Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Дом у озера Мистик

   В свои тридцать девять лет Энни – счастливая жена успешного адвоката, идеальная домохозяйка и образцовая мать, у нее прекрасный дом в самой престижной части Малибу. Но ее мир рухнул в одночасье, когда муж объявил, что полюбил другую и хочет развода. И это произошло в тот самый день, когда их единственная дочь уехала в Лондон. Не в силах оставаться в опустевшем доме, Энни едет к отцу, в маленький городок, где она родилась и выросла. Встреча с первой любовью помогает ей понять, что ее брак вовсе не был идеальным.
   В этой поездке Энни находит нечто большее, чем спасение от тоски и одиночества, она находит себя. Но судьба преподносит ей еще один, самый большой сюрприз, и это грозит вернуть ее жизнь в прежнее русло.


Кристин Ханна Дом у озера Мистик

   Посвящение

   Барбаре Кьюрек. Моя мама не могла бы выбрать лучшую крестную для меня.
   Мужчинам моей жизни – Бенджамену и Такеру.
   Памяти моей матери Шэрон Гудноу Джон. Мамочка, надеюсь, на небесах есть книжные магазины.

Часть первая

   Смысл путешествия не в том, что видишь новые места, а в том, что обретаешь новое видение мира.
Марсель Пруст

1

   Капли дождя падали с выцветшего неба, словно серебристые слезинки. Где-то высоко, за грядой облаков зависло солнце, но оно было такое тусклое, что даже тени не отбрасывались на землю. Стоял март, застывший, безмолвный серый месяц, время депрессии природы, но ветер становился все теплее и приносил с собой обещание весны. Деревья, которые еще неделю назад стояли голые и хрупкие, всего за одну безлунную ночь, казалось, выросли на шесть дюймов, а когда редкий солнечный луч попадал на ветку, можно было увидеть, как из-под потрескавшейся коричневой коры пробивается красный бутон новой жизни. Со дня на день холмы за Малибу зацветут, и ненадолго – всего на несколько недель – это место станет самым красивым на свете.
   Не только растения и животные, но и дети Южной Калифорнии ощущали приближение теплых солнечных дней. Они уже мечтали о мороженом и о том, как снова наденут короткие обрезанные джинсы. Даже горожане, живущие в высоченных домах из стекла и бетона в местах с претенциозными названиями вроде Сенчури-Сити – Город столетия, – и те, зайдя в местный супермаркет, вдруг обнаруживали, что ноги сами несут их в отдел садовых растений. И в их тележках между банками с сушеными помидорами и бутылками минеральной воды появлялись горшки с геранью.
   Все девятнадцать лет своей взрослой, семейной жизни Энни Колуотер ждала весны с тем волнением, с каким юная девушка ждет свой первый бал. Она заказывала из-за границы луковицы цветов и покупала для своих любимых однолетников керамические горшки, расписанные вручную. Но сейчас все было иначе – она чувствовала только страх и смутную панику. После сегодняшнего дня в ее упорядоченной жизни все изменится, а она была не из тех женщин, которые любят перемены. Энни предпочитала, чтобы жизнь текла ровно и плавно, шла срединным путем. Только тогда она чувствовала себя в безопасности – в привычной обстановке, в кругу своей семьи.
   Жена. Мать.
   Это были роли, которые определяли ее жизнь, придавали ей смысл. Это то, чем она всегда была, и теперь, с волнением приближаясь к своему сороковому дню рождения, она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь хотела быть кем-то иным. Она вышла замуж сразу после окончания колледжа и в тот же год забеременела. Муж и дочь были ее жизненными якорями, она часто думала, что без Блейка и Натали ее могло бы унести в открытое море, и она бы дрейфовала там, как корабль без капитана и цели.
   Но что делать матери, когда ее единственный ребенок покидает дом?
   Энни заерзала на переднем сиденье «кадиллака». Утром она тщательно подбирала одежду на сегодняшний день и остановила свой выбор на темно-синих шерстяных брюках и бледно-розовой шелковой блузке, но сейчас и в этих вещах ей было неуютно. Обычно одежда была для нее своего рода камуфляжем, она пряталась за ней, притворяясь той женщиной, какой на самом деле не была. Дизайнерские модные наряды и тщательно наложенный макияж позволяли ей выглядеть типичной женой успешного корпоративного адвоката. Но только не сегодня. Ее длинные волосы были зачесаны назад и уложены в узел на затылке, так, как она всегда их укладывала и как нравилось ее мужу, но сегодня у нее от этой прически разболелась голова.
   Энни забарабанила ухоженными пальцами по подлокотнику и покосилась на Блейка, сидевшего за рулем. Он выглядел спокойным, словно это был самый обычный день и их семнадцатилетняя дочь не улетала сегодня в Лондон.
   Энни понимала, что ее страх – признак незрелости, но от этого ей не становилось легче. Когда Натали впервые сказала им, что хочет до срока завершить учебный год и провести последнюю четверть в Лондоне, Энни даже почувствовала гордость за свою такую независимую дочь. В дорогой частной школе, где училась Натали, старшеклассники нередко так поступали, и Энни ничего не имела против выбора своей дочери. Ей самой никогда бы не хватило смелости для столь дерзкого шага, ни в семнадцать лет, ни даже сейчас, в тридцать девять. Путешествия всегда ее пугали. Хотя ей и нравилось бывать в новых местах и встречать новых людей, она всегда чувствовала внутренний дискомфорт, когда уезжала из дома.
   Энни знала, что это ее слабое место – напоминание из юности, следствие трагедии, омрачившей ее детство. Но оттого, что она понимала причины своего страха, он не становился меньше. Каждый раз, когда они собирались отправиться отдыхать, Энни мучили кошмарные сны – темные пугающие видения, в которых она оказывалась одна в чужой стране, не имея денег и не зная, куда идти. Потерянная, она бродила по незнакомым улицам в поисках мужа и дочери, которые были для нее чем-то вроде страховочной сети, плакала и в конце концов просыпалась в слезах. После этого она обычно прижималась к спящему мужу и наконец успокаивалась.
   Энни гордилась самостоятельностью дочери и тем, что она решила отправиться в Англию, в такую даль, но до поры до времени она не сознавала, как тяжело ей будет провожать Натали. С тех пор как дочь вылупилась из скорлупы колючего замкнутого подростка, они стали лучшими подругами. Конечно, и у них бывали трудные периоды и ссоры, случалось, они ранили чувства друг друга или говорили вещи, которые не следовало бы говорить, но от этого связь между ними только крепла. Они были ячейкой, «девочками» в семействе, где единственный мужчина работал по восемьдесят часов в неделю и иногда по целым дням на его лице не появлялась улыбка.
   Энни посмотрела в окно. За окном расплывчатыми очертаниями небоскребов, граффити и неоновых огней, отражающихся в пелене дождя цветными росчерками, проносились бетонные каньоны деловой части Лос-Анджелеса. До аэропорта оставалось ехать совсем недолго.
   Энни протянула руку к мужу и дотронулась до рукава его пиджака:
   – Давай полетим вместе с Наной в Лондон, поможем ей устроиться в принимающей семье. Я знаю…
   – Мама! – подала голос Натали с заднего сиденья. – Спустись на землю! Если вы появитесь вместе со мной, это будет ужасно унизительно.
   Энни убрала руку и сняла со своих брюк крошечный катышек.
   – Я просто предложила, – тихо сказала она. – Твой папа давно уговаривал меня слетать в Лондон, вот я и подумала, может быть, мы могли бы поехать сейчас.
   Блейк покосился на жену.
   – Что-то я не помню, чтобы я тебя уговаривал, – холодно заметил он, буркнул что-то насчет движения и резко нажал на гудок.
   – Наверное, в Лондоне ты будешь скучать по калифорнийским пробкам, – проговорила Энни.
   Натали рассмеялась:
   – Вот уж нет! Салли Причарт – ты ее помнишь? – она ездила в Лондон в прошлом году – в общем, Салли говорила, что там классно. Не так, как в Калифорнии, где, чтобы куда-то доехать, обязательно нужна машина. В Лондоне надо просто спуститься в подземку. – В просвете между передними сиденьями показалась светловолосая голова Натали. – Папа, когда ты в прошлом году был в Лондоне, ты ездил на метро?
   Блейк снова ударил ладонью по гудку. Потом с раздраженным вздохом включил сигнал поворота и резко перестроился в левый ряд.
   – Так что ты сказала?
   Натали вздохнула:
   – Ничего.
   Энни сжала плечо Блейка, пытаясь напомнить ему, что это драгоценные моменты, последние минуты, перед тем как их дочь надолго улетит, а он их упускает. Чтобы как-то заполнить молчание и не думать о том, как одиноко будет в доме без Натали, она начала что-то говорить, но потом увидела надпись «Аэропорт Лос-Анджелеса» и умолкла, не в состоянии сказать хоть что-нибудь от волнения.
   Блейк свернул на пандус и заехал на подземную парковку, здесь было темно и тихо. Он выключил двигатель, и несколько долгих мгновений они все молча сидели в машине. Энни хотелось, чтобы Блейк сказал что-то значительно-напутственное, ведь он такой мастер говорить. Но Блейк резко открыл дверцу машины и вышел.
   Энни, как всегда, последовала его примеру, нервно теребя в холодных пальцах солнцезащитные очки. Она посмотрела на багаж Натали: большую серую спортивную сумку и зеленый холщовый рюкзак от Эдди Бауэра. Энни беспокоилась и о том, что дочь не взяла многие нужные вещи, и о том, что сумка слишком тяжелая и громоздкая, – словом, она беспокоилась обо всем. Натали стала казаться ей младше своих лет, ее тоненькая фигурка утонула в мешковатом джинсовом платье, доходившем до потертых высоких армейских ботинок. Ее белокурые волосы с серебряным отливом были зачесаны назад, их удерживали две металлические заколки. По левому уху лесенкой поднимались три серебряные сережки.
   Энни хотелось начать какой-нибудь разговор, надавать советов про деньги и документы, про то, как важно правильно выбирать приятелей, но она не могла выговорить ни слова. Блейк пошел вперед, взяв вещи, и Натали с Энни молча последовали за ним. Энни хотелось, чтобы он сбавил шаг и пошел с ними рядом, но она ничего не сказала в надежде, что Натали еще не заметила, как ее папа, похоже, торопится. У билетной стойки он решил все вопросы, и они втроем направились к терминалу для международных рейсов.
   Когда они подошли к выходу на посадку, Энни прижимала к себе свою синюю сумочку так, словно это был щит. На долю секунды она увидела в зеркале свое отражение – безупречно одетая худощавая женщина с печальным лицом.
   – Мама, не молчи, пожалуйста, я не могу это вынести.
   Только материнское ухо могло расслышать, что голос Натали чуть заметно дрогнул от волнения. Энни принужденно рассмеялась:
   – Вы же обычно умоляете меня помолчать! Но я, конечно, могу сейчас найти тысячу разных тем. Например, только вчера я смотрела на твою детскую фотографию и думала…
   – Мама, я тоже тебя люблю, – прошептала Натали.
   Энни взяла дочь за руку и не отпускала. Повернуться к Натали лицом она не смела – боялась, что дочь увидит, как ей больно. Она не хотела, чтобы ее ребенок унес с собой на борт самолета, словно непосильный груз, образ страдальческого лица матери. К ним подошел Блейк.
   – Напрасно ты не захотела лететь первым классом. Перелет долгий, а еда в экономклассе ужасная. Тебе, я думаю, придется самой соорудить себе мясной пирог.
   Натали засмеялась:
   – Папа, можно подумать, ты знаешь, какая еда в экономклассе.
   Блейк усмехнулся:
   – В любом случае лететь первым классом удобнее.
   – Папа, удобства тут ни при чем, – ответила Натали. – Это же приключение.
   – Конечно, приключение! – Энни наконец обрела голос.
   Она пыталась представить себе, каково это иметь такие смелые мечты, и снова позавидовала дочери. Натали всегда точно знала, кто она и чего хочет.
   Голос из громкоговорителя объявил: «Начинается посадка на рейс триста пятьдесят, вылетающий в Лондон».
   – Родители, я буду скучать, – тихо сказала Натали.
   Нервно кусая ноготь большого пальца, она через стеклянную стену посмотрела на самолет. Энни положила руку на мягкую щеку дочери, пытаясь запомнить все мельчайшие подробности – крошечную родинку на мочке левого уха Натали, оттенок ее белокурых волос и блеск голубых глаз, россыпь рыжих веснушек на носу. Энни хотела, чтобы все это прочно впечаталось в ее память, так, чтобы в следующие три месяца она могла доставать этот отпечаток словно драгоценную фотографию.
   – Не забудь, Нана, мы будем звонить каждый понедельник в семь часов по лондонскому времени. Надеюсь, это будет отличная поездка.
   Блейк раскинул руки:
   – Обними своего старого папу.
   Натали бросилась в объятия отца.
   Голос из громкоговорителя – слишком скоро! – объявил посадку на рейс Натали. Энни в последний раз обняла дочь, в ее долгом объятии – и все-таки таком коротком! – было что-то сродни отчаянию. Наконец она медленно отпустила Натали. Смаргивая слезы, Энни смотрела, как Натали протягивает свой билет женщине за стойкой и, в последний раз помахав рукой, скрывается в рукаве, ведущем к самолету.
   – Энни, у нее все будет хорошо.
   Энни посмотрела в опустевший проем:
   – Надеюсь.
   Одна слезинка… вот сколько времени это заняло. Одна слезинка скатилась по лицу Энни, и за это время ее дочь ушла.
   Еще долго, после того как самолет взлетел и в хмуром небе растаял белый след выхлопных газов, Энни не двигалась с места. Она чувствовала присутствие Блейка, ей хотелось, чтобы он взял ее за руку или сжал ее плечо, привлек к себе и обнял – сделал что-то из того, что сделал бы пять лет назад. Она повернулась к нему, и в его глазах увидела себя и туманное отражение их совместной жизни. Энни вспомнила, что впервые его поцеловала, когда ей было восемнадцать, почти столько же, сколько сейчас Натали. И с тех пор за все эти годы в ее жизни не было другого мужчины. Красивое лицо Блейка было сейчас серьезным, даже строгим.
   – Э-э… Энни… – Его голос прозвучал неестественно глухо. – Что ты теперь будешь делать?
   Силы словно вмиг покинули Энни, она была близка к тому, чтобы рухнуть прямо здесь, среди толпы.
   – Блейк, отвези меня поскорее домой, – нетвердо прошептала она.
   Ей нужно было немедленно вернуться в свой дом, в свой мир, чтобы снова почувствовать себя самой собой.
   – Конечно.
   Блейк взял ее за руку, провел через терминал на подземную стоянку. Не говоря ни слова друг другу, они сели в «кадиллак» и захлопнули дверцы. Сразу же заработал кондиционер.
   Автомобиль несся по автостраде, а Энни сидела совершенно обессиленная. Она откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно на город, который так никогда и не стал для нее родным, хотя они с Блейком переехали сюда сразу после свадьбы. Город напоминал разрастающийся лабиринт, в котором великолепные, продуманно построенные благородные особняки уничтожались направленными взрывами, где мужчины и женщины, не ценившие ни искусство, ни красоту, ни стабильность, поджигали фитили, чтобы превратить тонны рельефного мрамора и стекла в груды дымящихся обломков. В этом Городе ангелов немногие замечали потерю еще одной достопримечательности. Обломки взорванных зданий еще не успевали остыть, как в мэрию, расталкивая друг друга и перелезая один через другого, словно муравьи, устремлялись за разрешениями застройщики. И в считаные месяцы в коричневое от смога небо все выше и выше поднималось очередное новорожденное здание со стеклянным лицом-фасадом, и Энни не раз удивлялась, уж не думают ли эти строители, что на взятые в кредит миллионы они могут добраться до самого неба.
   Ее вдруг охватило острое, неожиданно возникшее желание вернуться домой. Нет, не в пышную красоту многолюдного Малибу, а в зеленые пейзажи ее юности, в те дикие края на западе штата Вашингтон, где шляпки грибов вырастают до размеров обеденной тарелки, где вдоль обочин дорог бегут серебристые ручьи, где в полнолуние лоснящиеся жирные еноты выходят из леса и пьют из луж посреди дороги, – в Мистик. Туда, где единственными небоскребами были гигантские пихты, которые помнили еще времена Американской революции. Энни не была там почти десять лет. Может быть, теперь, когда они больше не привязаны к Южной Калифорнии школьным расписанием Натали, ей наконец удастся уговорить Блейка съездить туда. Она спросила мужа:
   – Как насчет того, чтобы выбраться в Мистик?
   Он не ответил на вопрос, даже не посмотрел в ее сторону, и от этого Энни почувствовала себя маленькой и глупой. Она отвернулась и стала смотреть в окно, теребя сережку.
   – Я подумываю вступить в клуб, ведь теперь у меня будет больше свободного времени. Да и ты всегда говорил, что я редко выхожу из дома. Может, стóит заняться аэробикой, как ты думаешь?
   – Я уже несколько лет этого не говорил.
   – Ну… еще есть теннис. Когда-то мне нравилось играть в теннис. Помнишь, как мы играли в паре?
   Блейк свернул со скоростной автомагистрали и выехал на извилистое, забитое машинами Тихоокеанское шоссе. У ворот при въезде на их подъездную дорогу он помахал охраннику и проехал в Колонию, жемчужину береговой линии Малибу. На долю секунды ветровое стекло покрылось каплями дождя, внешний мир предстал в размытом виде, но «дворники» тут же стерли капли. Приближаясь к их дому по мощенной кирпичом подъездной аллее, Блейк сбавил скорость. Перед гаражом он затормозил.
   Энни покосилась на мужа. Было странно, что он не заехал в гараж. Странно, что он даже не нажал кнопку на пульте, чтобы открыть гаражную дверь. Еще более странно, что он не выключил двигатель. Блейк терпеть не мог оставлять «кадиллак» под дождем.
   «Он сам не свой». Эта мысль немного уменьшила тревогу Энни и напомнила ей, что она не так одинока, как представляется ей самой. Ее уверенный в себе суперкомпетентный муж сейчас так же раним, как она. Они справятся с этим вместе, она и Блейк, они помогут друг другу пережить этот день и все дни, которые у них будут, они справятся с этим «синдромом пустого гнезда». Они были семьей до рождения Натали и будут ею снова, он и она, вдвоем. Может быть, это будет снова так, как было прежде, когда они были и лучшими друзьями, и партнерами, и любовниками. Как в те дни, когда они могли пойти на танцы и вернуться домой, когда солнце уже поднималось над горизонтом.
   Энни повернулась к мужу и убрала с его лба прядь волос:
   – Я тебя люблю. Мы поможем друг другу пройти через это.
   Блейк не ответил.
   Не то чтобы Энни ожидала ответа, но все равно молчание мужа ее ранило. Она спрятала свое разочарование подальше и открыла дверцу машины. В щель влетели капли дождя и упали на ее рукав.
   – Это будет одинокая весна. Возможно, нам стоит поговорить с Лупитой и организовать барбекю. Мы давно не устраивали старомодные вечеринки на пляже. Это было бы хорошо для нас обоих. Видит бог, мы будем чувствовать себя странно в доме без…
   – Энни!
   Блейк произнес ее имя так резко, что она смолкла на полуслове. Он повернулся к ней, и она увидела, что в его глазах стоят слезы. Она наклонилась к нему и нежно коснулась его щеки в мимолетной ласке:
   – Мне тоже будет ее не хватать.
   Блейк отвел взгляд и тяжело выдохнул:
   – Ты не понимаешь. Мне нужен развод.

2

   – Я собирался сказать тебе позже, во всяком случае, не на этой неделе… Но при мысли о возвращении домой сегодня вечером…
   Блейк не договорил и покачал головой.
   Энни медленно закрыла дверцу машины. Дождь бил в ветровое стекло и стекал потоками по окнам, размывая мир за пределами машины. Наверное, она ослышалась. Энни, нахмурившись, протянула руку к Блейку:
   – О чем ты говоришь?
   Он отодвинулся к окну, как будто ее прикосновение вдруг стало ему неприятно. И в эту секунду, когда Блейк не позволил ей дотронуться до него, все внезапно стало реальностью. Ее муж хочет с ней развестись. Энни отдернула руку и увидела, что она дрожит.
   – Энни, мне давно следовало это сделать. Я несчастлив. Я уже годы несчастлив с тобой.
   Энни была потрясена. Никогда в жизни она не испытывала подобного. Шок волнами онемения распространялся по всему ее телу. Ее голос, казалось, застрял где-то глубоко внутри нее. Она не могла вытянуть его наружу, как бывает невозможно найти свободный конец от спутанного клубка ниток.
   – Мне не верится, что я это говорю, – мягко сказал Блейк. Энни видела, что слова даются ему нелегко. – Я встречаюсь… с другой женщиной.
   Энни воззрилась на него, невольно открыв рот. Так у него роман! Боль этого открытия пронзила ее до глубины души. Тысячи маленьких фрагментов сложились в единую картину: обеды, которые он пропустил, поездки в экзотические края, новые шелковые трусы-боксеры, которые он стал носить, смена одеколона с «Поло», которым он пользовался все эти годы, на «Кельвин Кляйн», и то, что они стали редко заниматься любовью… Как она могла быть настолько слепа? Наверное, она знала. Должно быть, она каким-то первобытным женским инстинктом понимала, что происходит, но предпочла делать вид, что ничего не замечает.
   Энни повернулась к Блейку, ей очень хотелось к нему прикоснуться, хотелось до боли. На протяжении половины своей жизни она дотрагивалась до него, когда хотела, а теперь он лишил ее этого права.
   – Мы можем пережить твой роман… – Ее голос звучал слабо и невнятно, словно и не принадлежал ей. – В семейной жизни такое случается. Я хочу сказать, мне, конечно, потребуется какое-то время, чтобы тебя простить, чтобы научиться снова тебе доверять, но…
   – Мне не нужно твое прощение.
   Не может быть, чтобы это происходило на самом деле! Только не с ней, не с ними! Энни слышала слова, чувствовала боль, но все это было окутано каким-то смутным ощущением нереальности происходящего.
   – Но у нас так много общего, у нас есть наша история, у нас есть Натали. Мы можем с этим разобраться, может быть, стоит обратиться к семейному психологу. Я знаю, у нас были проблемы, но мы можем их преодолеть.
   – Энни, я не хочу ничего преодолевать. Мне нужен развод.
   – Но мне не нужен! – Ее голос сорвался на жалобное хныканье. – Мы же семья! Ты не можешь выбросить двадцать лет…
   Она не могла найти нужные слова. Внезапное онемение, которое она обнаружила в себе, привело ее в ужас. Она думала, что существуют правильные слова, которые могут ее спасти, спасти их, и боялась, что не сможет их найти.
   – Пожалуйста, ну, пожалуйста, не делай этого…
   Блейк долго молчал, так долго, что за это время Энни успела найти ниточку надежды и свить из нее плотную ткань. «Он передумает. Он осознает, что мы – семья, и скажет, что это был кризис среднего возраста. Он…»
   – Я в нее влюблен.
   Сердце Энни ухнуло вниз. Он говорит о любви? Как он может быть влюблен в кого-то другого? Любовь требует времени и усилий. Для того чтобы создать нечто ощутимое, нужно собрать один за другим миллион крошечных мгновений. Это заявление о любви, и все, что оно означало, словно сделало Энни меньше. Она почувствовала себя крошечным исчезающим человечком, находящимся за миллион миль от мужчины, которого она всегда любила.
   – И как давно?
   – Почти год.
   У нее защипало глаза – первое предвестие слез. Год, на протяжении которого все между ними было ложью. Все!
   – Кто она?
   – Сюзанна Джеймс. Новый младший партнер фирмы.
   Сюзанна Джеймс была в числе двух десятков гостей на дне рождения Блейка в прошлые выходные. Худощавая молодая женщина в бирюзовом платье, которая ловила каждое слово Блейка. Та, с которой он танцевал под песню «Поцелуй, на котором можно построить мечту».
   От слез перед глазами Энни все расплылось.
   – Но после той вечеринки мы занимались любовью…
   Представлял ли он в темноте лицо Сюзанны? Не потому ли он, прежде чем прикоснуться к ней, выключил в спальне свет? У нее вырвался тихий жалобный стон. Она не могла держать это в себе.
   – Блейк, пожалуйста…
   Он выглядел беспомощным, даже растерянным, и в этот миг уязвимости он снова был Блейком, ее мужем. Не ледяным мужчиной, который не желает встречаться с ней взглядом.
   – Энни, я люблю ее. Пожалуйста, не заставляй меня повторять это снова.
   Едкие отголоски его признания растворились в воздухе, и он стал непригодным для дыхания Энни.
   «Энни, я люблю ее».
   Она рывком открыла дверцу машины, вышла и, ничего не видя перед собой, побрела по кирпичной дорожке к дому. Дождь стекал по ее лицу, смешиваясь со слезами. У двери она достала из сумочки ключ, но у нее дрожали руки, и она не сразу смогла вставить его в скважину. Наконец он попал в отверстие, и замок громко щелкнул. Она вошла в дом и захлопнула за собой дверь.
   Энни допила второй бокал вина и налила третий. Обычно после двух бокалов шардоне у нее начинала кружиться голова, она становилась легкомысленной и пыталась вспомнить слова песни из ее юности, но сегодня вино не помогало. Она вяло ходила по дому и пыталась понять, что же она сделала неправильно, почему все пошло не так, как она хотела. Если бы только она это поняла, может быть, тогда она смогла бы все исправить. Последние двадцать лет она всегда ставила на первое место интересы семьи, и все-таки почему-то потерпела неудачу. И в результате осталась одна и теперь бродит по этому слишком большому дому и тоскует по уехавшей дочери и по мужу, который полюбил другую.
   Где-то в процессе жизни она забыла истину, которую следовало бы помнить. Это был урок, который она усвоила довольно рано и считала, что запомнила его хорошо. Люди уходят, и если любишь слишком сильно, слишком горячо, их стремительное неожиданное исчезновение может заморозить твою душу.
   Энни легла в постель и накрылась одеялом, но, когда поняла, что лежит на «своей» половине кровати, у нее возникло такое чувство, будто ей дали пощечину. Вино подступило к горлу, во рту появился кислый вкус, и она почувствовала, что ее сейчас вырвет. Энни медленно легла на спину и уставилась в потолок, смаргивая слезы. Она дышала прерывисто, и ей казалось, что с каждым вздохом она становится все меньше и меньше.
   И что ей теперь делать? Она привыкла думать о себе «мы», и сейчас даже не знала, есть ли внутри нее по-прежнему некое «я». Рядом с кроватью на тумбочке монотонно тикали часы. А она рыдала.
   Зазвонил телефон.
   Энни с бешено бьющимся сердцем сняла трубку после первого гудка. Это он. Он звонит сказать, что все это было ошибкой, что он просит прощения, что он всегда ее любил. Но, сняв трубку, она услышала веселый голос Натали:
   – Мама, привет, я долетела.
   Стоило Энни услышать голос дочери, как ее сердечная боль тут же вернулась. Она села в кровати и провела рукой по спутанным волосам.
   – Привет, дорогая. Не могу поверить, что ты уже там. – Голос Энни звучал неестественно. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки: – Как прошел полет?
   Натали разразилась монологом на добрых пятнадцать минут. Энни слушала про полет, про аэропорт, про странности лондонской подземки, про то, как все дома в Лондоне соединены один с другим, «знаешь, как в Сан-Франциско, мам…»
   – Мама?
   Энни вдруг поняла, что все время молчала. Она слушала Натали, правда слушала, но какой-то мелкий, незначительный поворот в разговоре навел ее на мысли о Блейке, о машине, которой нет в гараже, и о его теле, которого нет рядом с ней в кровати.
   «Боже, неужели так теперь и будет?»
   – Мама?
   Энни крепко зажмурилась в слабой попытке уйти от реальности. В голове у нее стоял шум, похожий на радиопомехи.
   – Натали, я здесь. Извини. Ты рассказывала про семью, в которой живешь.
   – Мама, с тобой все в порядке?
   По щекам Энни текли слезы, она их не вытирала.
   – Я в порядке, а ты как?
   Возникла пауза, и в трубке стало слышно слабое потрескивание.
   – Я по вас скучаю.
   Энни уловила в голосе дочери грусть, и ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы не прошептать в трубку: «Нана, возвращайся домой, мы будем грустить вместе».
   – Нана, поверь мне, скоро ты заведешь друзей. Оглянуться не успеешь, как у тебя начнется такая интересная жизнь, что ты не будешь сидеть у телефона и ждать звонка своей мамы. Пятнадцатое июня наступит слишком быстро.
   – Эй, мам, что-то у тебя какой-то дрожащий голос. С тобой без меня точно все будет в порядке?
   Энни рассмеялась, смех получился вымученным.
   – Конечно, даже не думай обо мне беспокоиться.
   – Ладно. – Слово прозвучало так тихо, что Энни с трудом его расслышала. – Пока я не расплакалась, лучше мне поговорить с папой.
   Энни вздрогнула:
   – Папы сейчас нет дома.
   – Жаль!
   – Но он тебя любит, он велел тебе это передать.
   – Да, конечно, любит. Так ты позвонишь в понедельник?
   – Непременно.
   – Я люблю тебя.
   К горлу Энни слова подступили слезы, ей стало трудно говорить. Она чувствовала сильнейшее желание предостеречь Натали от жестокости этого мира, сказать ей, чтобы она была осторожна, потому что бывает так, что дождливым весенним днем жизнь рушится без предупреждения. Но она сказала только:
   – Будь осторожна, Натали. Я тебя люблю.
   – Люблю тебя.
   Натали повесила трубку.
   Энни поставила трубку на базу, встала с кровати и на ватных ногах поплелась в ванную. Свет включился, как в каком-то фильме Оливера Стоуна. Энни в ужасе посмотрела на свое отражение в зеркале. Она была все в той же одежде, в которой ездила в аэропорт, но брюки и блузка помялись. Волосы спутались. Она в сердцах стукнула кулаком по выключателю, в благословенной темноте разделась до трусов и бюстгальтера и оставила смятую одежду лежать горкой на полу. Потом, чувствуя себя старой и разбитой, вернулась в спальню и забралась в постель.
   Простыни пахли Блейком. Только это был не его запах. Блейк – ее Блейк – всегда пользовался одеколоном «Поло». Она дарила ему флакон на каждое Рождество, в «Нордстроме» он продавался уже завернутым в зеленую подарочную бумагу. Она дарила его каждый год, и он пользовался им каждый день… до того как Кельвин Кляйн и Сюзанна Джеймс все изменили.
   На следующее утро ни свет ни заря в дверь забарабанила лучшая подруга Энни, вопя:
   – Эй, ты там, открывай, черт побери, а то я вызову пожарных!
   Энни набросила черный шелковый халат Блейка и побрела к двери. После выпитого вчера вина она чувствовала себя мерзко, и даже для того, чтобы просто открыть дверь, ей потребовалось большое усилие. Под ее босыми ступнями каменная плитка пола показалась ледяной.
   В дверях стояла Терри Спенсер в линялом джинсовом комбинезоне. На густую шапку ее вьющихся черных волос был накинут ярко-красный шарф. В ушах дерзко покачивались большие золотые серьги-кольца. Выглядела она точь-в-точь как цыганка, которую она играла в дневном телевизионном сериале. Терри скрестила руки на груди, перенесла вес на одно бедро и окинула Энни внимательным взглядом:
   – Хреново выглядишь.
   Энни вздохнула. Конечно, ее подруга уже знает. Терри сколько угодно может считать себя вольной птицей, но ее нынешний муж – адвокат. А адвокаты сплетничают между собой.
   – Ты уже слышала.
   – Услышала от Фрэнка. Ты могла бы сама мне позвонить.
   Энни провела дрожащей рукой по спутанным волосам. Они с Терри дружили целую вечность, были как сестры. Но, несмотря на все, через что они прошли вместе, несмотря на все взлеты и падения, которые они пережили, Энни не знала, что сказать.
   Энни привыкла, что это она заботится о бесшабашной Терри с ее богемным образом жизни, где все через край, с нескончаемой чередой разводов и браков. Энни привыкла заботиться обо всех. Но не о себе.
   – Я хотела тебе позвонить, но это было трудно, у меня не хватило духу…
   Терри пухлой рукой взяла Энни под руку и повела к мягкому дивану в гостиной. Потом, переходя от одного окна к другому, стала отдергивать белые шелковые занавески. Окна шириной во всю стену и высотой в двадцать футов открыли вид на море и небо, такое голубое, что глазам было больно, и Энни некуда было скрыться. Закончив, Терри села на диван рядом с Энни.
   – Ну, – мягко начала она, – рассказывай, что тут, мать твою, произошло.
   Энни знала, что Терри пытается вызвать у нее улыбку, для того она и выразилась так грубо, но не могла улыбнуться. И не могла ответить. Если она скажет вслух о том, что случилось, от этого все станет реальным. Она наклонилась вперед и закрыла опухшее от слез лицо руками:
   – О боже!
   Терри крепко обняла подругу и стала ее укачивать, гладить по волосам, отводя их от мокрых щек. Энни было приятно чувствовать, что ее обнимают и утешают, сознавать, что она сейчас не одинока. Наконец Терри сказала:
   – Ты с этим справишься. Конечно, тебе кажется, что нет, но ты справишься, я знаю. В любом случае Блейк – козел, тебе без него будет только лучше.
   Энни отстранилась и сквозь пелену слез посмотрела на подругу:
   – Я… я не хочу быть без него.
   – Конечно, ты не хочешь. Я только имею в виду…
   – Я знаю, что ты имела в виду. Что потом мне станет легче. Думаю, что мне стоит довериться твоему мнению на этот счет. Ты меняешь мужей чаще, чем я меняю нижнее белье.
   Черные брови Терри поползли вверх.
   – Одно очко в пользу домохозяйки. Послушай, Энни, я знаю, что я резкая и пессимистка и что именно поэтому мои браки не удаются, но ты помнишь, какой я была раньше? В колледже? Помнишь?
   Энни помнила, хотя предпочла бы не помнить. Терри была этакой милой, доброй девчушкой, поэтому они и стали лучшими подругами. Она оставалась такой же наивной до того дня, когда ее первый муж, Ром, пришел домой и сообщил, что у него роман с дочерью их бухгалтера. Терри получила уведомление за двадцать четыре часа, а потом – бац! – чековый счет исчез, сбережения таинственным образом оказались «потраченными», а медицинская практика, которую они создали вместе, была продана какому-то его приятелю за один доллар.
   В те дни Энни была с Терри почти все время. Они пили вино среди дня, иногда даже выкуривали косячок. Блейка это бесило. «С какой стати ты вообще до сих пор якшаешься с этой дешевой лицедейкой? – бывало, говорил он. – У тебя же есть вполне приличные подруги». Это был один из редких случаев, когда Энни проявила твердость и не уступила Блейку.
   – Ты проводила со мной каждый день, – тихо сказала Терри. Она взяла руку Энни и мягко пожала ее: – Это ты помогла мне выстоять, и теперь я буду помогать тебе. В любое время, когда я только буду тебе нужна, я буду с тобой. Двадцать четыре часа в сутки.
   – Я не знала, что это так больно. Такое чувство, как будто…
   Энни не договорила и снова расплакалась. Она бы и хотела перестать, но не могла остановиться.
   – Как будто ты внутри истекаешь кровью, как будто ничто никогда больше не сделает тебя счастливой? Я знаю.
   Энни закрыла глаза. Терри понимала ее даже слишком хорошо, она бы не хотела, чтобы ее подруга знала так много. Терри, которая никогда не оставалась в браке с одним и тем же мужчиной дольше нескольких лет и которая даже не могла взять на себя ответственность и завести домашнее животное. Было ужасно думать, что то, что случилось с ней, было чем-то вполне обычным. Как если бы двадцать лет их жизни ничего не значили, просто еще один развод в стране, где распадается миллион браков в год.
   – Послушай, детка, мне неприятно это говорить, но я должна. Блейк – опытный юрист, тебе нужно защитить себя.
   Это был совет, который больно слышать, от такого совета женщине хочется свернуться в крошечный комок и закатиться в укромный угол. Энни через силу попыталась улыбнуться.
   – Блейк не такой!
   – О, я тебя умоляю! Это ты говоришь после того, как все узнала?! Спроси себя теперь, насколько хорошо ты его знаешь.
   Энни была не в силах задуматься над словами подруги прямо сейчас. Хватит того, что она узнала, что весь последний год был ложью. Она была не в состоянии осознать еще и то, что ее муж оказался, как выяснилось, совершенно неизвестным ей человеком. Она посмотрела на Терри, надеясь, что подруга ее поймет.
   – Терри, ты просишь меня о невозможном, я не могу измениться в один момент только потому, что Блейк хочет развестись со мной. Я не могу пойти в банк, снять все деньги со счета… наши деньги. Это значит подвести черту окончательно. И тогда получается, что все дело только в вещах… Я не могу так поступить с Блейком. Я не могу так поступить с собой. Я знаю, может, это наивно, даже глупо доверять ему теперь, но он был моим лучшим другом половину моей жизни, даже больше.
   – Тот еще друг!
   Энни дотронулась до руки подруги:
   – Терри, я тебя люблю, я ценю, что ты за меня беспокоишься, правда ценю. Но воспользоваться твоим советом я не готова. Я надеюсь… – Ее голос стих до шепота. – Наверное, я все еще надеюсь, что это не понадобится.
   Терри натянула на лицо ослепительную улыбку:
   – Может быть, ты и права. Может быть, это просто кризис среднего возраста, и он им переболеет.
   Они проговорили несколько часов. Время от времени Энни, как фокусник из черного цилиндра, вытягивала какое-нибудь воспоминание из своего брака или забавный случай, как будто эти воспоминания могли вернуть Блейка домой.
   Терри слушала, улыбалась, обнимала ее, но больше не давала ей практических советов, и Энни была ей за это благодарна. Они заказали на дом большую пиццу с бараньими сосисками, потом сели на веранде и всю ее съели. Наконец, когда солнце опустилось за голубой океанский горизонт, Терри собралась уходить. Напоследок Энни задала лучшей подруге вопрос, который не давал ей покоя целый день:
   – Терри, а что, если он не вернется?
   Она спросила так тихо, что на какое-то мгновение ей показалось, что ее слова утонули в отдаленном шуме прибоя.
   – Что, если не вернется?
   Энни отвела взгляд:
   – Я не представляю свою жизнь без него. Что я буду делать? Куда я пойду?
   – Ты поедешь домой, – сказала Терри. – Если бы у меня был такой классный отец, как Хэнк, я бы сразу поехала домой.
   «Дом». Энни впервые поразило, какое это слово хрупкое, как фарфор.
   – Мой дом – там, где Блейк.
   – Ах, Энни… – Терри вздохнула и сжала ее руку: – Уже нет.
   Он позвонил через два дня. Его голос был для Энни самым сладким звуком на свете.
   – Блейк…
   – Мне нужно с тобой встретиться.
   У Энни вдруг слезы подступили к горлу, она натужно глотнула. «Слава тебе господи, я знала, что он вернется».
   – Сейчас?
   – Нет, сегодня утром у меня довольно плотный график. Как только я освобожусь.
   Энни впервые за эти дни смогла нормально дышать.

   Глядя на белые стены своего дома, Блейк неожиданно для себя почувствовал боль потери. Он такой красивый, их дом, такой ошеломляюще современный. На улице, где даже дома, предназначенные на слом, стоили в районе пяти миллионов долларов, он был главной достопримечательностью. Его задумала, создала и спроектировала сама Энни. Она взяла пейзаж – море, песок и небо – и вписáла в него дом, который, казалось, вырос прямо из склона холма. Это она выбирала каждую плитку, каждое крепление, по всему дому тут и там попадались неожиданные оригинальные находки – тут ангелочек, там горгулья, плетеное кашпо в углу комнаты, обшитой деревянными панелями по тысяче долларов за квадратный фут, семейная фотография в самодельной рамке из ракушек. Не было в доме места, которое не отражало бы ее искрометную, немного эксцентричную личность.
   Блейк попытался вспомнить, каково это было, ее любить, но уже не мог. Он спал с другими жещинами уже десять лет, он соблазнял их, укладывал в постель и забывал. Он путешествовал с ними, проводил с ними ночи, и все это время Энни была дома, готовила еду по рецептам из журнала «Гурман», выбирала образцы плитки и цветного камня, отвозила Натали в школу и привозила домой. Блейк думал, что рано или поздно она заметит, что он больше не любит ее, но она была так чертовски доверчива. Она всегда верила в лучшее в каждом человеке, а когда она любила, то всей душой и телом, навсегда.
   Блейк вздохнул, вдруг почувствовав усталость. Ему исполнилось сорок, возраст изменил его, он вдруг осознал, что больше не хочет оставаться запертым в браке без любви.
   До того как в его волосы запустила пальцы седина, а на лице появились морщины, он думал, что у него есть все: блестящая карьера, красивая жена, любящая дочь и вся свобода, какая только ему нужна. Он два раза в год путешествовал с друзьями-коллегами, летал на рыбалку на далекие острова с красивыми пляжами и красивыми женщинами, он играл в баскетбол два вечера в неделю и по пятницам сидел до закрытия в местном баре. В отличие от большинства его друзей у него была жена, которая все понимала, которая всегда ждала его дома. Идеальная жена и мать – так он думал, и это было все, чего он желал.
   А потом он встретил Сюзанну. То, что началось как очередная интрижка, преобразилось самым неожиданным образом и переросло в любовь. Впервые за последние годы Блейк почувствовал себя молодым и по-настоящему живым. Они занимались любовью где угодно, в любое время дня и ночи. Сюзанну никогда не волновало, что подумают соседи, ей не надо было беспокоиться о ребенке, спящем в соседней комнате. Она была необузданной и непредсказуемой. И эрудированной, в отличие от Энни, которая полагала, что Ассоциация учителей и родителей так же важна для мира, как Европейский экономический союз.
   Блейк медленно двинулся к дому. Дверь розового дерева, украшенная резьбой ручной работы, открылась еще до того, как он протянул руку к кнопке звонка. В дверном проеме стояла Энни, нервно обхватив себя руками за плечи. Шелк кремового платья льнул к ее телу, и Блейк не мог не заметить, что за последние несколько дней она похудела, хотя ей худеть и без того было некуда. Ее лицо было бледным, пугающе бледным, глаза, обычно яркие и зеленые, как трилистник, были тусклыми, белки покраснели. Она убрала волосы в тугой конский хвост, от этого ее высокие скулы обозначились резче, а губы казались припухшими. На ней были непарные сережки – в одном ухе с бриллиантом, в другом – с жемчугом, и почему-то именно это несоответствие особенно ясно дало Блейку почувствовать, какую боль причинило ей его предательство.
   – Блейк…
   Он услышал в ее голосе нотку надежды и вдруг понял, чтó она должна была подумать утром, когда он позвонил.
   Черт! Как он мог быть таким дураком!
   Она попятилась от двери, опустив руки и разглаживая несуществующую складку на платье.
   – Входи, входи. Ты…
   Она отвела взгляд, Блейк успел заметить, что она покусывает нижнюю губу, эта привычка, выдававшая ее волнение, у Энни осталась еще с юности. Блейк решил, что она собирается что-то сказать, но в последний момент она молча повернулась, пошла по коридору и вышла на просторную многоуровневую террасу, обращенную на тихий участок пляжа Малибу.
   Как же Блейк жалел, что пришел! Видеть ее боль, ее тревогу, видеть, как она непрестанно поправляет платье и теребит волосы, – только этого ему не хватало. Энни подошла к столу, на котором на изящном серебряном подносе стоял кувшин с лимонадом – его любимым – и два хрустальных стакана.
   – Натали устроилась на новом месте хорошо. Правда, я разговаривала с ней только один раз, я собиралась сама позвонить ей, но… это было трудно. Я боялась, что она что-нибудь поймет по моему голосу. И конечно, она спросит про тебя. Может быть, мы позвоним ей вместе… позже… пока ты здесь.
   – Мне не следовало приходить. – Слова Блейка прозвучали резче, чем он хотел, но он больше не мог слышать ее жалобный, дрожащий голос.
   Рука Энни дрогнула, лимонад пролился мимо стакана и растекся лужицей по мраморному столу. Она не повернулась к нему, и он был этому рад. Он не хотел видеть ее лицо.
   – Почему же ты пришел?
   Что-то в ее голосе застало Блейка врасплох. Что это было, смирение, боль? Его глаза защипало от слез, оказывается, это больно – ему не верилось. Он достал из кармана конверт с подготовленным им проектом временного соглашения о разделе имущества, молча наклонился и через ее плечо бросил его на стол. Край конверта попал в лимонадную лужицу, и по бумаге стало расплываться мокрое пятно. Блейк не мог отвести взгляд от этого пятна.
   – Энни, это бумаги…
   Она не двинулась с места, не ответила, просто осталась стоять к нему спиной. Ссутулившаяся, вцепившаяся в край стола, она выглядела жалко. Блейку не нужно было видеть ее лицо, чтобы понять, что она сейчас чувствует. Он видел, как на мраморную столешницу, словно капли дождя, падают ее слезы.

3

   – Мне не верится, что ты это делаешь. – Энни не собиралась ничего говорить, но слова вырвались сами. Блейк не ответил, тогда она повернулась к нему. Невероятно, но после почти двадцати лет брака ей сейчас было невыносимо встретиться с ним взглядом. – Почему?
   Именно это ей действительно хотелось понять. Она всегда ставила интересы семьи на первое место, всегда делала все, что в ее силах, чтобы те, кого она любила, были довольны и чувствовали себя защищенными. Это началось задолго до того, как она познакомилась с Блейком, еще в детстве. Ее мать умерла, когда Энни была еще ребенком, и она научилась прятать свою печаль под замок и хранить ее вдали от сердца. Не умея осмыслить свою потерю, она сосредоточилась на скорбящем отце. С годами она стала Энни, которая заботится, Энни, которая дарит любовь. Но теперь ее муж больше не хотел ее любви и не хотел быть членом семьи, которую она создала и о которой заботилась.
   Блейк тяжело вздохнул и сказал:
   – Давай не будем перебирать все снова.
   Его слова подействовали на Энни как пощечина. Она подняла голову и посмотрела на Блейка:
   – Перебирать? Ты шутишь?
   – Ты когда-нибудь понимала, когда я шучу? – Блейк взъерошил волосы. – Я не подумал, какое заключение ты можешь сделать из моего утреннего звонка. Прости.
   «Сделать заключение». Эти сухие официальные слова, казалось, еще больше отдалили их друг от друга.
   Блейк приблизился к ней, но в последнюю секунду остановился в двух шагах.
   – Я о тебе позабочусь. Вот что я пришел сказать. Тебе не нужно беспокоиться о деньгах или о чем-то еще. Я хорошо позабочусь о тебе и Натали. Обещаю.
   Энни смотрела на него так, словно не понимала, о чем идет речь.
   – Девятнадцатое февраля. Блейк, ты помнишь эту дату?
   Его шикарный загар мгновенно уступил место сероватой бледности.
   – Право, Энналайз…
   – И не надо говорить мне «право, Энналайз». Девятнадцатое февраля. День нашей свадьбы. Помнишь этот день, Блейк? Ты сказал, ты поклялся любить меня, пока смерть не разлучит нас. Ты тогда пообещал и заботиться обо мне.
   – Это было так давно…
   – Ты думаешь, у таких обещаний есть срок годности, как у пакета молока? Господи…
   – Энни, я изменился. Черт, мы были вместе больше двадцати лет, мы оба изменились. Я думаю, тебе без меня будет лучше. Ты сможешь сосредоточиться на всех своих хобби, на которые у тебя никогда не было времени. Ну, ты знаешь… – Блейк явно чувствовал себя не в своей тарелке. – Например, заняться этой твоей каллиграфией. И писать рассказы. И рисовать.
   Энни хотелось сказать ему, чтобы он убирался к черту, но слова в ее голове смешались с воспоминаниями, и она не могла произнести ни звука. Блейк встал рядом. Его шаги по каменным плиткам пола словно резали ее слух.
   – Я набросал проект соглашения. Условия более чем щедрые.
   – Ты от меня так легко не отделаешься.
   – Что?
   Энни поняла, что удивила его, и этого следовало ожидать. За годы, прожитые вместе, Блейк привык, что Энни никогда ему не возражала. Она всегда смотрела на него снизу вверх.
   – Я сказала, Блейк, что ты от меня так легко не отделаешься. На этот раз я не собираюсь облегчать тебе жизнь.
   – В Калифорнии ты не можешь отказать мне в разводе.
   Блейк произнес эту фразу уверенным голосом профессионала.
   – Я знаю законы. Но ты не забыл, что я годами работала бок о бок с тобой, создавая твою адвокатскую контору? Или ты помнишь только те часы, которые сам провел в офисе? – Она приблизилась к нему, сдерживая себя, чтобы ненароком его не коснуться. – Если бы ты был клиентом, что бы ты себе посоветовал?
   Он потянул накрахмаленный воротничок рубашки.
   – Это к делу не относится.
   – Ты бы посоветовал подождать, дать время на то, чтобы остыть. Ты бы порекомендовал пробное раздельное проживание. Я сама не раз слышала, как ты это говорил. Боже, Блейк, неужели ты даже не дашь нам шанса?
   – Энналайз…
   Она прерывисто вздохнула, и ей удалось сдержать слезы. В эту секунду все висело на волоске.
   – Пообещай, что мы подождем до июня, когда Натали вернется домой. Мы снова поговорим, посмотрим, где мы окажемся после нескольких месяцев, проведенных врозь. Блейк, я отдала тебе двадцать лет. Ты можешь дать мне три месяца?
   Энни чувствовала, как проходят секунды, каждая оставляла на ее душе зазубрину. Она даже слышала размеренное дыхание Блейка – своего рода колыбельную, под которую она засыпала на протяжении половины ее жизни.
   – Хорошо.
   Она испытала огромное облегчение.
   – Что мы скажем Натали?
   – Господи, Энни, ты же не думаешь, что у нее от этой новости будет сердечный приступ. У большинства ее друзей родители развелись. Это половина нашей чертовой проблемы: ты всегда только о Натали и думаешь. Скажи ей правду.
   Энни почувствовала первые искры настоящего гнева.
   – Блейк, не смей выставлять меня сумасшедшей матерью. Ты не из-за этого от меня уходишь, ты уходишь потому, что ты эгоистичный козел.
   – Эгоистичный козел, который полюбил другую женщину.
   Слова Блейка ранили Энни так глубоко, как он и хотел. К глазам ее подступили слезы, затуманивая зрение, но она не дала им пролиться. Зря она стала с ним сражаться, надо было понимать, что ей не победить, у нее нет в этом опыта, а для него оскорбительные слова – его профессия.
   – Это ты так сказал.
   – Отлично. – По его подчеркнуто ровному тону Энни поняла, что разговор окончен. – Что ты хочешь сказать Натали и когда?
   Единственный вопрос, на который у нее был ответ. Может быть, как жена и любовница она полная неудачница, но позаботиться о своей дочери она сумеет.
   – Сейчас – ничего. Я не хочу портить ей эту поездку. Мы ей расскажем, что… то, что будет нужно, когда она вернется домой.
   – Отлично.
   – Отлично.
   – Завтра я пришлю кого-нибудь за некоторыми моими вещами. Машину я верну в понедельник.
   Вещи. Вот к чему все свелось после стольких лет. Какие-то мелочи, которые были частью их жизни – его зубная щетка, ее термобигуди, его коллекция альбомов, ее драгоценности, – стали просто вещами, которые нужно разделить и упаковать в отдельные чемоданы.
   Блейк взял конверт со стола и протянул его Энни:
   – Открой.
   – Зачем? Чтобы я могла увидеть, как щедро ты поделился со мной нашими деньгами?
   – Энни…
   Она махнула рукой:
   – Мне безразлично, кому что достанется.
   Блейк нахмурился:
   – Энни, будь благоразумной.
   Она дерзко посмотрела на него:
   – То же самое мне говорил отец, когда я ему сообщила, что хочу выйти замуж за тощего, бедного как церковная мышь двадцатилетнего парня. «Энни, будь благоразумной. Тебе некуда спешить. Ты молодая». Но ведь я больше не молодая, правда, Блейк?
   – Энни, пожалуйста…
   – Пожалуйста… что? Не осложнять тебе задачу?
   – Энни, посмотри бумаги.
   Она подошла ближе к Блейку и посмотрела на него сквозь слезы:
   – Есть только одно имущество, которое я хочу получить. – Ее горло сжал спазм, говорить стало трудно. – Это мое сердце. Я хочу получить его обратно в целости и сохранности. Это в твоих драгоценных бумагах предусмотрено?
   Он закатил глаза:
   – Мне следовало этого ожидать. Отлично. Если что, я живу в доме Сюзанны. – Он вынул ручку, достал из бумажника клочок бумаги и что-то написал. – Вот ее телефон.
   Она не собиралась брать у него этот листочек. Блейк разжал пальцы, и листок, кружась, упал на пол.

   Энни лежала на широкой двуспальной кровати неподвижно, слушая собственное дыхание и ровное биение своего сердца. Ей хотелось снять трубку и позвонить Терри, но она и так уже взвалила на лучшую подругу слишком большой груз. Они подолгу разговаривали каждый день, как будто разговоры могли уменьшить душевные страдания Энни, а когда беседы заканчивались, Энни чувствовала себя еще более одинокой.
   Неделя прошла как в тумане, семь бесконечных дней с тех пор, как ее муж сообщил, что любит другую. Каждый пустой день и каждая одинокая ночь, казалось, откалывали от нее по кусочку, скоро она, наверное, станет такой маленькой, что никто ее и не заметит. Иногда она просыпалась с криком, ночной кошмар был всегда один и тот же: она стоит в темной комнате и смотрится в зеркало в золоченой раме, но в нем нет никакого отражения.
   Энни откинула одеяло, встала с кровати и пошла в гардеробную. Там она открыла ящик с бельем и достала большую серую коробку. Прижимая коробку к груди, она на негнущихся ногах вернулась к кровати. В коробке лежали фотографии – памятные сувениры, накопившиеся за жизнь, ее любимые фотографии, которые она сама делала и хранила все эти годы. Она стала медленно перебирать снимки, внимательно разглядывая каждый. На самом дне коробки она нашла маленький бронзовый компас, подаренный ей отцом давным-давно. На нем не было гравировки, но Энни до сих пор помнила день, когда отец подарил ей этот компас, и слова, которые он при этом сказал: «Я знаю, ты сейчас чувствуешь себя потерянной, но это пройдет, и компас – гарантия, что ты всегда сможешь найти дорогу домой. А я всегда буду тебя ждать».
   Энни сжала в руке маленький компас, пытаясь вспомнить, когда и почему она его сняла. Потом очень медленно снова повесила его на шею и вернулась к фотографиям. Она начала с черно-белых, с ее детства, запечатленного на бумаге «Кодак». Маленькие потертые фотографии с датой, отпечатанной сверху. Здесь были десятки снимков ее самой, несколько – отца и один – ее вместе с матерью. Всего один. Энни помнила день, когда была сделана эта фотография. Они с мамой готовили рождественское печенье. Мука была повсюду: на столе, на полу, на лице Энни. Отец вернулся с работы и, посмотрев на них, рассмеялся: «Боже правый, Сара, ты наготовила печенья на целую армию! Нас же всего трое…»
   Несколько месяцев спустя их осталось двое. Тихий скорбящий мужчина и тихая маленькая девочка.
   Энни провела пальцем по гладкой поверхности фотографии. Все годы ей часто не хватало матери: на церемонии вручения школьных дипломов, в день свадьбы, в день, когда родилась Натали, но никогда она не тосковала по матери так сильно, как сейчас. «Мама, ты мне нужна, – думала она в который раз. – Ты мне нужна, я хочу услышать от тебя, что все будет хорошо».
   Она положила драгоценную фотографию в коробку и взяла другую, цветную. На этом снимке Энни держала крошечную новорожденную дочь в розовом одеяльце. Здесь был и Блейк, он был молодым, красивым и гордым, его большая рука бережно обнимала маленькую дочку. Энни просмотрела десятки снимков дочери с младенчества до средней школы, от детского печенья до туши для ресниц. Вся жизнь Натали лежала в этой коробке. Бесчисленные фотографии улыбающейся голубоглазой светловолосой девочки рядом со сменяющими друг друга мягкими игрушками, велосипедами и домашними питомцами. В какое-то время на семейных фотографиях перестал появляться Блейк. Почему Энни не замечала этого раньше? Но она искала не Блейка. Она искала Энни. Ей уже открылась правда, и эта правда причиняла боль, но она не сдавалась. Где-то в этой коробке, хранящей осязаемые воспоминания о ее жизни, она должна найти себя. Энни просматривала снимок за снимком, отбрасывая один за другим. Ее фотографий здесь почти не было. Как большинство матерей, она всегда была той, кто фотографирует. К тому же, когда ей не нравилось то, что получилось, когда она считала, что выглядит усталой, или толстой, или худой, или некрасивой, она рвала снимок на кусочки и выбрасывала. И вот теперь все выглядело так, словно ее вообще не было, словно она никогда не существовала в действительности. Эта мысль ее так испугала, что она взмахом руки отмела фотографии в сторону и, пошатнувшись, вскочила с кровати. Проходя мимо стеклянной двери на террасу, она увидела свое отражение: женщина средних лет в мужнином халате, неряшливого вида и с потухшими глазами. Во что она превращается, жалкое, плачевное зрелище!
   Как он посмел так поступить с ней? Заполучить в собственность двадцать лет ее жизни, а потом выбросить ее, как старый ненужный свитер.
   Энни подошла к гардеробной и стала срывать вещи Блейка с вешалок и швырять их на пол. Потом прошла в его кабинет, в его драгоценный кабинет. Рывком выдвинула ящик письменного стола и вывалила все содержимое. В глубине одного из ящиков она нашла многочисленные чеки – оплата цветов, белья, номеров отелей.
   Ее гнев перерос в настоящую ярость. Она пошвыряла все в огромную картонную коробку: счета, квитанции, напоминания о встречах, корешок чековой книжки. На коробке она написала имя Блейка и адрес его офиса. А ниже мелкими буквами приписала: «Я занималась этим двадцать лет, теперь твоя очередь».
   Закончив разбор бумаг, Энни почувствовала облег чение. Она медленно обошла свой безупречный, стильный пустой дом.
   «Что мне теперь делать? Куда мне идти?»
   Энни дотронулась до компаса, висящего на шнурке у нее на шее и словно очнулась. Возможно, она знала это с самого начала. Она вернется к девушке, которую видела на тех немногих черно-белых фотографиях. Вернется туда, где она была не только женой Блейка и матерью Натали.

Часть вторая

   Посреди зимы я наконец-то понял, что во мне живет непобедимое лето.
Альбер Камю

4

   После нескольких часов, проведенных в полете и за рулем, Энни наконец свернула на арендованной машине на плавучий мост, соединяющий полуостров Олимпик с основной частью штата Вашингтон. По одну сторону моста бурлили волны в шапках белой пены, по другую – вода была спокойна и отливала серебром, как новенькая монета. Энни открыла окно и выключила кондиционер. В машину влетел чистый влажный воздух, и прядки волос надо лбом сразу стали завиваться крошечными колечками.
   За окнами разворачивался пейзаж в сочных зеленых и голубых тонах ее детства. Энни свернула с современной автомагистрали на двухполосную дорогу. Под сиреневатым слоем тумана, скрытый от глаз, лежал полуостров, плоский кусок земли, окаймленный с одной стороны вздымающимися горами со снежными вершинами, а с другой – дикими, продуваемыми ветром пляжами. Это было место, не тронутое суетой и суматохой современной жизни. Старые деревья в лесах стояли, припорошенные серебристым мхом, высоко вздымающийся скалистый заслон защищал береговую линию от неистового прибоя. В самом сердце полуострова находился национальный парк Олимпик – почти миллион акров ничейной земли, управляемой матерью-природой и мифами коренного народа Америки, жившего здесь задолго до прихода белых пионеров.
   По мере того как Энни приближалась к родному городу, леса становились гуще и темнее, ранней весной их все еще покрывал мерцающий, переливчатый туман, скрывавший зубчатые верхушки деревьев. В это время года леса еще спали, и тьма опускалась еще до того, как в школе прозвенит звонок с последнего урока. До самого лета ни один разумный человек не рискнет свернуть с главной дороги. В этих краях из поколения в поколение рассказывали и пересказывали истории о детях, которые свернули с дороги, и после этого их никогда больше не видели, о снежном человеке, который бродит по ночам в чащах этого леса, нападая на ни о чем не подозревающих туристов. Здесь, в зоне пропитанного влагой леса, погода менялась быстрее, чем настроение юной девицы. В одно мгновение ясная, солнечная погода может смениться снегопадом, оставив после себя только кроваво-красную радугу, по краям темную до черноты.
   Это была древняя земля, место, где огромные красные кедры вздымались в небо на триста футов и стояли в молчании, чтобы умереть и дать семена среди себе подобных, где время определяли по приливам, кольцам на деревьях и приходам лосося на нерест.
   Когда Энни наконец добралась до Мистика, она сбавила скорость, вглядываясь в знакомые виды. Здесь было маленькое сообщество лесорубов, созданное идеалистами, первыми пионерами из великого леса Квинолт. Мейн-стрит – главная улица Мистика – состояла всего из шести кварталов. Энни не нужно было проезжать всю улицу до конца, чтобы вспомнить, что на пересечении с Элм-стрит неровный асфальт уступал место гравийной дороге с непросыхающими лужами.
   Центр города имел вид неухоженного, забытого всеми старика. Единственный светофор направлял несуществующий транспорт мимо сгрудившихся в ряд магазинов с кирпичными и деревянными фасадами. Пятнадцать лет назад Мистик переживал бум, привлекая людей рыбной ловлей и заготовкой леса, но в прошедшие годы бум пошел на спад, и торговцы устремились в более привлекательные места, оставив после себя несколько пустых зданий магазинов. Неподалеку были припаркованы к тротуару ржавые грузовики, на улицах кое-где мелькали редкие прохожие в линялых комбинезонах и теплых куртках.
   Оставшиеся магазины имели непритязательные, а подчас и нелепые названия: магазин тканей «Игла», пончиковая «Дырявый Моисей», магазин детской одежды «Детский уголок», боулинг «Дрожки Дуэйна», «Империя Евы. Платья», итальянский ресторан «У Витторио». В каждом окне красовался плакат с текстом: «Это предприятие поддерживается лесозаготовками» – возмущенное напоминание политикам, живущим в домах с колоннами где-то в далеких городах, о том, что лесозаготовки – основа существования этого района.
   Это был маленький истощенный городок лесорубов, но Энни, глаза которой привыкли к стеклу, стали и бетону, он казался чудесным. Небо сейчас было серым, но она помнила, каким оно может быть без одеяла облаков. Здесь, в Мистике, небо выплывало из рук Бога и разворачивалось насколько хватало взгляда. Это была величественная земля впечатляющих пейзажей и воздуха, пахнущего сосновой хвоей, туманом и дождем.
   Совсем не похожая на Южную Калифорнию.
   Эта неожиданная мысль болезненно напомнила Энни, что она – тридцатидевятилетняя женщина, стоящая на пороге нежеланного развода, – едет домой потому, что ей больше некуда направиться. Она старалась не думать ни о Блейке, ни о Натали, ни о большом пустом доме, нависающем над пляжем. Вместо этого она вспомнила то, от чего ей было не жаль уехать: жару, от которой у нее болела голова, страх заболеть раком, который, как ей казалось, коварно прятался в невидимых лучах солнца, смог, который раздражал глаза и обжигал горло. Она думала о днях «плохого воздуха», когда не следовало выходить на улицу, о грязевых оползнях и пожарах, способных всего за один день поглотить целый жилой район.
   Здесь же были ее корни, они распространялись далеко вширь и уходили глубоко в землю. Почти семьдесят лет назад сюда приехал ее дед, немец с внушительной челюстью, со вкусом к свободе и готовностью поработать пилой. Он построил свою жизнь, работая на этой земле, и тому же обучил своего единственного сына, Хэнка. В двух поколениях Борнов Энни была первой, кто покинул эти места, и первой, получившей образование в колледже.
   Энни выехала из города по Элм-стрит. По обе стороны дороги земля была поделена на крохотные участки, «на один укус». На пятачках травы теснились стандартные дома, дворы за ними были загромождены старыми автомобилями и стиральными машинами, знавшими лучшие времена. Куда бы Энни ни бросила взгляд, ей повсюду попадались напоминания о лесозаготовках: грузовики, цепные пилы, знаки, предупреждающие о пятнистой сове.
   Дорога, извиваясь, начала медленно карабкаться вверх по склону холма, все дальше и дальше углубляясь в лес. Домов становилось все меньше, они уступали место растительности. Потянулись мили тоненьких деревьев, перед которыми стояли таблички: «Вырублено: 1992. Посажено: 1993». Примерно через каж дые четверть мили попадалась новая табличка, менялись только даты.
   Наконец Энни добралась до поворота на посыпанную гравием дорогу, пролегающую через пятнадцать акров старого леса. В детстве она любила играть в этом лесу, он был ее детской площадкой. Она провела бесконечные часы, пробираясь сквозь влажные от росы кусты гаултерии и перелезая через стволы поваленных старых деревьев и выступающие из земли корни в поисках сокровищ: огромных белых грибов, которые растут только ночью, при свете луны, олененка, ожидающего возвращения матери, студенистых комочков лягушачьей икры, почти незаметных в трясине.
   Наконец Энни увидела впереди двухэтажный фермерский дом, обшитый досками, – дом, в котором она выросла. Он выглядел точно так, как ей помнилось: пятидесятилетнее строение с остроконечной крышей, выкрашенное в жемчужно-серый цвет с белой отделкой. Беленая веранда опоясывала весь дом, на каждом столбике висели в оплетках горшки с геранью. Над кирпичной трубой клубился и расползался в низком тумане дым.
   За домом батальон старых деревьев охранял тайный пруд, окаймленный папоротником. Мох покрывал стволы деревьев и свисал между ветками, словно кружевные шали. Лужайка плавно спускалась к серебристой ленте ручья, где водился лосось. Энни помнила, что, если пойти по траве босиком в это время года, между пальцами будет хлюпать вода, а ручей будет издавать звуки, похожие на храп старика.
   Она въехала на место для парковки за дровяным сараем и выключила двигатель. Взяв сумку, вышла из машины и направилась к дому.
   Как только она позвонила, дверь распахнулась и перед ней предстал Большой Хэнк Борн – высокий мужчина под сто килограммов весом – ее отец. С секунду отец смотрел на дочь, не веря своим глазам. Потом на его лице через серебристо-белые усы и бороду пробилась улыбка.
   – Энни, – проговорил отец своим рокочущим, зычным голосом.
   Он раскинул руки, Энни бросилась в его объятия и спрятала лицо на его груди. От Хэнка пахло древесным дымом, мылом «Айриш спринг» и ирисками, которые он всегда носил в нагрудном кармане рабочей рубашки. От него пахло ее детством. Несколько мгновений Энни просто черпала успокоение в объятиях отца. Наконец она отстранилась.
   – Привет, папа.
   Она избегала встречаться с ним взглядом, опасаясь, что он увидит слезы в ее глазах.
   – Энни, – повторил отец, только теперь в его голосе слышался невысказанный вопрос.
   Она заставила себя встретиться с его испытующим взглядом. Для своих шестидесяти семи лет отец выглядел хорошо. Его глаза сохранили яркость и смотрели с любопытством молодого мужчины, хотя и были окружены морщинами. Отражение пережитых им испытаний появлялось на его лице лишь иногда и быстро исчезало, как тень, набежавшая на его морщинистое лицо, когда в дождливый день на впереди идущей машине загорался стоп-сигнал или когда сквозь туман пробивался бездушный вой сирены «скорой помощи».
   Хэнк спрятал руку в шрамах, оставленных давным-давно безжалостными ножами лесопилки, в нагрудный карман джинсового комбинезона.
   – Энни, ты одна?
   Она поморщилась. Вопрос был с подтекстом. И было так много вариантов ответа.
   Отец посмотрел на нее так пристально, что она почувствовала себя неуютно, словно он мог заглянуть в ее душу, увидеть большой дом на берегу Тихого океана, где ее муж сказал: «Энни, я тебя не люблю». Она коротко ответила:
   – Натали в Лондоне.
   – Я знаю. Я ждал, что ты позвонишь и сообщишь мне ее адрес. Я собирался ей кое-что послать.
   – Она живет в семье, их фамилия Роберсон. Как я поняла, там каждый день льет как из ведра и…
   – Энни Вирджиния, что случилось?
   Энни не договорила, деваться было некуда – только идти вперед.
   – Он… он от меня ушел.
   От растерянности отец сразу стал выглядеть беспомощным.
   – Что?
   Ей хотелось сделать вид, что нечего волноваться, что это пустяк, что она достаточно сильная, чтобы с этим справиться. Но она снова почувствовала себя ребенком, потерянным и косноязычным.
   – Что случилось? – встревоженно повторил отец.
   Энни пожала плечами:
   – История стара как мир. Ему сорок. А ей двадцать девять.
   Морщинистое лицо Хэнка словно постарело в одну минуту.
   – Ох, дорогая…
   Энни видела, что он пытается найти слова, и видела тревогу в его глазах, когда он этих слов не нашел. Он подошел к ней и прижал к ее щеке сухую ладонь. На секунду прошлое вышло вперед, проскользнуло в настоящее, и Энни поняла, что они оба вспоминают другой день, много лет назад, когда Хэнк сообщил своей семилетней дочери, что произошел несчастный случай, и мамочка отправилась на небо.
   «Дорогая, она ушла, она не вернется».
   В затянувшемся молчании Хэнк обнял дочь. Она прижалась щекой к мягкой фланели его клетчатой рубашки. Ей хотелось попросить у него совета, услышать какую-нибудь успокаивающую мудрость, которую она могла бы взять с собой в свою одинокую спальню и держаться за нее. Но у них были не такие отношения. Хэнк всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда от него требовался мудрый отцовский совет.
   – Он вернется, – тихо сказал он. – Мужчины порой бывают чертовски глупыми. Но Блейк поймет, что он натворил, и вернется, будет умолять тебя дать ему второй шанс.
   – Ох, папа, хочется в это верить.
   Хэнк улыбнулся, явно ободренный тем, как подействовали на дочь его слова.
   – Поверь мне, Энни, этот мужчина тебя любит. Я это понял, еще когда увидел его впервые. Я знал, что ты была слишком молода, чтобы выходить замуж, но ты была разумной девушкой, и я сказал себе: «Вот парень, который позаботится о моей дочери». Он вернется. А теперь, как насчет того, чтобы расположиться в твоей прежней спальне, а потом достать старую шахматную доску?
   – Это было бы прекрасно.
   Отец взял ее за руку. Они вместе прошли через гостиную и поднялись по шаткой лестнице на второй этаж. У комнаты Энни Хэнк остановился, повернул ручку и толкнул дверь. Золотисто-желтые обои на стенах были освещены последними лучами заходящего солнца. Цветочный рисунок на обоях, выбранный когда-то давным-давно любящей матерью, был явно детским, но ни Энни, ни Хэнк не стали ничего менять. Даже когда Энни уже вышла из детского возраста, им и в голову не приходило отодрать старые обои. В комнате господствовала белая железная двуспальная кровать, застеленная желтыми и белыми стегаными одеялами. Рядом с узким окном стояло плетеное кресло-качалка. Отец сделал его к тринадцатому дню рождения Энни. «Ты уже большая, – сказал он тогда, – тебе нужно взрослое кресло». В юности Энни провела в этом кресле много времени, глядя за окно, когда не спалось, вырезая из журнала для подростков фотографии знаменитостей, сочиняя восторженные письма киноактерам и мечтая о мужчине, за которого она когда-нибудь выйдет замуж.
   «Он вернется». Она куталась в слова Хэнка, как в шаль, отгораживаясь ими от мрачных мыслей. Она отчаянно хотела, чтобы отец оказался прав. Потому что, если он ошибся, если Блейк не вернется, Энни не представляла, что ей делать и где ее место.

5

   Ночь прошла беспокойно. Энни несколько раз резко, словно от толчка, просыпалась в отголосках собственного плача, простыни сбивались вокруг ее ног, влажные и пахнущие чем-то кислым. Последние четыре дня она бродила по дому, как привидение, не находя себе места. Она редко отваживалась отойти далеко от телефона.
   «Энни, я совершил ошибку. Я прошу прощения. Я тебя люблю. Если ты вернешься домой, ко мне, я никогда больше не буду встречаться с Сюзанной».
   Энни ждала этого звонка целыми днями, а когда наступала ночь, забывалась беспокойным сном, и этот звонок ей снился. Она знала, что должна что-то делать, но понятия не имела чтó. Всю жизнь она заботилась о других, старалась создавать идеальные условия для Блейка и Натали, и теперь, оставшись одна, она чувствовала себя потерянной.
   «Ложись и спи». Вот оно. Энни снова забралась под пуховое одеяло и уснула.
   В дверь постучали.
   – Я скоро выйду, – пробормотала Энни и потянулась.
   Дверь распахнулась, на пороге стоял Хэнк. Он был во фланелевой рубашке в красную и голубую клетку и в выгоревшем, покрытом пятнами комбинезоне, это была своего рода его униформа, в которой он почти сорок лет ходил на лесопилку. Хэнк держал поднос с едой, в его прищуренных глазах и чертах лица читалось неодобрение. Он осторожно поставил поднос и подошел к кровати.
   – Паршиво выглядишь.
   Энни вдруг расплакалась. Она знала, что это правда, что она тощая и некрасивая, и никто, включая Блейка, ее никогда больше не захочет. От этой мысли ее вдруг затошнило. Зажав рот рукой, она бросилась в ванную. Ей было стыдно, что отец слышит, как ее рвет, но она ничего не могла с этим поделать. Когда приступ рвоты прошел, она почистила зубы и на дрожащих ногах вернулась в комнату. Хэнк посмотрел на нее с тревогой.
   – Вот что! – Он с хлопком сложил ладони вместе. – Ты идешь к врачу. Одевайся.
   При мысли о том, чтобы выйти из дома и куда-то пойти, Энни охватил ужас.
   – Я не могу. Люди…
   Она сама не знала, чего боится, знала только, что в этой комнате, в постели, в которой она спала с детства, она чувствует себя в безопасности.
   – Знаешь, детка, хоть ты и взрослая, я все еще могу перекинуть тебя через плечо. Так что выбирай: или ты одеваешься, или едешь в город в этой пижаме. Выбор за тобой, но в город ты поедешь в любом случае.
   Энни хотела возразить, но она знала, что отец прав. Да и, если честно, было приятно почувствовать, что о ней заботятся.
   – Ладно, ладно. – Она медленно прошла в ванную и переоделась в ту же помятую одежду, в которой приехала. Зачесать волосы наверх было уже выше ее сил, поэтому она просто провела по ним пальцами и спрятала красные опухшие глаза за темными очками. – Пошли.
* * *
   Энни смотрела в приоткрытое окно отцовского пикапа «форд». За ее головой дребезжала о стекло пустая подставка для ружья. Хэнк вел машину, умело объезжая выбоины на дороге, и затормозил перед приземистым кирпичным зданием. Написанная от руки вывеска гласила: «МЕДИЦИНСКАЯ КЛИНИКА ГОРОДА МИСТИК. ДОКТОР ДЖЕРАЛЬД БАРТОН, СЕМЕЙНЫЙ ВРАЧ».
   Энни улыбнулась. Она много лет не вспоминала старого дока Бартона. Когда-то именно он принимал роды у ее матери, и на протяжении почти двадцати лет он же лечил все ее простуды, ушные инфекции и травмы, которые нередко случаются в детстве. Он был такой же частью ее детства и отрочества, как скобки на зубах, школьные танцы и купания нагишом в озере Кресент.
   Хэнк выключил двигатель. Старый «форд» зашипел, закашлял и замолчал.
   – Так странно снова привозить тебя сюда. Я вдруг испугался, что забыл сделать тебе прививку, и тебя не возьмут в первый класс.
   Энни улыбнулась:
   – Может быть, если я буду хорошей девочкой, док Бартон даст мне леденец.
   Хэнк повернулся к дочери:
   – Энналайз, ты всегда была хорошей девочкой. Не смей об этом забывать.
   Слова отца всколыхнули ее чувства, она вдруг снова вернулась в тот большой дом у моря, где ее муж сказал, что любит другую женщину. Не дожидаясь, когда грусть возьмет над ней власть, Энни расправила плечи и открыла дверь.
   – Встретимся у…
   Она замолчала и огляделась, думая, что же здесь осталось из того, что было раньше.
   – В парке у реки, – подсказал отец. – Тебе там нравилось.
   – В парке у реки.
   Энни вспомнились вечера, проведенные на берегу, когда она ползала по грязи, выискивая стрекоз и рыбью икру. Она кивнула, вышла из машины, повесила на плечо сумку и стала подниматься по бетонным ступеням к главному входу клиники.
   Внутри к ней подошла пожилая дама с голубыми волосами. На ее именном жетоне было написано: «Привет! Я Медж».
   – Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?
   Энни вдруг почувствовала, что она очень бросается в глаза своей мятой одеждой и безжизненными волосами, свисающими на плечи. Хорошо, что ее глаза скрывали темные очки.
   – Меня зовут Энни Колуотер. Я бы хотела видеть доктора Бартона. Думаю, мой отец записал меня на прием.
   – Конечно, дорогая, записал. Садитесь, док вас сейчас примет.
   После того как были заполнены бланки по страховке, Энни села в приемной и от нечего делать стала листать последний номер журнала «Пипл». Она прождала не больше пятнадцати минут, когда появился доктор Бартон. Он вошел в приемную. За десять лет, что Энни его не видела, у него поубавилось волос на голове, но это был все тот же старый док Бартон, единственный мужчина во всем Мистике, который неизменно приходил на работу в галстуке.
   – Энни Борн, провалиться мне на этом месте!
   Энни улыбнулась старику:
   – Много лет прошло.
   – Да, немало. Входи, входи.
   Он взял ее за плечо и проводил в ближайший кабинет. Энни присела на стул, застеленный бумагой, и скрестила ноги в щиколотках.
   Врач сел напротив на покрытый пятнами желтый пластиковый стул и внимательно посмотрел на нее. Стекла в его очках были толщиной с бутылочное стекло, и глаза за ними казались размером с обеденные тарелки. Энни подумала: «Давно ли у него стало портиться зрение?»
   – Ты не блестяще выглядишь.
   Энни сумела улыбнуться. По-видимому, со зрением у него не так уж плохо.
   – Вот почему я здесь. Хэнк сказал, что я выгляжу паршиво, и подумал, что у меня какая-нибудь болезнь.
   Док громко рассмеялся, потом открыл папку и занес ручку над чистой страницей.
   – Похоже на Хэнка. Когда я его видел в прошлый раз, у него была мигрень, а он был уверен, что это опухоль мозга. Так что с тобой происходит?
   Энни вдруг поняла, что ей трудно начать.
   – Я плохо сплю, у меня часто болит голова, меня иногда тошнит… вот такие вещи.
   – Есть ли хоть какая-то вероятность, что ты беременна?
   Ей следовало быть готовой к такому вопросу. Будь она к нему готова, он бы не причинил такую боль. Но с тех пор, как врач задавал ей этот щекотливый вопрос, прошло много лет. Ее лечащие врачи слишком хорошо знали ответ:
   – Это исключено.
   – У тебя бывают приливы, нерегулярные месячные?
   Она пожала плечами:
   – Месячные у меня всегда были нерегулярными. В прошлом году пара месяцев вообще была пропущена. Если честно, пропущенные месячные – это не то, что меня особенно волнует. И мой гинеколог предупредила меня, что менопауза может быть уже близко.
   – Ну, не знаю… для этого ты еще слишком молода.
   Энни улыбнулась:
   – Вашими бы устами…
   Врач закрыл карточку, аккуратно положил ее себе на колени и снова посмотрел на Энни:
   – Не происходит ли в твоей жизни что-нибудь, что могло бы вызвать депрессию?
   Депрессия.
   Одно слово, которое описывает горы боли. Депрессия – это когда из души человека украли солнечный свет и бросили в холодный, враждебный мир.
   – Возможно.
   – Не хочешь об этом поговорить?
   Энни посмотрела на пожилого мужчину. Понимающий взгляд его слезящихся глаз унес ее назад по длинной извилистой дороге времени, туда, где ей было двенадцать лет, и она была первой девочкой в классе, у которой начались месячные. Хэнк не знал, что сказать, поэтому он схватил ее в охапку, отвез к доку Бартону и предоставил тому развеивать ее страхи.
   Глаза Энни защипало от подступивших слез.
   – Мой муж и я недавно разъехались. Я… я не очень хорошо это перенесла.
   Врач медленно снял очки, положил их поверх бумаг и устало потер горбинку крючковатого носа.
   – Мне очень жаль, Энни. Увы, я повидал немало таких историй. В нашем маленьком старом городишке это случается так же часто, как и в большом городе. Конечно, ты переживаешь, и депрессия вполне может вызывать бессонницу, плохой аппетит и тошноту. И еще много чего. Я мог бы выписать тебе валиум, может быть, посоветовал бы тебе принимать прозак – то, что притупит остроту переживаний до тех пор, пока ты не придешь в себя.
   Энни хотелось спросить, знает ли он женщину, которая бы с этим справилась или у которой муж бы передумал, но это были слишком интимные и откровенные вопросы, и она промолчала.
   Док Бартон снова надел очки и посмотрел на нее.
   – В этот раз, Энни, тебе придется хорошенько о себе позаботиться. С депрессией не шутят. Если из-за всего этого у тебя будет продолжаться бессонница, приходи снова, я выпишу тебе рецепт.
   – Таблетки, которые заменят любовника? – Энни невесело улыбнулась. – Хорошее, должно быть, средство. Может, мне стоит принять пригоршню прямо сейчас?
   Старый доктор не улыбнулся.
   – Я не хочу слышать про пригоршню. И сарказм совсем не к лицу леди. Так сколько ты у нас пробудешь?
   Энни вдруг стало стыдно, как будто ей снова было десять лет.
   – Извините. Мне нужно вернуться… вернуться домой в середине июня. – «Если Блейк не позвонит раньше». От этой мысли она внутренне поежилась. – До тех пор я, наверное, буду здесь.
   – До середины июня, говоришь? Ладно, первого июня я хочу тебя видеть. Что бы ни случилось. Я тебя запишу на прием, идет?
   Было приятно сознавать, что кому-то есть дело до того, как она себя будет чувствовать.
   – Хорошо. Я уверена, что к тому времени мне станет лучше.
   Доктор проводил Энни до выхода, похлопал ее по плечу и снова напомнил, чтобы она берегла себя. Потом вернулся в свой кабинет.
   Из клиники Энни направилась через город к парку. Она уже чувствовала себя лучше. Бодрящий весенний воздух придавал ей сил, а небо было таким голубым, что ей пришлось снова надеть темные очки. Это был один из тех дней ранней весны, когда во всем чувствуется приближение тепла. Она миновала статую лося, вырезанную цепной пилой, и пошла через парк, поддевая ногами последние зимние листья, прилипшие к сырой траве. Хэнка она нашла на той же самой деревянной скамейке, которая всегда стояла здесь, недалеко от реки. Энни села рядом с отцом. Хэнк протянул ей пластмассовый стаканчик с горячим кофе.
   – Готов поспорить, ты не пила приличного кофе с тех пор, как закончила школу.
   Энни обхватила пальцами теплый стаканчик.
   – Папа, у меня же дома есть кофе-машина для латте.
   Они пили кофе молча. Энни прислушивалась к успокаивающему журчанию реки. Отец достал из бумажного пакета круассан и протянул ей. Но желудок Энни немедленно взбунтовался, и она замахала рукой, отказываясь.
   – Что сказал док?
   – Большой сюрприз – у меня депрессия.
   – Ты злишься на Блейка?
   – Прошлой ночью мне приснилось, что Блейка съедают пираньи. Похоже это на злость, как по-твоему? – Хэнк не ответил, лишь пристально посмотрел на нее. Тогда она добавила уже мягче: – Какое-то время я злилась, но теперь… я слишком… у меня слишком пусто внутри, чтобы я могла злиться. – Энни почувствовала, что у нее снова выступают на глазах слезы, но не могла этому помешать. Чувствуя себя несчастной, она отвела взгляд. – Папа, он думает, что я ничто, пустое место. Он полагает, что я буду жить на его алименты и буду… буду ничем.
   – А ты что думаешь?
   – Я думаю, что он прав. – Энни крепко зажмурилась. – Папа, посоветуй мне что-нибудь. Скажи что-нибудь мудрое.
   – Жизнь – дерьмо.
   Энни невольно рассмеялась. Это было именно то, что она ожидала от него услышать.
   – Ну, папа, большое спасибо. Я просила поделиться мудростью, а ты дал мне наклейку на бампер.
   – А как ты думаешь, откуда люди берут наклейки на бампер? – Он похлопал ее по руке. – Энни, все образуется. Блейк тебя любит, он вернется. Но ты не должна проводить все время в кровати, тебе нужно выходить из дома. Что-нибудь делать. Найти себе какое-то занятие до тех пор, пока Блейк не вытащит башку из своей задницы.
   – Или из ее.
   – Ничего себе комментарий от моей девочки. – Он улыбнулся. – А вот тебе мой. Когда жизнь предлагает тебе лимоны, возьми и сделай из них лимонад.
   Энни вспомнила кувшин с лимонадом, который она приготовила для Блейка, и лужицу этого лимонада, растекшуюся по соглашению о разделе имущества.
   – Я не люблю лимонад.
   Хэнк посерьезнел.
   – Энни Вирджиния, я думаю, ты сама не знаешь, что тебе нравится. И тебе давно пора это выяснить.
   Она понимала, что отец прав. Продолжать так дальше невозможно: все время ждать звонка, который так и не последует, и постоянно плакать.
   – Дорогая, тебе надо рискнуть и…
   – Я и так рискую. Я не каждый день пользуюсь зубной нитью и иногда смешиваю в одежде цветочный рисунок с клеткой.
   – Я имею в виду…
   Энни вдруг рассмеялась. Это был ее первый настоящий, искренний смех после того, как разразилась катастрофа.
   – Стрижка.
   – Что? Блейку всегда нравилось, что у меня длинные волосы.
   Хэнк усмехнулся:
   – Ну-ну. Похоже, ты все-таки на него сердита. Это хороший знак.

   Парикмахерская Лерлин «Начесы и косы» не относилась к разряду заведений, которые обычно посещала Энни. Это был маленький старомодный салон красоты, расположенный в доме Викторианской эпохи, который был выкрашен в карамельно-розовый цвет, а отделка деревянным кружевом, делающая его похожим на пряничный домик, сияла глянцевитой белой краской. Вдоль переднего фасада протянулась веранда, на которой стояли три плетеных кресла-качалки.
   Энни поставила машину под ярко-розовой табличкой, гласившей: «ПАРКОВКА ТОЛЬКО ДЛЯ КЛИЕНТОВ ЛЕРЛИН. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПОДВЕРГНУТЫ СТРИЖКЕ И ПЕРМАНЕНТУ».
   Пока Энни шла к веранде по дорожке, выложенной из бетонных плит в форме сердца, из черного динамика возле двери неслась «металлическая» версия песни «Это маленький мир». Вдруг ей стало страшно, и она остановилась. У нее всегда были длинные волосы. Неужели она думала, что ножницы парикмахера способны вернуть ей молодость? Успокойся, Энни. Она глубоко вздохнула и с выдохом выпустила все мысли, кроме одной: она должна сделать всего один шаг вперед, подняться по этим ступенькам и подстричься.
   Она была на последней ступеньке, когда входная дверь резко распахнулась и появилась женщина. Она была не меньше шести футов ростом, ее огненно-рыжие волосы, зачесанные наверх, почти касались дверного косяка. Нижняя часть ее впечатляющего тела была втиснута в сверкающие красные легинсы, если, конечно, это вообще были легинсы, а не краска с блестками. На ней был плотно облегающий джемпер из ангоры в черно-белую полоску, туго натянутый на груди размером с Альпы. В каждом ухе покачивалась огромная серьга в виде зебры. Женщина пошевелилась, и по всему ее телу прошла рябь, до самых ступней размером с каноэ, обутых в золотые босоножки на шпильках а-ля Барби.
   – Должно быть, вы Энни Колуотер. – Она произнесла это на южный манер, «Колуота-а», растягивая слоги, как тягучий кукурузный сироп. – Что ж, дорогая, я вас ждала. Ваш папа сказал, что вы хотите сменить имидж. Ну, я просто ушам своим не поверила! Сменить имидж в Мистике! Милая, я – Лерлин. Вы небось думаете: ничего себе, здоровущая, как лось, – но зато у меня и чувства стиля хватит на двоих. Ну, сладкая, входите. Вы пришли в правильное место. Я буду обращаться с вами, как с королевой.
   Она похлопала Энни по плечу, потом взяла ее за руку и провела в просторный зал, отделанный в белых и розовых тонах, где висело несколько зеркал в плетеных рамах. Окна занавешивали розовые шторы, а дощатый пол был покрыт розовым плетеным ковром.
   – Розовый – это мой цвет, – с гордостью сказала Лерлин. – Оттенки «розовая карамель» и «летний жар» для того и задуманы, чтобы клиентка почувствовала себя важной особой и в безопасности. Я это прочитала в журнале, разве это не истинная правда?
   Они прошли мимо двух других клиенток – дам в возрасте, их седые волосы были накручены на разноцветные бигуди.
   Лерлин мыла голову Энни и продолжала непрестанно говорить:
   – О боже, как много волос, я не видала такого с тех пор, как у меня была кукла Диско Барби!..
   Она накрыла плечи Энни пластиковой накидкой цвета фуксии и усадила ее в удобное кресло перед зеркалом. Стоя за плечом Энни и глядя на нее в зеркало, Лерлин спросила:
   – Вы уверены, что хотите подстричься? Большинство женщин отдали бы левое яйцо своего мужа за такие волосы.
   Энни нервничала, но твердо решила не поддаваться панике. Все, хватит! Больше никаких полумер.
   – Стригите покороче, – сказала она без колебаний.
   – Ну, конечно, вы уверены! – Лерлин улыбнулась так, что стали видны все ее зубы. – Пожалуй, мы отрежем их примерно по плечи…
   – Нет, короче!
   Лерлин опешила:
   – Что, совсем? То есть с-о-в-с-е-м?
   Энни кивнула.
   Лерлин быстро пришла в себя:
   – Ну, дорогая, вы будете моим коронным номером.
   Энни старалась не думать о том, что она сделала. Она только один раз взглянула на свое худое, осунувшееся, белое как мел лицо и волосы, гладко зачесанные назад, и при виде этого зрелища тут же закрыла глаза. И не открывала их.
   Она чувствовала, как ее волосы тянут, слышала металлическое щелканье ножниц и шорох падающих на пол прядей.
   Щелк-шрр-щелк-шрр.
   – Когда ваш папа позвонил, я очень удивилась. Мне про вас много рассказывала Кэти Джонсон, вы ее помните? Ну, так вот, мы с Кэти вместе ходили в школу стилистов. Кэт, конечно, ее не закончила, у нее были какие-то проблемы с ножницами, кажется, она их боялась, но мы стали лучшими подругами. Она мне рассказывала о-очень много всяких историй про вас и про нее. Вы ведь дружили в детстве. Я так поняла, вы с ней были те еще оторвы.
   Кэти Джонсон!
   Энни уже давно не слышала это имя. «Кэти и Энни друзья навсегда. Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Они написали это в дневниках друг у друга, и пообещали это друг другу перед окончанием школы.
   Энни собиралась поддерживать эту дружбу, не терять связь с Кэти, но почему-то этого не сделала. Их дружба постепенно сошла на нет, как многие детские привязанности. Несколько лет они посылали друг другу открытки к Рождеству, но потом и это прекратилось. Энни ничего не знала о Кэти много лет. Они стали отдаляться еще до того, как окончили школу. Это началось, когда Ник сделал Кэти предложение.
   Ник.
   Энни до сих пор помнила день, когда увидела его впервые. Это было на уроке английского в предпоследнем классе. Он вошел с надменным видом, голубые глаза смотрели на всех с вызовом. На нем были потертые джинсы и белая футболка, из-под закатанного рукава которой выглядывала пачка сигарет. Его непослушные волосы были слишком длинными, а весь облик словно говорил: «Со мной шутки плохи» – и он не был похож на тех, кого ей доводилось видеть до сих пор. Энни тут же в него влюбилась, и то же самое произошло с другими девочками в классе, включая ее лучшую подругу Кэти.
   Но Ник выбрал Кэти, и тогда Энни впервые испытала сердечную боль.
   Это было так давно… Энни улыбнулась воспоминаниям. Может быть, она сходит к ним в гости, попытается возродить старую дружбу. Видит бог, сейчас ей бы очень пригодилось иметь друга. Как минимум они могут просто посмеяться вместе, вспоминая прежние дни.
   – Как поживают Ник и Кэти?
   Ножницы перестали щелкать.
   – А вы не знаете?
   – О чем?
   Лерлин наклонилась к ней, окутав облаком пряных духов:
   – Кэти умерла восемь месяцев назад.
   Энни открыла глаза. Из овального зеркала на нее смотрела бледная женщина с обкромсанными волосами. Она зажмурилась. Когда к ней вернулся дар речи, голос ее дрожал:
   – Что…
   – Я ему помогала, как только могла, по сути, была как нянька, но этот его ребенок, Изабелла… я вам скажу, она просто умом повредилась. Доигралась до того, что вчера ее выгнали из школы. Можете представить? Шестилетнего ребенка выгнали из школы! Не знаю, о чем они только думали! Все знают про ее маму, можно было бы рассчитывать, что они ее пожалеют. Ник искал няню, но кого только я ему ни посылала, он у каждой находит какой-нибудь изъян.
   – Как это случилось? – прошептала Энни.
   – Ее просто вызвали в кабинет директора и сказали: «Девочка, ты исключена из школы». – Лерлин прищелкнула языком. – Нельзя было отталкивать этого ребенка. Что девочке нужно, так это отец. Потому что такой отец, какой он сейчас… Я вам так скажу: кролик и то лучший родитель, а ведь они своих крольчат едят. Хотела бы я делать для них больше, но Бадди – это мой муж – говорит, что он своих детей вырастил, всех пятерых, с Иртой – это его бывшая жена, – вы ее знаете? Она живет в Форксе. Короче говоря, Бадди не хочет проходить все это снова. Я имею в виду, не жениться на Ирте, а растить детей. А у меня детей нет, что я могу об этом знать? То есть я могу сделать ей классную стрижку и перманент и даже покрасить ее маленькие ноготки, но в остальном я мало что смыслю. Я не против приглядеть за ней после школы, вообще-то она мне тут неплохо помогает, но, правду сказать, она меня немножко пугает с этими своими проблемами и всем прочим.
   Эта информация обрушивалась на Энни слишком быстро, она не успевала все осмыслить.
   Кэти…
   Как это может быть, что Кэти умерла? Совсем недавно они были лучшими подругами, вместе играли на переменах в школьном дворе в начальной школе, хихикали над мальчишками в средней школе, вместе ходили на свидания в старших классах. Они дружили так, как могут дружить только девочки, – менялись вещами, ночевали друг у друга дóма, делились всеми секретами. И пообещали оставаться подругами всю жизнь.
   Но когда их жизни пошли разными путями, они не сделали ничего, чтобы удержать дружбу и поддерживать связь. И вот теперь Кэти нет. Энни не хотела забывать Кэти, но она забыла, и теперь только это имело значение. Она уехала учиться в Стэнфорд, встретила Блейка и обменяла прошлое на будущее.
   – Ники совсем расклеился. – Лерлин надула большой пузырь из жвачки, и он с громким хлопком лопнул. – Они с Кэти купили старый дом Борегара на озере Мистик…
   Дом Борегара… Перед мысленным взором Энни возник образ дома, завернутый в тонкую бумагу сладостно-горьких воспоминаний.
   – Я знаю этот дом. Но вы мне все еще не сказали, как Кэти…
   Незаконченный вопрос потонул в шуме фена. Энни все еще слышала голос Лерлин, но не могла разобрать слова. Через несколько минут фен замолчал. Лерлин со звонким стуком положила ножницы на стол, выложенный белой керамической плиткой.
   – Вот это да, вы выглядите просто отлично! – Лерлин сжала ее плечо. – Дорогуша, откройте глаза и взгляните на себя.
   Энни открыла глаза и увидела в зеркале незнакомку. Ее каштановые волосы были подстрижены так коротко, что им даже не хватало длины виться. Стрижка «пикси» подчеркивала бледность ее кожи, зеленые глаза Энни выглядели измученными и казались слишком большими для ее точеного лица, неулыбающиеся губы, не тронутые помадой, казались тонкой бесцветной полоской. Она выглядела, как Кейт Мосс в пятьдесят лет после нападения на нее газонокосильщика.
   – О боже!
   Лерлин кивнула ей в зеркале, улыбаясь, как собака, которая выглядывает в заднее окно автомобиля.
   – Вы прямо как та девица, которая отхватила красавчика Уоррена Битти. Ну, вы знаете, о ком я говорю, эта, из фильма «Американский президент».
   – Аннетт Бенинг, – подсказала одна из клиенток с другого конца зала.
   Лерлин потянулась за фотоаппаратом.
   – Надо сделать фотку. Я пошлю ее в журнал «Модерн ду» и точно выиграю поездку в Рино.
   Она присела перед Энни:
   – Улыбнитесь.
   Прежде чем Энни успела отреагировать, Лерлин щелкнула фотоаппаратом и выпрямилась, покусывая алый кончик акрилового ногтя.
   – Спорим, во всем мире не наберется и сотни женщин, которые могут отдать должное этой стрижке, но вы одна из них.
   Энни хотела только одного: покинуть салон прежде, чем она разревется. Она говорила себе: «Все будет хорошо, они отрастут», но могла думать только о том, что скажет Блейк, когда – если – он к ней вернется. Она потянулась за сумочкой.
   – Сколько я вам должна?
   – Нисколько, дорогая. У нас у всех бывают плохие недели.
   Энни повернулась к Лерлин. В глазах женщины под густо накрашенными ресницами читалось искреннее сочувствие. Если бы Энни не чувствовала себя так ужасно, она бы обязательно улыбнулась в ответ.
   – Спасибо, Лерлин. Может быть, я когда-нибудь смогу вас чем-то отблагодарить.
   Лицо Лерлин расплылось в широкой улыбке.
   – Ну, дорогая, это же Мистик! Стоит побыть тут достаточно долго, и ответные услуги не заставят себя ждать.
   Лерлин наклонилась и подняла с пола большую зеленую коробку от рыболовных снастей. Внутри коробки оказались баночки, тюбики, кисточки – все для макияжа, и столько, что хватило бы, чтобы превратить Робина Уильямса в Кортни Лав. Лерлин победно усмехнулась:
   – Ну, готовы к преображению?
   Энни ахнула. Она могла представить, что это будет – ее лицо, раскрашенное во все цвета радуги.
   – Н-нет, спасибо. Я тороплюсь.
   Она вскочила на ноги и попятилась от кресла.
   – Но я хотела сделать вас похожей на…
   Энни торопливо пробормотала «спасибо» и побежала к двери. Она юркнула в «мустанг», включила зажигание и помчалась прочь, выбрасывая из-под колес гравий и оставляя за собой облачко дыма. Она проехала почти милю, когда почувствовала, что ее глаза заволокло слезами. Только минут через пятнадцать, когда уже слезы вовсю струились по ее щекам, проезжая мимо поля для мини-гольфа «Мир чудес» и сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, она вспомнила, что так и не получила ответа на свой вопрос: что же случилось с Кэти?

   Энни кружила вокруг Мистика, колесила по изрытым колеями грунтовым дорогам, поднималась вверх по холмам, голым после уборки урожая, пока слезы не высохли, оставив дорожки на щеках. Она хотела предстать перед отцом спокойной. Наконец ей удалось овладеть собой, и она поехала домой.
   Хэнк сидел у камина в старом кресле, на коленях у него был журнал с кроссвордами. Когда Энни вошла, он поднял голову, и улыбка исчезла с его лица быстрее, чем опадает бисквит, если резко закрыть духовку. Он медленно проговорил:
   – Святые угодники…
   Энни невольно рассмеялась.
   – Я пробовалась на главную роль в ремейке фильма «Солдат Джейн».
   Хэнк начал хохотать, и его смех становился все громче.
   – Это выглядит… Милая, знаешь, а тебе идет.
   – Правда? Я хотела казаться моложе, но не планировала выглядеть, как младенец.
   Он встал и раскрыл объятия, журнал упал на пол.
   – Ну, иди ко мне, родная!
   Энни подошла к отцу, они обнялись. Когда Хэнк отстранился, он полез в нагрудный карман и достал маленькую конфету. Ириска. Он всегда считал, что ириски помогают Энни пережить трудные минуты. Так было, когда умерла мама. «Вот, милая, возьми конфетку», – сказал он ей тогда. И позже, спустя годы, всякий раз, когда Энни чувствовала вкус ириски или даже запах, она оглядывалась по сторонам, словно ожидала увидеть рядом отца.
   Она с улыбкой взяла конфету, развернула и сунула в рот. Ириска перекатывалась на языке, оставляя вкус воспоминаний. Хэнк дотронулся до щеки Энни:
   – Истинная красота – внутри.
   – Папа, это женщины так говорят друг другу. Поверь мне, мужчины так не думают.
   Хэнк усмехнулся:
   – Я думаю, а я, насколько я помню, мужчина. И на мой взгляд, у тебя потрясающая стрижка. Тебе только нужно время, чтобы к ней привыкнуть.
   – Ну, я правда чувствую себя другой женщиной, а мне именно этого и хотелось.
   – Конечно. – Он потрепал дочь по плечу. – А теперь, может сыграем в «Скрэббл»?
   Энни кивнула. Хэнк достал из-под шкафа в углу гостиной коробку с игрой. Похоже, она пролежала там с тех пор, как они играли в последний раз двадцать лет назад. Стряхнув пыль с коробки, он разложил доску на кофейном столике.
   Энни смотрела на доставшиеся ей семь деревянных квадратиков, пытаясь придумать слово для начала игры.
   – Пап, а почему ты не сказал мне про Кэти Джонсон?
   – Разве? Мне казалось, я об этом тебе писал. Или, может быть, рассказал, когда приезжал к вам на Рождество?
   – Нет.
   Он пожал плечами и отвел глаза.
   – Ну что же, полагаю, теперь ты знаешь от этой Лерлин, главной сплетницы в Мистике. Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так.
   Энни видела, что Хэнк чувствует себя неловко. Он то и дело теребил воротник рубашки, а на буквы смотрел так, словно это были десять заповедей в оригинале. Он был не из тех, кому легко говорить о смерти. Чьей бы то ни было. И уж тем более о смерти женщины, которая выросла у него на глазах.
   Энни не стала настаивать. Вздохнув, она выбрала буквы и начала игру. Все, что она хотела узнать о смерти Кэти и о ее жизни, ей придется выяснить у кого-то другого.

6

   Ник Делакруа стоял в своем дворе под проливным дождем и смотрел на вишневое дерево, которое посадил в прошлом году. Потом медленно опустился на колени на мокрую траву и склонил голову.
   Он не плакал на похоронах жены. Не плакал он и вчера, когда его дочь исключили из школы. Но сейчас у него возникло непреодолимое желание заплакать, и из-за чего? Из-за того, что это маленькое деревце никак не желало расти. Он поднялся и устало пошел к дому.
   Но даже когда он был в доме, за закрытой дверью, он все еще думал об этом проклятом дереве. А все из-за вчерашнего. Вчера был плохой день, а он за последние восемь месяцев пережил их достаточно.
   Его Иззи вышвырнули из школы.
   При мысли об этом его снова начинал обуревать гнев. А когда гнев проходил, то оставался только стыд. Вчера его Иззи стояла в кабинете директора, ее карие глаза были полны слез, пухлые детские губы дрожали. Ее розовое платьице было все в пятнах и порвано, и Ник со стыдом сознавал, что оно было таким и тогда, когда она его надела. Длинные темные волосы, когда-то ее краса и гордость, спутались и стали похожими на птичье гнездо, потому что их не расчесывала материнская рука.
   У Ника мелькнула неуместная мысль: что же случилось со всеми красивыми лентами, которые у Иззи когда-то были?
   «Мистер Делакруа, вы же понимаете, что мы больше не можем держать ее в школе?»
   Иззи стояла там совершенно неподвижно и ничего не говорила. Но она не разговаривала уже месяцы. Это была одна из причин, по которой ее исключили. Другой причиной было исчезновение. Несколько месяцев назад Иззи стала думать, что она постепенно исчезает, начиная с пальцев на руках. Теперь она носила на левой руке – на руке, которой она больше не могла пользоваться и которую, как она говорила, больше не видела, – маленькую черную перчатку. Недавно она начала пользоваться и правой рукой как-то неловко – она считала, что и на этой руке несколько пальчиков теперь тоже «исчезли».
   Она не поднимала головы, не встречалась взглядом с Ником, но по ее щеке медленно скатилась слезинка. Он видел, как она упала на ее платье и превратилась в крошечную серую кляксу. Ему хотелось что-нибудь сказать, но он не знал, как утешить ребенка, который лишился матери. Затем, как всегда, его разозлила собственная неспособность помочь дочери. Это навело его на мысль, что ему нужно выпить, чтобы успокоить нервы. И все это время Иззи стояла там, слишком тихая для шестилетнего ребенка, и смотрела на него с недетским разочарованием.
   Он прошел через гостиную, переступая через коробки из-под вчерашнего ужина. Над объедками лениво кружилась муха. Ее жужжание показалось Нику ревом газонокосилки. Он посмотрел на наручные часы, моргая, пока зрение не прояснилось. Половина девятого. Черт! Он опоздал заехать за Иззи. Опять!
   Он представил, как встречается с ней – он снова ее подвел – и видит эту маленькую черную перчатку. Пожалуй, ему нужно немного выпить. Совсем чуть-чуть.
   Зазвонил телефон. Еще не сняв трубку, он знал, что это Лерлин – звонит поинтересоваться, куда он пропал.
   – Привет, Лерл, – протянул он, устало привалившись к стене. – Знаю, знаю, я опоздал. Я как раз выходил.
   – Не спеши, Ники. Бадди сегодня вечером с друзьями. И прежде чем ты вцепишься мне в горло, хочу сказать, что Иззи в порядке.
   Он вздохнул, а до этой минуты он сам не сознавал, в каком был напряжении.
   – Тебя не волнует, что я опоздаю: Иззи в порядке. Так в чем же дело?
   Она понизила голос до театрального шепота:
   – Вообще-то я позвонила сообщить тебе интересную новость.
   – Черт, Лерл, мне нет дела…
   – Я сегодня встретила твою старую подругу, до этого тебе, надеюсь, есть дело? Должна сказать, она совсем не такая, как я думала. Представь, услышала про тебя и Кэти и – упс! Вообще-то я не собиралась говорить о Кэти, это нечаянно вышло. Скажу тебе, она такая лапочка! Глядя на нее, я бы даже не подумала, что она богачка. Она совсем как мисс Сиси Спейсек. На днях я видела ее в ток-шоу Опры и, знаешь, она ничем не отличается от нас.
   Ник пытался удержать нить разговора, но она так закручивалась, что он не мог за ней уследить.
   – В твоем салоне сегодня была Сиси Спейсек? Ты это хочешь сказать?
   Лерлин рассмеялась звонким, мелодичным смехом:
   – Глупый, конечно нет! Это же Мистик, а не шикарный курорт Аспен. Я говорю про Энни Борн. Она приехала в город навестить своего отца.
   Ник решил, что он ослышался.
   – Энни Борн вернулась в город?
   Лерлин тараторила что-то про стрижки, кашемировые свитера и бриллианты размером с виноградины, но он не мог сосредоточиться на разговоре. Энни Борн… Он что-то пробормотал – сам не знал что – и повесил трубку.
   Господи Исусе, Энни Борн! Она не приезжала домой много лет. Ник точно это знал, потому что Кэти так долго и напрасно ждала телефонного звонка от своей некогда лучшей подруги.
   Он прошел через гостиную, осторожно выбирая, куда поставить ногу среди разгрома, подошел к камину и взял с полки фотографию. Он видел ее каждый день, но по-настоящему не смотрел на нее уже годы. На цветном снимке, слегка поблекшем от времени и солнца, стояли они – все трое; фотография была сделана в последние веселые деньки лета перед началом учебного года в выпускном классе. Энни, Кэти и Ник. Несвятая троица. Он стоял в центре, обнимая одной рукой одну девушку, другой – другую. Он выглядел юным, беззаботным и счастливым, совсем другим человеком по сравнению с тем парнем, который до этого – всего несколько месяцев назад – жил в грязной тесной машине. В то сказочное лето, когда он впервые узнал вкус божественного эликсира под названием «нормальная жизнь» и наконец понял, что значит иметь друзей, что значит быть другом.
   А еще он влюбился.
   Фотография была сделана под вечер, когда небо глубокое и невероятно голубое. День они провели на озере, с визгом и смехом ныряя в воду с обрыва. Именно в тот день Ник впервые понял, что это должно закончиться, в тот день он понял, что рано или поздно ему придется делать выбор между двумя девушками, которых он любит. У него никогда и не было сомнений, кого он выберет. Энни уже послала заявку в Стэнфорд, и никто не сомневался, что с ее оценками и результатами тестов ее примут. Она уже встала на свой путь в мире. Но не Кэти. Кэти была тихой девушкой из маленького городка, подверженной приступам тоски, и она отчаянно нуждалась в том, чтобы ее любили и о ней заботились. Ник до сих пор помнил, что он сказал в тот день Энни. После той жизни, какой он жил с матерью, он знал, чего хотел: уважения и стабильности. Он хотел менять жизнь людей к лучшему, быть частью такой правовой системы, которой не безразлична смерть одинокой молодой женщины, жившей в своей машине. И он сказал Энни, что мечтает стать полицейским в Мистике.
   «Ой, Ники, не надо! – прошептала она и повернулась на бок, чтобы посмотреть ему в лицо. Они лежали рядом на пледе, расстеленном на траве. – Ты можешь добиться большего. Если тебе нравится право, смотри выше, ты можешь стать судьей Верховного суда, может быть, даже сенатором».
   Тогда эти слова его задели, он услышал в них осуждение его мечты, пусть даже непреднамеренное. «Я не хочу быть судьей Верховного суда».
   Энни рассмеялась. Когда он слышал ее нежный, переливчатый смех, у него сердце заходилось от желания.
   «Ники, ты должен метить выше. Ты еще сам не знаешь, чего хочешь. Как только начнешь учиться в колледже…»
   «Колледж – это не для меня, умная девочка. В отличие от тебя мне стипендия не светит».
   Тогда он прочел в ее глазах осознание того, что он не желает того же, что она, и не сможет дотянуться до нее. Ему не хватало храбрости ставить смелые цели. Все, чего он хотел, – это помогать людям и быть нужным. Только это он знал, в этом он был силен. Но Энни его не поняла. Да и как она могла понять? Ей не было знакомо дно, по которому он ползал в своей жизни. Тогда она только и сказала: «Ох!..», но в этом возгласе было многое: и понимание, и разочарование, которого Ник раньше не замечал. Потом они лежали бок о бок на колючем зеленом пледе и смотрели на облака, плывущие в небе.
   Тогда для него все было просто. Он любил Энни, а его любила и в нем нуждалась Кэти, и ее любовь была мощным магнитом. За несколько месяцев до выпуска он сделал Кэти предложение, но к тому времени Энни уже знала, что он это сделает. После помолвки они пытались продолжать дружбу, но неизбежно начали отдаляться: вместо троицы получилась пара Ник-Кэти и отдельно – Энни. Когда Энни под град обещаний поддерживать связь уехала в колледж, Ник уже знал, что дружбы на всю жизнь не будет, неразлучная троица больше не существует.

   От Лерлин Ник вернулся почти в половине десятого. Шестилетнему ребенку давно пора было спать, но Нику не хватило духу сразу отправить девочку в постель. Иззи села, скрестив ноги, перед холодным камином. Это было ее любимое место в доме, так было в прежние времена, когда в камине всегда потрескивал огонь, и волны тепла согревали ей спину. Она держала в одной руке тряпичную куклу мисс Джемми – самый большой предмет, который она могла удержать с тех пор, как начала «исчезать». Молчание в комнате подавляло и пропитывало все, как пыль, лежавшая на мебели. У Ника просто сердце рвалось на части, он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он все пытался завести разговор с дочерью, но все его усилия падали в черный колодец молчания Иззи.
   – Иззи, милая, мне жаль, что так получилось в школе, – неловко сказал он.
   Она подняла голову, ее карие глаза были болезненно сухими и казались слишком большими для ее детского молочно-бледного личика.
   Неправильные слова, он сразу это понял. Он не просто сожалел о том, что случилось в школе. Он сожалел обо всем: о смерти, о жизни, обо всех этих годах отдаления и разочарования, которые и привели их к нынешнему жалкому положению. А больше всего он сожалел о том, что он такой неудачник и не имеет ни малейшего понятия, куда двигаться дальше.
   Ник подошел к окну. На черной поверхности озера Мистик мерцала лунная дорожка, в свете тусклой лампочки на веранде на пол падала тень от двух кресел-качалок, в которые никто не садился уже несколько месяцев. С крыши стекала серебристыми струями дождевая вода и с громким звуком падала на деревянные ступени.
   Он знал, что Иззи настороженно наблюдает за ним, ждет и беспокоится о том, что он сделает дальше. К сожалению, Ник знал, каково это: ждать, затаив дыхание, и гадать, что будет делать родитель. Он знал, как от этого внутри все сворачивается в тугой узел и едва можно дышать – не хватает воздуха.
   Ник закрыл глаза. Воспоминание пришло само по себе, вписавшись в симфонию дождя. Мелкая барабанная дробь дождевых капель и струнный перебор струек, стекающих с крыши, напомнили ему другой день, когда такой же дождь барабанил по ржавому капоту старой «импалы» его матери.
   Ему тогда было пятнадцать, он был тихим мальчиком с избытком тайн, он стоял на углу улицы и ждал, когда мать придет за ним. Мимо него смеющейся и говорящей сороконожкой в джинсах и футболках с психоделическими рисунками проходили другие ребята со школьными рюкзаками. Ник с завистью смотрел, как они садятся в желтые школьные автобусы, выстроившиеся вдоль тротуара. Наконец все автобусы уехали, развозя школьников по районам, которых Ник никогда не видел, и в школьном дворе стало тихо. Серое небо плакало. По улицам в веерах брызг проносились автомобили, никто из водителей не обращал внимания на худого черноволосого парня в потертых, рваных джинсах и белой футболке. Ему было пронзительно зябко, это он запомнил лучше всего. У них не было денег на зимнюю одежду, и он покрылся гусиной кожей, а руки у него дрожали от холода.
   «Мама, ну скорее!» Он снова и снова повторял эти слова, как молитву, но без особой надежды. Он терпеть не мог ждать мать. Когда он стоял вот так, один, низко опустив голову, чтобы было хоть немного теплее, его одолевали сомнения. Когда мать приедет, будет ли она пьяной? Будет ли это добрый день, когда она помнит, что любит его? Или ужасный темный день, когда выпивка превратит ее в визжащую, спотыкающуюся на каждом шагу сумасшедшую, которая вымещает злость на своем единственном ребенке? Темные дни стали в последнее время нормой. Его мать была способна думать только о том, как многого она лишилась. Она ныла, что социальных пособий не хватает на джин, и оплакивала тот факт, что им приходится жить в их машине – это почти то же самое, что быть бездомными.
   Ник умел мгновенно распознавать ее настроение. Бледное, неулыбающееся лицо и водянистые глаза с несфокусированным взглядом говорили ему, что она сумела найти полную бутылку. Ник каждый день обшаривал машину в поисках припрятанной матерью выпивки так тщательно, как другие дети ищут пасхальные яйца, но он был не в силах помешать матери пить.
   Он потопал ногами, пытаясь согреться, но ледяной дождь поливал его и стекал по его спине. «Мама, ну скорее!»
   В тот день она так и не приехала. И на следующий. Ник всю ночь бродил по темным, опасным районам Сиэтла и в конце концов заснул в замусоренном дверном проеме неработающего китайского ресторана. Утром он прополоскал рот, схватил из мусорного контейнера выброшенный пакет печенья и пошел в школу.
   В полдень в школу пришли полицейские, двое неулыбающихся мужчин в форме, вызвали его и сообщили, что его мать зарезали. Они не сказали, при каких обстоятельствах было совершено убийство, но Ник знал. Она пыталась продать свое жалкое тело по цене бутылки джина. Полицейские сказали, что подозреваемых нет, и Ника это не удивило. Когда она была жива, на нее всем было наплевать, кроме Ника, и теперь всем плевать, что еще одна тощая бездомная пьяница, от выпивки и предательства постаревшая раньше времени, была убита.
   Ник похоронил это воспоминание в мокрой черной земле своих разочарований. Он хотел бы не вспоминать всего этого, но теперь прошлое приблизилось. С тех пор как Кэти умерла, оно дышало ему в затылок.
   С усталым вздохом Ник повернулся к своему молчаливому ребенку и мягко сказал:
   – Пора спать.
   Он старался не думать о том, что в прежние времена, еще не так давно, она бы стала возражать, что не хочет идти в постель без «семейного времени». Но сейчас она просто встала, держа куклу в двух «видимых» пальцах правой руки, и пошла. Даже не оглянувшись на отца, она стала медленно подниматься на второй этаж. Ступеньки заскрипели у нее под ногами, для Ника этот скрип был подобен удару. Что он теперь будет делать, когда Иззи исключили из школы? Как с ней быть, ведь о ней некому заботиться, кроме него. А он не может бросить работу и остаться с ней дома. А у Лерлин своя жизнь. Что же ему, черт возьми, делать?

   За эту ночь Энни два раза просыпалась, вставала с кровати и ходила по комнате. Смерть Кэти жестоко напомнила ей, как надо дорожить временем и как быстро оно летит. Как часто жизнь подрезает крылья добрым намерениям и не дает второго шанса сказать то, что действительно важно. Она не хотела думать о муже, вспоминать его слова: «Энни, я ее люблю». Но мысли о нем всегда были с ней, кружили вокруг нее, вспыхивали, как зарницы в темноте. Она взглянула в зеркало, всмотрелась в себя, пытаясь понять, стала ли она собой, изменив свой облик. Она смотрела на себя так долго, что образ менялся, искажался, становился расплывчатым, и она терялась, глядя на отражение женщины, которую не узнавала.
   Без Блейка у нее не было ни одного свидетеля последних двадцати лет ее жизни. Кроме Хэнка, никого, кто мог помнить, какой она была в двадцать пять лет или в тридцать, никого, с кем можно было бы разделить утраченные иллюзии.
   «Прекрати!»
   Энни посмотрела на часы, стоявшие рядом с кроватью на тумбочке. Шесть утра. Она села в кровати, взяла телефон и набрала номер дочери. Но Натали уже ушла из дома. Тогда Энни решила позвонить Терри.
   Терри ответила после пятого гудка.
   – Надеюсь, это что-нибудь важное, – прорычала она в трубку.
   Энни рассмеялась:
   – Извини, это всего лишь я. Что, еще слишком рано?
   – Нет, нет, я люблю вставать раньше Господа Бога. У тебя все в порядке?
   Энни не знала, будет ли когда-нибудь снова все в порядке, но такой ответ уже становился банальным:
   – Я постепенно успокаиваюсь.
   – Судя по тому, во сколько ты звонишь, я бы сказала, что ты вряд ли спала хорошо.
   – Скорее мало.
   – Да, помню, в первые три месяца после того, как от меня ушел Ром, будь он неладен, я тоже по ночам ходила по комнате и плакала. Тебе надо найти себе занятие.
   – Я в Мистике, здесь выбор невелик. Может быть, я попробую себя в искусстве скульптуры из пивных банок, это здесь ходовой товар. Или можно научиться охотиться с луком и стрелами и делать из дичи и зверей чучела.
   – Рада слышать, что ты уже способна шутить.
   – Это лучше, чем все время плакать.
   – Энни, я серьезно, тебе нужно найти какое-то занятие. Что-то, что подтолкнет тебя встать с постели или лечь в чью-то постель. Походи по магазинам, купи себе что-нибудь новое из одежды. Что-то, что изменит твою внешность.
   Энни погладила свои короткие волосы.
   – О, внешность я уже изменила, по крайней мере прическу.
   Они проговорили еще немного. Вешая трубку, Энни почувствовала себя лучше. Она выбралась из постели и приняла долгий горячий душ. Вниз она спустилась в белом кашемировом свитере и белоснежных шерстяных брюках свободного покроя и приготовила отцу основательный завтрак: яичницу, оладьи и бекон, апельсиновый сок. Аромат еды выманил Хэнка из его комнаты.
   Хэнк вошел в кухню, на ходу затягивая пояс длинного серого халата. Он внимательно посмотрел на дочь и почесал бороду.
   – Ты уже на ногах. Ты действительно уже встала с кровати или просто хочешь немного походить, пока снова не разболелась голова?
   «Да, – сказала себе Энни, – отец все понимает, ведь и он сам пережил трагедию и не понаслышке знаком с депрессией». Она достала из дубового буфета тарелки и накрыла завтрак на двоих.
   – Папа, я продолжаю жить. Начиная с этого момента. И с этого места. Садись.
   Он отодвинул стул, раздался неприятный скрежет деревянных ножек по потертому линолеуму.
   – Я не уверен, что кормить мужчину – такой уж серьезный шаг в будущее.
   Энни улыбнулась и села напротив отца.
   – Вообще-то я собиралась пройтись по магазинам.
   Он положил на свою тарелку яичницу.
   – В Мистике? Не знаю, много ли ты тут накупишь, если только не ищешь идеальную блесну.
   Энни посмотрела на свою тарелку. Она хотела есть, действительно хотела, но при виде еды ее снова стало подташнивать. Она надеялась, что отец этого не заметит.
   – Я собиралась для начала купить несколько книг. Кажется, сейчас самое время для меня наверстать упущенное в чтении. Да я теперь могла бы даже перечитать от начала и до конца «Моби Дика». А вещи, которые я привезла с собой, здесь, честно говоря, будут неуместны.
   – Да, в наших краях белый цвет не очень практичный вариант. – Хэнк полил яичницу кетчупом, а сверху еще и поперчил. Он покосился на Энни, и она заметила, что он изо всех сил старается сдержать улыбку. – Молодчина, Энни Вирджиния. – Потом повторил еще раз: – Молодчина!

   Озеро Мистик разморило под ярким весенним солнышком. А в городе сегодня кипела жизнь. Фермеры, хозяйки, рыбаки спешили сделать свои дела, пока облака еще не превратились в тучи. Эти самые облака могли внезапно угрожающе собраться вместе, как хулиганы на школьном дворе, и обрушить на город такой ливень, под которым даже орлам не хватит сил летать.
   Энни шла по Мейн-стрит, заглядывая в магазины и магазинчики. В некоторых ей приходилось протискиваться в приоткрытую дверь. Всякий раз над головой звякал колокольчик и раздавалось приветствие: «Здравствуйте, мисс. Прекрасный денек, не правда ли?» В кофейне Энни купила себе навынос двойной латте в высоком пластиковом стакане и пила его, следуя по улице дальше.
   Она миновала магазины, где продавали сувениры для туристов, скобяные товары, ткани, рыболовные принадлежности. Но ей не попалось ни одного книжного. В аптеке она купила последний бестселлер Пэт Конрой, но не нашла больше ничего интересного – выбор был невелик. А ей так было нужно руководство на дальнейшую жизнь.
   Наконец она оказалась перед магазином «Империя Евы. Платья». С витрины ей улыбалась девушка-манекен в ярко-желтом дождевике, такой же желтой шляпе-панаме и в высоких сапогах. Согнутый под неестественным углом локоть манекена поддерживал табличку со словами: «В воздухе пахнет весной». Из леек, расставленных вокруг ног манекена, выглядывали пестрые искусственные цветы, а к стене были прислонены грабли. Энни толкнула входную дверь. Над ее головой звякнул маленький колокольчик. Где-то в глубине магазина женский голос пронзительно заверещал:
   – Не может быть!
   Энни огляделась, пытаясь понять, кому принадлежит этот голос. Через магазин к ней спешила, размахивая пухлыми руками, Молли Блок, ее учительница английского в старших классах.
   – Энни? – Молли Блок широко улыбалась. – Энни Борн, неужели это ты?
   – Да, миссис Блок, это я. Как поживаете?
   Молли уперлась в бока руками.
   – Миссис Блок?! Энни, не называй меня так, а то я чувствую себя ужасно старой. Я ведь была совсем девчонкой, когда вела ваш класс. – Она снова улыбнулась и поправила съехавшие на нос очки в тонкой металлической оправе. – Рада видеть тебя снова, столько ведь лет прошло!
   – Я тоже рада вас видеть, Молли.
   – Что привело тебя в наши леса? Слышала, ты замужем за каким-то крутым адвокатом и живешь припеваючи в дымной Калифорнии.
   Энни вздохнула:
   – Все меняется…
   Молли склонила голову набок и окинула Энни изучающим взглядом.
   – Хорошо выглядишь. Хотела бы я сделать такую же стрижку! Но я буду выглядеть как воздушный шар. Между прочим, твой белый кашемир в наших краях долго не проживет. Один хороший ливень, и ты подумаешь, что вышла из дома, натянув на себя шкурку кролика.
   Энни засмеялась:
   – Да, вы правы.
   Молли похлопала ее по плечу:
   – Следуй за мной!
   Часом позже Энни стояла перед высоким зеркалом, отражающим ее в полный рост. На ней были джинсы за девятнадцать долларов (кто бы мог подумать, что джинсы за такую цену до сих пор выпускают), хлопковые носки, теннисные тапочки и свободная толстовка практичного серого цвета с эмблемой Вашингтонского университета. В этой одежде она почувствовала себя другой женщиной. Она не выглядела как тридцатидевятилетняя жена известного калифорнийского адвоката, которая скоро станет бывшей женой. Она выглядела как жительница заурядного маленького городка, которой предстоит покормить лошадей или покрасить веранду. Словом, она выглядела как женщина, у которой есть своя жизнь и свои дела. Энни теперь почти нравилась ее стрижка.
   – Знаешь, а тебе идет! – Молли одобрительно кивнула, скрестив на груди руки. – Ты похожа на подростка. Совсем девчонка!
   – В таком случае я беру все.
   Пока Молли пробивала чеки, она охотно рассказывала о жизни в Мистике: кто как живет, кто с кем спит, кто обанкротился, кто баллотируется в городской совет.
   Энни слушала местные сплетни вполуха, не вникая в суть. Слова Лерлин беспрестанно звучали в ее голове: «Кэти умерла восемь месяцев назад». Она повернулась к Молли:
   – Я слышала про… Кэти Джонсон, то есть Делакруа.
   – Да, так ее жалко! Помнится, вы были очень дружны в школе. – Молли печально улыбнулась. – Я помню, как вы втроем – ты, Ник и Кэти – показывали пародию на конкурсе талантов. Вы пели какую-то глупую песенку, Ник был в таком возмутительном бюстгальтере из половинок кокоса, и где-то в середине песни вы втроем так расхохотались, что не смогли закончить.
   – Я помню, – тихо сказала Энни, спрашивая себя, как вышло, что она ни разу не вспомнила этот эпизод до сей минуты. – Как поживает Ник после… Ну вы понимаете…
   Она не смогла продолжить – спазм перехватил горло.
   Молли прищелкнула ножницами и срезала ценник с джинсов.
   – Не знаю. Он выполняет свою работу, объезжает город, ты ведь знаешь, что он полицейский? Я редко его вижу, а их дочь, как я слышала, в очень плохом состоянии. Думаю, если бы ты навестила Ника, это было бы очень кстати.
   Энни расплатилась за покупки, поблагодарила Молли за помощь и отнесла вещи в машину. Некоторое время она неподвижно сидела за рулем, вспоминая. Конечно же она не может отправиться к Нику прямо сейчас, под влиянием импульса. Нельзя просто взять и ворваться в жизнь постороннего мужчины, а Ник именно таким и был, посторонним. Они не виделись много лет. Кроме того, она сама сломана и разбита, какая от нее может быть польза мужчине, недавно потерявшему жену?
   Но Энни твердо знала, что должна увидеться с Ником. Наверное, она поняла, что это неизбежно, еще в ту минуту, когда Лерлин упомянула его имя. И не имело значения, что он, возможно, и не обрадуется этой встрече. Важно было только то, что когда-то он был ее лучшим другом и что его жена когда-то была ее лучшей подругой. И что ей больше не к кому пойти.
   К тому времени, когда Энни набралась храбрости поехать к Нику, уже начало темнеть. Коричневая лента грунтовой дороги, извиваясь, вела к дому Борегара.
   Вдоль дороги высились старые деревья, внизу их стволы скрывали разросшиеся кусты гаултерии. В просветах между деревьями виднелась блестящая серебристая поверхность озера. Свет заходящего солнца, просачиваясь сквозь бахрому мха, свисающего с тяжелых ветвей деревьев, больше напоминал туман, чем солнечный свет.
   Дождя не было, но на ветровом стекле начали появляться капельки росы. В этом краю тысячи водопадов воздух всегда был наполнен влагой, а ледниковые озера отливали аквамариновым цветом. Некоторые, как озеро Мистик, были такими глубокими, что в них не всегда удавалось найти дно, и такими уединенными, что, если повезет, можно было увидеть там пару лебедей-трубачей, сделавших остановку во время сезонного перелета. Здесь, в диком болотистом месте этой заповедной земли, они будут в безопасности.
   Дорога виляла из стороны в сторону и наконец вывела к грунтовой подъездной аллее. Энни припарковалась рядом с полицейской машиной, выключила двигатель и направилась к красивому старому дому, построенному лет сто назад, когда древесина была крепкой, и умелые ремесленники, гордившиеся своей работой, вырезали детали вручную. В отдалении слышался рев могучей реки Квинолт. В это время года река грызет и подмывает берега, неся свои бурные, пенистые воды в Тихий океан.
   Дом был окутан желтоватым туманом, плывущим с озера. Туман зловеще карабкался вверх по беленым ступеням веранды и обвивался вокруг резных столбиков. Энни помнила этот дом заброшенным, в его разбитых окнах отражался лунный свет. Они с Ником приехали сюда однажды ночью на велосипедах, оставили их возле озера, а сами пошли посмотреть на большой разоренный дом.
   Ник тогда сказал: «Когда-нибудь этот дом будет моим». Он повернулся к Энни, лунный свет падал на его красивое лицо. У Энни и в мыслях не было, что он ее поцелует, она была к этому не готова, но, когда его губы легко, словно крылья бабочки, коснулись ее губ, она вдруг заплакала.
   Ник отстранился и нахмурился:
   – Энни, ты что?
   Энни не могла объяснить ему, почему она плакала. Она и сама этого не знала и чувствовала себя глупой и наивной. Это был ее первый в жизни поцелуй, и она его испортила.
   Она не ответила, и Ник отвернулся. Скрестив руки на груди, он смотрел на озеро с непроницаемым выражением лица. Энни подошла к нему, но он отстранился, пробормотав что-то насчет того, что пора домой. Это был единственный раз, когда он ее поцеловал.
   Энни тряхнула головой, прогоняя воспоминания, и сосредоточилась на том, что увидела сейчас.
   Ник и Кэти привели старый дом в порядок, вставили окна, покрасили стены солнечно-желтой краской, на окнах – темно-зеленые ставни, и все же дом почему-то казался неухоженным. Из цветочных ящиков торчали прошлогодние герани и лобелия, превратившиеся в засохшие коричневые стебли, трава вокруг дома была слишком высокой, выложенная кирпичом дорожка начала покрываться мхом. Под рододендронами валялась грязная поилка для птиц.
   И все-таки это было одно из самых красивых мест, какие Энни доводилось видеть. Свежая весенняя трава была изумрудно-зеленой и густой, как мех шиншиллы, лужайка начиналась от дома и пологом спускалась к голубому озеру. Далеко за домом в небе собрались тяжелые, стальные тучи.
   Энни взяла с сиденья сумку, медленно прошла через пропитанную водой лужайку и поднялась по ступеням на веранду. У двери она помедлила, потом глубоко вздохнула и постучалась.
   Ответа не было.
   Она уже собралась уйти, когда за дверью послышались шаги. Дверь распахнулась, перед ней стоял Ник.
   Энни узнала бы его где угодно. Он был все таким же высоким, больше шести футов, но время взяло свое, и некогда натренированное тело футбольной звезды стало худым и жилистым. Ник был без рубашки, и Энни видела рельефные мышцы его живота, скрывавшиеся под ремнем выгоревших джинсов, которые были ему велики как минимум на два размера. Ник казался крепким и дубленым, как старая кожа, лицо со впалыми щеками было бледным. Его взъерошенные волосы потеряли свой прежний цвет, может быть, от возраста, может быть, от горя, и теперь отливали серебром, как пятицентовик, в котором отражается солнце.
   Но его глаза оставались молодыми и такими же пронзительно голубыми, какими были в юности. Энни не могла отвести от них глаз. Ник окинул ее взглядом, это был взгляд полицейского, не упускающего ни одной детали – ни новую стрижку, ни новенькую одежду в стиле жительницы маленького городка. И уж конечно он заметил бриллиант размером с «бьюик» на пальце ее левой руки.
   – Энни Борн, – тихо сказал он без улыбки. – Лерлин рассказала, что ты вернулась в город.
   Повисло неловкое молчание. Энни пыталась най ти нужные слова. Она нервно переступила с ноги на ногу.
   – Я сожалею… о Кэти.
   При этих словах Ник, казалось, побледнел еще больше.
   – Да, я тоже.
   – Я знаю, как ты ее любил.
   Ник не ответил. Энни подождала немного, но он ничего не сказал, только наклонил голову и открыл дверь шире. Энни вслед за ним вошла в дом. В холле было темно: свет был выключен, огонь в камине не горел, пахло сыростью.
   Щелкнул выключатель, и зажглась лампа. Она светила так ярко, что несколько мгновений Энни ничего не видела, потом ее глаза привыкли к свету. Гостиная выглядела так, будто в ней взорвали бомбу. Около дивана на полу валялась пустая бутылка из-под виски, на спинки стульев была наброшена одежда. Экран телевизора закрывала мятая форменная рубашка полицейского.
   Неловкое молчание нарушил Ник:
   – Я теперь мало бываю дома.
   Он поднял с пола линялую фланелевую рубашку и надел ее. Энни ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал. Она огляделась. Пол в гостиной был из прекрасных дубовых досок. Самым заметным предметом в комнате был большой кирпичный камин, почерневший от времени и копоти. Судя по его виду, огонь в нем не разводили очень давно. По всей комнате были в беспорядке расставлены диван, обитый выгоревшей коричневой кожей, журнальный столик, глубокое кресло, на всем лежал слой пыли. Арка соединяла гостиную с парадной столовой, в которой Энни был виден овальный стол из кленового дерева и четыре стула с красными и белыми стегаными подушками на сиденьях. Закрытая зеленая дверь, скорее всего, вела в кухню. Дубовая лестница по левой стене, оклеенной яркими обоями, вела на второй этаж.
   Энни почувствовала на себе пристальный взгляд Ника. Она повернулась к нему:
   – Я слышала, у тебя есть дочь.
   Он медленно кивнул:
   – Иззи. Изабелла. Ей шесть лет.
   Взгляд Энни упал на фотографию на каминной полке. Она подошла к камину и дотронулась до фотографии.
   – Неразлучная троица! – Энни улыбнулась. – Эту фотографию я не помню.
   Она погрузилась в воспоминания, а тем временем Ник вышел из комнаты и вернулся через несколько минут. Он подошел к Энни так близко, что она почувствовала тепло его дыхания.
   – Выпить хочешь?
   Ник стоял перед ней с бутылкой вина и двумя бокалами. На какое-то мгновение она испугалась, но сразу же взяла себя в руки. В конце концов, они – взрослые люди, и предложить бокал вина – это общепринятая вежливость.
   – Да, спасибо, я бы не отказалась. А где твоя дочь? Можно с ней познакомиться?
   В его глазах мелькнуло беспокойство.
   – Сегодня она ночует у Лерлин. Они пойдут вместе с внучками Бадди в кино на мультики. Давай-ка, Энни, посидим у озера.
   Ник взял свободной рукой плед с дивана и вывел Энни из дома. Они сели на одеяло не слишком близко друг к другу. Энни потягивала вино, бокал с которым ей протянул Ник. Между деревьями в кроваво-красных мазках заката сгущались сумерки. Бледный месяц медленно полз вверх, накидывая на темно-синюю гладь озера серебристую вуаль. На галечный берег с тихим плеском набегали волны. Казалось, воспоминания были разлиты в воздухе и дождем падали на землю вокруг них. Энни помнила, как все было просто раньше, когда они сидели рядом во время игры, глядя, как Кэти с группой поддержки прыгает за боковой линией. Как после игры они все вместе втискивались в крошечную кабинку и ели жирные гамбургеры и картошку фри. В то время они любили разговаривать друг с другом. Энни не помнила, о чем они говорили, но когда-то она думала, что может рассказать Нику все, что угодно. А сейчас, спустя годы, в течение которых каждый жил своей жизнью, она не могла придумать, как верно построить разговор с Ником, не задевая болезненных тем.
   Она вздохнула, потягивая вино. Она пила большими глотками – вино избавило ее от чувства неловкости. На потемневшем вечернем небе, все еще расчерченном кое-где красными и лиловыми полосами, выглянуло несколько звезд. Энни больше не могла выносить это молчание.
   – Как здесь красиво…
   – Красивые звезды…
   Они заговорили одновременно. Энни засмеялась:
   – Когда не знаешь, о чем говорить, говори о погоде или о пейзаже.
   – Мы способны на большее, – тихо сказал Ник. – Жизнь, черт побери, слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые разговоры. Я-то уж знаю!
   Он повернулся к Энни, и она увидела сеть морщин вокруг его голубых глаз. Он выглядел усталым, печальным и бесконечно одиноким. И именно это – его одиночество – заставило ее почувствовать, что они теперь – друзья по несчастью, жертвы горестных обстоятельств. Она отбросила светские условности и не стала эксплуатировать воспоминания юности, а бросилась головой прямо в омут:
   – Как умерла Кэти?
   Ник залпом осушил бокал и налил себе еще вина. Золотистая жидкость доверху наполнила бокал и перелилась через край, забрызгав джинсы Ника.
   – Она убила себя.

7

   Энни была так ошеломлена, что некоторое время не могла произнести ни слова.
   – Я…
   Она не могла сказать принятое в таких случаях: «Я сожалею». Эти слова были сейчас бесстрастны и неуместны. Ник, казалось, не замечал ее молчания. Или, возможно, был ей за это даже благодарен.
   – Помнишь, у нее всегда быстро менялось настроение? Уже тогда она не раз была на грани срыва – по сути, всю жизнь, и никто из нас об этом не знал. По крайней мере, я не знал до тех пор, пока положение не начало ухудшаться. Чем старше она становилась, тем делалось хуже. Маниакально-депрессивный синдром. Таков был ее диагноз. Первые проявления у нее начались, когда ей исполнилось двенадцать лет, – через полгода после того, как ее родители погибли в автокатастрофе. Она могла быть очень милой, а потом что-нибудь происходило, и она начинала плакать, запиралась в чулане. Принимать лекарство она отказывалась, говорила, что у нее от лекарства возникает ощущение, как будто она дышит через слой ваты.
   Голос Ника дрогнул. Он отпил вино.
   – Однажды я пришел с работы раньше и застал ее в ванной, она рыдала и билась головой об стену. Услышав, что я пришел, она повернулась ко мне – все лицо в слезах и в крови – и сказала: «Привет, дорогой. Хочешь, я приготовлю тебе ланч?»
   Я купил этот дом, потому что хотел, чтобы она была счастлива, я надеялся, что это поможет ей вспомнить, какой наша жизнь была раньше. Я думал, что, если дам ей дом, безопасное место, где мы сможем растить наших детей, все будет в порядке. Господи, я только хотел ей помочь…
   Его голос снова сорвался.
   – На какое-то время это подействовало. Мы вложили в этот старый мавзолей не только наши средства, но и наши сердца и души. Потом Кэти забеременела. Некоторое время после рождения Иззи все шло хорошо. Кэти принимала свое лекарство и старалась, она очень старалась, но ребенок оказался ей не по силам. И она возненавидела это место – отопление, которое еле-еле работало, гудящие водопроводные трубы… Около года назад она снова перестала принимать лекарство. И тогда все полетело к чертям.
   Ник допил второй бокал и налил еще один. Качая головой, он негромко сказал:
   – А я не понимал, к чему дело идет.
   Энни не желала слушать дальше.
   – Ник, если тебе тяжело вспоминать, ты не должен…
   – Однажды вечером я пришел с работы с квартой сливочного мороженого и взятым напрокат фильмом и нашел ее. Она выстрелила себе в голову. Из моего табельного оружия.
   Энни судорожно сжала ножку бокала.
   – Ник, тебе не обязательно это говорить.
   – Мне нужно. Никто другой ведь меня не спрашивал. – Он закрыл глаза и откинулся назад, опираясь на локти. – Кэти была как волшебная сказка: когда она была хорошей, то была очень-очень-очень хорошей, а когда была плохой, то тебе хотелось оказаться в Небраске.
   От вина у Энни кружилась голова, но она была этому даже рада: легкое опьянение притупляло болезненную остроту его слов.
   Вдруг Ник улыбнулся своим воспоминаниям.
   – Она могла в один день любить меня, а на другой – даже не разговаривать со мной. Хуже всего бывало по ночам. Иной раз она меня поцелует, а то отвернется к стене. В такие ночи, если я к ней хотя бы прикасался, она начинала кричать, чтобы я убирался. Она начала рассказывать дикие небылицы, что я ее бью, что Иззи на самом деле не ее ребенок, что я – самозванец, который хладнокровно убил ее настоящего мужа. От этого я сам с ума сходил. Чем больше она отдалялась, тем сильнее я к ней тянулся. Я знал, что тем самым я ей не помогаю, но ничего не мог с собой поделать. Я все думал, что если бы я любил ее по-настоящему, то она была бы здорова. А теперь, когда ее нет, я думаю только о том, каким я был эгоистом, глупым и нечутким. Мне нужно было послушаться того врача и положить ее в больницу. По крайней мере, она была бы жива…
   Энни, не задумываясь, протянула руку и с нежностью дотронулась до его лица.
   – Ник, это не твоя вина.
   Он посмотрел на нее с тоской.
   – Когда моя жена вышибает себе мозги в нашей постели при том, что чуть дальше по коридору в своей комнате находится наша дочь, поверь мне, она считает, что это моя вина. – Он издал стон, похожий на скулеж побитого щенка. – Господи, она, должно быть, меня ненавидела…
   – Ты ведь в это не веришь.
   – Нет. Да. Иногда. – Когда Ник заговорил снова, у него дрожали губы. – Самое ужасное, что иногда я тоже ее ненавидел. Я ненавидел то, что она делала со мной и Иззи. Она все больше и больше напоминала мне мою мать. И где-то в глубине души я знал, что не смогу ее спасти. Может быть, я перестал даже пытаться… не знаю.
   Его боль взывала к Энни, и она не могла отвернуться. Она обняла его и стала гладить так, как если бы успокаивала ребенка.
   – Все будет хорошо, Ник…
   Позже, когда он отстранился и посмотрел на нее, его глаза были полны слез.
   – А еще Иззи, моя девочка… Вот уже несколько месяцев, как она не говорит ни слова, а теперь думает, что она «исчезает». Сначала у нее «исчез» один пальчик на левой руке, потом большой палец, а когда «исчезла» вся рука, она стала носить на ней черную перчатку и перестала разговаривать. А в последнее время я заметил, что она чаще стала пользоваться двумя пальцами правой руки, так что, наверное, пальцы и на этой руке тоже исчезают. Одному Богу известно, что она будет делать, если…
   Он попытался улыбнуться. Энни видела, что он делает над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы просто говорить, но у него не получилось. Она почувствовала, что самообладание покинуло его.
   – Что я могу сделать? Однажды вечером моя шестилетняя дочь спряталась под кровать, потому что испугалась шума. Она хотела пойти к мамочке и обнять ее, но, слава богу, не пошла. Потому что ее мамочка приставила к своей голове револьвер и вышибла себе мозги. Если бы Иззи в тот вечер прошла по коридору, она бы увидела кусочки своей мамы на зеркале, на подголовнике кровати, на подушке…
   По небритым щекам Ника текли слезы. Его горе засасывало Энни и где-то в глубине смешивалось с ее собственной болью. Ей хотелось сказать, что все будет хорошо, что он это переживет, но слова уже не шли с языка. Ник дотронулся до ее щеки, его рука скользнула ниже, на ее шею, и он притянул ее к себе. Энни знала, что этот миг останется с ней навсегда, даже когда она захочет его забыть, он еще долго будет с ней. Позже она, вероятно, будет спрашивать себя, что же ее так тронуло: дрожащие отражения звезд в озере или, может быть, лунный свет и слезы Ника, превратившие его глаза в серебристо-лунные озера. Или одиночество, которое лежит где-то глубоко, около ее разбитого сердца холодным кубиком льда.
   Энни едва слышно прошептала его имя. В темноте оно прозвучало как мольба или молитва.
   Она прильнула губами к его губам, ей хотелось утешить Ника, это было сострадание его боли, которую она разделяла. Но когда их губы соприкоснулись, мягкие, податливые и соленые от слез, то вдруг все изменилось. Поцелуй стал страстным, обжигающим и отчаянным. Энни думала о Блейке и знала, что Ник думает о Кэти, но это было не важно. Только одно имело значение: жар их близости.
   Она стала торопливо расстегивать пуговицы на его рубашке и, как только смогла, просунула руки под фланель, прижала ладони к его груди и стала гладить жесткие волоски. Она несмело провела руками по его плечам, по спине. Прикасаться к Нику – в этом было нечто тайное, запретное, опасное, пробуждающее желание.
   Ник со стоном сорвал с себя рубашку и отбросил ее в сторону. Следом полетела одежда Энни. Ее рубашка и бюстгальтер взлетели над сырой лужайкой, как флаги капитуляции. Ее обнаженную кожу обдало прохладным ночным воздухом. Смущенная остротой своего желания, она закрыла глаза. Руки Ника были повсюду, прикасались к ней, гладили, сжимали, скользили по ее спине.
   В какой-то отдаленной части сознания у нее мелькнула слабая мысль, что она слишком увлеклась, что это плохая идея, но это было так хорошо! Уже очень, очень долго никто не хотел ее так сильно. Может быть, вообще никогда.
   Страстное, неистовое переплетение рук и ног, жадные, ищущие рты – это были они сейчас. Энни полностью отдалась этому до боли острому удовольствию, она наслаждалась прикосновениями мозолистых, сильных пальцев Ника к ее лицу, груди, животу. Он прикасался к ней там и так, как она и представить себе не могла, он довел ее до пульсирующей грани между наслаждением и болью. Ее дыхание стало неровным, сбивчивым, она жадно ловила ртом воздух и жаждала разрядки.
   – Ник, пожалуйста… – взмолилась она.
   Энни льнула к нему, чувствуя на его щеках влагу от слез, и не знала, его ли это слезы или ее, или это смешались их слезы, и, когда он вошел в нее, она забыла обо всем на свете, она едва сдержала крик упоения и торжества. Ее разрядка, мощь ощущений потрясла ее саму. Ник приник к ней, он стонал, и, когда он содрогнулся в оргазме, Энни снова кончила вместе с ним, с всхлипом выдохнув его имя, и обмякла на его влажной волосатой груди. Он обнимал ее, гладил по голове, шептал на ухо что-то нежное и успокаивающее. Но ее сердце билось так сильно, что его стук отдавался в ушах, и она не слышала, что шептал ей Ник.
   Энни опустилась с небес на землю, приземлилась среди звездопада. Она лежала рядом с Ником обнаженная, тяжело дыша. У нее над головой было черное небо в россыпи звезд, а ночь пахла пролитым вином и их утоленной страстью.
   Ник очень медленно убрал руки. Без тепла его объятий ее кожа мгновенно стала холодной и липкой. Энни потянула на себя плед, закрывая обнаженную грудь, и отодвинулась от Ника.
   – Боже, что мы наделали? – прошептала она.
   Ник сидел неподвижно, закрыв лицо руками.
   Энни пошарила по мокрой траве, отыскивая свою рубашку, и потянула ее к себе. Ей нужно было срочно уходить, пока она окончательно не расклеилась.
   – Этого не было, – в смятении прошептала она. – Этого не было.
   Ник подобрал свою одежду и быстро оделся, не глядя на Энни. Поднявшись на ноги, он повернулся к ней спиной.
   Энни дрожала и еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, пока она одевается. Она думала о том, что Ник, наверное, сравнивает ее с Кэти, вспоминает, какой красивой была его жена, и удивляется, какого черта он занялся сексом с тощей, немолодой женщиной с короткой стрижкой, которая только что повела себя как последняя дрянь. Она оделась и посмотрела под ноги, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.
   – Я лучше поеду… – Она чуть было не сказала «домой», но потом спохватилась, что у нее больше нет дома, как нет и мужа, который бы ждал ее в этом доме. – В дом к отцу. Он будет волноваться…
   Ник наконец повернулся к ней. Его лицо осунулось, а сожаление в его глазах подействовало на Энни как пощечина. Как же она хотела исчезнуть!
   – Я никогда не был близок ни с одной женщиной, кроме Кэти, – сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Энни.
   – О! – Это все, что Энни смогла произнести, но от его тихого признания она почувствовала себя чуточку лучше. – Для меня это тоже впервые.
   – Похоже, сексуальная революция обошла нас стороной.
   В другой ситуации она бы оценила его шутку, но сейчас Энни только кивнула в сторону машины:
   – Думаю, мне пора.
   Они молча направились к ее машине. Энни следила за тем, чтобы не коснуться Ника, но все время думала о его прикосновениях, о том пламени, которое он разжег в ней. А она-то считала, что уже не способна загореться.
   Ник нарушил неловкое молчание:
   – Значит, Бобби Джонсон врал, когда говорил, что поимел тебя после той игры в Секуиме?
   Энни замерла, а потом повернулась к Нику и переспросила:
   – Он меня поимел?
   Ник пожал плечами:
   – Это он сказал, не я.
   – Бобби Джонсон так сказал? – Энни замотала головой.
   – He волнуйся, он сказал, что ты была хороша. И он даже не заикался про минет.
   Энни вдруг расхохоталась, ее напряжение вдруг ушло. Они двинулись по мокрой траве дальше. Когда они подошли к ее машине, Ник распахнул перед Энни дверцу. Это проявление галантности ее удивило. Уже очень давно никто не распахивал перед ней дверцу автомобиля.
   – Энни! – тихо окликнул Ник.
   Она подняла на него взгляд.
   – Да?
   – Не жалей! Пожалуйста.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>