Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Телохранитель

   Хилья Илвескеро – профессиональный телохранитель. «Илвес» в ее фамилии означает по-фински «рысь». Когда она была совсем маленькой, у нее на глазах мать погибла от рук ревнивого отца. Девочку взял на воспитание дядя. Однажды он принес из леса крошечного осиротевшего рысенка, и зверь несколько лет был Хилье верным другом, пока его не задавила машина.
   В Москве при загадочных обстоятельствах погибает финская предпринимательница. Хилья долго обеспечивала охрану бизнес-леди, но накануне рокового события была уволена из-за пустяковой ссоры. Она возвращается в Финляндию и только там узнает о смерти своей нанимательницы. Полиция считает, что телохранитель сама расправилась с хозяйкой либо получила большие деньги, чтобы оставить ее без защиты. Звонки из полиции чередуются с анонимными угрозами, – похоже, кто-то очень богатый и влиятельный пустил охотников по следу Рыси…


Леена Лехтолайнен Телохранитель

1

   Хорваты называют рысь ris, норвежцы – gaupe, немцы – der Luchs. По легкому отпечатку на песке я безошибочно могу определить, прошла здесь обычная рысь или рысевидная кошка. Из-за рыси я потеряла работу. Анита Нуутинен, телохранителем которой я проработала последний год, однажды зашла в ювелирный магазин полюбоваться на украшенные драгоценными камнями пасхальные яйца. Магазин находился в дорогом торговом центре на одной из главных улиц Москвы, и все его посетители должны были проходить через ворота металлоискателя. Разумеется, раздался звон, и охрана вежливо предложила мне сдать девятимиллиметровый «глок» в камеру хранения. Я попыталась объяснить вооруженным до зубов парням, что это мой рабочий инструмент, но тщетно: последовать за Анитой в магазин я смогла, только отдав оружие.
   – Мы сами следим, чтобы опасные люди сюда не проникли, – по-английски пояснил мне охранник.
   Я ему не поверила. За деньги продается все или почти все. Однако Анита решила рискнуть.
   – Хочу зайти. Вряд ли тут опасно.
   И она повелительно улыбнулась. Я молча кивнула.
   Анита быстро выбрала пасхальное яйцо. Я только сглотнула, когда она, не моргнув глазом, выложила сумму, равную трем моим месячным окладам. Разумеется, это был не настоящий Фаберже, тот стоил бы моей годовой зарплаты. Но этого Аните показалось мало, и она решила заглянуть в соседний бутик, где в витрине красовались роскошные шубы.
   Я рекомендую клиентам не носить одежду, которая слишком привлекает внимание, в частности дорогие меха. Но Анита никогда не прислушивалась к моим советам. Мне, честно говоря, совсем не нравились ее накидки из мертвых норок или чернобурок, но я молчала. Однако шуба из меха рыси переполнила чашу моего терпения.
   По-фински рысь будет ilves. Для такой шубы понадобилось убить, наверное, десятка полтора этих животных. У меня участился пульс, в глазах потемнело. Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Когда-то я изучала технику дыхания, но чувствовала, что сейчас это мне вряд ли поможет.
   Анита примерила шубу. Две продавщицы суетились вокруг, расправляя полы и помогая с застежкой. В это время они легко могли пырнуть ее ножом или уколоть шприцем с ядом. Мне следовало бы подойти поближе и убедиться, что опасности нет, но я не сделала ни шагу.
   – Lynx, very beautiful[1], – промурлыкала Анита продавщице и, повернувшись ко мне, продолжила по-фински: – Хилья, что скажешь? Очаровательно, правда? В этой шубе я чувствую себя настоящей кошкой!
   Анита не знала, что в детстве у нас в доме жила рысь. Я очень мало рассказывала ей о себе, да она особо и не интересовалась. Ее вообще мало что занимало, кроме собственной особы.
   – Эта шкура хороша лишь тогда, когда ее носит сама рысь. – В моем голосе прозвучало осуждение, и Анита быстро взглянула на меня.
   – Что ты сказала? – Она завернулась в шубу плотнее, погладив шелковистый мех. – А вообще, честно говоря, меня не особо интересует твое мнение. I’ll take that, thank you[2].
   Анита сняла шубу и принялась искать кредитку. В кошельке у нее лежали четыре банковские карты. За пасхальное яйцо она расплатилась картой «Америкэн экспресс», теперь наступила очередь «Визы». Продавщица достала тонкую оберточную бумагу, чтобы упаковать покупку, провела по меху рукой, приглаживая топорщившуюся шерстку мертвых рысей.
   – Я уволюсь, если ты купишь эту вещь.
   – Что ты несешь? – Анита повернулась ко мне, поигрывая кредиткой.
   – То, что ты слышала. Я не работаю на людей, чьи действия не одобряю.
   – Но я же просто хочу купить шубу.
   – Это шуба из рыси!
   Анита изумленно уставилась на меня. Я десятки раз видела, как она ругала подчиненных или обслугу, которая ей чем-то не угодила. У этой женщины были деньги, и за эти деньги она хотела иметь все самое лучшее. Наемному работнику вроде меня стоило свои возражения держать при себе. Нет, она даже не даст мне шанса уволиться, а просто вышвырнет за дверь, как котенка. Ну и пусть. Я была в ярости и даже взмокла от негодования. С трудом сдерживалась, чтобы не пнуть стойку с шубами или не разбить зеркало вдребезги.
   Продавщицы стояли с ошеломленным видом, из задней комнаты появился здоровый смуглый парень – охранник бутика, окутанный кислым облаком пивного перегара. Разумеется, охранник с продавщицами не понимали нашей перепалки на финском языке, зато очень ясно видели, у кого из нас деньги. Парень двинулся ко мне.
   – Идите, – сказал он мне по-русски, что, по сути, означало «исчезните отсюда».
   Надо же, какой вежливый тип: на «вы» ко мне обратился.
   – Даже не надейся, что получишь приличную рекомендацию! И уж я постараюсь, чтобы в Финляндии ты вообще в «черный список» попала! – продолжала кричать Анита.
   – Ага, конечно! – огрызнулась я в ответ, прилагая невероятные усилия, чтобы не швырнуть вцепившегося мне в руку охранника в сторону зеркала.
   Забрав свой пистолет, я направилась к выходу не оглядываясь. Во время наших с Анитой поездок я начала немного понимать по-русски, и моим любимым стало слово «дурак». Я бросила его в лицо второму охраннику, пытавшемуся преградить мне путь. Водитель вскочил и кинулся открывать мне дверь, но я молча проскользнула мимо машины. До гостиницы, в которой мы остановились, было не более километра. Карта Москвы намертво отпечаталась в моей памяти, так что я легко нашла дорогу. Поднялась на лифте на десятый этаж. Мы с Анитой занимали соседние комнаты, разделенные дверью. Анита была категорически против того, чтобы спать со мной в одном помещении, но я всегда должна была контролировать происходящее вокруг нее.
   В целом с моим увольнением получилось не так уж плохо. Стоял первый день осени, зарплата за месяц упала на мой банковский счет еще на прошлой неделе, и я могла не беспокоиться, что Анита оставит ее себе. Возможно, она придумает какой-нибудь трюк, чтобы не платить отпускные. Я решила посмотреть, можно ли заказать билет на сегодняшний рейс, и вошла в Интернет. Свободные места нашлись лишь в самой дешевой части самолета, бизнес-класс, в котором мы Анитой обычно путешествовали, оказался весь занят. Если я все-таки решу отправиться в среду, придется существенно доплатить за билет. Я позвонила на вокзал: на вечерний поезд Москва—Хельсинки билетов тоже не было, зато нашлись свободные места на завтра, мне даже предложили выкупить трехместное купе целиком. Я приобрела билет, затем позвонила в соседнюю гостиницу и забронировала номер на ночь. Потом побросала вещи в чемодан и ушла, не оставив Аните даже записки. Стоило мне вспомнить о шубе из рыси, как в душе закипала такая ярость, что я не могла и думать о своей бывшей хозяйке. Кинув ключи на стойку, я быстро направилась прочь, не обращая внимания на портье, который пытался что-то сказать вслед. Мне было все равно. Отказавшись от такси, я прошлась пешком до соседней гостиницы. Здесь я раньше не бывала; номер оказался просто конурой, насквозь пропахшей табачным дымом, но ничего, одну ночь пережить можно.
   Заверещал телефон, на экране высветилось «Анита». Я не ответила. Спустилась в ресторан и заказала множество хороших закусок – блины с икрой, соленые огурцы, мед, сметану и салат из лесных грибов. И водки. Грузинского в карте вин не оказалось, видимо из-за военного конфликта с этой страной. Зато нашлось крепкое литовское пиво. Я жадно выпила бокал и сразу заказала второй.
   Я не любила Аниту, но никогда не позволяла чувствам влиять на работу. Семь лет назад я с отличными оценками окончила Академию частной охраны в Нью-Йорке. В Финляндии в охранной сфере работало крайне мало женщин, поэтому я не торопясь выбирала себе лучшие места. Анита Нуутинен предложила зарплату в два раза выше средней, и я согласилась. Каждый месяц она ездила в Москву или Санкт-Петербург, и ей требовалась охрана. Было похоже, что ее торговля недвижимостью балансирует на грани закона, но я могла не беспокоиться за свою лицензию, пока не вмешивалась в ее дела. Трудно работать, если не испытываешь симпатии к тому, кого охраняешь. Майк Вирту, старший преподаватель Академии в Куинсе, лишь покачал головой, когда я рассказала про Аниту. Майк часто подчеркивал важность хорошей репутации. Он говорил, что телохранитель даже ценой собственной жизни не спасет клиента от пуль десятка затаившихся снайперов, но обманывать доверие нельзя никогда. Я допила второй бокал пива, и вдруг мне показалось, что учитель сидит напротив.
   Разумеется, Анита будет звонить и просить вернуться. Слишком многое мне известно как о ней самой, так и о системах безопасности в ее доме и офисе. Для ее врагов эти сведения на вес золота. Продав информацию заинтересованным лицам, я могла бы жить припеваючи несколько лет.
   Постепенно я вытягивала из Аниты сведения о тех, кого она считала своими врагами. Хороший телохранитель должен понимать намерения преступника, чтобы предугадать его действия. Я стремилась никогда и нигде не оставлять хозяйку одну. Господин Нуутинен исчез из ее жизни много лет назад, растворившись в бескрайних просторах Восточной Лапландии, а ее единственная дочь жила в Гонконге. И чтобы не оставлять хозяйку в одиночестве, мне пришлось провести бессчетное количество ночей в Лехтисаари, в ее роскошном огромном таунхаусе. В первую очередь я распорядилась поменять всю охранную технику, поскольку основным источником угрозы считала бывшего любовника хозяйки: он часто бывал в доме и прекрасно знал, как все устроено. Это был московский король недвижимости, по имени Паскевич Валентин Федорович. В свое время Анита подорвала его бизнес по торговле коттеджами в Южной Финляндии, и он так и не смог этого простить своей финской подруге.
   Опять заголосил телефон, и опять это была Анита. Пусть звонит. Должно быть, страшно переживает, шарахается от каждой проезжающей машины, от каждого прохожего. Наверное, уже вернулась в гостиницу и сидит за зашторенными окнами, запершись на все замки. Водитель, Сергей Шабалин, служил ей уже много лет, но, должно быть, и его преданность можно измерить деньгами. Анита твердо знала, что лучшую гарантию безопасности получает тот, кто хорошо платит. И полагала, что все в мире защищают лишь собственную шкуру и кошелек. Меня хозяйка считала особой сильной и ловкой, но весьма недалекой, что меня устраивало как нельзя лучше. Она и не подозревала, что я по крупице собираю сведения о ее жизни не только для того, чтобы лучше организовать систему личной безопасности. При желании я могла бы превратить ее жизнь в сущий ад.
   Несмотря на плотную закуску, от рюмки водки и пары бокалов пива я здорово опьянела. Расплатившись, вышла из ресторана. Смеркалось, но на улицах было еще людно. Купила в киоске банку колы и две бутылки минералки. С первой страницы газеты «Правда» на меня взирал портрет премьер-министра: Путин комментировал ситуацию в Грузии. Паскевич входил в число приближенных к премьеру, потому-то Анита так боялась его.
   – Девушка, как дела? – раздался поблизости мужской голос.
   Я мельком оглянулась, желая убедиться, что это не кто-то из бандитов Паскевича, многих из которых я знала в лицо.
   – Никакая я тебе не «девушка», – по-фински ответила я и пошла дальше, не слушая, что мужчина продолжал говорить мне в спину.
   Неужели принял за проститутку? Кажется, по моей внешности нельзя предположить, что я торгую собой. Сто восемьдесят сантиметров роста, семьдесят килограммов веса, стрижка «под мальчика». Одежда, как и подобает человеку моей профессии: джинсы, короткая кожаная куртка и ковбойские сапоги, подбитые железом. Я довольно редко надевала их, поскольку в них невозможно пройти сквозь ворота металлоискателя. Зато приятно осознавать, что одним ударом ноги легко можно выбить дух из здорового мужика.
   Вернувшись к гостинице, где еще недавно жила вместе с Анитой, я взглянула на ее окно: у меня давно выработалась привычка запоминать важные детали. Мелькнувший за темным стеклом огонек может выдать спрятавшегося преступника. Занавески в комнате Аниты были раздвинуты, горел яркий свет. «Вот ведь глупая баба! – раздраженно подумала я. – Она что, специально так ведет себя? Не удивлюсь, если с ней что-нибудь случится».
   «Ты поступила неправильно, нельзя было оставлять клиента», – снова раздался в голове голос Майка. Но ведь Майк не знал, почему меня так взбесило желание Аниты купить шубу из рыси. Он же сам не раз говорил, как важно правильно выбрать клиента. Ведь бандиты тоже нанимают себе телохранителей. Я видела отморозков Паскевича еще в те времена, когда он встречался с Анитой и они часто ужинали в ресторане «Чез Моник», где я тогда работала. Уже в то время мне довелось в одиночку защитить ее от целой стаи диких ухажеров, и я гордилась этим.
   Я вошла в гостиницу и огляделась. К счастью, тот мужчина, что пытался познакомиться, сюда за мной не пошел. В вестибюле стоял телефон-автомат, с которого можно было звонить по банковской карте. Я набрала номер Аниты, но, стоило ей ответить, мгновенно повесила трубку. Все в порядке. В среду утренним рейсом она улетает из Москвы в Финляндию, а до этого времени вполне обойдется без меня. Завтра у нее должна состояться последняя в эту поездку встреча с московскими воротилами рынка недвижимости. Маршрут до места переговоров она прекрасно знала, к тому же ее отвезет водитель. Поэтому сегодняшний вечер, как и завтрашний день, я могу посвятить самой себе.
   Служащий за стойкой внимательно смотрел на меня. Охранник у лифта, проверяющий карточки постояльцев, тоже не сводил с меня глаз. Я часто говорила Аните, что нельзя полагаться на штатную охрану в гостинице, тем более что в номере ежедневно убирается горничная, о которой мы вообще ничего не знаем. Мне казалось, что без меня весь мир представляет для Аниты угрозу.
   Раздался характерный звоночек: пришел лифт. Я едва успела спрятаться в нишу возле телефонного автомата, как из лифта появилась Анита. На ней были элегантные полусапожки блестящей кожи, на плечах красовалась рысья шуба. Моя бывшая хозяйка направилась прямиком к входной двери; осторожно выглянув, я увидела во дворе знакомую машину с Шабалиным за рулем. Водитель предупредительно распахнул дверь. Странно… Она же не планировала встреч на вечер, мы собирались заказать ужин в номер и лечь пораньше спать. Что заставило Аниту изменить планы?
   Во дворе стояло несколько такси. Я быстро запрыгнула в ближайшее и велела следовать за машиной Шабалина. Водитель только буркнул что-то и послушно тронулся. Мы объехали Кремль, миновали место, где недавно стояла гостиница «Россия», затем по мосту через Москву-реку двинулись куда-то на юг. Похоже, Анита направлялась в сторону домов, которые когда-то хитростью увела у Паскевича. Может, хозяйка перенесла встречу на сегодняшний вечер?
   В начале девяностых, в самый разгар кризиса, Анита унаследовала от родственников матери несколько сотен гектаров земли вдоль береговой линии и пару островов в Сувитайпале. Коттеджное строительство в то время резко пошло на спад, масса людей осталась без средств, и Аните легко удалось получить разрешение на застройку. Муниципальные власти сочли, что развернувшиеся работы помогут обеспечить занятость местного населения, а деньги отдыхающих рекой потекут в коммунальный бюджет. Но капитала на такой масштабный проект у Аниты не было.
   И тут подвернулся Паскевич. Они встретились в Лаппеенранте, где тот разрабатывал проект коттеджного поселка в Финляндии для российских туристов. Паскевич принадлежал к только зарождающейся в то время породе российских олигархов и был связан с газовым и нефтяным бизнесом. В лихие девяностые в России смелые и бесшабашные люди легко добивались успеха. Анита на тот момент недавно рассталась с мужем, о чем в тоскливую минуту рассказала Паскевичу, а он мгновенно этим воспользовался. Они стали не только любовниками, но и партнерами: денег у этого господина куры не клевали. Парочка затеяла совместное строительство трех коттеджных поселков и нескольких роскошных вилл на берегу Саймского канала. Казалось, поток богатых русских туристов не иссякнет никогда. В то же время Паскевич наращивал свой капитал, спекулируя недвижимостью в Москве, а Анита взяла в банке крупный кредит, чтобы стать совладельцем бизнеса. Она считала, что кризис будет недолгим и в Россию имеет смысл инвестировать уже сейчас. Пару лет все шло, как она и планировала: вложения в Финляндии и Москве с лихвой окупились, и Анита смогла погасить кредит с такой скоростью, что даже генеральный директор банка удивился. Отношения, которые они с Паскевичем так и не узаконили, длились много лет. Однако верность не входила в число достоинств Валентина Федоровича, он жаждал разнообразия. И однажды, без предупреждения вернувшись в их общую квартиру с окнами на Москву-реку, Анита обнаружила в супружеской постели двух девушек-моделей, на вид едва достигших совершеннолетия. Позже выяснилось, что девушки были здесь частыми гостями.
   Анита была разумной женщиной. Вместо того чтобы закатить скандал, она достала из холодильника бутылку шампанского, бокалы и предложила всем выпить. И сказала Паскевичу, что прекрасно его понимает и вовсе не осуждает: в свое время она тоже за десять лет брака устала от мужа. Растроганный Паскевич бросился убеждать Аниту, что она вовсе не надоела ему, просто для разнообразия иногда нужны другие женщины.
   Для воплощения своей идеи Аните понадобились годы. Она сквозь пальцы смотрела на интрижки Паскевича, прекрасно зная, что он никуда от нее не денется. Но втайне она вынашивала план, который блестяще воплотила за несколько лет до того, как я поступила к ней на службу. Детали операции так и остались для меня тайной, но в результате Анита стала единственной хозяйкой коттеджного поселка, а также двух комплексов таунхаусов на берегу Москвы-реки. Как ей удалось так околдовать Паскевича, что он не глядя подмахнул все бумаги? Но подписи были настоящими, и закон встал на ее сторону. Паскевич натравил на бывшую любовницу бандитов, и Аните пришлось пару лет не выезжать за пределы Финляндии. Но у нее остались дела в Москве, к тому же она не слишком доверяла своему адвокату, поэтому ей все-таки приходилось ездить в Россию. Прежний охранник уволился: говорил, что во время отпуска порвал ахиллесово сухожилие и так и не смог восстановиться. Анита подозревала, что на самом деле его подкупили или застращали. А парень переехал во Флориду и устроился инструктором в тренажерный зал.
   Шабалин притормозил около знакомого дома. Мое такси остановилось почти впритык, водитель поинтересовался, что дальше. Я ответила по-английски, что будем ждать. Шабалин тоже подождал, пока Анита, набрав код, открыла дверь и скрылась в подъезде, потом лихо развернулся через две сплошные полосы, внеся панику в ряды встречных машин, и уехал.
   На первом этаже располагался бар под названием «Свобода». Если сесть у окна, то я увижу Шабалина, когда он вернется за Анитой. Я расплатилась с таксистом, с удивлением заметив, что осталось всего пятьдесят рублей наличных денег: едва хватит на выпивку в этом безликом, пустом и ярко освещенном баре. Я легко нашла место у окна. Здесь не было ни занавесок, ни скатертей, лишь деревянные столы и высокие пластиковые стулья, однако казалось, что все насквозь пропитано застоявшимся табачным дымом. Заказала пиво и внимательно осмотрела принесенную официантом бутылку, чтобы убедиться, что она плотно закрыта. Потом придвинулась к окну и замерла в ожидании. Было полдевятого вечера.
   Где-то через четверть часа в бар шумно ввалилась группа мужчин, похожих на завсегдатаев. Я никого из них не знала. Через отражение в оконном стекле я наблюдала, как бармен достал бутылку водки, стопки. Затем появилась закуска – целая тарелка соленых огурцов, пиалы с медом и сметаной. Мужчины громко смеялись и разговаривали, поднесли рюмку официанту, которую тот, чокнувшись со всеми присутствующими, охотно опрокинул. Пока никто не обращал на меня внимания.
   За окном все было спокойно. Бар располагался на тихой улице в одном из спальных районов Москвы. Поблизости находились лишь жилые дома да маленький продовольственный магазин. Квартиры, принадлежащие Аните, не относились к категории люкс, тем не менее для обычного москвича и такое жилье было практически недоступно. К тому же в каждой квартире Анита устроила сауну на финский манер, что взвинтило и без того немалую цену. Наверное, посетители бара жили в этом доме. Глядя в стекло, я вдруг заметила, что какой-то мужчина уставился мне в спину. Потом встал и направился в мою сторону. Сделав глоток, я отодвинула бутылку, а он присел рядом, предложил сигарету, попытался завести разговор на каком-то непонятном наречии. Тут же рядом возник его товарищ и сел с другой стороны, так что я оказалась зажатой между двумя здоровыми мужиками. Пересаживаться не хотелось, чтобы не терять выгодное место у окна. Может, удастся договориться с Анитой и получить хотя бы нейтральную рекомендацию? Подошел еще парень: наверное, хотел позвать этих двоих обратно к стойке. Кажется, в России невежливо отказываться от предложенной выпивки, но в тот момент мне было все равно, что обо мне подумают незнакомцы.
   Из подъезда вышла Анита и стала оглядываться в поисках автомобиля. Но того нигде не было, и она снова зашла в подъезд, видимо, чтобы позвонить водителю. Я быстро допила пиво и поднялась; посетить туалет времени не оставалось. Встреча не обещала быть приятной, но я поднялась и без большой охоты направилась к двери. Ничего, сейчас Анита выйдет, и все прояснится.
   Дверь, за которой скрылась моя бывшая хозяйка, была массивной и глухой, даже без глазка. По пустой улице трусила лишь бездомная собака.
   А потом я очнулась в какой-то комнате, рядом стояла незнакомая женщина и что-то вещала громким голосом. Голова раскалывалась, витал запах рвоты. С трудом подняв руку, я взглянула на часы: три часа дня. Из моей жизни странным образом пропала почти половина суток.

2

   Женщина с громким голосом оказалась администратором гостиницы. С возмущением она заявила, что я должна была освободить номер более двух часов назад и теперь обязана оплатить не только лишнее время, но и дополнительную уборку. Спорить сил не было, я обещала за все рассчитаться, лишь бы она поскорее исчезла, дав мне спокойно прийти в себя и собраться с мыслями. В голове шумело, но, к счастью, меня больше не тошнило. Когда администратор ушла, возмущенно ворча что-то про вечные проблемы с пьяными финнами, я попыталась подняться с кровати. Безумно хотелось пить. В рюкзаке у меня должна была остаться банка колы и бутылка минералки. Но где же рюкзак? А, вот он, у стены. Что с остальными вещами? Я была одета, кожаный пиджак и сапоги валялись на полу, мобильный телефон лежал в кармане куртки, кошелек в нагрудном кармане. Пистолет я нашла под подушкой, где и оставила. Значит, это было не ограбление.
   Выпив воды, я приняла пару таблеток от головной боли, и постепенно в мозгах начало проясняться. Меня не били, это понятно. На всякий случай я разделась и внимательно осмотрела себя перед зеркалом. На коленях пара царапин, словно я падала, но ладони целы. Никаких синяков на внутренней стороне бедер не нашлось, значит, изнасилования тоже не было. Стоя под душем, я пыталась вспомнить, сколько выпила: рюмка водки под блины, два бокала крепкого литовского пива и еще бутылка в баре. Если бы в литовском пиве была отрава, она подействовала бы гораздо быстрее. А поданную в баре бутылку я осмотрела, как мамаша младенца. Но в тот момент, когда Анита появилась на улице, я отвлеклась, и один из тех парней вполне мог капнуть чего-нибудь в мое пиво. Выругавшись, я завернулась в небольшое тонкое полотенце, едва прикрывающее бедра, и вышла из душа. Задвинула занавески и набрала номер мобильного телефона Аниты. Она не ответила.
   Я мучительно пыталась вспомнить, состоялась ли наша с ней встреча возле бара. Договорились ли мы? И как я потом добралась до номера? Бесполезно, полный провал в памяти. Я позвонила ей в гостиницу, и снова никто не ответил. Удалось лишь выяснить у портье, что госпожа Нуутинен действительно иногда у них останавливается. Надо же, какая ценная информация!
   Как же мне выяснить, что с Анитой? Может, Майя Петрова, ее здешний адвокат, что-нибудь знает. Или Шабалин? Я не нашла в записной книжке телефона адвоката, а номер водителя был постоянно занят. От бесконечных телефонных гудков у меня снова разболелась голова, пришлось прилечь. Накрывшись гостиничным покрывалом, я повернулась на бок, ноги коснулись чего-то мягкого и прохладного. Я взглянула и не поверила глазам – на кровати лежал шелковый платок золотистого цвета, от Гуччи. Это был любимый платок Аниты, она часто его носила с одеждой нейтральных тонов. Как он ко мне попал?
   Я занервничала, в голове побежали мысли одна страшнее другой. Даже если бы мы с Анитой расстались друзьями, она ни за что не подарила бы мне свой любимый платок! Я взяла пистолет: следов пороховой гари нет, количество зарядов в обойме прежнее, значит, из него в последнее время не стреляли. Но почему в памяти застрял звук выстрела? Где это было, когда?
   Внезапно захотелось на воздух. До отправления поезда оставалось еще много времени, к тому же я ужасно проголодалась. Достав из рюкзака шоколадный батончик, я принялась тщательно его жевать, прислушиваясь к своему организму: не станет ли снова плохо? Поев, еще раз приняла душ и оделась. Платок Аниты я сунула на дно рюкзака, под запасную обойму, однако сам «глок» устроила под мышку. Расплатилась за номер, получив наконец обратно свой паспорт, который при заселении у меня забрали в качестве залога. Затем спустилась в метро и отправилась на вокзал за билетом. По дороге я постоянно пыталась дозвониться до Аниты или Шабалина, но бесполезно. У водителя частые гудки, означавшие «занято», сменились длинными – никто не брал трубку.
   Перспектива передвигаться по городу с чемоданом совершенно не радовала, сдавать вещи в камеру хранения тоже не хотелось, поэтому я решила поесть в привокзальном ресторане. Подкрепившись вкусным наваристым борщом и запив обед минералкой, снова попыталась восстановить события вчерашнего дня, но память по-прежнему отказывала. Что же случилось, когда я вышла из бара на улицу? Может, Анита случайно выронила платок, а я подобрала? Вчерашние события стерлись подчистую: даже под гипнозом не вспомню. Но все же у меня было чувство, что я не делала ничего особенного: просто вернулась в гостиницу и отключилась.
   Я надеялась, что так и было. Как доберусь до Интернета, надо будет проверить, расплатилась я за такси банковской карточкой или наличными.
   Борщ несколько поднял мое настроение, но ненадолго. В очередной раз набрав номер Аниты, я услышала в трубке незнакомый мужской голос. Как ее телефон попал в чужие руки? Особенно я расстроилась, поняв, что этот незнакомец теперь знает и мой номер. Черт побери! Похоже, вчерашние мужики в баре все-таки были людьми Паскевича, наверное даже бармен. Кто-то легко разрушил систему безопасности, которую я так тщательно выстроила вокруг Аниты. И то, что они меня и пальцем не тронули, даже не ограбили для отвода глаз, делало ситуацию еще более тревожной.
   Наконец подали поезд; отыскав свое купе, я уселась и стала рассматривать привокзальный пейзаж. Я так устала, что не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы моим попутчиком оказался жуткий бандит из Киргизии. Уж одну ночь я как-нибудь продержусь, в конце концов у меня с собой пистолет. Анита никогда не ездила российскими поездами, ей становилось плохо от одной мысли, что придется посещать общий для всех туалет. Я как-то намекнула, что в самолете туалеты тоже далеко не индивидуальные, но она возразила, немного подумав, что в туалет бизнес-класса пускают не всех подряд!
   Проводник попросил провожающих выйти из вагона, раздался гудок, и поезд тронулся. Я прикрыла глаза: сейчас придут проверять билеты. Следующая остановка в Питере, до этого я буду в купе одна. Попыталась задремать, но, несмотря на усталость от прошлой ночи, сон не шел. А когда на несколько минут все же удалось отключиться, меня разбудил звук выстрела. Во сне он раздался или наяву, я так и не поняла. Потом меня растолкали пограничники и таможенники, но во время проверок я так и пребывала в полудреме.
   Поезд прибыл в Хельсинки утром. Выйдя с вокзала, я села на трамвай и отправилась к себе домой, в Кяпюля. В комнатке стояла лишь узкая кровать, стол и табуретка, все покрытое толстым слоем пыли. Я делила квартиру с девушками-студентками лет на десять моложе меня. Им было со мной удобно: я аккуратно платила свою треть аренды, а появлялась крайне редко. Я сказала им, что занимаюсь охранной деятельностью, и пару раз намекнула, что мне частенько приходится сопровождать ценный груз за границу. К счастью, соседки и понятия не имели, какой угрозе они подвергают свою жизнь, обитая со мной под одной крышей. Зато меня вполне устраивало иметь официальный адрес, который значился во всех справочниках, помимо домика в Дегербю, где я проводила большую часть свободного времени. За домик я платила полуофициально, так что вычислить мою связь с Дегербю было практически невозможно.
   У меня уже давно было ощущение, что за мной следят. В числе обманутых моей хозяйкой могут быть как продавцы, так и покупатели, то есть все участники сделок, которые она проворачивала. Для «новых русских» коттедж в Финляндии на берегу озера среди нетронутой природы был символом высокого положения в обществе. Чтобы чувствовать себя в полной безопасности, они мгновенно окружали свои участки глухими заборами, протягивали колючую проволоку даже по воде. Я с ужасом смотрела на эти поселения, которые со временем все больше и больше становились похожими на гетто. Меня в этот чертов райский уголок было не заманить никакими калачами.
   Я оглядела комнату в поисках чего-нибудь съестного. К счастью, в кухне на столе завалялся пакетик чипсов, и я с удовольствием подкрепилась ими, дожидаясь, пока постирается белье. Грязного накопилось не много: несколько рубашек, трусы, носки. За пару дней до расставания с Анитой я сдала всю свою одежду в прачечную гостиницы и еще не успела ничего надеть.
   Сунув последний ломтик чипсов в рот, я посмотрела в окно. На обочине стоял джип с затемненными окнами и русскими номерами.
   Черт побери. Похоже, за мной и в самом деле следили. Люди Паскевича оказались лучшими профессионалами, чем я. Напрасно я считала Паскевича недалеким: от его железной хватки было невозможно освободиться, а его поступки показывали, что он человек опытный.
   По квартире я теперь передвигалась пригнувшись, стараясь не привлекать внимания тех, кто мог наблюдать за мной с улицы. Жалюзи в спальне были всегда опущены, но на кухне они были слишком коротки и не прикрывали окно. Комната Йенни была заперта, и на всякий случай я прикрыла плотнее дверь в комнату моей второй соседки. Рассмотреть сидящих в машине не удавалось даже в бинокль. Номер ее тоже был незнаком. Некоторые номера автомобилей, на которых бандиты Паскевича катались по Финляндии, я помнила: отморозки с гордостью налепили на свои машины легко запоминающиеся номера из одинаковых цифр, так что они сами отпечатались у меня в памяти, но, разумеется, я знала далеко не все.
   Стиральная машина закончила работу, но идти во двор, чтобы развесить белье, я не рискнула – не хотелось становиться легкой мишенью. В шкафу лежал бронежилет, но каски не было, да и, выйдя во двор в таком снаряжении, я привлекла бы излишнее внимание соседей. В конце концов, можно воспользоваться сушилкой в подвальном помещении соседнего подъезда. Туда я смогу попасть через цокольный этаж нашей части дома, а затем выйду на улицу через чужой подъезд. Хотя, если бандиты подготовились, они изучили план дома и знали о такой возможности.
   Мне совершенно не хотелось, чтобы эти люди, проследив за мной, узнали о существовании убежища в Дегербю, но не могла же я вечно сидеть здесь! Мелькнула идея: добраться до местности Хевосенперсет[3], где я провела детство. Уж там-то меня точно никто не найдет! Осталось только выбрать: самолет или поезд. Путешествовать по воздуху безопаснее, но, с другой стороны, из поезда при необходимости можно выйти в любой момент. Я обдумывала эти варианты, вытаскивая белье из стиральной машины.
   После смерти матери меня взял к себе дядя Яри. Мне здорово повезло, что органы опеки решили отдать меня на воспитание двадцатидвухлетнему родственнику, а не сдавать в детский дом. Дядя Яри жил в Северной Карелии, в местечке под названием Хевосенперсет, и после его смерти домик отошел ко мне, но, честно говоря, я не собиралась жить там постоянно. Домик стоял в красивейшем месте, на берегу залива, и сосед, Матти Хаккарайнен, много раз уговаривал меня продать его: мечтал поселить там кого-нибудь из своих пятерых детей. Но пока из планов соседа ничего не вышло, и домик по большей части пустовал.
   Я придерживалась простых правил в отношении дядиного домика: с удовольствием приезжала туда, если не было других желающих погостить.
   В квартире до сих пор стоял старый аппарат городского телефона: мои соседки жаждали его выбросить, но я отговаривала их – хоть я и старалась почаще менять сим-карты, стационарный телефон оставался надежнее и безопаснее мобильного. Матти Хаккарайнен ответил после третьего гудка. На заднем фоне слышалось завывание электропилы.
   – Конечно, приезжай, будем только рады. Я подниму шлагбаум, не забудь потом закрыть его за собой. Да, здесь сейчас электрики работают.
   – А что они делают?
   – На территории лесного хозяйства недавно построили кучу коттеджей. Сейчас туда проводят электричество.
   – Не может быть!
   – Истинная правда. Дома уже построены, и сейчас к ним тянут линию электропередач. Сама знаешь, сегодня никто не захочет жить в сельском доме без удобств и электричества, как в старые времена. Я, кстати, тоже вот установил электрический насос к скважине. Как приедешь, заходи за парным молоком, свежими яичками и домашним хлебом. Майя напекла пирогов, в лесу полно ягод, уже грибы пошли. – Хаккарайнен был очень любезен.
   Закончив разговор, я заказала машину напрокат и забронировала билет на поезд. Когда я снова выглянула в окно, джипа с затонированными стеклами уже не было.
   Может, я зря заволновалась, но на всякий случай решила немного поплутать, чтобы запутать следы. Покинув дом через черный ход, прыгнула в автобус на Мякеланкату, проехала пару остановок, пересела на трамвай и доехала до Пасилы. Осторожно осмотрелась – хвоста не было. Если соседки не заметят пропажи пакетика чипсов, то и не догадаются, что я заходила домой. Я делила квартиру с двумя студентками – Рииккой и Йенни. Они перебивались с хлеба на воду, но я не сомневалась, что этим девушкам можно доверять, они никогда не продадут меня Паскевичу. Риикка изучала теологию и собиралась стать священником, а Йенни – театральное искусство и мечтала об артистической карьере. Иными словами, обе готовили себя к публичным выступлениям, в то время как я стремилась всегда оставаться в тени.
   В вагоне было лишь несколько человек. Никто не обращал на меня внимания, но я старалась не расслабляться и осматривала всех входящих, особенно на остановках в городах – Иматра, Коувола, Лаппеенранта. Арендованная машина дожидалась меня на вокзале в Йоенсуу. Понимая, что крутая, неровная дорога к дядюшкиному дому от недавних дождей стала еще хуже, я решила взять небольшой джип. Мне всегда нравились внедорожники: высокая посадка, хороший обзор. Внимательно осмотрев автомобиль, я незаметно сунула под машину детектор, определяющий наличие взрывчатки, но ничего не обнаружилось. По пути я завернула в супермаркет большого торгового центра и запаслась продуктами: картофелем, макаронами, консервированным тунцом, бараньими колбасками и пирожками. Все это было весьма калорийно, но сейчас мне следовало заботиться о запасе жизненных сил, а не о талии. В винном отделе я взяла пару бутылок рома, одну в подарок Хаккарайнену, его жене Майе выбрала большую коробку мармелада.
   В окрестностях Йоенсуу встречалось немало машин с российскими номерами, и я довольно быстро к ним привыкла – нельзя же шарахаться от каждой. После Юлямюллю дорога опустела, я немного расслабилась и погрузилась в собственные мысли. В Оутокумпу была всего одна улица, и машины по ней почти не ездили. Я не заглядывала сюда после смерти дяди, лишь пару раз, бывая в этих местах, проезжала через Куопио и останавливалась в Туусниеми, чтобы зайти в супермаркет за продуктами. Наш дом находился почти на границе с округом Каави, поэтому дядя выхлопотал мне право посещать школу в соседней губернии, до которой было добираться гораздо ближе. Там я закончила начальные классы, а лицей был в другом городке, гораздо дальше от дома. С деньгами у нас всегда было не очень хорошо, поэтому дядя Яри ездил исключительно на старых машинах, периодически меняя сильно подержанный «датсу» на не менее древнюю «ладу». И довольно долго я искренне считала, что ржавые крылья – неотделимый признак всякого автотранспорта.
   Неровная каменистая дорога петляла в кустарнике, кое-где еще доцветала сирень. Нашу деревню окружал глухой лес, и в детстве это давало мне чувство покоя и защищенности. Однако чем дальше я ехала, тем сильнее меня охватывало ощущение каких-то свершившихся перемен. Все стало ясно, когда внезапно передо мной открылась просека – было похоже, деревья спилили совсем недавно. На повороте я увидела красивый указатель «Рантаярви Суурниеми». Великий Приозерный Мыс – благозвучное название.
   Видимо, хозяевам нового коттеджного поселка удалось добиться переименования острова Хевосенперсет – Лошадиная Задница. Я еще в школе выслушала немало насмешек по поводу названия нашего местечка, но довольно быстро положила конец ухмылкам. Пришлось пережить несколько яростных стычек с одноклассниками, прежде чем они сообразили, что с Хильей Илвескеро шутки плохи. Я изо всех сил старалась поддерживать репутацию независимой и гордой одиночки и ничуть не страдала от отсутствия близких друзей: стадный инстинкт мне несвойственен.
   Хаккарайнен сдержал слово: шлагбаум был поднят. Я обрадовалась и сразу почувствовала себя спокойнее, хотя въезд был закрыт только для автомобилей. На самом деле остров Лошадиной Задницы был никаким не островом, а длинным мысом, соединенным с большой землей узким перешейком. На лодке или пешком сюда можно было попасть без проблем.
   Смеркалось. Вдоль дороги росли земляника, черника, всякие пахучие травы. Вспомнился вкус лесных ягод, которые собирал для меня дядя Яри. Да, может, я и скроюсь здесь от Паскевича, но от детских воспоминаний не убежать. На лужайках цвели лютики, на клумбах перед домами пестрели анютины глазки, кое-где возвышались желтые головы подсолнечников. Палисадник Хаккарайненов всегда считался местной достопримечательностью.
   Дядя Яри тоже старался держать двор и участок в порядке, но ярым фанатом этого дела не был. Въехав во двор, я заметила, что жалюзи на окнах соседей опущены: упаси бог, кто-нибудь увидит, что тетя Майя сидит без дела в кресле и смотрит телевизор, а не носится по дому с тряпкой и веником.
   Выйдя из машины, я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух и огляделась. Нигде ни звука, ни огонька. Понятно, будний день, сентябрь, дачный сезон миновал. Подошла к сараю и, пошарив в заветном месте под ступеньками, достала ключи. Когда-то мы с дядей покрасили сарай в коричневый цвет, стараясь спрятать под толстым слоем краски следы Фридиных когтей. Хаккарайнены не знали, что у нас живет Фрида, это был наш с дядей секрет, и два года мы тщательно скрывали от всех, что в доме обитает рысь. Лишь однажды Матти Хаккарайнен учуял у нас во дворе особо резкий запах мочи, но дядя свалил вину на деревенских собак.
   Фрида появилась, когда мне было восемь лет. Хорошо помню, это случилось в июле восемьдесят четвертого года. Дядя говорил по телефону, и по тону я услышала, что он недоволен.
   – Вот ведь чертов Кауппинен, – недовольно ворчал он, доставая из шкафа свои охотничьи штаны. – Я должен идти, так что тебе придется засыпать без сказки. Хорошо? Постараюсь вернуться поскорее.
   – А что случилось?
   – Ты еще мала знать такие вещи. В погребе на сковородке запеканка из макарон, разогреешь себе на ужин. Положи масло, а то пригорит, и не забудь потом выключить газ.
   Дядя Яри соорудил себе несколько больших бутербродов и размешал в бутылке с водой пару ложек черничного варенья, потом чмокнул меня в щеку, подхватил охотничье снаряжение и быстро вышел.
   История появления Фриды в нашем доме на долгие годы стала моей любимой сказкой. Я просила дядю рассказывать ее снова и снова, хотя он часто повторял, что стыдится своего участия в этом деле.
   Кауппинен жил в нескольких километрах от нашего дома и являлся владельцем большого курятника. Он уже давно подозревал, что к нему за свежей курятиной наведывается рысь, несколько раз ему удалось даже заметить кисточки на ее ушах. Во дворе он держал огромного лохматого пса, который обычно сидел на цепи, но в этот раз хозяин отпустил собаку с привязи. Пес взял след и вскоре привел хозяина к норе, в которой скрылась рысь. Кауппинен тут же позвонил моему дяде и паре других знакомых, которым можно было доверять, ведь в это время охотничий сезон еще не открылся. Охота на рысь официально была разрешена лишь в декабре и январе, но от вора, разорявшего хозяйство, следовало избавиться немедленно.
   Нора находилась в лесу около Маарианваара. К приходу дяди собаку уже убрали и вахту несли Кауппинен, Хаккарайнен и Сеппо Холопайнен, с которым дядя не особо ладил. По их расчетам, рысь сидела в своем убежище много часов и вскоре голод должен был выгнать ее наружу. Дяде велели встать у норы и, когда зверь покажется, перекрыть ему дорогу.
   Рысь появилась около трех ночи – маленькая худая самочка. Увидев человека, она задрожала от ужаса и бросилась в лес, но, видимо, учуяла перегар от затаившегося Холопайнена, замерла на мгновение и снова кинулась к норе. Холопайнен выстрелил, но попал в сосну. Рысь подбежала к норе и остановилась, отчаянными глазами глядя дяде в лицо.
   – Она стояла прямо передо мной, но я не мог выстрелить. Она была такая красивая… В этот момент Кауппинен крикнул, а Холопайнен снова выстрелил и опять промахнулся. Тогда Кауппинен поднял винтовку и прицелился. Он попал ей в ногу. Раненая, она еще пыталась бежать, но Холопайнен добил ее следующим выстрелом.
   Мужчины принялись спорить, чьей жене достанется рысья шкура на воротник, затем, по старой охотничьей традиции, подвесили добычу за ноги к сосне. Они гоготали, радостно похлопывая друг друга по плечам и рассуждая, к кому отправиться отмечать удачную охоту. Дядя отошел в сторону. Он выронил компас и теперь осматривал землю, надеясь найти пропажу.
   – Я совершенно не хотел идти к Кауппинену пить и праздновать. Мне было тошно, я чувствовал себя убийцей и раскаивался, что согласился помочь в этом грязном деле. Компас нашел у входа в нору, и когда я наклонился поднять его, то услышал писк. Из норы вылез крошечный рысенок и сказал «мяу». Мы, скоты, убили самку, которая кормила детеныша. Это было двойное преступление.
   На этом месте дядин голос обычно начинал дрожать и он опускал глаза, скрывая навернувшуюся слезу. Не то чтобы дядя свято соблюдал все правила охоты, но в отношении рысей он чувствовал свою вину до конца жизни.
   – Если бы Кауппинен заметил рысенка, он бы, конечно, просто оставил его в лесу: малыш не умел охотиться и умер бы через несколько дней. Рысенок попытался улизнуть от меня в нору, но в последний момент мне удалось его схватить. Этот котенок чуть было не расцарапал мне все лицо! Я засунул его в рюкзак, оставив маленькое отверстие, чтобы малыш мог дышать, и надеялся, что он не будет пищать слишком громко. И всю дорогу размышлял, чем же его кормить…
   – А утром я проснулась от того, что рысенок обнюхивал мои пятки, – завершала я рассказ согласно установившейся традиции. – С этих пор мы с Фридой стали лучшими друзьями.
   Снова вспомнилась Анита: вот она стоит в магазине и гладит рысью шубу. У меня не оставалось выбора, я должна была уйти от нее. Из-за Фриды.
   Я выгрузила вещи из машины и зашла в дом. Открыв дверь, принялась шарить в темноте по стене в поисках выключателя – он где-то здесь, возле косяка. В свете электрической лампы дом показался чужим. В глаза бросились новые предметы обстановки – холодильник, микроволновая печь, кофеварка. В углу стоял телевизор.
   Я вышла, чтобы закрыть за собой шлагбаум, и решила заодно поплавать. От студеной воды у меня онемело тело. Холод обострил все чувства и инстинкты, я принялась вглядываться в темноту, улавливая тонкие запахи и звуки. Я всегда завидовала способности Фриды видеть в темноте. Когда в Академии частной охраны в Куинсе мне дали посмотреть в инфракрасный бинокль, я почувствовала себя дикой кошкой.
   В Москве звериные инстинкты слега притупились, так что прогулка по темноте пойдет на пользу, ко мне быстро вернется прежняя чуткость и бдительность. К счастью, Хаккарайнен не выбросил старые вещи, и в погребе мне удалось найти керосиновую лампу. Я погасила яркий электрический свет, зажгла лампу и будто вернулась в детство. И все же электричество штука полезная: я поставила на зарядку мобильный телефон и протянула вокруг дома тонкий провод датчика движения. Разумеется, профессионал обнаружит его без труда, но, в конце концов, ведь не все бандиты являются профессионалами по части охранных систем.
   Когда у нас жила Фрида, никаких датчиков еще не было, да мы в них и не нуждались. Однажды она учуяла приехавшего на лодке воришку, который пытался завести дядину моторку. Фрида так привыкла к людям, что не причинила бы глупому подростку ни малейшего вреда, но она разбудила дядю, и тот выскочил на мостки с ружьем в руках. Вид человека с оружием напугал парня чуть не до смерти, хотя, честно говоря, ружье даже не было заряжено.
   Я разогрела в микроволновке пару карельских пирожков, выпила бутылку пива и стала готовиться ко сну. Однажды в магазине туристического снаряжения я увидела тонкую шелковую простыню, которая складывалась до размера носового платка. Ее можно было использовать в спальном мешке, и я всюду возила ее с собой, словно птица собственное гнездо или улитка раковину. Свернулась калачиком, закрыла глаза. Ноздри щекотал странный запах: видимо, хозяйка Хаккарайнена стирала одеяло с какой-то отдушкой.
   Засыпая, я вспоминала стук когтей Фриды, идущей по деревянному полу. Еще будучи котенком, она привыкла спать со мной в одной кровати. Как пояснил дядя Яри, температура тела человека выше, чем рыси, поэтому она грелась возле меня. Уже к весне Фрида так выросла, что растягивалась в кровати во всю ее длину. В самые свирепые морозы нам было тепло и уютно даже под куцым старым одеялом. Вот и сейчас сквозь дрему мне казалось, что Фрида лежит рядом, я чувствовала под рукой шелковистую шкуру, слышала ее дыхание. Она была мне как сестра… И, прижавшись к шелковой теплой спине, я, как в детстве, снова заснула около нее.
   Разбудил меня страшный шум и крик. Схватив пистолет со стола у кровати, я взвела курок. Шел восьмой час, за окном уже рассвело, и там маячила знакомая фигура. Незваный гость кричал и размахивал руками. Оказалось, что Майя Хаккарайнен принесла мне продукты на завтрак и страшно испугалась, когда раздался сигнал датчика движения. Корзина упала, из нее выкатилось и разбилось яйцо, оставив на дорожке яркое желтое пятно. Как я могла забыть, что соседи живут в одном режиме с коровами и встают не позже пяти! Майя по доброте душевной решила принести мне свежих яиц, а я напугала ее своими хитроумными приспособлениями.
   – Майя, привет, это я, Хилья! Не волнуйся, ничего страшного! – крикнула я ей вслед.
   Соседке недавно исполнилось шестьдесят, у нее были больные ноги, так что мне не стоило большого труда догнать ее. Я выключила сигнализацию, распутала проволоку и пригласила Майю выпить кофе. К счастью, разбилось всего одно яйцо, а бутылку с молоком соседка закрыла так плотно, что не пролилось ни капли.
   – Ты снова была в Америке? – поинтересовалась женщина.
   Некогда мой отъезд в Америку произвел на соседей неизгладимое впечатление. Я рассказала, что в последнее время все больше путешествовала по России. Мы с ней обсудили войну в Грузии; Майю тревожило то, что граница с Россией проходит уж слишком близко от наших мест. Не к добру это. Зато были и хорошие новости: пару недель назад кобыла, на которой я каталась еще в детстве, принесла жеребенка.
   Я обещала зайти посмотреть на него и передала Майе бутылку рома для Матти. Она сказала, что муж наверняка обрадуется, и обещала лично проследить, чтобы он не пил слишком много. Когда соседка ушла, я включила телевизор и уютно устроилась в кресле. Жизнь в городке моего детства была тихой и размеренной, я давно отвыкла от такого ритма. По телевизору начались новости. Диктор говорил, серьезно глядя перед собой:
   – В Москве произошло убийство известной финской бизнес-леди. Ее тело было обнаружено возле станции метро «Фрунзенская» во вторник утром. Московская милиция занимается расследованием обстоятельств случившегося.

3

   Я сразу догадалась, что речь идет об Аните, хоть в новостях и не назвали имени погибшей. Части картинки сложились в единое целое. Внезапно закружилась голова, выпитый кофе начал подниматься обратно к горлу. Убийство произошло около станции метро «Фрунзенская». Подробностей не сообщалось, понятно было только одно: Анита погибла до наступления утра вторника, то есть в то время, когда я еще находилась в Москве. Но я помню совершенно точно, что в понедельник в районе «Фрунзенской» меня не было. Эта станция метро находится на западе города, а мы с Анитой больше передвигались по восточной части столицы. Но, с другой стороны, я вообще не помню, что со мной происходило с вечера понедельника до середины вторника.
   Платок Аниты все еще лежал в моем рюкзаке. Как он вообще ко мне попал? Вытащив его, я лихорадочно прикинула, не сжечь ли его в печке – а потом собрать пепел и высыпать в озеро. Тогда никто и никогда не сможет доказать, что я вообще держала его в руках.
   Включив телефон, я вставила сим-карту, номер которой давала Аните. От нее звонков не было. Зато других пропущенных вызовов было море. Последним в списке стояло голосовое сообщение от Риикки, моей соседки:
   «Привет, Хилья! Приходила полиция и спрашивала, когда мы видели тебя в последний раз. Нам ничего не объяснили. Я сказала, что понятия не имею, где ты сейчас, может, за границей. Старший констебль Теппо Лайтио из центрального отдела уголовной полиции просил передать, чтобы ты с ним незамедлительно связалась. Его данные…» Далее Риикка продиктовала телефон и адрес электронной почты.
   В Москве и Санкт-Петербурге мне доводилось встречаться с представителями уголовной полиции Финляндии, но это имя я слышала впервые. Разумеется, сейчас они начнут меня искать, ведь, по логике, я была главным подозреваемым. А что я могла ответить на вопросы полиции, если сама и понятия не имела, где находилась в момент убийства? Констебль Лайтио звонил мне дважды и прислал текстовое сообщение с просьбой немедленно связаться с ним. А перед этим было еще одно голосовое сообщение.
   – You don’t have any idea who is behind your boss’s murder. No idea, if you don’t want to end up as dead as those lynxes on your boss’s fur coat. You understand?[4]
   Низкий мужской голос с русским акцентом. Хотя, с другой стороны, так вполне мог говорить финн, эстонец или поляк. Я попыталась вспомнить голоса тех, кто стремился завязать со мной знакомство в баре «Свобода», но напрасно. Как я ни старалась, голоса и образы этих людей пропали из моей памяти, словно их стерли ластиком. Ведь тогда я изо всех сил стремилась от них отделаться и, соответственно, не обратила внимания на их внешность или хотя бы одежду. Это было ошибкой.
   Я вскочила и принялась ходить из угла в угол. Мне срочно требовалась дополнительная информация. В домике не было Интернета, и я принялась бродить по телеканалам в поисках новостей. Но везде было одно и то же: не больше того, что рассказал диктор в утреннем выпуске. Наверное, стоит добраться до ближайшего магазина и купить свежую прессу. Хаккарайнены наверняка выписывают только «Новости Саво» и что-нибудь типа журнала «Будущее села».
   Констебль Лайтио тоже вряд ли поделится со мной подробностями: скорее наоборот, будет стараться выжать из меня все, что я только смогу вспомнить.
   Странно, что привело Аниту к станции метро «Фрунзенская»? Почему ей вообще пришло в голову отправиться одной в центр города? Я уверена, она ни за что не стала бы спускаться в метро. Мы с ней провели не один час в пробках на загазованных московских улицах, прежде чем нам удалось найти водителя с машиной. Я задумчиво набрала номер Аниты. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – ответил мне автоматический голос. Ну да, конечно… Интересно, а фамилия нашего водителя действительно Шабалин? Визитная карточка дает прекрасную возможность представиться кем угодно и скрыть свое настоящее имя. Может, у Аниты возникли какие-то подозрения на его счет и она решила ехать на метро? Во всяком случае, там можно легко затеряться среди разношерстной толпы и уйти от преследователей.
   Станция метро «Фрунзенская» располагалась к западу от Кремля, недалеко от Москвы-реки, на противоположной стороне от Парка Горького. Иногда, убедившись в безопасности Аниты, я совершала утренние пробежки от Лужников по Фрунзенской набережной: это были вполне спокойные места, где всегда прогуливалось много народу. Наемный убийца поискал бы более укромный уголок.
   Звонить констеблю Лайтио я не торопилась, поскольку не хотела, чтобы полиция выследила мое убежище по телефонному звонку. Запись с угрозами я стерла из памяти телефона, предварительно скопировав ее на флеш-карту, где у меня хранилась вся информация о Паскевиче. Открыла несколько файлов и еще раз просмотрела их. До развала Советского Союза Паскевич состоял на службе в КГБ, в период ельцинского хаоса занялся бизнесом и нахапал себе кучу недвижимости. В настоящее время он принадлежал к так называемой группе силовиков, которые образовывали особый класс приближенных к президенту и премьер-министру и были фактически неподвластны законам страны. Да, Аните еще повезло, что она так долго прожила после знакомства с этим человеком. К тому же он владел роскошным коттеджем в Финляндии, что давало ему возможность беспрепятственного въезда в Европу. Где-то за месяц до нашего последнего визита в Россию Паскевич позвонил Аните с предложением встретиться и спокойно поговорить, убеждая, что хочет помириться. Но Анита не раздумывая отказалась от его предложения, уверенная, что это ловушка.
   Я достала телефон и поменяла сим-карту. Набрала номер Риикки, но та не ответила. Тогда я через телефон зашла в свою электронную почту и написала сообщение Монике. Вряд ли полиции удастся через электронную почту выявить мое местонахождение. Я рассказала о нашей ссоре с Анитой, о моем увольнении и ее гибели. По Монике я скучала. После смерти дяди Яри она стала моей самой близкой подругой, практически родственницей: кем-то вроде тети или старшей сестры. Моника была хозяйкой ресторана «Чез Моник», в котором, несмотря на итальянское название, подавали блюда финской и скандинавской кухни. Дела у нее быстро пошли в гору, что, видимо, не давало покоя конкурентам. Однажды кто-то испортил электропитание холодильника, из-за чего закупленные на несколько дней деликатесы протухли и Моника понесла убытки на несколько тысяч евро. Вскоре ряд посетителей заболел сальмонеллезом, источником которого, как выяснилось, стал подаваемый в ресторане козий сыр. У Моники сдали нервы, и она решила нанять охрану. Тогда я переживала не лучшие времена – искала работу и не могла найти, поскольку охрану всех чиновников обеспечивало государство.
   Таким образом я поступила к Монике, и вскоре после этого хозяйку попытались отравить. К счастью, я понюхала чашку чая, которую та уже хотела поднести ко рту. Запах цианида сложно с чем-то перепутать. Моника запретила говорить об этом, она боялась, что, если слухи попадут в прессу, ресторан останется без посетителей. Я стала снимать пробу со всех блюд и напитков, если они не были приготовлены под непосредственным контролем самой хозяйки. Через три дня после попытки отравления помощник повара уволился, сославшись на проблемы со здоровьем. Неприятности прекратились, но Моника решила оставить меня в штате. У нас сложились отличные отношения, я работала и за охранника, и за шофера, и за помощника по дому. Моника была по происхождению шведкой, и вскоре мои знания второго государственного языка необыкновенно улучшились.
   Если бы Майк Вирту видел, чем я занимаюсь и как убиваю свою квалификацию, он бы возмутился. Работу у Моники можно было считать отдыхом, и я прекрасно понимала, что вскоре такой образ жизни мне надоест. Поэтому, когда однажды Моника сообщила, что хочет резко все поменять и уехать в одну из беднейших африканских стран – Мозамбик, я вздохнула с облегчением: можно снова двигаться дальше. Моника была идеалистом. Она считала, что любой человек на земле должен иметь возможность хорошо питаться, и собиралась потратить доход от ресторана на поддержку голодающих в Африке. О ее решении немало писали в газетах, как в Финляндии, так и за ее пределами. Многие так и не смогли понять, зачем успешная бизнес-леди оставляет ставший брендом ресторан в центре Хельсинки и популярную телепередачу по кулинарии, которую вела, и отправляется к дикарям готовить им суп из антилоп или тому подобной экзотической живности.
   На званый вечер в «Чез Моник», посвященный отъезду в Африку, хозяйка пригласила всех постоянных клиентов, в числе которых была и Анита. Та выразила Монике свое восхищение: дескать, удивительное мужество та проявила, отправляясь в далекую непонятную страну, в то время как сама Анита боится передвигаться в одиночку даже в таких городах, как Москва и Санкт-Петербург.
   – Так, может, вам нужен хороший телохранитель? Могу порекомендовать, – ответила ей Моника.
   Так я без малейших усилий со своей стороны нашла нового нанимателя. Работать с Анитой было несложно. У нее в жизни имелась одна цель: заработать как можно больше денег. На пути к этой цели она нередко подвергала себя неоправданному риску, но по большей части они относились к финансовым делам, а о личной безопасности она заботилась очень тщательно. Поэтому я, как ни старалась, так и не могла понять, что заставило Аниту в одиночку бродить около станции метро «Фрунзенская», где до этого она никогда не была и где ей, по моим представлениям, было в принципе нечего делать.
   Я не могла до бесконечности избегать общения с полицией – это могло нанести урон профессиональной репутации и ставило под угрозу лицензию. Мне следовало с ними сотрудничать. Если бы я только могла вспомнить хоть что-нибудь из того вечера после посещения бара «Свобода»… Кажется, там была стальная входная дверь с крошечным глазком. Может, за дверью сидел охранник, который докажет, что я ушла из бара, не причинив ни малейшего вреда женщине на улице? Или его показания будут совсем другими?
   Я занервничала, и мне пришлось прибегнуть к специальной технике дыхания. Немного успокоившись, я принялась размышлять над другими вариантами развития событий, а заодно и над тем, как найти Паскевича. Я понятия не имела, что думает московская милиция о случившемся и насколько тщательно они собираются искать убийцу гражданки Финляндии. К тому же мне было совсем непонятно, как трактовать звонок с угрозой. Ведь он совершенно ясно указывал на то, что смерть Аниты не была следствием нападения с целью грабежа. Или Паскевич высокомерно считал, что я, как испуганная рысь, забьюсь в нору?
   Пожалуй, напрасно я удалила сообщение из памяти телефона: аудиозапись на флеш-карте нельзя рассматривать как доказательство. Известно, что методы ведения дела во многом зависят от личности полицейского. Когда-то я всерьез задумывалась о том, чтобы пойти работать в полицию, но отказалась от этой мысли: из-за моего непростого прошлого мне будет сложно пройти психологические тесты.
   Движение – лучшее лекарство. Я натянула спортивный костюм, футболку, кроссовки и достала скакалку. Этот легкий спортивный снаряд, которым в случае необходимости можно кого-нибудь связать, всегда лежал у меня в рюкзаке. Перед началом тренировки заглянула в сарай: стоило проверить, на месте ли дядины спортивные принадлежности, не выбросил ли их Хаккарайнен как ненужный хлам. Гири стояли на прежнем месте, как и старый, сделанный самим дядей пресс для ног. Дядя Яри занимался ежедневно, даже зимой в самый лютый мороз. Сейчас градусник показывал пятнадцать градусов тепла. Взяв скакалку, я прыгала, пока не взмокла. Потом принялась работать с гирями: сначала с легкими, по десять килограммов на каждую руку, затем добавила утяжелители.
   В молодости дядя Яри занимался борьбой, даже принимал участие в турнирах муниципального уровня, но в нем начисто отсутствовал тот спортивный азарт, благодаря которому становятся чемпионами. У меня совершенно другой характер. В армии я получала необыкновенное удовольствие, если мне удавалось превзойти товарищей в спортивных соревнованиях, и в Академии всегда была самой крепкой и выносливой женщиной на курсе. Майк Вирту умирал от смеха, видя, как я, чтобы развить силу, бегаю по площадке, взвалив на закорки здоровенного мужика.
   Узнай Майк, что я натворила, он бы меня просто убил. Наверное, велел бы сдать диплом. Мои движения замедлились, дыхание сбилось. Я устала. На душе было тяжело. И неважно, сколько килограммов я могу поднять одной рукой, – совершенную ошибку уже не исправить.
   За окном прыгала белка, потрескивали ветки. Фрида иногда гонялась за этими зверьками, даже пару раз забиралась на дерево, пытаясь поймать. И напрасно мы с дядей старались ее убедить, что не стоит скакать по деревьям ради маленькой белки, которой все равно на ужин не хватит. Чтобы прокормить рысь, дядя Яри тайно охотился на зайцев даже вне охотничьего сезона. В их компании вообще не особо соблюдали правила, зато добычу честно делили на всех. Помню, с каким восторгом Фрида накинулась на заднюю ногу лося, которого незаконно пристрелил Матти Хаккарайнен. Преподнося нам этот подарок, он усмехался, представляя, как мы с дядей будем грызть жилистое мясо старого лося. Конечно, иногда Майя передавала нам филе или фарш, но по большей части они оставляли все лакомые кусочки себе. Мясо из магазина в нашем хозяйстве вообще было редкостью, его покупали только Фриде. Да и в самом деле, зачем нам мясо, если в озере полно рыбы!
   Ближе к вечеру я решила затопить сауну и с восторгом обошла вокруг электронасоса, установленного, видимо, не так давно. Лишь повзрослев, я с удивлением заметила, насколько аскетично мы с дядей живем. Пока я была маленькой, мы легко обходились без особых удобств в доме, и казалось, что так и должно быть. Воду дядя провел, лишь когда я уже училась в старших классах. Тогда же он задумался и насчет электричества – без него не работал проигрыватель.
   Вечерами дядя любил слушать группу «АББА». Собственно говоря, Фрида получила свое имя в честь участницы группы. Когда дядя служил в армии, «АББА» с блеском одержала победу на конкурсе Евровидения, и темноволосая солистка навсегда завоевала его сердце. Она была самой красивой женщиной, какую он видел в жизни, и ее именем он решил назвать рысь. У меня здесь не было права голоса. Я долго не могла свыкнуться с иностранным словом, мне было сложно его произнести, но в конце концов я привыкла и даже представить не могла, чтобы нашего зверя звали как-то по-другому.
   После сауны я заварила кружку крепкого черного чая и снова попыталась вспомнить, что же, черт побери, случилось в Москве. Бесполезно. Взяла телефон, вставила туда официально зарегистрированную на мое имя сим-карту и набрала номер констебля Лайтио.
   – Добрый день, это говорит Хилья Илвескеро. Вы оставили сообщение с просьбой перезвонить. В настоящее время я путешествую по Северной Норвегии, здесь довольно плохая связь. Чем обязана?
   Лайтио ответил не сразу. Я придумала путешествие по Северной Норвегии просто так, чтобы прикинуться важной персоной. К тому же это даст мне лишних несколько дней и возможность сделать вид, будто о смерти Аниты я еще ничего не знаю. И если у констебля Лайтио не было приказа о срочном задержании Хильи Илвескеро, вряд ли он сразу бросится устанавливать мое точное местоположение.
   – В Норвегии? – В хриплом голосе слышалось удивление. Однако полицейский быстро овладел собой и продолжил деловым тоном: – Вопрос касается вашего работодателя Аниты Нуутинен. Когда вы видели ее в последний раз?
   По возможности я всегда предпочитаю говорить правду, поэтому ответила после небольшой паузы:
   – Хочу вас поправить: бывшего работодателя. Я уволилась от Аниты Нуутинен. И в последний раз я видела ее в понедельник вечером в Москве. А в чем дело?
   – Где и во сколько вы расстались?
   Я ответила и пожаловалась на плохое качество связи. Лайтио поинтересовался, каким образом я очутилась в Норвегии. Я рассказала, что по дороге из Москвы вышла из поезда на станции Куовола, где встретилась со своей подругой, и мы отправились на поезде в Йоенсуу. Там взяли напрокат машину и, проведя ночь за рулем, приехали на север Норвегии. И снова спросила, с чем связано такое внимание полиции к моей персоне. Но Лайтио продолжал играть в кошки-мышки.
   – Вы были личным телохранителем Аниты Нуутинен. Скажите, ей кто-нибудь угрожал?
   – Да, но речь шла скорее об угрозе собственности, а не жизни. У Аниты были небольшие разногласия с ее бывшим партнером Валентином Паскевичем, но мне казалось, что они уже давно договорились.
   – Значит, вы не думаете, что на момент вашего увольнения ей грозила опасность?
   – К чему вы, собственно, клоните? С Анитой что-то случилось? Она прислала мне несколько сообщений, но я не ответила, так как не хотела портить отпуск обсуждением рабочих вопросов. Так что же произошло?
   Тон Лайтио был не слишком любезным, но я старалась отвечать подчеркнуто официально. Он поинтересовался, когда я собираюсь вернуться в Хельсинки, я ответила, что мне надо обсудить этот вопрос со своей подругой.
   – Полагаю, вам стоило бы все же вернуться поскорее. Позапрошлой ночью в Москве было обнаружено тело Аниты Нуутинен. Она убита.
   По мере сил я изобразила горестное изумление, стараясь не переиграть. В конце концов, я телохранитель, а не истеричная барышня. Пообещав обсудить планы с друзьями и перезвонить, я отключилась, не дожидаясь ответа.
   В разговоре я упомянула Паскевича. Полагаю, теперь полиция начнет рыть в этом направлении. Хотя, честно говоря, я вовсе не была уверена в том, что Анита боялась именно его: у нее хватало и других недоброжелателей. Причем не только среди русских, но, возможно, и финнов.
   Принадлежавшие ей квартиры она сдавала как русским, на долгий срок, так и финнам, приезжавшим по делам на несколько дней. Однажды я слышала, как она по-фински спорила из-за денег за какую-то квартиру. Насколько я поняла, арендатор не хотел, чтобы его имя упоминалось в налоговой документации, а Анита отказывалась сдавать жилье по «серой» схеме. Она еще тогда сказала, что находится не в том положении, чтобы скрывать доходы. И пригрозила, что, если информация просочится в прессу, собеседнику тоже не поздоровится. Я так и не поинтересовалась, с кем она тогда разговаривала, да она бы мне и не сказала. Разумеется, при желании имя собеседника можно найти в документах, но едва ли здесь шла речь о шантаже.
   Я намеренно сказала Лайтио, что путешествую вдвоем с подругой. У полиции имелось негласное указание вежливо обращаться с представителями сексуальных меньшинств, чтобы не заслужить обвинения в нетерпимости. В принципе, у меня был опыт связи с представительницами своего пола. Молодость в Нью-Йорке прошла шумно и весело, я общалась с разными людьми, ни с кем не поддерживая длительных связей. Любовь – крайне опасная штука, это я усвоила с детства и всегда восхищалась людьми вроде дяди Яри, которые могли жить в одиночку. Даже рыси держатся парой только определенное время, а потом самка сбегает и одна вынашивает и кормит детенышей. И если с ней не происходит ничего плохого, как с мамой Фриды, проводит с рысятами около года.
   Интересно, есть ли у Хаккарайненов Интернет? Должен быть, ведь чтобы получить положенные по закону дотации от ЕС, финскому фермеру следует заполнить огромное количество электронных бланков и заявлений. Там же я смогу найти странички с новостями на русском языке.
   Прихватив большой словарь, я взяла лодку и отправилась к соседям. Вместо старой дядиной посудины со скрипящими уключинами Хаккарайнен недавно купил новую современную лодку. На прежней я и сама бы не поехала – она была связана с плохими воспоминаниями, но, к счастью, ее сожгли на костре в Иванов день. На новой лодке был установлен мотор, но я решила грести. Пришлось немного побороться, прежде чем нос лодки выровнялся и она двинулась в нужном направлении. По воде до дома Хаккарайненов было около километра. Я не сидела на веслах со времен Академии, там мы с товарищами часто плавали по Гудзону вокруг статуи Свободы. Но позже такие прогулки по воде запретили из соображений безопасности, и полиция строго следила за соблюдением правил. Здесь же я за всю дорогу встретила лишь одинокую чайку, которая долго кружила над головой, прежде чем сообразила, что вряд ли я угощу ее рыбой.
   У Хаккарайненов было тихо. Наверное, Майя отправилась в лес за ягодами, а Матти прилег вздремнуть после обеда. Во дворе стоял трактор с бороной позади. В это время сбор урожая уже закончен, и фермеры перепахивают поля под зиму. Я вспомнила, как мы с дядей часто помогали Хаккарайнену в разных сельхозработах, и вновь показалось, что я вернулась в детство. Вдалеке на поле паслась лошадь, вокруг бегал тонконогий жеребенок.
   На мой стук никто не ответил; тогда я сама открыла дверь и вошла. В сельской местности не принято запираться на замок. В глаза бросилась новая кожаная мебель, которой в мой прошлый визит не было. Еще раз позвала Матти и Майю и, не услышав ответа, прошла в заднюю комнату, где был оборудован домашний офис. Если раньше всю свою молочную бухгалтерию Майя вела в тетрадках, которые по мере заполнения подшивала в большие картонные папки, то сейчас в комнате стоял компьютер, приобретенный, судя по модели, несколько лет назад. Пароля на нем не было, и я без труда вошла в Интернет. Да, пожалуй, следует прочитать соседям лекцию по вопросам безопасности.
   Для начала просмотрела финские страницы, но не нашла ничего нового: та же информация, что и в теленовостях. Зато на российских сайтах было много интересного. При помощи словаря я прочитала статьи, в которых Анита была представлена супербогатой финской бизнес-леди, инвестировавшей огромные деньги в коттеджное строительство в России.
   Там же была фотография: щелкнув мышкой, я вывела ее в крупном размере и похолодела. Мертвая женщина лежала на асфальте в луже собственной крови; лицо на фото было закрыто черной полосой, но я легко узнала Аниту. Судя по изображению, убийца не довольствовался одним выстрелом, а всадил в нее всю обойму. Новая рысья шуба была совершенно разодрана выстрелами.
   Совершенно некстати я подумала: бедные животные, их убили дважды. Сначала охотники застрелили их, чтобы можно было сшить дорогую шубу, а затем пришел и ее черед.
   Жуткая картина на экране не отпускала взгляд. Я тоже могла бы убить человека в интересах своей работы. Но так жестоко расправиться с Анитой я бы точно не сумела. Пусть события того вечера выпали из памяти, но из моего оружия выстрелов не производилось, это точно. Однако даже угрозы по телефону не позволяли мне почувствовать себя ни в чем не виноватой. Стало ясно: я должна доказать свою непричастность к преступлению не только констеблю Лайтио, но и самой себе.

4

   Выключив компьютер, я вернулась в гостиную, посидела полчаса, но хозяев так и не дождалась. Отправившись восвояси, прошлась до знакомой кобылы с жеребенком: лошадь сразу узнала меня, а жеребенок ласково облизал руки, наверное перепутав их с материнским выменем. В детстве я пару раз сидела на лошади. Разумеется, не на породистом скакуне, а на рабочей кобыле, которая шарахалась от непривычного седла. Погладив лошадей, я отправилась на лодке домой. Без Интернета я чувствовала себя как без рук, однако решила не подключаться через телефон, поскольку знала, как легко по нему выследить человека. «Старайся не оставлять следов, если хочешь остаться незаметным», – учили нас в Академии в Куинсе. Я решила чаще менять сим-карты и жилье, чтобы Лайтио, а заодно и Паскевичу было сложно меня найти.
   Плохо, что с Анитой расправились сразу после того, как я с ней рассталась. Похоже, его люди давно ходили за нами по пятам, и кто-то из них мог видеть, как я садилась в поезд Москва—Хельсинки. Возможно, это был один из тех, кто подходил ко мне в баре. Не исключено также, что кто-то из них сопровождал меня в том же поезде до самой Финляндии: если в паспорте стоит виза, билет купить несложно.
   Я давно не держала в руках весел, и теперь у меня ныли мышцы. Дома я взяла подходящую емкость и отправилась в лес за брусникой. Ягоды было много, я быстро набрала двухлитровый бидон. Вернувшись, решила помедитировать, чтобы привести мысли в порядок, но ничего не вышло: никакие медитативные техники не помогли освободиться от тяжелых раздумий. В состоянии аффекта или опьянения человек способен совершить непредсказуемые поступки. Анита взбесила меня, и если бы я тогда не ушла от нее, то неизвестно, чем бы все закончилось.
   В дядином доме я прожила несколько дней. К счастью, у меня с собой были туристические сапоги и непромокаемая куртка, так что я с удовольствием ходила в лес за грибами. Пришло несколько сообщений от Лайтио с просьбой перезвонить, но я не стала отвечать. Еще раз заглянула к соседям: Майя напекла карельских пирожков и пригласила меня на чай. Матти рассказал, что недавно видел огорченного Сеппо Холопайнена: его бросила жена, которую он несколько лет назад привез из Таиланда, сбежала с каким-то бизнесменом из Куопио. Матти повстречал бедолагу в гостях у Эркки, знаменитого на всю округу производителя самогона.
   Сейчас Сеппо Холопайнен был последним человеком, который смог бы меня напугать, но это имя напомнило мне когда-то пережитую ярость и страх. Хотя на самом деле мне стоило сказать спасибо этому человеку: благодаря ему я поняла, что дядя Яри не всегда будет рядом, чтобы меня защитить, и записалась на курсы самообороны, а позже поступила в Академию частной охраны в Нью-Йорке.
* * *
   В тот темный ноябрьский вечер дядя с другими мужчинами ушел на охоту. Холопайнена они с собой не взяли, поскольку незадолго до этого он во время охоты на зайцев случайно выстрелил в ногу заместителю председателя Совета муниципальных уполномоченных. Скрыть происшествие от полиции, врачей в больнице, а также жены этого заместителя было невероятно сложно и стоило огромных трудов. Охотники дружно твердили, что это была шальная пуля какого-то браконьера, но жена не поверила им и затеяла расследование. Поднялся страшный шум, и хотя дело в конце концов удалось замять, с той поры Холопайнена на охоту не брали.
   Я не слышала звука тракторного мотора, когда Холопайнен въехал к нам во двор, потому что слушала Мадонну на полной громкости. Сеппо считал, что раз трактор – сельскохозяйственный инвентарь, а вовсе не транспортное средство, то и не грех сесть за руль, будучи в подпитии. Захватив бутылку самогона, он заехал поприветствовать старого друга Яри, но в доме застал только меня.
   У нас в классе все девчонки были без ума от Мадонны, и вот наконец и у меня появилась заветная запись. Я заколола волосы повыше, чтобы походить на своего идола, надела бюстгальтер телесного цвета, фиолетовые колготки и старую кружевную юбку. Наряд завершали найденные на чердаке красные туфли на толстой подошве и высоком каблуке – в них я была чуть не под два метра ростом. Половая щетка на длинной палке служила микрофоном. Когда Холопайнен вошел, из магнитофона лилась песня «Like a Virgin». Дверь была открыта – тогда нам уже не приходилось прятать Фриду.
   – О, Хилья, привет, чем занимаешься? Дядя дома?
   Я сказала, что дяди нет, но гость, вместо того чтобы уйти, прошел в комнату и уселся в кресло.
   – Да ты уже выросла, как я погляжу. Просто красотка, вон какая у тебя грудь! Давай, иди сюда, выпьем по глоточку. – Холопайнен вытащил из нагрудного кармана бутылку самогона и протянул мне.
   Я молча смотрела на него, тяжело дыша после бурного танца. Мне следовало пройти в соседнюю комнату и надеть что-нибудь более приличное, но Холопайнен сидел между мной и дверью. Я попыталась боком протиснуться мимо незваного гостя, но он схватил меня и принялся бесцеремонно лапать, прижав животом к столу, так что крышка больно уперлась мне в спину.
   – Я помню эти туфли, все парни таращились на твою мамашу, когда она гуляла в них по улице. Ты, видать, в нее пошла… – бормотал Холопайнен, так сдавив ручищами мне грудь, что она выскочила из бюстгальтера.
   Затем он задрал на мне юбку. Обычно я могла постоять за себя, но сейчас совершенно растерялась. Мне не хватало воздуха, от ужаса я не могла пошевелиться. Холопайнен попытался засунуть руку мне между ног, но белье так плотно прилегало к телу, что у него ничего не вышло. Тогда он опрокинул меня на пол и навалился сверху, придавив огромным брюхом, и я почувствовала, как что-то липкое и твердое уперлось мне в бедро. Он щекотал мне шею длинными усами и тяжело дышал в ухо, снова пытаясь стащить с меня трусы. Мне показалось, что я сейчас умру. Тогда я на самом деле считала, что если женщина не слушается мужчину, она должна умереть.
   Наверное, я бы погибла, задохнувшись под тушей соседа, если бы в этот момент не вернулся дядя. Он был в плохом настроении: загнанному лосю удалось удрать прямо у него из-под носа, из-за чего остальные охотники тоже здорово расстроились. Вид соседского трактора во дворе также не поднял ему настроения: они с Холопайненом не ладили еще со школьных времен, к тому же дядя так и не смог ему простить, что тот убил мать Фриды. Позже дядя говорил, негодяю просто повезло, что рядом оказалась швабра, а не топор или тяжелая кочерга. В итоге тот отделался синяками. Позже Холопайнен утверждал, что вообще ничего не помнит, но иногда так смотрел на меня, что я точно знала: все он помнит.
   Разумеется, нам следовало сделать заявление в полицию. Но дядя Яри опасался, что меня могут у него отнять, а я была в таком ужасе, что еще долго вообще не могла говорить на эту тему. Дядя затопил сауну, я вымылась, а потом сожгла в печке все бывшие на мне вещи, кроме маминых туфель. А через несколько дней отчего-то загорелся трактор Холопайнена. Виновный так и не был найден, и лишь я знала, что в ту ночь дядя пришел домой поздно и от его одежды пахло бензином.
   После этого я несколько лет и слышать не могла голос Мадонны. Лишь в Нью-Йорке заставила себя купить билет на ее концерт и танцевала с друзьями под песню «Like a Virgin». И еще долго я придумывала различные способы мести своему обидчику. Я так накачала мышцы, что легко могла швырнуть негодяя об землю и переломать ему все кости. Или, например, можно было под пистолетом заставить его кланяться, пока он не наделает от ужаса в штаны.
   Но главное, я перестала его бояться. Даже попросила Матти передать ему привет, хотя на самом деле мне было все равно, пусть бы он хоть спился и сдох в канаве. И почему жизнь так несправедлива: мерзкий Холопайнен продолжает ходить по земле, мой дядя Яри – нет.
   Хаккарайнены обращались со мной как со старым добрым другом семьи, и благодаря их заботе мне показалось, что прошлое вернулось. Отношений со школьными товарищами я почти не поддерживала: они знали многое из того, что я хотела скрыть, и это было неприятно. После школы я отправилась на курсы телохранителей, а спустя полгода записалась в армию. Когда закон разрешил призывать женщин, я была в числе первых. Прожив всю жизнь с дядей, я привыкла к спартанским условиям, запаху мужчины, к тому, что вместо столовых ножей в кухонных ящиках лежит холодное оружие. Поэтому в армии мне было легко, хотя мы, первые женщины-военнослужащие, привлекали всеобщее внимание. Еще во время службы я узнала про Академию частной охраны в Куинсе, и меня захватила идея поступить туда. То, что заведение находилось в Нью-Йорке, тоже меня устраивало как нельзя более: там я могла затеряться среди чужих людей, никто из которых ничего не знал о моем прошлом. На пути к мечте было только одно препятствие: финансы. Обучение стоило двадцать тысяч марок в год старыми деньгами, плюс дорога, еда и проживание, а у меня таких денег отродясь не водилось.
   После армии я устроилась работать сразу в три места, что тоже было не самым лучшим решением: большая часть заработанного уходила на налоги. Я нанялась в охранную фирму, вечерами разносила газеты и рекламные листки, а еще подрабатывала уборщицей на стройке. Поделиться своими планами с дядей я решилась не скоро. Возможно, в глубине души он меня понимал, но вслух все время повторял, что я совершенно напрасно уехала так далеко от дома и живу среди чужих людей. Но что мне светило в родных краях? Возможно, он мечтал, чтобы я вышла замуж за парня из ближайшей деревни и заделалась обычной фермерской женой, хотя прекрасно понимал, что сама я стремлюсь вовсе не к такому будущему.
   Мне редко удавалось выбраться домой, и вот однажды дядя Яри позвонил и решительно сообщил, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Но дяде не понравилось в столице. Он тщательно подготовился к визиту: на нем были новые джинсы, за которыми он ездил аж в Куопио, он постригся в приходской парикмахерской и тщательно вымылся дегтярным мылом, которое, на мой взгляд, пахло гораздо лучше, чем дорогой современный парфюм.
   Заметив мой измотанный вид, дядя очень расстроился. На этот вечер я поменялось сменой с другим охранником, но на следующее утро мне все равно надо было рано вставать и разносить печатную продукцию. Дядя изумился, узнав обо всех моих работах.
   – Неужели в столице так дорого жить, что человек без семьи и детей вынужден горбатиться в трех местах сразу?
   Пришло время рассказать дяде о моих планах. Я знала, что он придет в ужас, услышав, что я собираюсь уехать от него так далеко. Он долго молчал, потом встал и принялся шагать по комнате, как загнанная в клетку рысь.
   – На твое имя в банке лежит вклад, – произнес он наконец. – Пятьдесят тысяч марок. Его сделала бабушка, мать твоего отца. Она назначила меня распорядителем вклада и велела оберегать от нечистых на руку ухажеров, чтобы с тобой не случилось того же, что с твоей матерью…
   Дядя замолчал. Он и так затронул тему, которую в нашей семье было не принято обсуждать.
   А у меня даже голова закружилась от его слов. Пятьдесят тысяч марок, и они мои! На такую сумму можно не только поехать учиться, но и позволить себе многое другое, например купить машину или совершить кругосветное путешествие. Дядя Яри рассказал, что бабушка положила деньги в банк на том условии, что без его разрешения я могу их снять не ранее, чем мне исполнится двадцать четыре года. В итоге дядя смирился с моими планами, и я отправилась в Нью-Йорк. У меня была одна задача: окончить Академию с наилучшими оценками. Она была похожа на армию: та же строгая дисциплина, тяжелые физические нагрузки и казарменная жизнь в обществе парней, приехавших с разных концов света. Учеба выковала из меня жесткого и крепкого человека, но внутри я осталась все той же простой сельской девчонкой.
* * *
   В субботу я собрала вещи и отправилась в путь. Наступило время платить по счетам. И всю дорогу к Йоенсуу меня грызло чувство вины и осознание того, что, оставив Аниту, я совершила самую страшную ошибку в жизни. От этого груза мне не избавиться до конца дней. В поезде я заняла место позади двух веселых подружек и под прикрытием их болтовни и смеха позвонила Лайтио: скоро буду в Хельсинки. Судя по голосу, он опешил от смеха на заднем плане, и я весело извинилась, сказав, что это моя подружка и смех совсем по другому поводу. Затем я принялась нести всякую ерунду, периодически отодвигая трубку от лица, чтобы он услышал стук колес.
   – Вы в поезде? – наконец сообразил полицейский. – Во сколько будете в Пасиле? Я бы хотел встретить вас на станции.
   Я ответила, что около восьми, умолчав о том, что поезд останавливается и в Тиккуриле, где станция находится прямо напротив центрального полицейского управления. Ничего, пусть прогуляется. В следующий раз изучит расписание электричек более тщательно.
   – Буду ждать наверху возле эскалатора. Я в гражданской одежде. Не беспокойтесь, я вас узнаю, видел фотографию в базе данных.
   Последняя фраза прозвучала угрожающе. К счастью, у меня хватило времени подготовиться к встрече и все тщательно продумать. К тому же я была совершенно уверена, что не сделала ничего плохого и бояться нечего. Теперь следовало внушить эту уверенность констеблю. Под стук колес я даже немного успокоилась и погрузилась в полудрему, продолжая перебирать в памяти события последнего дня Аниты. Но с кем же она встречалась на «Фрунзенской»?
   Трудно будет объяснить причину моей ссоры с Анитой человеку, который и понятия не имел о Фриде. Ведь рысь была для меня не просто домашним животным. Она была для меня как сестра. Фрида выросла почти ручной, но мы ведь не знали, что на самом деле творится у нее в голове. Иногда она видела врага даже во мне или дяде, стоило только дать ей повод. Но она ни разу ни на кого не кинулась, нам всегда хватало ее угрожающего рычания, чтобы понять, если что-то не так.
   Я глубже погрузилась в сон, и мне приснилось, что я стала рысью. На коже выросла шелковистая шерсть, на голове появились уши с кисточками, и я, помахивая хвостом, шла по заснеженной тропинке в лес. Иногда, чтобы удержать равновесие, мне приходилось впиваться когтями в лед. Увидев зайца, я бросилась за ним, ощущая себя охотником, а не жертвой.
   Я постаралась запомнить это чувство. Когда поезд остановился на станции Пасила, шел сильный дождь. Косой ветер забрасывал воду под навес у перрона, и я быстро промокла. Лайтио было нетрудно узнать: стильный невысокий мужчина в темно-синем блейзере и бейсболке, он, казалось, вышел из американских боевиков и был бы гораздо уместнее на улицах Нью-Йорка, но никак не на промокшей станции в Финляндии. В дополнение образа он носил пушистые темно-каштановые усы. Я пожалела, что не надела туфли на каблуках. Редкий мужчина останется спокойным, когда идущая рядом женщина на голову выше его.
   – Добрый день, госпожа Хилья Канерва Илвескеро, она же бывшая Суурлуото! – поприветствовал он меня, с ходу дав понять, что уже детально познакомился с моим прошлым.
   Я взяла себя в руки, вспомнив, что я гордая рысь, а Лайтио всего лишь поганый заяц, который до дрожи боится моих когтей и в любую минуту готов удрать. Он был моей добычей, а добыча не может угрожать охотнику. Мы прошли на парковку, и он распахнул передо мной дверь темно-синего «вольво» с объемным багажником – похоже, своего собственного. Вряд ли офицеры уголовной полиции разъезжают на таких дорогих служебных тачках.
   Я плюхнулась на заднее сиденье, будто в такси, краем глаза наблюдая, как Лайтио недоуменно пытается разглядеть меня в зеркало заднего вида. По моим расчетам, мы должны были ехать в сторону Туусулантие, но вместо этого он повернул на юг, к району Тееле.
   – У меня дома рабочий кабинет, – пояснил констебль, заметив мой удивленный взгляд. – Я сегодня на службе уже невесть сколько просидел, а вам что отсюда, что от конторы до дома одинаково добираться.
   Я выругалась про себя. Мне даже в голову не пришло посмотреть его удостоверение. Ну ладно, надеюсь, передо мной действительно констебль Лайтио, а не какой-нибудь проходимец, которому удалось где-то раздобыть телефон с полицейским номером. Длинные пушистые усы скрывали пол-лица, а волос под бейсболкой вообще не было видно. Казалось, передо мной загримированный артист провинциального театра.
   За Олимпийским стадионом мы свернули на заставленную автомобилями улицу Урхейлункату и припарковались у бордюра, где каким-то чудом оказалось свободное место. Я поднялась по ступенькам вслед за констеблем и вздохнула с облегчением, увидев на табличке с именами жильцов фамилию Лайтио. Маленький лифт казался слишком тесным для нас двоих, и, когда захлопнулась решетчатая дверь кабины, я почувствовала себя рысью в клетке. Констебль носил черные ботинки с замысловатыми узорами на подошвах и источал густой запах сигар.
   На двери квартиры также висела табличка «Лайтио», однако мой спутник открыл другую дверь, соседнюю, и жестом пригласил меня войти. Наверное, черный ход. Мы зашли, внутри еще сильнее пахло застоявшимся сигарным дымом. Констебль снял шляпу, и под ней обнаружилась лысина. Лайтио протянул руку, помогая мне снять куртку, от его прикосновения я вздрогнула. Если бы это видел Майк Вирту, в наказание заставил бы меня не меньше десяти раз обежать квартал, где располагалась Академия.
   Констебль снял блейзер, под которым оказалась серая рубашка и галстук в мелкую клетку. Потом распахнул дверь в кабинет, где табачный дым просто висел клубами, стоял стол с придвинутым к нему офисным креслом и коричневая кожаная банкетка, на которую я тут же без приглашения плюхнулась. Лайтио присел к столу, открыл ящик и достал шкатулку с сигарами, после чего извлек одну и с громким щелчком отрезал кончик специальными щипчиками. Сигара была толщиной с банан, и, когда Лайтио сунул ее в рот, я чуть не рассмеялась – до того забавно он выглядел.
   – В конторе курить запрещено, мы сами установили такой порядок, – пояснил он, выпуская в мою сторону облако дыма.
   Видимо, он разбирался в статьях закона насчет курения и сейчас неуклюже отстаивал право пускать дым мне в лицо. Ну, такой мелочью, как сигара, меня трудно смутить. Во время поездок в Россию я привыкла, что там курят где попало.
   Усевшись удобнее, констебль принялся задавать мне вопросы. К моему удивлению, перед ним на столе не было ни компьютера, ни диктофона, лишь бумага для записей.
   – Видите, так и приходится заниматься на работе всякой ерундой вроде разговоров, где можно курить, а где нет. А на серьезные дела вроде убийства времени просто не хватает, – усмехнулся он и, с наслаждением затянувшись, запрокинул голову и выпустил дым в потолок. – Послушайте, а вы с вашей подружкой собираетесь официально пожениться? Священники, конечно, это дело не приветствуют…
   – А вам-то до этого какое дело?
   – Да так, пытаюсь понять, что вы за человек. А с Анитой Нуутинен у вас тоже были отношения?
   – Я не сплю с клиентами. К тому же, насколько мне известно, Анита предпочитала мужчин.
   – А вы ревнивы?
   На этот глупый вопрос я даже не удосужилась ответить. Констебль замолчал, задумчиво пожевывая сигару. Его длинные усы смешно шевелились. Валентин Паскевич тоже носил усы, но у того они напоминали колючую щеточку.
   – Значит, вы ездили учиться аж в Америку? А что, всегда носите с собой оружие?
   Я с трудом сдержала желание сунуть ему под нос пистолет – такая выходка могла лишить меня лицензии на оружие. Затем он поинтересовался, от кого, собственно, я должна была защищать Аниту.
   – Речь шла об общих мерах безопасности. К тому же я говорила, что она побаивалась своего бывшего партнера и любовника, Валентина Паскевича.
   – Пас… Как его там? У них были отношения?
   – Да, они были вместе много лет. Плохо же вы выяснили биографию Аниты, раз не знаете таких вещей.
   – Что надо, то и выяснил. Мне показалось, у этой женщины вообще не было близких друзей, а ее единственная дочь живет за семью морями. С ней связались, она должна приехать в Финляндию к концу недели. Расскажите еще про этого Паскевича.
   Не долго думая, я согласилась, сочтя, что лучше мне направить внимание этой ищейки на Паскевича, подальше от себя. И выложила ему все, что знала про этого неприятного типа: и про его связь с Анитой, и про то, как они кидали друг друга по очереди. Лайтио не перебивал, только делал какие-то пометки.
   – Так, значит, вы устроились к Аните после того, как она провела своего бывшего любовника. Должно быть, она была необыкновенной женщиной, – сказал он, когда я закончила. – Ну и как, работы хватало? Наверняка случалось драться и стрелять, как и подобает настоящему охраннику? – ехидно поинтересовался он. – А также бить мужиков по морде и по яйцам?
   – Да нет, как-то обошлось. Достаточно было моего присутствия.
   – Понятно. И она умерла, как только вы с ней расстались. А почему вы так внезапно ее бросили? Подружка приревновала?
   – Я была против того, чтобы она покупала шубу из рыси.
   От смеха у Лайтио даже усы задвигались.
   – Вы и правда считаете, что я поверю этой ерунде? Вы, взрослая женщина, лейтенант в отставке. Сколько вам заплатили за то, чтобы вы ушли? И кто – сам Паскевич или кто-то из его горилл? Тридцать сребреников или ставки выросли?
   Я не собиралась рассказывать констеблю о Фриде. Мое прошлое его не касалось.
   – Или вы сами справились? Заманили Нуутинен в укромный уголок и прикончили? Да все с вами понятно: сейчас будете строить из себя саму невинность, а стоит вас отпустить, и поминай как звали. И следов не найдешь.
   Я и бровью не повела. Эти обвинения не имели под собой никакой почвы, я не совершала того, в чем он меня подозревал. Его слова означали одно: полиция обеих стран понятия не имела, кто на самом деле стоит за этим преступлением.
   – Думаю, вы уже изучили телефон Аниты и видели, сколько раз я звонила ей после того, как она была убита. Если, как вы считаете, это сделала я, то зачем мне было столько раз набирать ее номер?
   Лайтио снова разразился смехом. Неприятное зрелище.
   – Вы что, и вправду держите меня за идиота? Разумеется, для того, чтобы сейчас сидеть и задавать подобные вопросы, якобы доказывающие вашу невиновность. Хотите сказать, что жалеете о своем уходе?
   – Да. Я пыталась с ней встретиться, но…
   В это время у Лайтио зазвонил телефон. Он взглянул на номер и, повернувшись ко мне, рявкнул:
   – Выйдите в коридор. Зайдете обратно, когда закончу разговор. И не вздумайте сбежать, иначе я натравлю на вас всю полицию Хельсинки!
   Меня взбесил его тон, но я взяла себя в руки и послушно вышла. В коридоре хотя бы не было так накурено. Я поднялась на пол-этажа и открыла дверь на маленький балкон, надеясь глотнуть свежего воздуха. И, к собственному удивлению, совершенно четко услышала доносящийся снизу голос констебля: он говорил по-английски с сильным акцентом.
   – I don’t believe you. It’s all bullshit, and you know that, too. Shut up! I’ll contact Finnish Embassy and our foreign minister[5].
   Наверное, в кабинете Лайтио была открыта форточка, через которую утекал не только табачный дым. Однако интересная информация. Как только закончился разговор, я проскользнула обратно в коридор, тихо прикрыв за собой балконную дверь. И в тот же момент полицейский возник в дверях: раскрасневшийся, тяжело дышащий, вытирающий со лба пот. Вдруг он схватил меня и потащил в кабинет.
   – Лапы убери! Или я накатаю на тебя жалобу!
   – Да кто тебе поверит! У меня тридцать лет безупречного стажа, ни одного замечания! А ты вообще кто такая? Черт бы побрал таких охранников, которые за несколько марок хоть душу дьяволу продать готовы. Между прочим, московская милиция уже нашла убийцу Аниты. Этот бомж ошивался около станции метро «Фрунзенская». Сегодня утром его нашли в трущобе недалеко, допился до смерти. А у него в кармане кошелек и паспорт Нуутинен.
   Я уставилась на Лайтио во все глаза.
   – В Аниту стрелял бомж?
   – Откуда тебе известно, что в нее стреляли?
   – Вы сами мне это по телефону сказали.
   – Что ты несешь, я не говорил ничего подобного. Я что, совсем идиот, чтобы рассказывать детали подозреваемому? И, между прочим, в газетах не было ни слова о том, каким образом ее прикончили.
   Когда я первый раз говорила с Лайтио по телефону, то прикинулась, будто ничего не знаю. Чтобы он не принялся и дальше ловить меня на лжи, пришлось сказать, что я зашла в Интернет в кафе в Йоенсуу и полазила по российским страницам новостей. Адреса кафе я, разумеется, не помнила.
* * *
   Конечно, я ни на мгновение не поверила тому, что Аниту убил бомж. Вряд ли в это верила и сама московская милиция. Кошелек еще ничего не значит, да и откуда у бомжа пистолет? Анита за версту обходила места, где обитали такие люди. Дьявол, Лайтио был прав.
   – Ах вот как, ты читала новости в Интернете? Да ладно, неужели ты так хорошо знаешь русский, что можешь читать новости? А может, тебе просто позвонили и доложили, что дело сделано?
   Лайтио еще пытался меня запугивать, но я заметила, что он устал: спина согнулась, усы поникли. Сигара потухла, он разжег ее снова. Задумался на секунду, потом открыл ящик стола, достал другую и предложил мне. Я отказалась, и он продолжил свои насмешки:
   – Что, такие не куришь? Да брось, покури, у тебя ведь есть повод для праздника. А куда ты дела деньги за ее смерть? Положила на счет в какой-нибудь московский банк? Только попробуй выехать из Финляндии, тебя мгновенно задержат, и угодишь за решетку!
   Я немного подождала, дав ему покуражиться всласть, потом поинтересовалась, считает ли московская милиция дело законченным. Он кивнул, снова открыл ящик стола, на этот раз достал початую бутылку коньяка и, не удосужившись взять стакан, хлебнул прямо из горла.
   – Можешь считать, что тебе повезло, – произнес он наконец. – Иди отсюда и на досуге подумай, что натворила. И благодари Бога, что этого бомжа нашли. Иначе тебя уже задержали бы по подозрению в убийстве. Последнему идиоту понятно, что дело сделано чужими руками, но вряд ли ты сможешь отрицать свое участие! – И он с шумом сделал еще глоток коньяка, пролив пару капель себе на шею.
   Я медленно встала, выпрямилась во весь рост, борясь с неудержимым желанием вырвать у него изо рта сигару и потушить о лысину этого милого человека. Однако вовремя сообразила, что, пожалуй, не стоит, если я не планирую провести ночь в каталажке. Не попрощавшись, сняла куртку с вешалки, открыла дверь и быстро спустилась по лестнице. И уже на улице услышала, что Лайтио, высунувшись в окно, кричит мне вслед:
   – И не думай, что ты так легко от меня отделаешься, чертова кукла! Мы с тобой еще встретимся на узкой дорожке!

5

   Риикка хлопотала на кухне, Йенни не было видно. Бросив рюкзак на пол, я вытащила из него бутылку пива и, открыв ее зубами, выпила половину одним глотком. И лишь потом поинтересовалась, не спрашивал ли обо мне еще кто-нибудь, кроме полиции. Риикка ответила, что все тихо, только раз постучались свидетели Иеговы с проповедью да заходил какой-то русский студент в надежде продать собственные картины. Ему удалось соблазнить своей мазней пожилую соседку, которая не только купила у него одно из произведений, но и пригласила на чай с пирожками и ветчиной. У меня были собственные мысли по поводу этого бродячего художника, и я решила на следующий день заглянуть к пенсионерке и побеседовать с ней. Пожилая вдова будет только рада, если кто-нибудь скрасит ее одиночество, к тому же она всегда угощала пирожками, которые просто таяли во рту.
   Перед сном я по привычке осторожно выглянула в окно и осмотрелась. Перед тем как снять эту комнату, я обследовала местность и убедилась, что в окно невозможно выстрелить с улицы. Разумеется, снайпер мог спрятаться и на крыше противоположного дома, но и там все просматривалось насквозь и стрелявший сильно рисковал быть замеченным. Я улеглась, положив в изголовье заряженный пистолет. Соседки и не подозревали, что у меня есть оружие. Разумеется, мне стоило поместить его в специальный металлический ящик, а тот спрятать в платяной шкаф и закрыть на замок, но вместо этого я убрала туда шелковый платок Аниты. От него до сих пор исходил слабый запах ванили и пачули, словно привет из царства мертвых.
   Во сне ко мне пришла Фрида. Мы бегали по мартовскому льду, я ловила в проруби рыбу и бросала своей подруге, а та, перед тем как съесть, играла с рыбешками, подцепляя когтями. Вдруг из леса раздался выстрел, и в то же мгновение шкура Фриды оказалась изрешечена дырками, как та шуба, в которой Анита встретила свою смерть. В этот момент я проснулась и услышала за дверью тихий скрежет. Вскочив, я схватила пистолет и взвела курок. И снова услышала негромкий звук, словно кто-то пытается открыть замок неподходящим ключом.
   Беззвучно подкравшись к двери, я открыла ее и выглянула в коридор. Навстречу мне распахнулась входная дверь, я вскинула пистолет. Совершенно пьяная Йенни изумленно взглянула на меня и, открыв рот, пронзительно завизжала.
   Я кинулась обратно к себе, схватила мобильный телефон, так что в темноте его легко можно было принять за оружие, и прыгнула обратно в коридор.
   – Боже, не кричи так, перебудишь весь дом!
   Йенни плюхнулась на колени посреди коридора.
   – У тебя в руках была пушка!
   – Брось, какая пушка? Это мой мобильник! Мне показалось, что кто-то пытается взломать нашу дверь, и я собралась вызывать полицию. Боже, да ты пьяная в дым, ты сейчас не отличишь лося от белки.
   Я говорила шепотом, чтобы не потревожить Риикку. Мы наверняка разбудили ее, поскольку было слышно, как скрипит кровать, когда она ворочалась, но она не вышла в коридор жаловаться на шум. Взглянув на Йенни, я поняла, что ее тошнит, и быстро потащила подругу в туалет, подхватив под мышки.
   Когда я жила в Нью-Йорке, хозяйка, у которой я снимала комнату, часто возвращалась домой в полубессознательном состоянии. На вечеринках она любила перемешивать крепкие коктейли с кокаином, а после просила меня дать ей что-нибудь солененького и таблетки от головной боли, чтобы уменьшить муки похмелья. Мне удалось снять комнату на Мортон-стрит в районе Вест-Виллидж благодаря Майку Вирту. Хозяйка квартиры приходилась ему двоюродной сестрой, и, зная ее привычки, он просил немного присмотреть за ней. Девушка считала себя большим знатоком современного искусства, неплохо рисовала, мы с ней обошли кучу ночных клубов непонятной направленности. Это были места, где невозможно отличить настоящее от искусственного и никогда нельзя угадать, кто сидит рядом за столиком – женщина или мужчина. Мне нравились заведения, где каждый прикидывался не тем, кем был на самом деле, но, к счастью, я не успела проникнуться этим духом в той же степени, как сестра Майка. Занятия в Академии длились от зари до зари, у нас были уроки по стрельбе, борьбе и самообороне, дорога до дома занимала полчаса в один конец. К тому же мои возможности здорово ограничивал курс доллара, который в те времена стоил гораздо дороже финской марки. Когда я сидела в кафе где-нибудь на Манхэттене, мне казалось, что родные мои края находятся где-то на другой планете. Часто я развлекалась тем, что представлялась случайным знакомым разными именами: сегодня я была Хеленой, на следующий день Аннели, потом Камелией. Для одного я была бедной уборщицей из Финляндии, для другого – художницей из Дании. Где-то в шкафу у меня до сих пор валяется кипа разноцветных визиток. Утром я обычно ускользала от своего нового знакомого, пообещав позвонить, но никогда не держала слова.
   Домой в Финляндию я привезла огромный пакет разноцветных таблеток от похмелья. Когда бледная Йенни вошла в комнату, я протянула ей пару пилюль и стакан воды. Моя американская подруга, после буйной вечеринки приняв подобное средство, наутро ничего не помнила. Я надеялась, что с Йенни будет так же.
   Мне повезло: так и вышло. В середине дня я вернулась насквозь мокрая, пробегав под дождем добрых полтора часа; бледно-зеленая Йенни сидела на кухне и мужественно пыталась влить в себя стакан сока.
   – Привет. Ты решила для разнообразия заехать домой? – произнесла она и снова потянулась за соком.
   Взяла стакан в руки, посмотрела на него и снова поставила. Было очевидно, что Йенни и понятия не имеет, кто ее лечил прошлой ночью.
   – Риикка сказала, что я тебя разбудила, когда пришла домой в три часа. Сорри. Мы отмечали начало учебного года, и вечеринка немного затянулась…
   – Ничего страшного. Мне все равно не спалось. Можно, я тоже налью себе сока? Я потом схожу в магазин, куплю еще. А то у нас в доме, похоже, кроме макарон, ничего нет…
   Мне следовало встать на учет на биржу труда, но визит откладывался до завтра, так как сегодня было воскресенье. Я совершенно не собиралась бездельничать три месяца, а хотела как можно скорее найти новую работу. Полистала газеты, высмотрела пару подходящих объявлений. Требовался охранник в аэропорт Хельсинки, и я, включив компьютер, заполнила необходимые документы на сайте.
   Шел дождь, и я решила, что соседка, Элли Вуотилайнен, едва ли куда-нибудь уйдет. Пенсионерка вселилась в этот дом одной из первых и была почти как крестная мать для всех новых жильцов. Я часто помогала ей выбивать на улице ковры, пару раз мыла окна. Я позвонила в дверь, и старушка возникла на пороге. На ней был пестрый передник, в квартире пахло свежеиспеченным брусничным пирогом.
   – Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! – воскликнула она, всплеснув руками. – Хилья, заходи, пожалуйста! Давно же тебя не было. Сегодня видела из окна, как ты бегаешь под дождем в спортивном костюме. И как ты только не простужаешься?
   – Ну почему это я должна заболеть от дождя? – улыбнулась я, заходя в квартиру.
   – Ты очень вовремя. Я только что испекла сдобный пирог с брусникой. Мы с родственниками вчера ходили в лес по ягоду, добрались аж до Нууксио. Подожди пять минут, он должен еще немного зарумяниться. Кофе будешь?
   Она провела меня в гостиную. Я огляделась. Хозяйка увлекалась росписью по фарфору, повсюду стояли ее произведения. Она с удовольствием их дарила, у меня в комнате тоже было несколько расписанных ею тарелочек. Старушка любила рисовать птиц и цветы, весь украшавший ее квартиру фарфор был яркой веселой раскраски. Я пробежала взглядом по стенам и замерла, заметив новую картину.
   – Эту вещь ты купила у русского паренька, про которого мне рассказывали? – поинтересовалась я.
   Хозяйка семенила за мной. Эта женщина, ростом не более полутора метров, так же излучала радость, как и ее фарфоровые безделушки.
   – Тетя Элли, не стоит пускать в дом незнакомых людей.
   – Ты что, считаешь меня совсем беззащитной? Уж поверь, я разбираюсь в людях. Этот Юрий очень хороший мальчик. Мы сразу нашли с ним общий язык. Он рассказал, что днем работает водителем мусоровоза, а ночами рисует. А все полученные деньги отправляет семье куда-то в Мурманскую область, откуда сам родом. Я напоила мальчика кофе и накормила пирогом с ветчиной – у бедняжки был такой голодный вид…
   – Элли, почему ты выбрала эту картину?
   – Юрий сказал, что она мне прекрасно подойдет по стилю. И действительно, посмотри, она отлично сочетается по тону с обоями и диваном. На самом деле мне больше понравилась картина с лебедями, но Юрий уговорил меня купить эту. Подожди, пойду посмотрю пирог и накрою на стол.
   Я подошла ближе. В углу полотна стояла размашистая подпись «Юрий Транков». Вряд ли это было его настоящее имя. Такие полотна продаются у метро в Москве или Санкт-Петербурге. Нельзя сказать, что этот лже-Транков плохой художник: картина была написана смелыми и уверенными мазками, в сюжете чувствовалась динамика. Полотно было небольшого размера – где-то сорок на тридцать сантиметров – и в другое время очень бы мне понравилось: рысь перед прыжком на фоне темных заснеженных скал. Но сейчас я поняла – это не просто картина, это предупреждение, угроза. Я вспомнила хриплый голос в телефоне: «Ты понятия не имеешь, кто стоит за убийством твоего шефа, если не хочешь закончить так же, как рыси, из которых сшили ту шубу…»
   За чашкой кофе я задала несколько вопросов о художнике. Соседка вспомнила, что свои картины он возит в сумке на колесиках и просит за каждую пятьдесят евро. Она дала ему шестьдесят, поскольку в кошельке нашлось три купюры по двадцать евро.
   – На каком языке вы общались? Он говорит по-английски? Ты же вроде по-русски не понимаешь.
   – Нет, мы беседовали по-фински. И он весьма неплохо знает язык, особенно учитывая, что приехал в Хельсинки только прошлой осенью. Очень способный молодой человек.
   У Элли Вуотилайнен не было детей, и она с удовольствием брала под крыло молодых людей, с которыми ее сводила жизнь. Я поинтересовалась, не оставил ли Юрий номера телефона или другого способа с ним связаться. Но, кажется, парень был настолько беден, что не мог позволить себе даже мобильника. Я пожурила соседку за то, что она так легко впустила в дом чужого человека, а она обвинила меня в черствости, сказав, что бедняга унес только три куска пирога с ветчиной, да и те она всучила ему почти насильно. Честно говоря, я тоже не думала, что парень когда-нибудь вернется с намерением ограбить пожилую даму. Он должен был передать мне весточку, и ему удалось отлично выполнить свою задачу.
   Элли прекрасно рисовала, и я попросила ее набросать портрет Юрия Транкова. Она покачала головой:
   – Детка, ты слишком подозрительная. Наверное, это все твоя профессия.
   В свое время я рассказала ей ту же байку, что и соседкам по квартире: будто занимаюсь сопровождением ценных грузов и охраной промышленных объектов. Немного поворчав, она все же взяла карандаш, и через некоторое время на бумаге появилось изображение молодого мужчины славянской внешности: худощавого, с длинным лицом, запавшими щеками, высокими скулами и узким носиком, с бородкой, даже скорее щетиной, и короткими бакенбардами.
   – Жаль, что у тебя нет его адреса. Ему бы понравился этот портрет. Продашь мне его?
   – Что значит «продашь»? Возьми так, если нравится, и отнеси, пожалуйста, половину пирога Йенни и Риикке. Кто из них сегодня так колобродил ночью, что перебудил половину дома? Думаю, что Йенни, ох уж эти мне артистки…
   У Риикки был копировальный аппарат, и я сняла несколько копий с портрета Транкова. Сама Риикка мгновенно узнала того, кто недавно стучался в нашу дверь.
   – Если еще раз увидишь его, сразу скажи мне. И, ради бога, ни за что не пускай на порог. Передай это Йенни, когда проснется.
   – Но почему? Что случилось?
   – Не самый приятный тип. К тому же слишком активно бегает за юбками. Лучше держаться от него подальше.
   – Он сделал тебе что-то плохое?
   – Пытался. Послушай, я не могу всего рассказать. Извини, служебная тайна.
   – Ну и работа у тебя. Сначала за тобой гоняется полиция, потом бандиты!
   Я попыталась перевести разговор в шутку, намекая на будущую профессию Риикки: дескать, надеюсь, услуги священника мне понадобятся еще не скоро. Потом я отправилась в магазин за продуктами, а вечером решила немного прогуляться в районе вокзала, в надежде узнать что-нибудь интересное. К счастью, Риикка взяла шефство над Йенни и вытащила ее в кино, чтобы немного отвлечь от головной боли. Подружки приглашали меня с собой, но я решила посвятить вечер благому делу и отправилась в город, перевоплотившись в свое альтер эго – Рейску Рясянена. Я придумала этот образ пару лет назад на курсах актерского мастерства. Курсы вел приятель моей американской подруги, Дилан Монро. Однажды я узнала, что он собирается провести мастер-класс в Финляндии, и тут же записалась к нему. Он поставил задачу: придумать некий образ и постараться в него перевоплотиться. Многие принялись воображать себя эстрадными звездами, знаменитыми хоккеистами и генеральными директорами крупных компаний. А я решила стать простым финским парнем, одним из тех, с кем любой из нас в детстве учился в одном классе, гонял в хоккей и дрался во дворе. Рейска носил длинные белобрысые волосы, зачесывая их таким образом, чтобы скрыть небольшую лысину, а для надежности обычно нахлобучивал сверху бейсболку. Завершали образ зеркальные очки, как носили в семидесятые, и пышные бакенбарды. Чтобы брови казались гуще, я мазала их специальным кремом, а еще наносила особое средство, чтобы подчеркнуть поры на носу. По поводу одежды особо ломать голову не приходилось: мы с моим героем по жизни носили спортивные кроссовки, футболки унисекс и обычные джинсы либо растянутые тренировочные штаны. В дядином шкафу я нашла толстовку в серо-коричневую клетку, в которой Рейска выглядел просто неотразимо. В Москве и Петербурге его принимали за финского туриста среднего класса, и женщины определенного пошиба наперебой предлагали свои услуги. У Рейски была необыкновенная походка: уверенная, призванная демонстрировать, что у него на пути лучше не становиться.
   Особенно я переживала из-за голоса. От природы у меня довольно низкий голос, тем не менее его трудно выдать за баритон. Поэтому Рейска говорил мало, немного сипел и заикался, но по произношению его было ясно, что он родом из Восточной Финляндии.
   Дилан как-то поинтересовался, почему я решила стать именно Рейской – простым финским парнем. Я ответила, что он не представляет ни для кого особого интереса и поэтому не привлекает внимания. По таким парням не вздыхают женщины, а мужчины не считают их опасными соперниками, хотя мой персонаж просто излучал самоуверенность. Он не внушает зависти, а из-за сильно выраженного провинциального выговора производит впечатление деревенщины. При таком, ничего не опасаясь, можно свободно разговаривать на любые темы.
   Завершить образ полагалось подходящим запахом. Рейска считал себя модным парнем и пользовался дезодорантом и туалетной водой от Феррари. Поверх парфюма – легкий запах сигарет. Для этого по дороге на остановку я выкурила пару, хотя меня всегда мутило от табачного дыма. Я частенько брызгала на одежду Рейски чем-нибудь вроде бензина, чтобы он как можно сильнее отличался от меня по запаху. Разумеется, я ничего не могла поделать с отпечатками пальцев, но стоило наступить холодам, как Рейска надевал кожаные автомобильные перчатки и почти никогда не снимал их.
   Мой герой имел довольно широкое знакомство среди разных типов, шатающихся на привокзальной площади, с некоторыми даже здоровался за руку. Переодетая в мужчину женщина всегда выглядит моложе своего возраста, поэтому обычно я тусовалась среди парней двадцати с чем-то лет. Я подошла к компании, в которой финская речь мешалась с русской; там же, затягиваясь сигаретами, стояли несколько мужчин лет тридцати в кожаных куртках и с короткими стрижками. Несколько минут они искоса изучали меня, потом один подошел поближе.
   – Чего хочешь? – спросил он с мягким русским акцентом. – Здесь девочек не продают.
   – Да мне и не надо.
   – А чего надо? Мальчика? Здесь тоже нет, но за полтинник могу подогнать адресок.
   – Да мне и нужен всего один. Русский парень, художник. Он продал моей тете очень красивую картину, я тоже хочу себе такую. Может, знаешь Транкова Юрия? Он работает водителем мусоровоза и по ночам рисует.
   На лице у парня отразился тяжелый мыслительный процесс. Ему, привыкшему к городскому сленгу, было сложно понять диалект, на котором говорил Рейска.
   – Не, не знаю никакого художника. Но могу поспрашивать. Дай номер, по которому тебе можно позвонить. Покурить не найдется?
   Я протянула ему сигарету, он недоверчиво взглянул на пачку. Слишком легкие. Но это были единственные сигареты, которые я могла курить, – кстати, они были довольно дешевые, поэтому прекрасно соответствовали образу Рейски. Пока мужчина прикуривал, я нацарапала на каком-то клочке телефон. Это был номер одной из моих сим-карт, теперь пару дней надо будет не вытаскивать ее из мобильного. И с чего этот русский был со мной так любезен и обещал помочь? Непонятно… Для отвода глаз Рейска перебросился парой слов с другими парнями и отправился наблюдать за привокзальной площадью в ближайший бар, выбрав место у окна. Чтобы не привлекать излишнего внимания, заказал бокал пива.
   Сложнее всего Рейске было с туалетом. Я пробовала мочиться стоя, но мне не удавалось добиться того звучания струи, как у мужчин. Писсуарами, разумеется, я не пользовалась, а мужчина, заходящий справить малую нужду в кабинку, выглядит немного странно. Поэтому с пивом следовало быть аккуратнее.
   Казалось невероятным, чтобы кто-то из присутствующих знал Юрия Транкова и тем более поделился сведениями со мной. К тому же я понятия не имела, предлагал ли он свои картины еще кому-то, кроме пенсионерки Элли Вуотилайнен. В голове снова возник образ Аниты, лежащей в луже собственной крови. Насколько я помнила, у моей соседки действительно был племянник, только он жил где-то далеко, в Лоймаа. И я очень надеялась, что, обмолвившись про тетю, не подставляю под удар милую старушку, которая пекла замечательные пироги и расписывала фарфор.
   В воскресенье вечером на вокзале царила суета: студенты возвращались из родительских домов, солдаты, проведя выходные с семьей, отправлялись к местам службы, фермеры, всласть нагулявшись в столице, торопились домой к хозяйству. Рейска допил пиво и еще раз прошелся по площади. Обычно он чувствовал себя вольготно, так как не привлекал внимания ни бандитов, ни полиции.
   Однако, проболтавшись на площади до полуночи, он так не узнал ничего нового. Русский со своей компанией ушел еще до десяти, и их место заняла веселая стайка подростков: они просидели здесь не один час и совершенно не волновались по тому поводу, что завтра в школу. Рейска еще зашел выпить чаю в ближайшее кафе и тем заслужил право посетить чистый туалет. Ему так никто и не позвонил. В последнем автобусе, на котором мой герой отправился домой, народу было мало, и двое в кожаных куртках на заднем сиденье сразу привлекли его внимание. Было трудно разобрать, на каком языке они говорят, а судя по виду, могли быть как финнами, так и выходцами из Восточной Европы. Рейска расслабленно сидел на своем месте, но Хилья сразу же напряглась.
   Мой герой вышел из центральной двери, те двое сошли на той же остановке. Улица была совершенно пустынна, не считая одинокого такси. Рейска, не оглядываясь, уверенно шагал вперед. Мужчины вроде него не боятся нападения на пустынной улице, хотя именно такие чаще всего и становятся объектом случайной агрессии. Рейска не был пьян и совершенно не собирался прикидываться выпившим. Мне не хотелось идти к парадной двери, поэтому я решила пройти через соседнее кафе. Но оно было закрыто: по воскресеньям это заведение заканчивает работу уже в девять. Тогда я достала сигарету и закурила, словно размышляя, куда заглянуть, чтобы выпить последнюю рюмочку на ночь. И в этот момент передо мной возникла парочка в кожаных куртках.
   – Эй, парень, угости-ка и нас сигареткой.
   Незнакомец говорил по-фински без акцента. При ближайшем рассмотрении эти двое оказались моложе меня, похоже, им едва стукнуло восемнадцать. Я вытащила из кармана пачку и протянула парням. Те молча закурили.
   – Чего шатаешься на ночь глядя, выпить хочешь? – наконец прервал молчание один. Его белое прыщавое лицо утонуло в облаке дыма.
   – Да не… я просто… Решил вот глянуть, открыта ли кафешка… – ответила я и направилась прочь от подъезда своего дома.
   У меня не было с собой оружия, и я совершенно не хотела ввязываться в драку. Рейска, в отличие от Хильи, не владел приемами дзюдо, и я не собиралась демонстрировать им навыки, неподобающие моему персонажу. К тому же при более близком контакте они могли понять, что я не мужчина, и трудно сказать, какая реакция за этим последует.
   – Придурок, – произнес кто-то из них мне в спину. – Ты мелкий трусливый придурок.
   Возможно, Рейска бы оскорбился и кинулся на обидчика с кулаками, но умная Хилья решила впустую не рисковать и бросилась от них наутек. Я забежала в знакомый двор и спряталась за поручнями, на которых хозяйки выбивают ковры. Парни ринулись было за мной, но быстро потеряли след и пошли своей дорогой. Я просидела в укрытии с четверть часа, потом осторожно вышла, огляделась и отправилась домой. Я не решилась войти в квартиру в обличье Рейски, хотя свет был погашен и все, похоже, легли спать. Сорвала усы и бакенбарды и, прокравшись в ванную, смыла остатки грима и запах мужчины. Спустя некоторое время после смерти дяди Яри из нашего дома выветрился запах охотника, сопровождавший меня все мое детство. Я долго скучала по этому запаху и сейчас, лежа в постели, пыталась вспомнить его. И, воскресив в памяти, спокойно уснула.
   Телефон молчал до утра. Я позавтракала, съев целую тарелку гречневой каши и запив ее половиной пакета томатного сока. Затем вышла из дома и села в трамвай, идущий в Хаканиеми. Мне и раньше приходилось бывать на бирже труда, и эти визиты никогда не доставляли особого удовольствия. На этот раз я догадалась взять с собой книгу, бутылку воды и пару бананов. После двух часов ожидания меня наконец пригласили в кабинет. За столом сидела женщина пенсионного возраста в очках с такими сильными диоптриями, что ее глаза казались неправдоподобно огромными. Я назвала свое имя и вкратце изложила трудовую биографию.
   – Причина увольнения?
   – Разногласия с работодателем.
   – Трудовое свидетельство получили?
   – Нет.
   – Надо взять, иначе возникнут трудности с устройством на новое место. Следует также получить рекомендательные письма.
   – Не получится. Моего бывшего работодателя нет в живых, – сказала я и тут же раскаялась в своих словах.
   Ну что мне мешало подделать необходимые документы? И тут же разум услужливо ответил на мой вопрос: старший констебль Лайтио мешал. Ведь я по собственной глупости искренне рассказала ему, почему ушла от Аниты. Вряд ли полицейский будет рыться в документах биржи труда, но природная честность не давала мне солгать там, где это не было жизненно необходимо.
   – Нет в живых? – На унылом лице служащей мелькнул интерес. – А что это с ним случилось?
   Я что-то пробормотала, подписала необходимые бумаги и ушла, пообещав явиться по первому вызову. Мне не составило бы труда найти работу, например, уборщицы, и я без проблем пошла бы мыть полы, если бы у меня на счету не было суммы денег, выражаемой трехзначной цифрой. Посещение биржи труда тоже было чистой воды формальностью. Оно давало полиции и тем, кто мог следить за мной, уверенность, что я занята исключительно поиском работы и не собираюсь ехать в Россию, чтобы самостоятельно расследовать убийство Аниты. Я и на самом деле не собиралась уезжать из страны. И, находясь в Финляндии, можно попытаться распутать это дело. Наверное, я так никогда точно и не узнаю, кто стрелял на самом деле, но хотя бы буду уверена в том, что это была не я. А что, если мне так и не удастся доказать это?
   Пожалуй, стоит на некоторое время уехать в деревню. Вернувшись в квартиру, я упаковала вещи в небольшой рюкзак и отправилась на остановку. В автобусе слышалась в основном шведская речь, и мне снова вспомнилась Моника. В деревне не было Интернета, ближайшее место, где можно было выйти в мировую паутину, был деревенский дом культуры, который, согласно расписанию, был открыт всего раз в неделю. От соседей я старалась держаться подальше. В ближайшем домике жил родственник домовладельца, которому я платила аренду; пару раз он мне предлагал помощь, но отстал после того, как я довольно грубо отказалась.
   Я вытащила на белый свет свой старый велосипед: нарочно выбрала эту развалину, чтобы никто не покусился на мое транспортное средство. Заехала в магазин, купила килограмм помидоров, пару бутылок пива и решила вернуться по дорожке вдоль берега. Колеса проваливались в песок, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы удержать равновесие. Последний подъем дался с трудом, поскольку на руле не было переключателя скоростей, я даже привстала, чтобы не упасть. Чертыхаясь, поднялась на гору.
   Я подъехала к домику, не торопясь обошла вокруг, заглянула в окно. На первый взгляд все было по-прежнему, как и три недели назад. Выключила сигнализацию и вошла. Сбросила кроссовки, включила холодильник и сунула в него пиво. И отправилась искать лопату.
   В начале лета Анита дала мне какие-то бумаги. Оригиналы документов она оставила себе, но попросила снять копии и спрятать в надежном месте. И я нашла такое место.
   Участок, на котором стоял дом, был довольно каменистым. Кто-то еще до меня положил вдоль участка булыжники, обозначив таким образом тропинку. Я, в свою очередь, тоже набросала несколько куч из камней, песка и земли. Остановившись возле одной из них, я на секунду задумалась и принялась копать. Вскоре лопата со звоном стукнулась о металл. Я наклонилась и вытащила стальную коробку – небольшой сейф. Но долго радоваться не пришлось. Я понятия не имела, как открыть кодовый замок.

6

   В свое время я сама советовала Аните не относиться легкомысленно к выбору кода и придумать непредсказуемое сочетание цифр: не использовать дату рождения, номер телефона или цифры, соответствующие буквам алфавита. Для кода подходит только случайный набор. Нужно было шесть двузначных чисел, и я даже не могла представить, сколько существует вариантов их сочетаний.
   Я нашла старую кочергу, водрузила сейф на камень и, размахнувшись, ударила изо всех сил. Грохота было достаточно, но толку – ноль, лишь маленькая царапина. Еще пара попыток тоже не дали результата.
   – В таких случаях следует использовать мозги, а не грубую физическую силу, – часто говорил Майк Вирту и оказывался прав.
   Я перенесла сейф в дом и решила заняться им, немного отдохнув и приведя себя в порядок. Достала из холодильника запотевшую бутылку пива и растянулась на диване. В последнее время я часто раздумывала над тем, кто мог знать о моем уходе от Аниты. Получается, за нами все время следили, возможно, при помощи «жучков», которые я, несмотря на ежедневные поиски, так и не обнаружила. Да, немного же я стою как профессионал…
   Меня начало трясти. После того странного вечера в Москве я осмотрела себя самым тщательным образом, но неужели все же не заметила, что мне в тело вживили какое-то микроустройство? От ужаса я покрылась красными пятнами, кожа зачесалась. Сбросив с себя одежду, я побежала в ванную и, сорвав со стены самое большое зеркало, какое только было в доме, принялась себя рассматривать со всех сторон. Затем взяла косметическое зеркальце и принялась изучать свою кожу сантиметр за сантиметром. Ни шрама, ни пятнышка. Расчесывала волосы до тех пор, пока не заболела голова, – тоже ничего. Схватила металлоискатель и обследовала все тело, даже залезла в рот, изучила каждый зуб. У меня было всего две пломбы, и выглядели они по-старому. Натянула хирургическую перчатку и обследовала себя изнутри. Ничего нового. Еще раз перетряхнула все вещи, которые у меня были с собой в баре «Свобода». Возле кожаной куртки металлоискатель подал сигнал, но виной тому были кнопки и молния. Прощупала все швы; в районе плеча обнаружилось небольшое уплотнение. Я отпорола рукав, но нашла лишь запасную кнопку, застрявшую между кожей и подкладкой. Чувствуя себя идиоткой, я все же выбросила ее подальше.
   Я ни на секунду не поверила версии, что Аниту убил бомж, но и впадать в истерику и придумывать тайные союзы и масонские заговоры тоже не собиралась. И едва ли милиция была подкуплена. Просто кто-то счел, что, если подкинуть готовое решение в виде бомжа-алкоголика, вряд ли дело будут серьезно копать дальше. Московская милиция была перегружена проблемами и нераскрытыми преступлениями, и мне не верилось, что грубый констебль Лайтио или даже улыбчивый министр иностранных дел смогли бы заставить ее бросить все силы на раскрытие убийства какой-то финской гражданки.
   Находясь в России, я пыталась изучить тот феномен, который в литературе называют русской душой, но поняла, что это совершенно бесполезно. При первой встрече русские казались самыми очаровательными дружелюбными людьми, несколько слов на родном языке легко открывали дорогу к их сердцу. Но некоторые вещи при них обсуждать не стоило. Многие финны искренне считали, что мы должны благодарить своего восточного соседа, поскольку без него до сих пор жили бы под шведами. И за то, что Советская Россия подарила Финляндии независимость.
   Когда я жила в Штатах, мы часто беседовали о том, почему во время войны Финляндия выступала на стороне Германии. Я пыталась объяснить своим американским друзьям, что на тот момент у нас был небольшой выбор: Сталин или Гитлер. Я бы не взяла на себя смелость утверждать, что тогда Финляндия сделала правильный выбор, став союзником Германии, но, с другой стороны, в одной упряжке со Сталиным мы на долгие годы попали бы за железный занавес, как это произошло с прибалтийскими странами.
   Включив телевизор, я принялась листать каналы и остановилась, увидев знакомое лицо.
   Выступала депутат парламента Хелена Лехмусвуо. Она входила в число постоянных посетителей ресторана Моники, была хорошо знакома с хозяйкой и поддерживала ее проект в Мозамбике. Хелена работала в области прав человека и свободы слова, но после того, как вслух сказала, кого считает организатором убийства Анны Политковской, получила прямое распоряжение от руководителей страны закрыть рот. Теперь она комментировала приказ Путина вывести войска из Грузии и размышляла над словами президента России, что он-де считает развал Советского Союза страшной геополитической трагедией. Лехмусвуо выступала против строительства ядерных электростанций и критиковала зависимость финнов от российских энергоносителей. Она говорила очень уверенно, как и присуще человеку из большой политики, и я решила послушать ее еще.
   – Финляндии следует перейти к программе энергосбережения и таким образом уменьшить свою зависимость от восточного соседа.
   Когда ведущий задал ей вопрос о национальной конкурентоспособности и грядущем кризисе, у меня запищал телефон: пришло текстовое сообщение. На экране высветился номер соседки-пенсионерки: она писала, что на днях вроде бы снова видела возле нашего дома Юрия Транкова.
   У меня похолодело в животе. Неужели эти подонки станут угрожать тем, кто живет со мной в одном доме? Разумеется, выяснив мой адрес, они узнали, что в квартире я не одна, и использовали картину с изображением рыси в качестве черной метки.
   Я сунула в холодильник недопитую бутылку пива, спрятала сейф в подпол сауны и быстро вышла. Вскарабкавшись на вершину ближайшей скалы, огляделась. Моросил дождик, вдали виднелось серое, как волчья шкура, море. Надо мной с криками пролетела стая гусей, не меньше тридцати крупных птиц. Осень, птицы улетают на юг, и я вполне могла прикинуться орнитологом, наблюдающим за их повадками. Или грибником, который решил провести отпуск на даче, чтобы всласть нагуляться в лесу и пособирать грибов. В грибах я разбиралась хорошо, спасибо дяде Яри.
   Мы с дядей вели спокойную жизнь, размеренный ход которой прервался лишь однажды. Тогда я училась во втором классе, и учительница физкультуры организовала в школе спортивный клуб. Я не могла его посещать, поскольку занятия проводились в четверг после уроков, а во второй половине дня автобус в сторону нашего дома уже не ходил. Сама учительница жила в нескольких километрах от школы и однажды вызвалась подвезти меня. Наверное, пожалела бедную девочку, которая росла без матери, часто ходила в разных носках и у которой пуговицы на платье всегда были пришиты белыми нитками. Мы играли в лапту, забирались наперегонки на канат, нам было весело. А после учительница подвезла меня до дома и высадила из машины, явно ожидая приглашения зайти. Мне очень хотелось показать ей Фриду, но я знала, что дяде это не понравится. Я вежливо поблагодарила и объяснила, где лучше развернуться. Затем вбежала во двор, оглядываясь в поисках Фриды.
   За дверью меня поджидал дядя, и никогда раньше я не видела его в такой ярости. Он покраснел, кончики усов дрожали от возмущения.
   – Это еще что такое? Что ваша учительница делала в нашем дворе?
   – Она подвезла меня после занятия в спортивном клубе. Ну, помнишь, я тебе про него рассказывала… Я думала, тебя нет дома…
   Я заплакала от страха, потому что никогда раньше не видела дядю таким злым.
   – У нас кончились дрова, и мне пришлось задержаться. К счастью, я вовремя услышал звук мотора и успел спрятать Фриду! Ты что, не понимаешь, рысь – это наша с тобой тайна! И никто не должен про нее знать, иначе ее заберут и отвезут в зоопарк или вообще убьют.
   Теперь я зарыдала в голос. Я не хотела, чтобы с Фридой что-то случилось.
   – Никогда больше не пойду в этот клуб, – произнесла я сквозь слезы.
   Дядя Яри довольно быстро пришел в себя, но еще несколько раз за вечер повторил мне, что я никому никогда не должна ничего рассказывать про рысь, это наша общая тайна.
   Когда на следующий день учительница спросила, пойду ли я в четверг на спортивное занятие, я ответила отрицательно.
   – Почему нет, малышка? Я могу снова подбросить тебя домой на машине.
   – Нет, не могу и все. Это тайна.
   – Какая тайна? – Она озабоченно нахмурилась. – Ты можешь рассказать все тайны мне, я никому о них не скажу.
   – Нет, не могу. Это наша с дядей Яри тайна.
   Учительница всплеснула руками и нервно прижала ладонь ко рту.
   – Бедняжка! Ваша общая тайна… Да что ты, об этом очень даже стоит поговорить. Когда тебя в последний раз осматривал школьный врач? Бедная девочка… Что же мне с тобой теперь делать!
   Меня удивила ее реакция. Затем она стала задавать мне уж совсем странные вопросы:
   – И на какую букву начинается эта твоя тайна? Хотя ты же еще совсем маленькая и, наверное, не знаешь таких слов…
   – Каких слов? – Я совсем растерялась. Почему я не знаю слова «рысь» и что в нем такого особенного? – Мне надо бежать, а то автобус уйдет.
   Я пыталась найти повод, чтобы уйти. У меня на руках было несколько царапин от когтей Фриды, но они уже совсем зажили, и я никак не могла понять, зачем их показывать школьному врачу, который приходил по вторникам. У него были холодные руки, и от него исходил странный запах. Мы боялись его, хотя прививки нам сделали еще в прошлом году. А причину непонятного запаха я поняла лишь несколько лет спустя: врач пользовался просроченной туалетной водой, которая, видимо, испортилась еще в супермаркете.
   В пятницу, увидев в школе доктора на несколько дней раньше положенного срока, мы испугались. На моей памяти он лишь однажды нарушил расписание: тогда у моего одноклассника Ханну Хаккарайнена нашли вшей, и учительница внимательно осмотрела каждого из нас. В то время я училась в первом классе и еще несколько недель проверяла голову в поисках вшей. Но на этот раз врач пришел за мной. Он призывно махнул мне рукой и быстрым шагом отправился в свой кабинет. Я послушно плелась следом. В кабинете он повернулся и строго взглянул на меня:
   – Ты говорила, у вас с дядей есть какая-то общая тайна. Скажи мне, эта тайна причиняет тебе боль?
   – Нет. – Я изумленно уставилась на него. – Она такая хорошая, такая милая… Иногда только царапается, но редко и случайно… – Я задрала рукав и показала несколько почти заживших царапин выше локтя.
   

notes

Примечания

1

   Рысь, очень красиво (англ.). (Прим. перев.)

2

   Спасибо, я возьму ее (англ.). (Прим. перев.)

3

   Лошадиная Задница (фин.). (Прим. перев.)

4

   Ты понятия не имеешь, кто стоит за убийством твоего шефа, если не хочешь закончить так же, как рыси, из которых сшили ту шубу. Тебе ясно? (англ.) (Прим. перев.)

5

   Я не верю тебе! Ты несешь полную ерунду и сам это знаешь. Заткнись! Я свяжусь с посольством Финляндии и министром иностранных дел (англ.). (Прим. перев.)
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать