном освещении (теоретико-экспериментальное исследование): автореф. дис…. канд. филол. наук / К.И. Белоусов. – Кемерово, 2002. – 20 с.
   Белоусов, К.И. Введение в экспериментальную лингвистику: учебное пособие / К.И. Белоусов, Н.А. Блазнова. – М.: Флинта: Наука, 2005. -136 с.
   Белоусов, К.И. Имя для пельменей (мониторинг ассоциативно-смысловых ожиданий потребителей) / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Маркетинг в России и за рубежом. – 2007а. – № 1. – С. 11–19.
   Белоусов, К.И. Психосемиосфера политической России / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Политический маркетинг. – М., 2007б. – № 12. – С. 29–46.
   Белоусов, К.И. Фобио-исследования как направление в лингвополитологии / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Вестник Оренбургского государственного университета. – Оренбург: ИПК ГОУ ОГУ, 2007 в. – № 11. – С. 75–81.
   Белоусов, К.И. Синергетика текста: от структуры к форме: монография / К.И. Белоусов. – М.: Эдиториал УРСС, 2008а. – 248 с.
   Белоусов, К.И. Маркетинговое исследование в области индустрии знаний – составление имиджевого портрета высшего учебного заведения (на примере Оренбургского государственного университета) / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Артмаркетинг. – М., 2008б. – № 5. – С. 2–21.
   Белоусов, К.И. Политика и образ мира: Геннадий Зюганов / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Политический маркетинг. – М., 2008 в. – № 9. – С. 62–79.
   Белоусов, К.И. Моделирование понятийного потенциала термина заглавие / К.И. Белоусов, Н.Л. Зелянская // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. – Пенза, 2008 г. – № 4. – С. 62–71.
   Блазнова, Н.А. Точечные аттракторы в структуре текста: автореф. дис…. канд. филол. наук / Н.А. Блазнова. – Кемерово, 2002. – 20 с.
   Богин, Г.И. Школа рефлексии и рефлективности / Г.И. Богин // Методология современной лингвистики: проблемы, поиски, перспективы. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2000. – С. 41–51.
   Богин, Г.И. Типология понимания текста: учебное пособие / Г.И. Богин / / Психолингвистика: хрестоматия. – М.: Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2002. -С. 29–74.
   Богуславская, В.В. Моделирование текста: лингвосоциокультурная концепция: Анализ журналистских текстов / В.В. Богуславская. – М.: ЛКИ, 2008. – 280 с.
   Болдина, Н.Н. Филологический анализ произведений М.Ю. Лермонтова: учебно-методическое пособие / Н.Н. Болдина. – Пенза, 2005. – 163 с.
   Болдырева, Э.Т. Креативный аттрактор как структурный компонент текста: автореф. дис…. канд. филол. наук / Э. Т. Болдырева. – 4елябинск, 2007. – 21 с.
   Болотнова, Н.С. Филологический анализ текста. / Н.С. Болотнова. – Томск: Изд-во Том. гос. пед. ун-та, 2003. – 4. IV: Методы исследования. – 119 с.
   Бургин, М.С. Введение в современную точную методологию науки: Структуры систем знания / М.С. Бургин, В.И. Кузнецов. – М.: Аспект Пресс, 1994. – 304 с.
   Варзонин, Ю.Н. Когнитивно-коммуникативная модель риторики: Дис…. д-ра филол. наук / Ю.Н. Варзонин. – Тверь, 2001. – 268 с.
   Выготский, Л.С. Психология искусства / Л.С. Выготский. – Ростов н/Д.: Феникс, 1998. – 480 с.
   Гаспаров, Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования / Б.М. Гаспаров. – М.: Новое литературное обозрение, 1996. -352 с.
   Гринбаум, О.Н. Гармония стиха Пушкина и математика гармонии / О.Н. Гринбаум. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007. – 28 с.
   Губин, В.Б. Физические модели и реальность. Проблема согласования термодинамики и механики / В.Б. Губин. – Алматы, 1993. – 231 с.
   Гусев, С.С. Проблема понимания в философии: Филос. – гносеол. анализ / С.С. Гусев, Г.Л. Тульчинский. – М.: Политиздат, 1985. – 192 с.
   Деев, А.Н. Введение в теорию гармонии / А.Н. Деев. – Новосибирск, 2001. – 295 с.
   Деятельностный подход в психологии: проблемы и перспективы / под ред. В.В. Давыдова, Д.А. Леонтьева. – М.: НИИОП АПН СССР, 1990. – 180 с.
   Дорофеева, В.А. Структурно-информационная устойчивость текста к деформациям его объема: автореф. дис…. канд. филол. наук / В.А. Дорофеева. – Кемерово, 2004. – 23 с.
   Дрожащих, Н.В. Синергетическая модель иконического пространства языка: Дис.: д-ра филол. наук / Н.В. Дрожащих. – Тюмень, 2006. – 376 с.
   Дымарский, М.Я. Проблемы текстообразования и художественный текст. На материале русской прозы XIX–XX вв. / М.Я. Дымарский. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 328 с.
   Жинкин, Н.И. Язык – речь – творчество (Избранные труды) / Н.И. Жинкин. – М.: Лабиринт, 1998. – 368 с.
   Залевская, А.А. Введение в психолингвистику / А.А. Залевская. – М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1999. – 382 с.
   Залевская, А.А. Текст и его понимание: Монография / А.А. Залевская. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 2001. – 177 с.
   Зелянская, Н.Л. Филологическая рецепция литературного факта: экспериментальное изучение и моделирование / Н.Л. Зелянская // Квантитативная лингвистика: исследования и модели (КЛИМ – 2005). – Новосибирск: Изд-во НГПУ, 2005. – С. 61–72.
   Зелянская, Н.Л. Достоевский и семиосфера русской прозы. Творчество Ф.М. Достоевского 1840-50-х годов в контексте культурно-семиотических тенденций эпохи / Н.Л. Зелянская. – Оренбург: ИПК ГОУ ОГУ, 2009. – 352 с.
   Зимняя, И.А. Лингвопсихология речевой деятельности / И.А. Зимняя. – М.; Воронеж: Московский психолого-социальный институт: НПО МОДЕК, 2001. – 432 с.
   Зобов, Р.А. О типологии пространственно-временных отношений в сфере искусства / Р.А. Зобов, А.М. Мостепаненко // Ритм, пространство и время в литературе и искусстве. – Л., 1974. – С. 11–25.
   Зубкова, Л.Г. Язык как форма. Теория и история языкознания: учебное пособие / Л.Г. Зубкова. – М.: Изд-во РУДН, 1999. – 237 с.
   Ионова, М.Б. Абсолютно слабые позиции текста: автореф. дис…. канд. филол. наук / М..Б. Ионова. – Кемерово, 2003. – 23 с.
   Каган, М.С. Человеческая деятельность. (Опыт системного анализа) / М.С. Каган. – М.: Политиздат, 1974. – 328 с.
   Казарян, В.П. Системное представление феномена времени. Анализ психологических и культурологических моделей / В.П. Казарян, Л.Н. Любинская // Системные исследования: методологические проблемы. Ежегодник 1992–1994. – М.: Эдиториал УРСС, 1996. – С. 343–359.
   Казыдуб, Н.Н. Дискурсивное пространство как фрагмент языковой картины мира: теоретическая модель: Дис.: д-ра филол. наук / Н.Н. Казыдуб. – Иркутск, 2006. – 311 с.
   Калашникова, Л.В. Метафора как механизм когнитивно-дискурсивного моделирования действительности: на материале художественных текстов: Дис…. д-ра филол. наук / Л.В. Калашникова. – Орел, 2006. – 409 с.
   Караулов, Ю.Н. Вторичные размышления об эксперименте в языкознании / Ю.Н. Караулов // Теория языка, методы его исследования и преподавания. – М.: Наука, 1981. – С. 135–140.
   Караулов, Ю.Н. Русский язык и языковая личность / Ю.Н. Караулов. – М.: Едиториал УРСС, 2002. – 264 с.
   Карпов, В.А. Язык как система / В.А. Карпов. – 2-е изд. испр. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 304 с.
   Касаткина, О.Н. Соотношение глубинного и поверхностного уровней текста Евангелий Нового Завета: автореф. дис. канд. филол. наук / О.Н. Касаткина. – Барнаул, 2005. – 20 с.
   Ковалев, Ф.В. Золотое сечение в живописи / Ф.В. Ковалев. – Киев: Выща шк., 1989. – 143 с.
   Корбут, А.Ю. Повтор как средство структурной организации художественного прозаического текста (элементы симметрии): дис. канд. филол. наук /
   A. Ю. Корбут. – Иркутск, 1994. – 139 с.
   Корбут, А.Ю. Текстосимметрика: Монография. / А.Ю. Корбут. – Иркутск: Изд-во Иркут. гос. пед. ун-та, 2004. – 200 с.
   Коржнева, Е.А. Деятельность лингвиста-экспериментатора при исследовании структуры текста: дис…. канд. филол. наук / Е.А. Коржнева. – Кемерово, 2003. – 187 с.
   Коробко, В.И. Золотая пропорция и проблемы гармонии систем /
   B. И. Коробко. – М.: Ассоциации строительных вузов СНГ, 1998. – 373 с.
   Коробко, В.И. Золотая пропорция: некоторые философские аспекты гармонии / В.И. Коробко. – М.: Ассоциации строительных вузов; Орел: Изд-во ОрелГТУ, 2000. – 204 с.
   Кубрякова, Е.С. Модели порождения речи и главные отличительные особенности речепорождающего процесса / Е.С. Кубрякова // Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. – М.: Наука, 1991. -C. 21–81.
   Кузнецов, А.М. От компонентного анализа к компонентному синтезу /
   A. М. Кузнецов. – М.: Наука, 1986. – 128 с.
   Кухаренко, В.А. Индивидуально художественный стиль и его исследование /
   B. А. Кухаренко. – Киев; Одесса, 1980. – 168 с.
   Ласица, Л.А. Внутреннее время текста: лексико-грамматические и онтологические модели: дис. канд. филол. наук / Л.А. Ласица. – Оренбург, 2008. – 227 с.
   Левич, А.П. Введение. Мотивы и задачи изучения времени / А.П. Левич // Конструкции времени в естествознании: на пути к пониманию феномена времени. – М.: Изд-во МГУ, 1996а. – Ч.1. Междисциплинарное исследование. – С. 9–27.
   Левич, А.П. Теория систем / А.П. Левич // Конструкции времени в естествознании: на пути к пониманию феномена времени / под ред. Б.В. Гнеденко. – М.: Изд-во МГУ, 1996б. – Ч.1. Междисциплинарное исследование. – C. 235–288.
   Лосев, А.Ф. Введение в общую теорию языковых моделей / А.Ф. Лосев. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 296 с.
   Мильман, В.Э. Цель как способ проектирования деятельности / В.Э. Мильман // Системные исследования: методологические проблемы. Ежегодник 1986. – М.: Наука, 1987. – С. 102–123.
   Моисеева, И.Ю. Синергетическая модель текстообразования: Дис…. д-ра филол. наук / И.Ю. Моисеева. – Оренбург, 2007. – 379 с.
   Москальчук, Г.Г. Структурная организация и самоорганизация текста: Монография / Г.Г. Москальчук. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1998. – 240 с.
   Москальчук, Г.Г. Структура текста как синергетический процесс / Г.Г. Москальчук. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 296 с.
   Николаева, Т.М. От звука к тексту / Т.М. Николаева. – М.: Языки русской культуры, 2000. – 680 с.
   Основы теории текста: учебное пособие / Ю.Н. Земская [и др.]. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2003. – 181 с.
   Павиленис, Р.И. Проблема смысла: современный логико-философский анализ языка / Р.И. Павиленис. – М.: Мысль, 1983. – 286 с.
   Павлова, А.А. Жанр. Гипертекст. Интертекст. Концептосфера / А.А. Павлова. – Белгород: БелГУ, 2004 – 162 с.
   Падучева, Е.В. Динамические модели в семантике лексики / Е.В. Падучева. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 608 с.
   Паршина, О.Н. Стратегии и тактики речевого поведения современной политической элиты России: Дис…. д-ра филол. наук / О.Н. Паршина. – Саратов, 2005. – 325 с.
   Портер, Л.Г. Симметрия – владычица стихов: Очерк начал общей теории поэтических структур / Л.Г. Портер. – Москва: Языки русской культуры, 2003. – 255 с.
   Постовалова, В.И. Картина мира в жизнедеятельности человека / В.И. Постовалова // Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. – М.: Наука, 1988. – С. 8–69.
   Пропп, В.Я. Морфология волшебной сказки / В.Я. Пропп. – М.: Изд-во Лабиринт, 2001. – 192 с.
   Пушкина, Е.С. Теоретико-экспериментальное исследование структурно-семантических параметров текста: автореф. дис. канд. филол. наук / Е.С. Пушкина. – Кемерово, 2002. – 24 с.
   Ревзин, И.И. Модели языка / И.И. Ревзин. – М.: Изд-во АН СССР, 1962. -192 с.
   Резник, Ю.М. Введение в социальную теорию: Социальная системология / Ю.М. Резник. – М.: Наука, 2003. – 525 с.
   Розенов, Э.К. Закон золотого сечения в поэзии и музыке / Э.К. Розенов // Статьи о музыке. Избранное / Э.К. Розенов. – М.: Музыка, 1982. – С. 119–157.
   Сагатовский, В.Н. М.С. Каган и будущее нашей философии / В.Н. Сагатовский // В диапазоне гуманитарного знания. К 80-летию профессора М.С. Кагана. – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. – С. 7–21.
   Садовский, В.Н. Принцип системности, системный подход и общая теория систем / В.Н. Садовский // Системные исследования. Ежегодник. – М., 1978. – С. 7–25.
   Сарычев, В.М. Время как характеристика действительности / В.М. Сарычев // Конструкции времени в естествознании: на пути к пониманию феномена времени. – М.: Изд-во МГУ, 1996. – 4.1. Междисциплинарное исследование. – С. 289–302.
   Сахарный, Л.В. Введение в психолингвистику: Курс лекций / Л.В. Сахарный. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989. – 184 с.
   Сидоров, Е.В. Проблемы речевой системности / Е.В. Сидоров. – М.: Наука, 1987. – 140 с.
   Смит, Дж. Б. Тематическая структура и тематическая сложность / Дж. Б Смит // Новое в зарубежной лингвистике. – Вып. 9. – М.: Прогресс, 1980. -С. 333–355.
   Солнцев, В.М. Язык как системно-структурное образование / В.М. Солнцев. – М.: Наука, 1971. – 294 с.
   Солодянкина, Н.В. Целостность текста в аспекте согласования его формальной и смысловой структур: автореф. дис. канд. филол. наук / Н.В. Солодянкина. – Кемерово, 2004. – 24 с.
   Сорокин, Ю.А. Психолингвистические аспекты изучения текста / Ю.А. Сорокин. – М.: Наука, 1985. – 168 с.
   Сорокин, Ю.А. Общение и текст / Ю.А. Сорокин, Е.Б. Левченко // Лингвистическая прагматика и проблемы общения с ЭВМ / отв. ред. Ю.Н. Марчук. – М.: Наука, 1989. – С. 34–49.
   Сороко, Э.М. Структурная гармония систем / Э М. Сороко. – Минск: Наука и техника, 1984. – 264 с.
   Соссюр, Ф. де. Труды по языкознанию / Ф. де Соссюр. – М.: Прогресс, 1977. – 696 с.
   Степанов, Ю.С. Семиотика концептов / Ю.С. Степанов // Семиотика. Антология / сост. Ю.С. Степанов. – М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2001. – С. 603–612.
   Степин, В.С. Теоретическое знание. Структура, историческая эволюция / В.С. Степин. М.: Прогресс-Традиция, 2000. – 744 с.
   Стренева, Н.В. Композиционно-графический фрейм текста (на материале граффити): дис. канд. филол. наук / Н.В. Стренева. – Оренбург, 2009. -168 с.
   Судаков, К.В. Общая теория функциональных систем / К.В. Судаков. – М.: Медицина, 1984. – 224 с.
   Тарасов, Е.Ф. Тенденции развития психолингвистики / Е.Ф. Тарасов. – М.: Наука, 1987. – 168 с.
   Тюхтин, В.С. Актуальные вопросы разработки общей теории систем / В.С. Тюхтин // Система. Симметрия. Гармония. – М.: Мысль, 1988. – С. 10–38.
   Урманцев, Ю.А. Симметрия природы и природа симметрии. Философские и естественнонаучные аспекты / Ю.А. Урманцев. – М.: Мысль, 1974. – 229 с.
   Урманцев, Ю.А. Общая теория систем: состояние, приложения и перспективы развития / Ю.А. Урманцев // Система. Симметрия. Гармония. – М.: Мысль, 1988. – С. 38–130.
   Федоров, В.И. Классификация управляющих систем организма. Дополнение к теории функциональной системы П.К. Анохина / В.И. Федоров // Успехи современной биологии. – 2000. – Т. 120. – № 1. – С. 3–11.
   Федоров, В.К. Хаос и неопределенность в нелинейных системах / В.К. Федоров // Омск. научн. вестник. – 1998. – Вып. 3 (июнь). – С. 12–14.
   Философский энциклопедический словарь / гл. ред. Л.Ф. Ильичев [и др.]. -М: Сов. энциклоп., 1983. – 840 с.
   Халина, Н.В. Феноменологический анализ текста Василия Шукшина: монография / Н.В. Халина. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1997. – 134 с.
   Халина, Н.В. Трансцендентный детерминизм как форма языкового самоосуществления человека: языковой материализм и языковой реализм, или физический и трансцендентный типы детерминизма / Н.В. Халина // Очерки по лингвистической детерминологии и дериватологии русского языка: кол. монография. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1998. – С. 169–183.
   Хартунг, В. Деятельностный подход в лингвистике: результаты, границы, перспективы / В. Хартунг // Общение. Текст. Высказывание. – М: Наука, 1989. -С. 41–55.
   Цена слова: из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / под ред. М.В. Горбаневского. – М.: Галерея, 2002. – 336 с.
   Черемисина, Н.В. Вопросы эстетики русской художественной речи / Н.В. Черемисина. – Киев: Наукова думка, 1981. – 240 с.
   Черемисина-Ениколопова, Н.В. Законы и правила русской интонации: учебное пособие / Н.В. Черемисина-Ениколопова. – М.: Флинта; Наука, 1999. – 520 с.
   Чувакин, А.А. К проблеме деривационной текстологии / А.А. Чувакин, Ю.Ю. Бровкина, Н.А. Волкова, Т.Н. Никонова // Человек – коммуникация-текст. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2000. – Вып. 4. – С. 5–28.
   Чернявская, В.Е. Дискурс власти и власть дискурса: проблемы речевого воздействия: учебное пособие / В.Е. Чернявская. – М.: Флинта: Наука, 2006. -136 с.
   Чудинов, А.П. Политическая лингвистика: учебное пособие / А.П. Чудинов. – М.: Флинта: Наука, 2008. – 256 с.
   Шабес, В.Я. Событие и текст: монография / В.Я. Шабес. – М.: Высш. шк., 1989. – 175 с.
   Шаляпина, З.М. Трехмерная стратификационная модель языка и его функционирования. К общей теории лингвистических моделей / З.М. Шаляпина. – М.: Восточная литература, 2007. – 485 с.
   Шанский, Н.М. Филологический анализ художественного текста / Н.М. Шанский, Ш.А. Махмудов. – СПб.: Специальная литература, 1999. – 319 с.
   Шафрановский, И.И. Симметрия в природе / И.И. Шафрановский. -2-е изд., перераб. – Л.: Недра, 1985. – 168 с.
   Шаховский, В.И. Текст и его когнитивно-эмотивные метаморфозы (межкультурное понимание и лингвоэкология) / В.И. Шаховский, Ю.А. Сорокин, И.В. Томашева. – Волгоград: Перемена, 1998. – 149 с.
   Швырков, В.Б. Теория функциональных систем в психофизиологии / В.Б. Швырков // Теория функциональных систем в физиологии и психологии. – М., 1978. – С. 11–46.
   Шевелев, И.Ш. Золотое сечение. Три взгляда на природу гармонии / И.Ш. Шевелев, М.А. Марутаев, И.П. Шмелев. – М.: Стройиздат, 1990. – 343 с.
   Шейгал, Е.И. Семиотика политического дискурса: автореф. дис…. д-ра филол. наук / Е.И. Шейгал. – Волгоград, 2000. – 432 с.
   Шпет, Г.Г. Внутренняя форма слова (этюды и вариации на темы Гумбольдта) / Г.Г. Шпет. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – 216 с.
   Штофф, В.А. Моделирование и философия / В.А. Штофф. – М.; Л.: Наука, 1966. – 304 с.
   Щедровицкий, Г.П. Избранные труды / Г.П. Щедровицкий. – М.: Шк. Культ. Полит., 1995. – 800 с.
   Щедровицкий, Г.П. Программирование научных исследований и разработок / Из архива Г.П. Щедровицкого / Г.П. Щедровицкий. – Т. 1. – М.: Путь, 1999. – 288 с.
   Щирова, И.А. Языковое моделирование когнитивных процессов в англоязычной психологической прозе XX века: Дис.: д-ра филол. наук / И.А. Щирова. – СПб., 2001. – 394 с.
   Юдин, Э.Г. Методология науки. Системность. Деятельность / Э.Г. Юдин. – М.: Эдиториал УРСС, 1997. – 449 с.
   Юрислингвистика-7: Язык как феномен правовой коммуникации / под ред. Н.Д. Голева. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. – 400 с.
   Ярхо, Б.И. Методология точного литературоведения (набросок плана) <отрывки> / Б.И. Ярхо // О русской поэзии. Анализы. Интерпретации. Характеристики / М.Л. Гаспаров. – СПб.: Азбука, 2001. – С. 456–477.
   Ярхо, Б.И. Методология точного литературоведения: Избранные труды по теории литературы / Б.И. Ярхо. – М.: Языки славянских культур, 2006. -XXXII, 927 с.

Онтология текста и гипертекста

Темпоральное пространство текста. К основаниям лингвистической темпорологии[10]

   Время признается первичной онтологической характеристикой всего существующего. Время «прочерчивает» границы бытия объекта, позволяя ему двигаться в их пределах. Движение (в широком смысле слова) же объекта во времени сопряжено с изменением свойств объекта и среды его бытования. Таким образом, можно различать внутреннее и внешнее время бытия объекта.
   Внутреннее время текста – это время, которое, свидетельствует о становлении объекта от начала к концу. Текст является «целостным сукцессивно-симультанным образованием» [Белоусов 2005, с. 51], поэтому в процессе своего порождения и восприятия он существует как линеарный объект, состоящий из располагающихся последовательно слов, которые служат единицами измерения онтологического времени. В процессе становления в физическом пространственно-временном континууме сегменты текста, являясь знаками языка, соединяются друг с другом согласно семантике и грамматике данного языка и в этом процессе на уровне языковых единиц репрезентируют категорию времени.
   Таким образом, внутреннее время текста представлено его разными типами:
   1) языковое время, номинированное рядом лексико-грамматических единиц с темпоральным значением;
   2) онтологическое время текста, представляющее собой осуществление текста в реальном пространстве-времени (от его начала к концу).
   Сказанное обусловливает интерес к способам презентации категории времени в тексте, понимаемом как протяженный физический объект.
   Нашей задачей является совмещение в одной модели двух типов времени: времени как семантической категории, реализующейся на лексико-грамматическом уровне, и времени как онтологической категории, проявляющейся в процессе развертывания текста от начала к концу в процессах его порождения, восприятия, понимания.
   Время является онтологической характеристикой объектов, поэтому для описания феномена внутреннего времени текста мы используем понятие темпорального пространства текста, под которым понимается та сторона бытия текста, которая обусловлена действием времени, функционирующим как категория и как форма движения материи. Темпоральное пространство текста выделяется нами на основе общих положений системнодеятельностного подхода, согласно которому текст представляется полипредметным объектом; каждая из его предметных областей (текстовых пространств) может быть представлена в виде системно-структурного образования.
   Темпоральное пространство текста создается посредством взаимодействия маркеров категории времени, а также их позиционным распределением в тексте, поэтому оно может быть представлено в виде вариативных лексико-грамматических и онтологических моделей времени.
   Лексико-грамматическая модель времени – это модель организации темпорального пространства текста, рассматриваемая с позиций категориальной выраженности времени, являющаяся по форме симультанной. Мы используем этот тип моделей для описания системы закономерно расположенных и находящихся во взаимной связи лексико-грамматических единиц с временным значением, отражающей особенности организации темпорального пространства текста.
   Онтологическая модель времени – это модель организации темпорального пространства, рассматриваемая с позиций осуществления текста в реальном времени. Она применяется для представления последовательного расположения языковых единиц с временным значением в физическом пространстве текста (от начала к концу), поэтому по своим формальным характеристикам является сукцессивной.
   Моделируемое нами сукцессивно-симультанное темпоральное пространство текста имеет собственную шкалу измерения внутреннего времени текста. Единицей измерения служит слово – центральная знаковая единица языка, поскольку оно обладает свободной воспроизводимостью, имеет соотнесенные друг с другом означающее и означаемое, и является при этом минимальной языковой единицей, обладающей перечисленными свойствами. Слово рассматривается нами как минимальная единица процессуальности текста.
   Изучение темпорального текстового пространства и физического пространства текста осуществляется посредством анализа лексико-грамматического субстрата, под которым мы понимаем материальные единицы языковой системы, обладающие временным значением.
   На языковом уровне темпоральное пространство текста репрезентируется посредством взаимодействия лексико-грамматических языковых единиц с временным значением, число которых в языковой системе русского языка достаточно велико. По мнению Н.Д. Арутюновой, причиной этому служит тот факт, что «…язык описывает действительность, которая, подобно речи, существует во времени. Он поэтому располагает богатейшим арсеналом внутренних-грамматических и лексических – средств для обозначения темпоральных аспектов действительности» [Арутюнова 1997, с. 9].
   Анализ научной литературы по проблемам языковой темпоральности [Бондарко 1999; Всеволодова 1975; Зализняк 1997; Князев 1977; ТФГ 1990 и др.] и исследуемого материала позволил выделить 29 типов временных маркеров, формирующих темпоральное пространство текста, которые были классифицированы на основании их принадлежности к лексико-семантическому или грамматическому способу репрезентации категории времени (см. таблицу 2). Слова разных частей речи, корневая морфема которых содержит сему темпоральности, выступают репрезентантами лексического способа выражения времени. Лексемы, темпоральное значение которых выражается морфологически с помощью аффиксов, объединяются в блок грамматических средств репрезентации времени в тексте.
   Во время анализа материала при получении количественных данных употребления маркеров разных типов применительно к словам, имеющим более одного лексического значения, нами также принимался во внимание фактор их контекстуального окружения. Слово признавалось темпоральным маркером в том случае, если в данном контексте актуализовалось временное значение.
   Исследование проводилось на большом корпусе текстов разной жанровой природы – материалом послужили 1800 текстов на русском языке, составивших шесть равнообъемных выборок: тексты естественной письменной речи (граффити, пейджинговые / смс-сообщения, тексты чат-общения); тексты газетно-публицистического стиля; выборки текстов художественной прозы и поэтических текстов, а также тексты научного стиля с жесткой структурой (словарные статьи) и тексты официально-делового стиля. Это позволило реконструировать инвариантные лексико-грамматическую и онтологическую модели временной организации текста (о специфике организации темпорального пространства текстов разных функциональных стилей см. [Ласица 2008]).
   

notes

Примечания

1

   Ср. с мнением А.А. Чувакина: «…на современном этапе развития текста и теории текста первый начинает представать как более сложный, чем язык, лингвистический объект» [Основы теории текста 2003, с. 21].

2

   Ср. «Под моделями понимаются такие материальные системы, которые замещают объект познания (оригинал) и служат источником информации о нем» [Сичивица-1972, с. 44].

3

   Само отглагольное существительное, используемое в связке со словом «концепт» дает информацию о принятой исследовательской модели. Очевидно, например, что реконструкция концепта в онтологическом и деятельностном смыслах отличается от построения концепта.

4

   О значимости фактора времени писал и Ф. де Соссюр: «Означающее, являясь по своей природе воспринимаемым на слух, развертывается только во времени и характеризуется заимствованными у времени признаками: а) оно обладает протяженностью и б) эта протяженность имеет одно измерение-это линия <…> это весьма существенный принцип и последствия его неисчислимы (курсив наш. – К.Б.)» [Соссюр-1977, с. 103].

5

   Исключение представляют случаи интерпретации текста, основанные на порядке следования в нем языковых элементов, например, структуральный анализ Р. Барта, структурный анализ В.Я. Проппа, Б.И. Ярхо и др. В ряде случаев временной фактор входит в структуру теоретических конструктов, используемых в анализе, например, фабула / сюжет, композиция и пр. В таком аспекте теория сильных позиций текста может быть осмыслена как теория, изучающая способы пространственно-временной (композиционно-тематической) упорядоченности.

6

   Три уровня позиционного анализа текста активно использовались в ряде исследований [Белоусов 2002, 2005, 2008а; Блазнова 2002; Дорофеева 2004; Ионова 2003; Касаткина 2005; Корбут 1994, 2004; Коржнева 2003; Ласица 2008; Москальчук 1990, 2003; Пушкина 2002; Солодянкина 2004 и др.]. Спектр вопросов, рассматриваемых в данных работах, достаточно широк (о систематизации проблем см. [Белоусов 2008а, с. 19–38]).

7

   Под контуром текста мы будем понимать графическую фиксацию распределения 1) вероятности появления языковых единиц, 2) значений интенсивности тех или иных процессов, производимую поступательно от абсолютного начала текста к его абсолютному концу.

8

   «Новым лингвистическим объектом я называю такое представление фактов, языковых данных, которое генерирует новую информацию о языке» [Караулов 1981, с. 140].

9

   «… анализ (в принципе) работает с абсолютными числами, а синтез с относительными. Синтез борется с множественностью и изменчивостью при помощи относительных величин. Эти относительные величины… создают соизмеримость между формами разных областей в отношении их веса в данном комплексе» [Ярхо-2001, с. 470].

10

   Раздел написан совместно с Л.А. Ласицей.
Купить и читать книгу за 220 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать