Назад

Купить и читать книгу за 225 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Русские поэты XIX века: Хрестоматия

   В книгу включены главным образом произведения, входящие в программу изучения русской литературы XIX века учащимися старших классов школ и гимназий, а также студентами филологических факультетов университетов и педагогических вузов.
   Небольшая справка о поэте, предшествующая стихам, помогает понять его творческую индивидуальность, сообщает минимум необходимых для этого сведений. Материалы в книге расположены в хронологическом порядке. Примечания к отдельным стихотворениям даны в конце книги.


Коллектив авторов Русские поэты XIX века: Хрестоматия

Несколько слов о поэзии

1

   Раннее восприятие поэзии драгоценно. Оно ничем не может быть восполнено впоследствии. Вот почему так важно уже в молодости крепко и навсегда подружиться со стихами, сделать их неотъемлемой частью своей духовной жизни. Однако останавливаться в процессе постижения поэзии не следует. В особенности это относится к русской поэзии XIX века, где блистали гении А.С. Пушкина, Ф.И. Тютчева, М.Ю. Лермонтова, НА. Некрасова и др. Можно сказать, что их современникам-поэтам в какой-то мере не повезло. В другой литературе они могли быть звездами первой величины, в русской же оказались на втором плане.
   К счастью, в искусстве табель о рангах имеет лишь относительное значение: поэта избирают в любимые не по количеству переизданий. Современник великого Пушкина поэт Е.А. Баратынский писал:
Мой дар убог, и голос мой негромок,
Но я живу, и на земле моё
Кому-нибудь любезно бытиё:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих стихах: как знать? Душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И как нашёл я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.

   Он оказался прав. Русская поэзия золотого века по праву признана богатейшей в мире ещё и потому, что за великими, всем известными именами стоит много поэтов с «негромкими», скромными голосами, но сказавших своё оригинальное слово и ждущих встречи с современными читателями. И одинаково важно, с одной стороны, все полнее и глубже осваивать художественное наследие А.С. Пушкина, например, а с другой – открывать для себя всё новые и новые имена его талантливых современников.
   Русская поэзия много сделала для утверждения непреходящей ценности человека как личности гуманной, совестливой, честной и благородной. Побуждать человека к добру, к справедливости, к прекрасному – в продолжении этой вечной традиции мирового искусства видели русские поэты свой высокий долг.
   «Сердце наше – вечная тайна для нас самих… Непостижимо сердце человеческое», – эти слова В.Г. Белинского многое объясняют в гуманистическом содержании отечественной поэзии, посвятившей себя разгадке этой тайны. Мысль критика звучит особенно убедительно в наши дни, когда к читателю возвращаются шедевры русской лирики, созданные на религиозные мотивы, – В.А. Жуковским, А.С. Пушкиным, И.И. Козловым, Н.М. Языковым, М.Ю. Лермонтовым, А.Н. Майковым, К.Р., К.К. Случевским и др.
   В литературе первой трети XIX века властвовал романтизм. Среди других черт этого литературного направления надо выделить особенное внимание к внутреннему миру личности. Романтический герой представил в литературе новый тип человека – неудовлетворённого, мятущегося, противостоящего окружающему. В романтическом искусстве преобладает субъективное интуитивное восприятие действительности. Романтизм тяготеет к возвышенному. Стиль художника-романтика изобилует яркими языковыми средствами – эпитетами, метафорами, гиперболами и т. п.
   Романтическое искусство предоставило нашим поэтам-лирикам тот инструмент, с помощью которого они и проделали свои блестящие «операции на сердце»: мастерство тончайшего психологического анализа почти незаметных движений человеческого чувства, интуитивное, но глубокое проникновение в непостижимые иными средствами проявления интеллекта и эмоций. И несмотря на то, что поэзия XIX века была по преимуществу реалистической, влияние романтических тенденций оказалось и продолжительным, и благотворным. Русские поэты мечтали о большой аудитории, их творчество было демократичным. В нашей поэзии редкостью были рафинированная утонченность и аристократическая изысканность, рассчитанные на небольшой круг избранных ценителей. Однако это обстоятельство никак не повлияло на богатство и красоту поэтических форм русской лирики.
   Одним из самых сильных и благородных чувств, вдохновлявших поэтическое творчество, была любовь к Отечеству: «О родина святая! Какое сердце не дрожит, тебя благословляя!» – писал в самом начале XIX века В.А. Жуковский. Наша поэзия особенно подчеркивала предельное бескорыстие этого чувства:
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные преданья
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.

Но я люблю – за что, не знаю сам —
Её степей холодное мечтанье.
Её лесов безбрежных колыханье,
Разливы рек её, подобные морям…

(М. Ю. Лермонтов)
   Пейзажная лирика в русской литературе XIX века – уникальное, не имеющее себе равных в мировой поэзии явление. Времена года и суток, поля, леса, водопады и горы в стихах Пушкина, Баратынского, Лермонтова, Языкова, Тютчева, Фета, Полонского, Некрасова – это не только пластичные живописные картины, дающие осязаемый зрительно-слуховой образ, это еще и обязательно панорама тончайших движений человеческой души, глубокий анализ нравственно-психологического состояния личности, её переживаний, раздумий, анализ вечных проблем жизни человеческого духа.
   Бывает такое время, такое состояние, когда даже люди ранее не соприкасавшиеся с поэзией, с искусством испытывают неодолимую потребность говорить стихами. Язык поэзии – это язык любви. Поэты XIX века сказали нам на этом языке немало благородных и глубоких истин. Весь богатейший спектр человеческих чувствований, особенно тонких и сильных в возвышенные моменты, раскрывается перед читателем в их стихах:
Когда я был любим – в восторгах, в наслажденье,
Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.
Но я тобой забыт, – где счастья привиденье!
Ах! Счастием моим любовь твоя была!

Когда я был любим – тобою вдохновенный
Я пел, моя душа хвалой твоей жила;
Но я тобой забыт – погиб мой дар мгновенный!
Ах! Гением моим любовь твоя была!

Когда я был любим – дары благодеянья
В обитель нищеты рука моя несла;
Но я тобой забыт – нет в сердце состраданья!
Ах! Благостью моей любовь твоя была!

(В. А. Жуковский)
   Любовная лирика по понятным причинам особенно популярна у современного читателя и будет необходима людям всегда.
   Отечественная война 1812 г. пробудила общественное самосознание, возникло движение декабристов. В творчестве большинства поэтов той эпохи отразились вольнолюбивые идеи. Многие из них были среди самых передовых, прогрессивных людей своего времени. Поэзия выступала против бесчеловечности крепостного права, против жестокости и произвола самодержавия за высокие идеалы свободы, за уважение к человеческому достоинству. Не случайно между членами декабристских обществ оказалось много литературно одарённых людей. Есть глубокая связь между жизненной позицией человека, его идеалами, его деятельностью и потребностью сказать людям о своих целях и ожиданиях. Декабристское движение выдвинуло яркие поэтические имена К.Ф. Рылеева, А.И. Одоевского, В.К. Кюхельбекера и др.
   Вольнолюбивая поэзия отличается особенной силой убеждённости, накалом чувств, это страстная призывная речь, обращенная к современникам и потомкам:
Известно мне: погибель ждёт
Того, кто первый восстаёт
На утеснителей народа, —
Судьба меня уж обрекла,
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

(К. Ф. Рылеев)
   Круг проблем социального, этического, эстетического характера, исследованный в русской лирике, очень широк. Далеко не последнее место среди них принадлежит так называемым «вечным вопросам» бытия: жизни и смерти, памяти и забвения, верности и измены и т. п. Философичность русской поэзии – её важнейшая особенность и достоинство.

2

   Поэзия – немного таинственный мир. Ощущения, которые возникают при знакомстве с ним, всегда достаточно сложны. Он не торопится раскрывать свои загадки. Поэтому бывает обидно, когда читатель-верхогляд, бестрепетно отделив вольнолюбивые стихи от пейзажных, а элегии от баллад, считает, что знакомство с поэзией уже закончено, что возвращаться к прочитанному незачем. Поэзия, как жизнь, едина и целостна, и подобные операции (уж если без них не обойтись) должны иметь – это надо хорошо понять – только предварительный характер. Каждое стихотворение – сгусток поэтической мысли и чувства, оно возникает как результат вдохновения. Поэтому прежде всего важно проникнуться к нему глубоким уважением, бережно и терпеливо обращаться с ним.
   Не менее важно научиться отличать подлинные шедевры слова от ремесленных поделок. Воспитывать художественный вкус можно только на прекрасном. В этой книге – стихотворения, отобранные самым строгим, беспристрастным судьей – временем, и они помогут в этом деле. Они дадут, среди прочего, возможность понять, что глубокая, важная, нужная мысль, острое, яркое, сильное чувство сами по себе ещё не создают поэзии. Нужен талант, нужно ещё поэтическое мастерство. Мера таланта в поэзии во многом определяется способностью поэта найти форму, единственно возможную и должную для данного содержания и воплощающую особенности именно его художественного дарования. И М.Ю. Лермонтов, и Ф.И. Тютчев, и А.В. Кольцов откликнулись на гибель Пушкина. В стихотворениях «Смерть поэта», «29 января 1837 года» и «Лес» они выразили свою глубокую скорбь, боль, негодование. Но при всей общности – как непохожи эти произведения!
   Ни в коем случае, однако, не следует их размещать по шкале: лучше – хуже. В каждом есть своя позиция, своя сила, своя страсть. Первая примета истинной поэзии – присутствие в каждой строчке неповторимости, самобытности автора. Поэтому одним из эффективных путей постижения поэзии является знакомство с особенностями творческой индивидуальности поэта, обстоятельствами его жизни, своеобразием взглядов на задачи творчества, с оригинальностью художественной манеры.
   Другой путь «освоения» поэзии – знание закономерностей развития художественного слова в каждой конкретной стране и на каждом определённом временном отрезке, изучение особенностей стихосложения и системы языковых изобразительных и выразительных средств.
   Любить поэзию – значит всегда учиться поэзии. Для глубокого понимания поэтического слова полезно хорошо разбираться в жанровых признаках того или иного произведения: одно и то же слово звучит по-разному в элегии и басне, в балладе и эпиграмме, в послании и песне. В то же время, читая стихотворные строки, созданные мастерами в любом жанре, нельзя не обратить внимания на некоторые общие особенности поэтического слова. На первый взгляд, слова, прозвучавшие в стихотворениях, те же самые, что употребляются каждодневно в обыденной речи. Но только на первый взгляд: нужно присмотреться и прислушаться. Они те же и не те.
Белеет парус одинокой
В тумане моря голубом…
Что ищет он в стране далёкой?
Что кинул он в краю родном?

Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнется и скрипит…
Увы! Он счастия не ищет
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой!

   Картина, нарисованная Лермонтовым, настолько впечатляет, что, кажется, стоит только закрыть глаза и всё это можно увидеть и услышать. И когда человек, не видевший прежде моря, оказывается на его берегу и замечает вдали лодку под парусом, в памяти непременно всплывают бессмертные строки. Теперь читатель уже со знанием дела оценивает живописное мастерство Лермонтова: конкретным живым смыслом наполняются для него замечательные словесные находки: «в тумане моря голубом», «струя светлей лазури» и т. п.
   Однако, отдавая должное изобразительному таланту поэта, восхищаясь точностью, яркостью, пластичностью нарисованной им картины, нетрудно понять и почувствовать, что Лермонтов дал в своем стихотворении гораздо больше, чем зарисовку пейзажа.
   Слово в поэзии метафорично. Оно употребляется в переносных значениях и обнаруживает в контексте свой потайной, скрытый смысл. Трагическим содержанием наполняется эпитет «одинокий», когда осознаётся то значение символа «парус», какое он имел для Лермонтова и его современников. В пору последекабристской жизни в России лермонтовский «Парус» олицетворял страдание и тоску, неудовлетворенность и протест, ожидание и надежду. Он говорил о сомнениях и поисках. Во всем этом отразилось душевное состояние целого поколения. Конечно, неслучайно через десять лет герой своего времени Печорин скажет: «Я, как матрос, рождённый и выросший на палубе разбойничьего брига; его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…»
   Под пером гения двенадцатистрочное стихотворение выразило эпоху. Но рождённый конкретными историческими обстоятельствами лермонтовский «Парус» приобрёл затем, как и всякое подлинно художественное произведение, также и общечеловеческое звучание. В нём слышится и вечная тоска по идеалу, и призыв к действию, и осознание невозможности действовать, и многое другое, что постепенно обнаруживается и обнаруживается с годами. Здесь открывается еще одно свойство поэтического слова: его способность концентрировать в малом – огромное, сжимать, спрессовывать в поэтическом атоме картину мироздания.
   Каждому, кто любит поэзию и стремится проникнуть в её тайны, стоит понять сказанное одним из выдающихся мастеров и теоретиков русского стиха В.Я. Брюсовым: «В поэзии слово – цель; в прозе (художественной) слово – средство. Материал поэзии – слова, создающие образы и выражающие мысли; материал прозы (художественной) – образы и мысли, выраженные словами». Стихотворение Лермонтова «Парус» и отрывок из его романа «Герой нашего времени» хорошо иллюстрируют эту мысль.
   Путь в глубины поэтического слова, внутрь метафоры, начинается с конкретного зрительного, слухового, любого другого чувственного образа, возникающего в читательском сознании при первом непосредственном знакомстве с поэтическим текстом. Забота о полноте, яркости, глубине этого первоначального образа – гарантия успеха.
   Как этого добиться? Внимание, чуткость, воображение!
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее! поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.

   Кроме красок, которые щедро предоставляют поэту эпитеты, кроме сравнений, метафор и множества других изобразительных и выразительных средств языка, в распоряжении художника – аллитерации и ассонансы, специально рассчитанные на слух читателя.
   «Роняет лес багряный свой убор…» Глаз радуется великолепию осенних красок. Слух улавливает чуть слышный звук – хрустят под ногой тронутые первым морозом скошенные былинки на увянувшем поле. Этот звук воссоздается тончайшей аллитерацией «с-р-з» в словах «сребрит мороз». Не всем и в особенности начинающим любителям поэзии дано всё это увидеть и услышать. Но тем-то еще и ценен, интересен мир поэзии, что предоставляет безграничные возможности для интеллектуального, эмоционального и эстетического развития и совершенствования личности.
   «Чем отличаются стихи от прозы?» – вопрос, вызывающий иногда известные затруднения. Случается, отвечают: «В прозе нет рифмы, а в стихах она есть».
   Рифма, в начале XIX века её иногда называли еще «краесогласием», безусловно играет важнейшую роль в поэзии. Повторение одинаковых или похожих звуков в стихе имеет не только музыкальное значение. Недаром же поэты стремятся рифмовать самые важные для них слова. Хорошая рифма облагораживает стих, придает ему оригинальность. В рифме бывает видна творческая индивидуальность поэта. Друг Пушкина поэт В.К. Кюхельбекер признавался: «…рифма очень часто внушала мне новые неожиданные мысли, такие, которые бы мне никоим образом не пришли бы на ум, если бы я писал прозою; да, мера и рифма вдобавок учат кратко и сильно выражать мысль, выражать её молниею: у наших великих писателей в прозе эта же мысль расползается по целым страницам».
   В стиховедении рифме отведено почетное место. О ней написаны книги и трактаты. Установлено, что по ударению рифмы делятся на мужские (когда ударение падает на последний от конца слог строки: «голубом – родном»), женские (когда под ударением находится второй от конца строки слог: «одинокой – далёкой») и дактилические («странники – изгнанники», здесь ударение находится на третьем слоге от конца строки).
   «Ну, женские и мужеские слоги! – шутливо командовал Пушкин своим рифмам. – Слушай! Равняйся… и по три в ряд в октаву заезжай!»
   Однако самые обширные знания в стиховедении, самое виртуозное владение рифмой и другими поэтическими средствами и приемами не в состоянии сделать человека истинным поэтом. Пятнадцатилетний Пушкин совершенно справедливо утверждал: «Не тот поэт, кто рифмы плесть умеет и, перьями скрыпя, чернила не жалеет».
   Несмотря на всю важность, всё значение рифмы, не в ней отличие стихотворной речи от прозаической. Хотя бы потому, что бывают белые стихи, т. е. стихи без рифмы. Таково, например, известное стихотворение Пушкина «Вновь я посетил…». Стихи отличаются от прозы особенной ритмической организацией. Этот ответ не означает, что в художественной прозе нет ритма. Он есть. Но в прозе ритм однопланов, однозвучен. А в стихах ритм создается чередованием ударных и безударных гласных звуков; ритмично чередование количества слогов в строках, ритмична по своей природе рифма и т. п. Специалисты-стиховеды утверждают, что в стихе на разных уровнях – звуковом, синтаксическом, строфическом и т. д. – насчитывается более десяти различных ритмов. Их сложное перекрещивание-переплетение создает ритмический музыкальный рисунок стихотворения.
   Итак, есть много средств, с помощью которых из простого слова возникает слово художественное, поэтическое, несущее иной смысл, иное качество и имеющее иную функцию. Цель этого слова – пробуждать в человеке ум и душу, «воспитывать совесть и ясность ума» (А.П. Чехов).
   В.Г. Белинский считал, что «Поэзия есть выражение жизни или, лучше сказать, сама жизнь. Мало этого: в поэзии жизнь более является жизнью, нежели в самой действительности».

3

   История русской словесности полна парадоксов. Нет ничего удивительного в том, что одно и тоже произведение прочитывается по-разному не только в разные времена, но и разными людьми, живущими в одну эпоху. В конце концов, свободно созданное произведение и восприниматься может независимо даже от того, что собирался сказать в нём автор.
   Однако любая попытка установить обязательные рекомендации к толкованию текста, как правило, приводит к искажениям, подчас совершенно изменяющим смысл прочитанного произведения искусства. И неважно, установлены ли эти рекомендации самими читателями, предписаны ли учебными программами или навязаны историко-философскими концепциями общественного устройства.
   История русской литературы сложилась так, что сегодня кажется, будто все лимиты, предназначенные, на первый взгляд, поэтическому слову всего XIX века, достались стихотворцам только начала века – А. Пушкину, М. Лермонтову, поэтам плеяды – Е. Баратынскому, П. Вяземскому, Д. Давыдову, Н. Языкову и другим их современникам. Действительно, взгляните на последующие поколения их потомков – А. Герцен, И. Гончаров, И. Тургенев, М. Салтыков-Щедрин, Ф. Достоевский, Л. Толстой, А. Чехов. В тени их многотомных сочинений подчас и не разглядеть поэтов-современников. Во всяком случае в школьных учебных материалах имена К. Случевского, А. Апухтина, А. Плещеева попадаются как исключение.
   В советское время, когда послепушкинская эпоха квалифицировалась как второй этап в развитии русского освободительного движения, был произведен соответствующий отбор произведений для школы и вуза и осуществлена радикальная их переоценка. Цель была предельно ясна. Истоки революции 1917 г. и советской системы отыскивались задолго до их появления, и тем доказывалось, что начиная от декабристов, смысл русского общественного движения был в подготовке к ним. Использовалась нехитрая методика. Полностью изымались имена поэтов, далёких от революционных настроений, у остальных рекомендовались главным образом произведения, готовые помочь воспитанию будущих «освободителей» России. Надо ли упоминать, что значительный массив стихотворений, связанных с религиозной тематикой, исчез совершенно? Дело доходило до анекдотов. Десятилетие семнадцатого года приветствовали, ссылаясь на пушкинский дар пророчества, строкой: «Октябрь уж наступил». Главным героем «Капитанской дочки», не обращая внимания на название произведения и эпиграф к нему, был утвержден Емельян Пугачёв.
   В XX веке заражённые тоталитаризмом советские литературные чиновники осмелились изымать из русской культурной жизни Достоевского и Лескова. Уже в XXI веке некто иной, как сам министр культуры, выступил по всероссийскому телевидению с обстоятельной передачей, направленность и цель которой не вызывали никаких сомнений: «Русская литература умерла» – так назывался этот шедевр эстетической мысли.
   В то время как человеческая душа всё острее испытывает потребность в красоте, добре и справедливости, как красота окружающего мира исчезает из поля зрения современного человека, такие богатейшие источники прекрасного, как русская поэзия, находятся под угрозой полного исчезновения.
   Звучат ли сегодня в школах и вузах имена Я.П. Полонского, А.Н. Майкова, Л.Н. Трефолева, С.Д. Дрожжина, И.З. Сурикова и десятков других, составивших в своё время гордость русской поэзии? Не пришло ли время восстановить русскую словесность в возможно полном объёме, чтобы помочь читателю успешно противостоять жадности, дикости, бескультурью?
   Совершенно неважно, кем и когда создано произведение искусства. Если оно служит высоким и благородным целям, оно должно быть известно читателю. Д. Самойлов прав:
Пусть нас увидят без возни,
Без козней, розни и надсады.
Тогда и скажется: «Они
Из поздней пушкинской плеяды».
Я нас возвысить не хочу.
Мы – послушники ясновидца.
Пока в России Пушкин длится,
Метелям не задуть свечу.

   Пришло время представить читателю русскую поэзию без целенаправленного отбора «нужных» произведений и тенденциозных купюр! Всё созданное русской поэзией принадлежит всем людям для удовлетворения личных потребностей каждого из них.

Часть I

Поэты-радищевцы

   В 1801 г., после возвращения А.Н. Радищева из ссылки, вокруг него сложился кружок молодых единомышленников – «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств» – И.П. Пнин, В.В. Попугаев, И.М. Борн, А.Х. Востоков и др. В историю литературы они вошли под именем поэтов-радищевцев. У них был свой журнал «Северный вестник» и альманах «Свиток муз». В разное время с «Вольным обществом…» сотрудничали Н.И. Гнедич, К.Н. Батюшков и другие литераторы.
   Мировоззрение и деятельность поэтов-радищевцев носили просветительский характер. Они были убежденными последователями и наследниками как французского, так и русского Просвещения XVIII века. Члены «Вольного общества…» ратовали за уважение к человеческой личности, за строгое соблюдение законов, за справедливый суд. Гражданин, по их убеждению, имел право свободно мыслить и безбоязненно утверждать Истину и Добродетель.
   В своей творческой деятельности поэты-радищевцы были привержены к традициям классицизма. Их излюбленными поэтическими жанрами стали ода, послание, эпиграмма. Поэты-радищевцы успешно работали и в публицистике. Следуя за автором «Путешествия из Петербурга в Москву», его ученики и последователи оказались более умеренными и осторожными, уповая не столько на революционные выступления народов, сколько на мирные преобразования. Одной из причин этого могла быть обстановка, сложившаяся в России в самом начале XIX века и охарактеризованная А.С. Пушкиным как «днейАлександровых прекрасное начало».
   Но к 1807 г. даже умеренный демократизм «Вольного общества…» стал привлекать к себе недоброжелательное внимание, и вскоре оно прекратило свое существование.
   Сделанное поэтами-радищевцами должно быть оценено как интересный и значительный этап в развитии русской гражданской поэзии.
   «Вольное общество…» возродилось в 1816 г. и просуществовало до 1825 г. Однако с тем обществом, что действовало в начале века, его объединяло только название.

И.П. Пнин
(1773–1805)

   Немало горя пережил Иван Петрович Пнин из-за своего происхождения. Он был незаконорождечным сыном фельдмаршала Н.В. Репнина. Видимо, по настоянию отца он пытался сделать военную карьеру, но в 1797 г. оставил государственную службу. Он вернулся к ней, уже на гражданском поприще, после смерти Павла I в 1801 г. Огромное влияние на него оказала личность и деятельность А.Н. Радищева, с которым он успел познакомиться незадолго до его смерти.
   Уважение и авторитет, которыми пользовался И.П. Пнин среди членов «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», сделали его президентом этого общества.
   Стихи Пнина написаны в том же классицистическом духе, что и произведения его соратников по «Вольному обществу…». Его основным публицистическим сочинением был «Опыт о просвещении относительно к России». О характере и направленности этого труда свидетельствует тот факт, что не распроданная часть тиража «Опыта…» была конфискована, а второе издание запрещено.
   Ранняя смерть помешала реализоваться разносторонним дарованиям этого незаурядного человека.
   [На смерть А.Н. Радищева]
Итак, Радищева не стало!
Мой друг, уже во гробе он!
То сердце, что добром дышало,
Постиг ничтожества закон;
Уста, что истину вещали,
Увы! навеки замолчали.
И пламенник ума погас;
Сей друг людей, сей друг природы,
Кто к счастью вёл путём свободы,
Навек, навек оставил нас!
Оставил и прешел к покою.
Благословим его мы прах!
Кто столько жертвовал собою
Не для своих, но общих благ,
Кто был отечеству сын верный,
Был гражданин, отец примерный
И смело правду говорил,
Кто ни пред кем не изгибался,
До гроба лестию гнушался, —
Я чаю, тот – довольно жил.

   Сентябрь 1802

   ЧЕЛОВЕК
   [В отрывках]
Зерцало Истины превечной,
Бытии всех зримых обща мать,
Щедрот источник бесконечный,
В ком счастье мы должны искать,
Природа! Озари собою
Рассудок мой, покрытый мглою,
И в недро таинств путь открой.
Премудростью твоей внушенный,
Без страха, ум мой просвещенный
Пойдет вслед истине святой.

О Истина! Мой дух живится,
Паря в селения твои;
За чувством чувство вновь родится,
Пылают мысли все мои.
Ты в сердце мужество вливаешь,
Унылость, робость прогоняешь,
С ума свергаешь груз оков.
Уже твой чистый взор встречаю,
Другую душу получаю
И человека петь готов.

Природы лучшее созданье,
К тебе мой обращаю стих!
К тебе стремлю моё вниманье,
Ты краше всех существ других.
Что я с тобою ни равняю,
Твои дары лишь отличаю
И удивляюся тебе.
Едва ты только в мир явился,
И мир мгновенно покорился,
Приняв тебя царем себе.

Ты царь земли – ты царь вселенной,
Хотя ничто в сравненьи с ней.
Хотя ты прах один возженный,
Но мыслию велик своей!
Предпримешь что – вселенна внемлет,
Творишь – всё действие приемлет,
Ни в чём ни видишь ты препон.
Природою распоряжаешь,
Всем властно в ней повелеваешь
И пишешь ей самой закон.

<…>

Какой ум слабый, униженный
Тебе дать имя ЧЕРВЯ смел?
То раб несчастный, заключенный,
Который чувствий не имел:
В оковах тяжких пресмыкаясь
И с червем подлинно равняясь,
Давимый сильною рукой,
Сначала в горести признался,
Потом в сих мыслях век остался:
Что ЧЕЛОВЕК ЛИШЬ ЧЕРВЬ ЗЕМНОЙ

Прочь, мысль презренная! Ты сродна
Душам преподлых лишь рабов,
У коих век мысль благородна
Не озаряла мрак умов.
Когда невольник рассуждает?
Он заблужденья лишь сплетает,
Не знав природы никогда.
И только то ему священно,
К чему насильством принужденно
Бывает движим он всегда.

В каком пространстве зрю ужасном
РАБА от ЧЕЛОВЕКА я?
Один – как солнце в небе ясном.
Другой – так мрачен, как земля.
Один есть всё, другой ничтожность.
Когда б познал свою раб должность,
Спросил природу, рассмотрел:
Кто бедствий всех его виною? —
Тогда бы тою же рукою
Сорвал он цепи, что надел.

<…>

Скажи мне наконец: какою
Ты силой свыше вдохновен,
Что всё с премудростью такою
Творить ты в мире научен?
Скажи!.. Но ты в ответ вещаешь,
Что ты существ не обретаешь,
С небес которые б сошли,
Тебя о нуждах известили,
Тебя бы должностям учили
И в совершенство привели.

Ужель ты сам всех дел виною,
О человек! Что в мире зрю?
Снискавши мудрость сам собою
Чрез ТРУД и ОПЫТНОСТЬ свою,
Прешел препятствий ты пучину,
Улучшил ты свою судьбину,
Природной бедности помог,
Суровость превратил в доброту,
Влиял в сердца любовь, щедроту, —
Ты на земле, что в небе Бог!

   1804

В.В. Попугаев
(1778/79—1816)

   Деятельность Василия Васильевича Попугаева была разнообразной и интенсивной. Он писал художественную прозу (повесть «Аптекарский остров, или Бедствия любви», 1800), стихи (сборник «Минуты муз», 1801), публицистические трактаты (очерк «Негр», 1801; «О благоденствии народных обществ», 1807). Только без малого через сто пятьдесят лет был опубликован его труд «О рабстве и его начале и следствиях в России».
   Активно участвовал Попугаев и в общественной деятельности, в течение многих лет работая в «Комиссии по составлению законов». Однако его радикализм и-последовательность в отстаивании своих убеждений сослужили ему плохую службу. Основатель и активный участник «Вольного общества…», он к 1811 г. был вытеснен из него сторонниками более умеренных взглядов, а через год уволен и из «Комиссии…». «Дней Александровых прекрасное начало» давно закончилось.

   СЧАСТЬЕ
Счастлив, кто злато презирает,
Смеётся пышности, честям,
Богатств огромных избегает,
Не ходит знатных по домам!

Кто горды ласки сибаритов
Презреньем позлащенных чтёт
И из наружно скромных видов
Сердца змеины узнаёт.

В угодность знатну господину
Кто ставит в стыд себе ласкать,
Из уваженья к роду, чину
Несчастных в бедства повергать.

Но в тихом круге обитает
Семейства, милых и родных,
И боле счастия не знает,
Как быть в объятиях драгих.

Высокость нас не защищает,
Богатства Крезовы от бед,
И царь на троне унывает,
И бедный счастливо живет.

   1801

   ВОЗЗВАНИЕ К ДРУЖБЕ
Дружба! Дар небес бесценный,
Сладкий нектар жизни сей,
Гений мира всей вселенной,
Божество души моей!
Низлети с кругов эфирных,
Ниспади на круг земной, —
Да услышим глас в зефирных
Тихих веяньях мы твой.
В жилах наших огнь прольётся,
Сердце смертно оживит,
Страшной брани огнь уймется,
Агнца с волком примирит;
Гордость – изверг утесненья —
Истребится пред тобой,
В все живущие творенья
Водворится мир, покой.
Раб не будет пресмыкаться
Пред владыкою своим,
Тяжки цепи истребятся,
Зло рассеется, как дым.
Крез услышит бедных стоны,
Будет сирому внимать
И несчетны миллионы
К их лишь благу собирать.
Процветёт страна счастлива
Мест Аркадии златой,
Лавр зелёный и олива
Соплетут союз с собой.
Дружба! Дар небес бесценный,
Утешитель жизни сей!
Ниспустись на мир сей бренный,
Дай покой вселенной всей.

   1801

   ЭПИГРАММА
Сто душ имеешь ты, поверю, за собой;
Да это и когда я мнил опровергать?!
Назвав тебя БЕДНЯК, – хотел лишь я сказать,
Что нет в тебе одной.

   1801

И.М. Борн
(1778–1851)

   Литературная деятельность Ивана Мартыновича Борна была непродолжительной, и его литературное наследие невелико. В прозе это «Эскиз рассуждения об успехах просвещения», в поэзии несколько стихотворений, в разное время напечатанных в альманахе «Свиток муз».
   Одно из основных его произведений – «На смерть Радищева. К О[бществу] л[юбителей] и[зящного]». Обращение в стихах прерывается в нём рассуждениями в прозе.
   В дальнейшем И.М. Борн издал книгу «Краткое руководство к российской словесности» (1807), после чего занятия литературой прекратил, поступил на государственную службу, а в конце жизни, уже будучи в отставке, «провёл старость свою привольно в путешествиях по разным странам Европы».
   НА СМЕРТЬ РАДИЩЕВА К О[бществу] л[юбителей] и[зящного]»
   (В отрывках)

   <…>
   Друзья! Посвятим слезу сердечную памяти Радищева. Он любил истину и добродетель. Пламенное его человеколюбие жаждало озарить всех своих собратий сим немерцающим лучом вечности; жаждало видеть мудрость, воссевшую на троне всемирном. Он зрел лишь слабость и невежество, обман под личиною святости – и сошёл во гроб. Он родился быть просветителем, жил в утеснении – и сошёл во гроб. В сердцах благодарных патриотов да сооружится ему памятник, достойный его!

   <…>
Ты в сферах неизвестных скрылся
От бренных глаз земных;
Но смерти нет! Ты там явился
В кругу существ иных.
Другие чувства, ум и воля
Там исполняют дух:
Стократ блаженнее днесь доля
Твоя, бессмертный дух!

   Сентябрь 1802

   ОДА К ИСТИНЕ
Богиня моя! Ты в рощах священных,
Где редко странник с тобою беседует,
Приемлешь жертву восторгов чистую
От чуждого низких страстей.

О вы, радости, там неизвестные,
Где вечная борьба мятежных желаний
Мелкие души без цели свергает
В алчну бездну ничтожества.

Вы спутницы того, кто умеет,
Уединяясь, собой наслаждаться;
Вы вливаете в душу счастливого
Вдохновенья огнь сладчайший.

Оком быстрейшим им измеряется
Бездна, полная миров неисчётных;
В тайных жилищах творящей природы
Он видит законы её.

Сколько искусство могло подражать ей
В твореньях великих исследует он;
Всё, что изящно, – рождает благое,
Всякое зло – горесть, беду.

Будучи сыном отечества славы,
Усердием дышит о благе его;
Премудрость законов благословляет,
Злых тиранов в сердцах клянёт.

Богиня моя! святая истина!
Тебе фимиам сердечныя жертвы
Приносит чуждый корыстной надежды
Страха, сына невежества.

   1803

А.Х. Востоков
(1781–1864)

   Филологи знают Александра Христофоровича Востокова как автора научных трудов: «Опыт о русском стихосложении» (1812), «Рассуждение о славянском языке» (1820), «Описание русских и славянских рукописей Румянцевского музея» (1842), две «Русские грамматики», издание «Остромирова Евангелия» и др.
   Менее известно, что в молодости Востоков был деятельным членом «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», писал стихи и даже издал целую их книгу: «Опыты лирические и другие мелкие сочинения в стихах» (1805–1806). Критика с одобрением отозвалась об этом сборнике, назвав его «приятным подарком российской словесности». Менее популярны были повести в стихах «Светлана и Мстислав», «Певислад и Зора». В 20-е годы внимание привлекли переводы Востоковым арабских народных песен.
   Будучи знатоком теории русского стиха и оставаясь в пределах классицистической поэтики, Востоков выделялся среди поэтов-радищевцев благодаря разнообразию ритмического рисунка своих стихотворений, богатству форм и приёмов стихосложения (белый и вольный стих, изощрённость фоники и т. д.).

   ОДА ДОСТОЙНЫМ
Дщерь Всевышнего, чистая Истина!
Ты, которая страстью не связана.
Будь днесь музой поэту нельстивому
И Достойным хвалу воспой!

Дети счастия, саном украшены!
Если вы под сияющей внешностью
Сокрываете слабую, низкую
Душу, – свой отвратите слух.

К лаврам чистым и вечно невянущим
Я, готовя чело горделивое,
Только Истину чту поклонением;
А пред вами ль мне падать ниц?

Нет, – кто, видев, как страждет отечество,
Жаркой в сердце не чувствовал ревности
И в виновном остался бездействии, —
Тот не стоит моих похвал.

Но кто жертвует жизнью, имением,
Чтоб избавить сограждан от бедствия
И доставить им участь счастливую, —
Пой, святая, тому свой гимн!

<…>

Но кто к славе бессмертной чувствителен,
Тот потщится, о Граждане, выполнить
Долг священный законов блюстителя,
И примет хвалу веков.

И такому-то, муза божественна,
О, такому лишь слово хваления,
В важном тоне, из уст благопеснивых,
Рцы языком правдивым ты!

   12 марта 1801

   К СТРОИТЕЛЯМ ХРАМА ПОЗНАНИЙ
Вы, коих дивный ум, художнически руки
Полезным на земли посвящены трудам,
Чтоб оный созидать великолепный храм,
Который начали отцы, достроят внуки!
До половины днесь уже воздвигнут он:
Обширен, и богат, и светл со всех сторон;
И вы взираете весёлыми очами
На то, что удалось к концу вам привести.
Основа твёрдая положена под вами,
Вершину здания осталося взнести.
О, сколь счастливы те, которы довершенный
И приукрашенный святить сей будут храм!
И мы, живущи днесь, и мы стократ блаженны,
Что столько удалось столпов поставить нам
В два века, столько в нём переработать камней,
Всему удобную, простую форму дать:
О, наши статуи украсят храм познаний,
Потомки будут нам честь должну отдавать!
Как придут жертвовать в нём истине нетленной
И из источников науки нектар пить,
Рекут они об нас: «Се предки незабвенны,
Которы тщились сей храм соорудить;
Се Галилей, Невтон, Лавуазье, Гальвани,
Франклин, Лафатер, Кант – бессмертные умы,
Без коих не было б священных здесь собраний,
Без коих долго бы ещё трудились мы».
Итак, строители, в труде не унывайте
Для человечества! – Уже награды
Вам Довольно в вас самих, но большей уповайте;
Готовьтесь к звёздным вы бессмертия венцам!

   1802–1803

И.А. Крылов
(1769–1844)

   Иван Андреевич Крылов родился в семье армейского офицера в Москве. Ему не исполнилось еще и десяти лет, когда умер отец, оставивший семью без средств к существованию. Мальчик был вынужден поступить на службу в Казённую палату.
   Литературные интересы Крылова проявились рано. В двадцатилетнем возрасте он уже издавал сатирический журнал «Почта духов». Его первая пьеса – «Кофейница» – была написана пятью годами раньше. Драматургии Крылов отдал много времени и сил. Пьесы «Модная лавка» и «Урок дочкам» (1807) пользовались большой известностью. Пробовал Крылов свои силы и в прозе (повесть «Каиб», 1792). Однако истинное призвание он нашёл в другой области литературы.
   Основным поэтическим жанром Крылова становится басня. Когда его спросили, отчего он предпочёл басни другим жанрам, последовал ответ: «Этот род понятен каждому: его читают и слуги, и дети».
   В образах животных и вещей у Крылова без труда угадываются характерные типы людей и отношения между ними. В маленьких стихотворениях баснописец сумел создавать законченные ситуации и характеры. Подчеркнутая условность жанра не мешала поэту откликаться на актуальные проблемы и события своего времени: отношения помещиков и крестьян («Листы и Корни» и др.), Отечественная война 1812 г. («Волк на псарне» и др.).
   Важнейшей чертой басен Крылова была их народность, что единодушно признавали его главной заслугой представители самых различных литературных школ и течений. Н.В. Гоголь утверждал, что «звери у него мыслят и поступают слишком по-русски… всюду у него Русь и пахнет Русью». Это обстоятельство и позволило Крылову занять достойное место в богатой мировой басенной традиции. Обращаясь к сюжетам и мотивам Эзопа, Лафонтена, Лессинга и других мастеров басенного жанра, он умел неизменно сохранять неповторимость своей творческой индивидуальности. Не менее важным и значительным достоинством крыловских басен является заключённая в них сила обобщения. Не случайно многие выражения по сей день бытуют в языке как пословицы и поговорки: «А Васька слушает да ест», «Ай, Моська, знать она сильна, что лает на слона», «У сильного всегда бессильный виноват», «А Ларчик просто открывался», «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку», «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь», «Слона-то я и не приметил», «Недаром говорится, что дело мастера боится» и многие, многие др.
   Басни Крылова несут в себе сильный нравственный и эмоциональный заряд, который ещё усиливается благодаря их разговорной интонации и предельно простому языку.
   Басня – это, как правило, сатирический жанр. У Крылова обнаруживается широкий круг общественно-политических ситуаций и типов, против которых обращена его сатира: «Лев на ловле», «Рыбья пляска», «Слон на воеводстве» и др. Но излюбленным объектом осмеяния стали у него общечеловеческие пороки («Лжец», «Стрекоза и Муравей», «Демьянова уха», «Слон и Моська», «Ворона и Лисица» и др.).
   Успех басен Крылова хорошо объяснил В.Г. Белинский: «Всякий человек, выражающий в искусстве жизнь народа… всякий такой человек есть явление великое, потому что он своею жизнью выражает жизнь миллионов. Крылов принадлежит к числу таких людей. Он баснописец, – но это еще не важно; он поэт, но и это еще не дает патента на великость: он баснописец и поэт народный – вот в чём его великость… В этом же самом заключается и причина того, что все другие баснописцы, пользовавшиеся не меньшею Крылова известностью, теперь забыты, а некоторые даже пережили свою славу. Слава же Крылова всё будет расти и пышнее расцветать до тех пор, пока не умолкнет звучный и богатый язык в устах великого и могучего народа русского».
   Справедливость этой оценки и сегодня очевидна.

   ВОРОНА И ЛИСИЦА
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
Вороне где-то Бог послал кусочек сыру;
На ель ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала.
На ту беду лиса близёхонько бежала;
Вдруг сырный дух лису остановил:
Лисица видит сыр, – Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит,
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие пёрушки! Какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица,
Ведь ты б у нас была царь-птица!»
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье спёрло, —
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во всё воронье горло:
Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

   1808

   ЛАРЧИК
Случается нередко нам
И труд и мудрость видеть там,
Где стоит только догадаться,
За дело просто взяться.

К кому-то принесли от мастера Ларец.
Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался;
Ну, всякий ларчиком прекрасным любовался.
Вот входит в комнату механики мудрец.
Взглянув на ларчик, он сказал: «Ларец с секретом
Так; он и без замка;
А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;
Не смейтесь так исподтишка!
Я отыщу секрет и ларчик Вам открою:
В механике и я чего-нибудь да стою».
Вот за Ларец принялся он:
Вертит его со всех сторон
И голову свою ломает;
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.
Тут, глядя на него, иной Качает головой;
Те шепчутся, а те смеются меж собой,
В ушах лишь только отдается:
«Не тут, не так, не там!»
Механик пуш, е рвется.
Потел, потел; но наконец устал,
От Ларчика отстал
И, как открыть его, никак не догадался:
А Ларчик просто открывался.

   1808

   ВОЛК И ЯГНЕНОК
У сильного всегда бессильный виноват:
Тому в Истории мы тьму примеров слышим.
Но мы Истории не пишем;
Но вот о том как в баснях говорят.

Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;
И надобно ж беде случиться,
Что около тех мест голодный рыскал Волк.
Ягненка видит он, на добычу стремится;
Но, делу дать хотя законный вид и толк,
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питье
Мое
С песком и с илом?
За дерзость такову
Я голову с тебя сорву».
«Когда светлейший Волк позволит,
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью
От Светлости его шагов я на сто пью;
И гневаться напрасно он изволит:
Питья мутить ему никак я не могу», —
«Поэтому я лгу!
Негодный! Слыхана ль такая дерзость в свете!
Да помнится, что ты ещё в запрошлом лете
Мне здесь же как-то нагрубил;
Я этого, приятель, не забыл!» —
«Помилуй, мне еще и от роду нет году», —
Ягненок говорит. «Так это был твой брат». —
«Нет братьев у меня». – «Так это кум иль сват,
И, словом, кто-нибудь из вашего же роду.
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
Вы все мне зла хотите,
И если можете, то мне всегда вредите;
Но я с тобой за их разведаюсь грехи». —
«Ах, я чем виноват?» —
«Молчи! Устал я слушать.
Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».
Сказал и в темный лес Ягненка поволок.

   1808

   СТРЕКОЗА И МУРАВЕЙ
Попрыгунья Стрекоза
Лето красное пропела;
Оглянуться не успела,
Как зима катит в глаза.
Помертвело чисто поле;
Нет уж дней тех светлых боле,
Как под каждым ей листком
Был готов и стол, и дом.
Всё прошло: с зимой холодной
Нужда, голод настает;
Стрекоза уж не поёт:
И кому же в ум пойдет
На желудок петь голодный!
Злой тоской удручена,
К Муравью ползет она:
«Не оставь меня, кум милой!
Дай ты мне собраться с силой
И до вешних только дней
Прокорми и обогрей!» —
«Кумушка, мне странно это:
Да работала ль ты в лето?»
Говорит ей Муравей.
«До того ль, голубчик, было?
В мягких муравах у нас
Песни, резвость всякий час,
Так, что голову вскружило». —
«А, так ты…» – «Я без души
Лето целое всё пела». —
«Ты всё пела? Это дело:
Так поди же попляши!».

   1808

   СЛОН И МОСЬКА
По улицам Слона водили,
Как видно, напоказ.
Известно, что Слоны в диковинку у нас,
Так за Слоном толпы зевак ходили.
Отколе ни возьмись, навстречу Моська им.
Увидевши Слона, ну на него метаться,
И лаять, и визжать, и рваться;
Ну так и лезет в драку с ним.
«Соседка, перестань срамиться, —
Ей Шавка говорит: – тебе ль с Слоном возиться ?
Смотри, уж ты хрипишь, а он себе идет
Вперед
И лаю твоего совсем не примечает». —
«Эх, эх! – ей Моська отвечает: —
Вот то-то мне и духу придает,
Что я, совсем без драки,
Могу попасть в большие забияки.
Пускай же говорят собаки:
«Ай, Моська! Знать, она сильна,
Что лает на Слона!»

   1808

   ЛИСИЦА И ВИНОГРАД
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нем винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись;
А кисти сочные, как яхонты, горят:
Лишь то беда, висят они высоко:
Отколь и как она к ним не зайдет,
Хоть видит око,
Да зуб неймет.
Пробившись попусту час целый,
Пошла и говорит с досадою: «Ну что ж!
На взгляд-то он хорош,
Да зелен – ягодки нет зрелой;
Тотчас оскомину набьешь».

   1808

   ПЕТУХ И ЖЕМЧУЖНОЕ ЗЕРНО
Навозну кучу разрывая,
Петух нашел Жемчужное Зерно
И говорит: «Куда оно?
Какая вещь. пустая!
Не глупо ль, что его высоко так ценят?
А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну ячменному: оно не столь хоть видно,
Да сытно».

Невежи судят точно так:
В чем толку не поймут, то все у них пустяк.

   1809

   ЛИСТЫ И КОРНИ
В прекрасный летний день,
Бросая по долине тень,
Листы на дереве с зефирами шептали,
Хвалились густотой, зеленостью своей
И вот как о себе зефирам толковали:
«Не правда ли, что мы краса долины всей?
Что нами дерево так пышно и кудряво,
Раскидисто и величаво?
Что б было в нем без нас? Ну, право,
Хвалить себя мы можем без греха!
Не мы ль от зноя пастуха,
И странника в тени прохладной укрываем?
Не мы ль красивостью своей
Плясать сюда пастушек привлекаем?
У нас же раннею и позднею зарей
Насвистывает соловей.
Да вы, зефиры, сами
Почти не расстаетесь с нами». —
«Примолвить можно бы спасибо тут и нам», —
Им голос отвечал из-под земли смиренно.
«Кто смеет говорить столь нагло и надменно!
Вы кто такие там,
Что дерзко так считаться с нами стали?» —
Листы, по дереву шумя, залепетали.
«Мы те, —
Им снизу отвечали, —
Которые, здесь роясь в темноте,
Питаем вас. Ужель не узнаете?
Мы – Корни дерева, на коем вы цвете.
Красуйтесь в добрый час!
Да только помните ту разницу меж нас,
Что с новою весной лист новый народится;
А если корень иссушится,
Не станет дерева, ни вас».

   1811

   КВАРТЕТ
Проказница-Мартышка,
Осел,
Козел
Да косолапый Мишка
Затеяли сыграть Квартет.
Достали нот, баса, альта, две скрипки
И сели на лужок под липки —
Пленять своим искусством свет.
Ударили в смычки, дерут, а толку нет.
«Стой, братцы, стой! – кричит Мартышка, —
Погодите!
Как музыке идти? Ведь вы не так сидите.
Ты с басом, Мишенька, садись против альта,
Я, прима, сяду против вторы;
Тогда пойдет уж музыка не та:
У нас запляшут лес и горы!»
Расселись, начали Квартет;
Он все-таки на лад нейдет.
«Постойте ж, я сыскал секрет, —
Кричит Осел: – мы, верно, уж поладим,
Коль рядом сядем».
Послушались Осла: уселись чинно в ряд,
А все-таки Квартет нейдет на лад.
Вот пуще прежнего пошли у них разборы
И споры,
Кому и как сидеть.
Случилось Соловью на шум их прилететь.
Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье
«Пожалуй, – говорят: – возьми на час терпенье,
Чтобы Квартет в порядок наш привесть:
И ноты есть у нас, и инструменты есть;
Скажи лишь, как нам сесть!» —
«Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье
И уши ваших понежней, —
Им отвечает Соловей: —
А вы, друзья, как ни садитесь,
Все в музыканты не годитесь».

   1811

   ОСЕЛ И СОЛОВЕЙ
Осел увидел Соловья
И говорит ему: «Послушай-ка, дружище!
Ты, сказывают, петь великий мастерище:
Хотел бы очень я
Сам посудить, твое услышав пенье,
Велико ль подлинно твое уменье?»
Тут Соловей являть свое искусство стал:
Защелкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался;
То нежно он ослабевал
И томной вдалеке свирелью отдавался,
То мелкой дробью вдруг по роще рассыпался.
Внимало все тогда
Любимцу и певцу Авроры.
Затихли ветерки, замолкли птичек хоры,
И прилегли стада.
Чуть-чуть дыша, пастух им любовался
И только иногда,
Внимая соловью, пастушке улыбался.
Скончал певец.
Осёл, уставясь в землю лбом,
«Изрядно, – говорит: – сказать неложно,
Тебя без скуки слушать можно;
А жаль, что незнаком
Ты с нашим петухом:
Еще б ты боле навострился,
Когда бы у него немножко поучился».
Услыша суд такой, мой бедный Соловей
Вспорхнул – и полетел за тридевять полей.
Избави Бог и нас от этаких судей.

   1811

   ЛЖЕЦ
Из дальних странствий возвратясь,
Какой-то дворянин (а может быть, и князь),
С приятелем своим пешком гуляя в поле,
Расхвастался о том, где он бывал,
И к былям небылиц без счету прилыгал.
«Нет, – говорит, что я видал,
Того уж не увижу боле.
Что здесь у вас за край?
То холодно, то очень жарко,
То солнце спрячется, то светит слишком ярко.
Вот там-то прямо рай!
И вспомнишь, так душе отрада!
Ни шуб, ни свеч совсем не надо:
Не знаешь век, что есть ночная тень,
И круглый божий год все видишь майский день.
Никто там не садит, ни сеет;
А если б посмотрел, что там растет и зреет!
Вот в Риме, например, я видел огурец:
Ах, мой творец!
И по сею не вспомнюсь пору!
Поверишь ли? Ну, право, был он с гору». —
«Что за диковина! – приятель отвечал: —
На свете чудеса рассеяны повсюду;
Да не везде их всякий примечал.
Мы сами вот теперь подходим к чуду,
Какого ты нигде, конечно, не встречал,
И я в том спорить буду.
Вон, видишь ли через реку тот мост,
Куда нам путь лежит? Он с виду хоть и прост,
А свойство чудное имеет:
Лжец ни один у нас по нем пройти не смеет:
До половины не дойдет —
Провалится и в воду упадет;
Но кто не лжет,
Ступай по нем, пожалуй, хоть в карете». —
«А какова у вас река?» —
«Да не мелка.
Так видишь ли, мой друг, чего-то нет на свете!
Хоть римский огурец велик, нет спору в том
Ведь с гору, кажется, ты так сказал о нём?» —
«Гора хоть не гора, но, право, будет с дом». —
«Поверить трудно!
Однако ж, как ни чудно,
А все чуден и мост, по коем мы пойдем,
Что он Лжеца никак не подымает;
И нынешней еще весной
С него обрушились (весь город это знает)
Два журналиста и портной.
Бесспорно, огурец и с дом величиной
Диковинка, коль это справедливо». —
«Ну, не такое ещё диво;
Ведь надо знать, как вещи есть:
Не думай, что везде по-нашему хоромы;
Что там за домы:
В один двоим за нужду влезть,
И то ни стать, ни сесть!» —
«Пусть так, но все признаться должно,
Что огурец не грех за диво счесть,
В котором двум усесться можно.
Однако ж мост-ат наш каков,
Что Лгун не сделает на нем пяти шагов,
Как тотчас в воду!
Хоть римский твой и чуден огурец…» —
«Послушай-ка, – тут перервал мой Лжец: —
Чем на мост нам идти, поищем лучше броду».

   1811

   ВОЛК НА ПСАРНЕ
Волк ночью, думая залезть в овчарню,
Попал на псарню.
Поднялся вдруг весь псарный двор.
Почуя серого так близко забияку,
Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;
Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»
И вмиг ворота на запор;
В минуту псарня стала адом.
Бегут: иной с дубьём,
Иной с ружьём.
«Огня! – кричат: – огня!» Пришли с огнем.
Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом.
Зубами щёлкая и ощетиня шерсть,
Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть;
Но, видя то, что тут не перед стадом
И что приходит наконец
Ему расчесться за овец, —
Пустился мой хитрец
В переговоры
И начал так: «Друзья! К чему весь этот шум?
Я, ваш старинный сват и кум,
Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры:
Забудем прошлое, уставим общий лад!
А я не только впредь не трону здешних стад,
Но сам за них с другими грызться рад
И волчьей клятвой утверждаю,
Что я…» – «Послушай-ка, сосед, —
Тут Ловчий перервал в ответ: —
Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе не делать мировой,
Как снявши шкуру с них долой».
И тут же выпустил на волка гончих стаю.

   1812

   КОТ И ПОВАР
Какой-то Повар, грамотей,
С поварни побежал своей
В кабак (он набожных был правил
И в этот день по куме тризну правил).
А дома стеречи съестное от мышей
Кота оставил.
Но что же, возвратясь, он видит? На полу
Объедки пирога; а Васька-Кот в углу,
Припав за уксусным бочонком,
Мурлыча и ворча, трудится над курчонком.
«Ах ты, обжора! Ах, злодей! —
Тут Ваську Повар укоряет: —
Не стыдно ль стен тебе, не только что людей?
(А Васька все-таки курчонка убирает.)
Как! Быв честным Котом до этих пор,
Бывало, за пример тебя смиренства кажут, —
А ты… ахти, какой позор!
Теперя все соседи скажут:
«Кот-Васька плут! Кот-Васька вор!
И Ваську-де не только что в поварню,
Пускать не надо и на двор,
Как волка жадного в овчарню:
Он порча, он чума, он язва здешних мест!»
(А Васька слушает да ест.) —
Тут ритор мой, дав волю слов теченью,
Не находил конца нравоученью.
Но что ж? Пока его он пел,
Кот-Васька все жаркое съел.

А я бы повару иному
Велел на стенке зарубить:
Чтоб там речей не тратить по-пустому,
Где нужно власть употребить.

   1813

   ДЕМЬЯНОВА УХА
«Соседушка, мой свет!
Пожалуйста, покушай». —
«Соседушка, я сыт по горло». – «Нужды нет,
Еще тарелочку; послушай:
Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» —
«Я три тарелки съел». – «И полно, что за счеты
Лишь стало бы охоты, —
А то во здравье: ешь до дна!
Что за уха! Да как жирна:
Как будто янтарем подернулась она.
Потешь же, миленький дружочек!
Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек!
Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!»
Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку
И не давал ему ни отдыху, ни сроку;
А с Фоки уж давно катился градом пот.
Однако же еще тарелку он берет,
Сбирается с последней силой
И – очищает всю. «Вот друга я люблю! —
Вскричал Демьян: – зато уж чванных не терплю.
Ну, скушай же еще тарелочку, мой милый!»
Тут бедный Фока мой,
Как ни любил уху, но от беды такой,
Схватя в охапку
Кушак и шапку,
Скорей без памяти домой —
и с той поры к Демьяну ни ногой.

Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь;
Но если помолчать во-время не умеешь
И ближнего ушей ты не жалеешь,
То ведай, что твои и проза и стихи
Тошнее будут всем Демьяновой ухи.

   1813

   МАРТЫШКА И ОЧКИ
Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки.
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
«Тьфу пропасть! – говорит она: – и тот дурак,
Кто слушает людских тех врак:
Все про Очки лишь мне налгали;
А проку на волос нет в них».
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.

К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он её еще и гонит.

   1815

   ТРИШКИН КАФТАН
У Тришки на локтях кафтан продрался.
Что долго думать тут?
Он за иглу принялся:
По четверти обрезал рукавов —
И локти заплатал. Кафтан опять готов;
Лишь на четверть голее руки стали.
Да что до этого печали?
Однако же смеется Тришке всяк,
А Тришка говорит: «Так я же не дурак,
И ту беду поправлю:
Длиннее прежнего я рукава наставлю».
О, Тришка малый не простой!
Обрезал фалды он и полы,
Наставил рукава, и весел Тришка мой,
Хоть носит он кафтан такой,
Которого длиннее и камзолы.

Таким же образом, видал я, иногда
Иные господа,
Запутавши дела, их поправляют,
Посмотришь: в Тришкином кафтане щеголяют.

   1815

   ЛЕБЕДЬ, ЩУКА И РАК
Когда в товарищах согласья нет,
На лад их дело не пойдет,
И выйдет из него не дело, только мука.

Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти с поклажей воз взялись
И вместе трое все в него впряглись:
Из кожи лезут вон, а возу все нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвется в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
Кто виноват из них, кто прав – судить не нам;
Да только воз и ныне там.

   1816

   ДВЕ БОЧКИ
Две Бочки ехали: одна с вином,
Другая
Пустая.
Вот первая себе без шуму и шажком
Плетется,
Другая вскачь несется;
От ней по мостовой и стукотня, и гром,
И пыль столбом;
Прохожий к стороне скорей от страху жмется,
Её заслышавши издалека.
Но как та Бочка ни громка,
А польза в ней не так, как в первой, велика.

Кто про свои дела кричит всем без умолку,
В том, верно, мало толку;
Кто дёлов истинно, – тих часто на словах.
Великий человек лишь громок на делах,
И думает свою он крепку думу
Без шуму.

   1819

   РЫБЬЯ ПЛЯСКА
От жалоб на судей,
На сильных и на богачей
Лев, вышед из терпенья,
Пустился сам свои осматривать владенья.
Он идет, а Мужик, расклавши огонек,
Наудя рыб, изжарить их сбирался.
Бедняжки прыгали от жару кто как мог;
Всяк, видя близкий свой конец, метался.
На Мужика разинув зев.
«Кто ты? что делаешь?» – спросил сердито Лев.
«Всесильный царь! – сказал Мужик, оторопев: —
Я старостою здесь над водяным народом;
А это старшины, все жители воды;
Мы собрались сюды
Поздравить здесь тебя с твоим приходом». —
«Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» —
«Великий Государь! Здесь не житье им – рай!
Богам о том мы только и молились,
Чтоб дни твои бесценные продлились».
(А рыбы между тем на сковородке бились.) —
«Да отчего же, – Лев спросил, – скажи ты мне,
Они хвостами так и головами машут?» —
«О мудрый царь! – мужик ответствовал: – оне
от радости, тебя увидя, пляшут».
Тут, старосту лизнув Лев милостиво в грудь,
Еще изволя раз на пляску их взглянуть,
Отправился в дальнейший путь.

   1824

   КУКУШКА И ПЕТУХ
«Как, милый Петушок, поешь ты громко, важно!» —
«А ты, Кукушечка, мой свет,
Как тянешь плавно и протяжно:
Во всем лесу у нас такой певицы нет!» —
«Тебя, мой куманек, век слушать я готова». —
«А ты, красавица, божусь,
Лишь только замолчишь, то жду я не дождусь,
Чтоб начала ты снова…
Отколь такой берется голосок?
И чист, и нежен, и высок!..
Да вы уж родом так: собою невелички,
А песни – что твой соловей!» —
«Спасибо, кум; зато, по совести моей,
Поешь ты лучше райской птички.
На всех ссылаюсь в этом я».
Тут Воробей, случась, примолвил им: «Друзья!
Хоть вы охрипнете, хваля друг дружку, —
Все ваша музыка плоха!..»

За что же, не боясь греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.

   1834

А.Ф. Мерзляков
(1778–1830)

   Многогранная деятельность Алексея Федоровича Мерзлякова – поэта, переводчика, критика, педагога – связана с Московским университетом, который он окончил, а затем с 1804 г. по 1830 г. был его профессором.
   Мерзляков активно участвовал в литературной жизни своего времени, сочувствуя «Вольному обществу любителей словесности, наук и художеств» и будучи членом «Дружеского литературного общества». Талантливый критик, он написал ряд статей и книг: «Рассуждения о российской словесности в нынешнем её состоянии» (1811), «Краткое начертание теории изящной словесности» (1822) и др.
   Не принимая поэтики классицизма, Мерзляков в то же время скептически относился к романтической поэзии В.А. Жуковского. Его эстетические идеалы были связаны с античностью и древней русской литературой. Ему оказались близки героические и гражданские традиции в литературе. Известны его переводы из греческой и римской поэзии, оказавшие влияние на становление русской политической лирики.
   Современниками оставлены свидетельства о популярности Мерзлякова-лектора. Среди его студентов были П.А. Вяземский, Ф.И. Тютчев, А.И. Полежаев, М.Ю. Лермонтов.
   В истории русской поэзии А.Ф. Мерзляков остался автором известных песен «Среди долины ровныя», «Соловушко» и др. В.Г. Белинский хотя и считал его песни романсами на русский народный мотив, но поставил их выше песен А.И. Дельвига: «Мерзляков, по крайней мере, перенес в свои русские песни русскую грусть-тоску, русское гореванье, от которого щемит сердце и захватывает дух!»
   Наиболее авторитетным изданием сочинений Мерзлякова является книга «Стихотворения» (1958) со вступительной статьей Ю.М. Лотмана.
* * *
Ах, девица-красавица!
Тебя любил – я счастлив был!
Забыт тобою – умру с тоскою!
Печальная, победная
Головушка молодецкая!
Не знала ль ты, что рвут цветы
Не круглый год, – мороз придёт…
Не знала ль ты, что счастья цвет
Сегодня есть, а завтра нет!
Любовь-роса на полчаса.
Ах, век живут, а в миг умрут!
Любовь, как пух, взовьётся вдруг;
Тоска-свинец внутри сердец.
Ахти, печаль великая!
Тоска моя несносная!
Куда бежать, тоску девать?
Пойду к лесам тоску губить,
Пойду к рекам печаль топить,
Пойду в поля тоску терять,
В долинушке печаль скончать.
В густых лесах – она со мной!
В струях реки – течёт слезой!
В чисто поле – траву сушит!
В долинушках – цветы морит!
От батюшки, от матушки
Скрываюся, шатаюся.
Ахти, печаль великая!
Тоска моя несносная!
Куда бежать, тоску девать?

   1806
* * *
Среди долины ровныя
На гладкой высоте,
Цветет, растет высокий дуб
В могучей красоте.
Высокий дуб, развесистый,
Один у всех в глазах;
Один, один, бедняжечка,
Как рекрут на часах!
Взойдет ли красно солнышко —
Кого под тень принять?
Ударит ли погодушка —
Кто будет защищать?
Ни сосенки кудрявыя,
Ни ивки близ него,
Ни кустики зеленыя
Не вьются вкруг него.
Ах, скучно одинокому
И дереву расти!
Ах, горько, горько молодцу
Без милой жизнь вести!
Есть много сребра, золота —
Кого им подарить?
Есть много славы, почестей —
Но с кем их разделить?
Встречаюсь ли с знакомыми —
Поклон, да был таков;
Встречаюсь ли с пригожими —
Поклон да пара слов.
Одних я сам пугаюся,
Другой бежит меня.
Все други, все приятели
До чёрного лишь дня!
Где ж сердцем отдохнуть могу,
Когда гроза взойдет?
Друг нежный спит в земле сырой,
На помощь не придет!
Ни роду нет, ни племени
В чужой мне стороне;
Не ластится любезная
Подруженька ко мне!
Не плачется от радости
Старик, глядя на нас;
Не вьются вкруг малюточки,
Тихохонько резвясь!
Возьмите же всё золото,
Все почести назад;
Мне родину, мне милую,
Мне милой дайте взгляд!

   1810

А.Е. Измайлов
(1779–1831)

   Литературное поприще Александра Ефимовича Измайлова началось с переводов. В самом начале века появились его произведения в прозе: «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799–1801), «Бедная Маша» (1801) и др.
   Измайлов активно участвует в деятельности «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», президентом которого ему довелось стать во второй период его существования: 1816–1825 гг. Он известен и как издатель и сотрудник журналов «Цветник», «Благонамеренный», «Сын Отечества».
   В поэзии наиболее удачными оказались опыты Измайлова в сатирических жанрах – баснях и эпиграммах.

   СОНЕТ ОДНОГО ИРОКОЙЦА, НАПИСАННЫЙ НА ЕГО ПРИРОДНОМ ЯЗЫКЕ
Где холодно, цветы все худо там растут,
Лишь выходишь, они показываться станут, —
То солнечные им лучи потребны тут,
Но вместо солнца дождь, снег, град – они и вянут.

Канада есть сия холодная страна,
Цветы – писатели, а солнце – одобренье;
И наша нация, к несчастью, есть одна,
Где авторы в таком находятся презренье.

Утешьтесь, бедные! И прочие науки
Все одобряются не более у нас;
Возьмите, юноши, не книги – карты в руки,

Вертитесь, кланяйтесь – чины, места ждут вас.
Бостоном, танцами составить счастье можно,
А с просвещением в леса сокрыться должно.

   1804

   ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПОЛЬЗА БАСНИ
Однажды – кто б поверить мог? —
К царю, в его чертог,
Вошла вдруг Истина нагая!
Царь в гневе закричал: «Бесстыдница какая!
Как смела ты войти, и кто ты такова?»
«Я – Истина». – «Зачем?» – «Сказать лишь слова два:
Льстецы престол твой окружают;
Народ вельможи угнетают;
Ты нарушаешь сам нередко свой закон…»
– «Вон, дерзкая! Вон! Вон!
Гей, стражи! Гей! Войдите!
Возьмите, отведите
Её в смирительный иль в сумасшедший дом!»
Хорош был Истине приём!
Вздохнула бедная – и вмиг из глаз пропала.
Охота после ей припала
Идти опять к царю; подумала, пошла,
Но уж не голая, как прежде, —
В блестящей дорогой одежде,
Которую на час у Вымысла взяла.
Смягчивши грубый тон, к царю с почтеньем
Приблизилась и с ним вступила в разговор.
Царь выслушал её с великим снисхожденьем;
Переменился скоро двор:
Временщики упали;
Пришел на знатных чёрный год;
Вельможи новые не спали;
Царь славу приобрел, и счастлив стал народ.

   1802–1812

   ОСЕЛ И КОНЬ
Один шалун Осла имел,
Который годен был лишь ездить за водою;
Он на него чепрак надел,
Весь шитый золотом, с богатой бахромою.
Осел наш важничать в таком наряде стал
И, уши вверх подняв, прегордо выступал.
На встречу конь ему попался,
А на коне чепрак обыкновенный был.
Тут длинноухий рассмеялся
И рыло от него своё отворотил.

Таких ослов довольно и меж нами,
Без чепраков, а с чем? – Ну, догадайтесь сами!

   1810, 1811

И.И. Козлов
(1779–1840)

   Судьба Ивана Ивановича Козлова необычна. Знатное происхождение, отличное образование, успешная карьера, дружба с В.А. Жуковским, Александром и Николаем Тургеневыми, П.А. Вяземским и… катастрофа. В 1821 г. прогрессирующая болезнь парализовала ноги и лишила зрения, однако не помешала Козлову оставаться активным участником литературной жизни. «Что Козлов слепой? Ты читал ему Онегина?» – спрашивал А.С. Пушкин брата Льва в письме от декабря 1824 г.
   Великолепно владея несколькими языками, Козлов добивается больших успехов в искусстве перевода, придерживаясь же той же точки, что его кумир и наставник В.А. Жуковский: «Переводчик в стихах – соперник автора». Ему удалось создать и такие переводы, которые впоследствии утратили связь с оригиналом и стали восприниматься как стихотворения самого поэта: «Вечерний звон», «Не бил барабан перед смутным полком…»
   Среди поэтов, к кому обращался Козлов-переводчик, – Байрон, Шиллер, Шенье, Мицкевич, Т. Мур, В. Скотт, Р. Берне и многие другие. Этот перечень позволяет безошибочно установить его эстетические пристрастия. Байрон, Жуковский, Пушкин-романтик – вот его избранники.
   Оригинальное поэтическое творчество Козлова характеризует элегический романтизм в духе Жуковского. Он говорил также о своей любви «к буйному лорду Байрону». И совсем неслучайными видятся контакты Козлова в 30-е годы с юным Лермонтовым, в чьей поэме «Мцыри» отчётливо различаются мотивы самого популярного в 20-е годы произведения Козлова «Чернец». Не чуждался поэт и гражданской тематики.
   Жанровый репертуар поэзии Козлова традиционен для романтика – элегии, послания, баллады, поэмы. Кроме «Чернеца», известностью пользовалась поэма «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая» (1828). Как и Жуковский, Козлов был глубоко религиозным человеком, что выразилось в стихотворениях «Моя молитва», «Встреча» и др. В числе его общепризнанных шедевров – «К другу В.А. Ж.(уковскому)», «Венецианская ночь», «Плач Ярославны».
   Талант Козлова заслужил высокую оценку Пушкина, Жуковского, Гоголя, Вяземского, Гнедича.

   ПЛЕННЫЙ ГРЕК В ТЕМНИЦЕ
Родина святая,
Край прелестный мой!
Всё тобой мечтая,
Рвусь к тебе душой.
Но, увы, в неволе
Держат здесь меня,
И на ратном поле
Не сражаюсь я!

День и ночь терзался
Я судьбой твоей,
В сердце отдавался
Звук твоих цепей.
Можно ль однородным
Братьев позабыть?
Ах, иль быть свободным,
Иль совсем не быть!

И с друзьями смело
Гибельной грозой
За святое дело
Мы помчались в бой.
Но, увы, в неволе
Держат здесь меня,
И на ратном поле
Не сражаюсь я!

И в плену не знаю,
Как война горит;
Вести ожидаю —
«Мимо весть летит.
Слух убийств несется,
Страшной мести след;
Кровь родная льётся,
А меня там нет!

Ах, средь бури зреет
Плод, свобода, твой!
День твой ясный рдеет
Пламенной зарей!
Узник неизвестный,
Пусть страдаю я, —
Лишь бы, край прелестный,
Вольным знать тебя!

   1822

   НА ПОГРЕБЕНИЕ АНГЛИЙСКОГО ГЕНЕРАЛА СЭРА ДЖОНА МУРА
Не бил барабан перед смутным полком,
Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
Мы в недра земли опустили.

И бедная почесть к ночи отдана;
Штыками могилу копали;
Нам тускло светила в тумане луна,
И факелы дымно сверкали.

На нём не усопших покров гробовой,
Лежит не в дощатой неволе —
Обернут в широкий свой плащ боевой,
Уснул он, как ратники в поле.

Недолго, но жарко молилась Творцу
Дружина его удалая
И молча смотрела в лицо мертвецу,
О завтрашнем дне помышляя.

Быть может, наутро внезапно явясь,
Враг дерзкий, надменности полный,
Тебя не уважит, товарищ, а нас
Умчат невозвратные волны.

О нет, не коснется в таинственном сне
До храброго дума печали!
Твой одр одинокий в чужой стороне
Родимые руки постлали.

Еще не свершен был обряд роковой,
И час наступил разлученья;
И с валу ударил перун вестовой,
И нам он не вестник сраженья.

Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
На память могилы кровавой;
И мы оставляем тебя одного
С твоею бессмертною славой.

   1825

   ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом,
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз!

Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей!
И сколько нет теперь в живых
Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон.

Лежать и мне в земле сырой!
Напев унывный надо мной
В долине ветер разнесет;
Другой певец по ней пройдет.
И уж не я, а будет он
В раздумье петь вечерний звон!

   1827

   ПЛОВЕЦ
В груди моей стесняя горе,
Разбитый бурею пловец,
На синее смотрю я море,
Как бы на жизнь смотрел мертвец;
Но поневоле, думы полный,
Скорбел пред страшною грозой,
Когда мой челн губили волны,
Манимый яркою звездой.

Увы! Не мой один волнами
Челнок надежды погублен,
И в даль неверную звездами
Не я один был увлечен!
И кто тревогой не смущался,
Желанной цели достигал,
С мечтой любимой не прощался,
Кто слез долину миновал?

Когда бы ты из волн сердитых,
О море! Выкинуть могло
Всё то, что в кораблях разбитых
Высоких дум и чувств легло;
Когда б из бездны кто явился,
Погибших повесть рассказал, —
То мир бы, может, изумился
О том, чего никто не знал.

Как много в участи мятежной,
Быв жертвой неизбежных бед,
Тоской увяли безнадежной,
И уж давно пропал их след!
О много, много перл огнистых
На дне морском погребено,
И много веяний душистых
В эфирной тьме утаено!

И сколько светлых упований,
Развеянных налетом гроз,
И сердца радостных мечтаний,
Иссохших от горючих слез!
И тайны чудного условья
Меж дум небесных и страстей
Одно лишь знает изголовье
И мрак томительных ночей.

   1835

В.А. Жуковский
(1783–1852)

   Василий Андреевич Жуковский родился в тульской губернии и был внебрачным сыном помещика А.И. Бунина. Учился в Благородном пансионе Московского университета. Окончив его в 1801 г., принял участие в «Дружеском литературном обществе».
   В 1812 г., когда началась Отечественная война против французского нашествия, Жуковский принял участие в Московском ополчении. В этом же году он написал свое знаменитое стихотворение «Певец во стане русских воинов», где отразились патриотические чувства русских ратников, сражавшихся с Наполеоном.
   Жуковский – один из основоположников и классиков русского психологического романтизма. Его мечтательная поэзия сосредоточена главным образом на изображении внутреннего мира человека, возвышенных мыслей и чувств. Он пишет о любви, чаще всего неразделенной, и о природе, предпочитая из времен суток – вечер, а из времен года – осень. Большинство стихотворений Жуковского носит характер неторопливого созерцательного размышления. В них выражается стремление к глубоко гуманным идеалам, которые поэт ищет и находит в прошлом.
   Свою поэтическую программу Жуковский сформулировал в стихах:
Мне рок судил брести неведомой стезёй,
Быть другом мирных сёл, любить красы природы,
Дышать над сумраком дубравной тишиной
И, взор склонив на пенны воды,
Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.

   Излюбленные жанры поэта – элегия и баллада. Долгие годы самыми популярными его произведениями были баллады «Людмила» и «Светлана».
   Как и всякий романтик, Жуковский был очень внимателен к устному народному творчеству. В его произведениях немало фольклорных мотивов и образов. Жуковский был первым поэтом, в стихах которого полностью раскрылись благозвучие и музыкальность русского стиха. «Его стихов пленительная сладость // Пройдет веков завистливую даль», – писал его ученик и друг А.С. Пушкин.
   Очень важна была для русского общества и русской литературы деятельность Жуковского-переводчика. Благодаря ему Россия познакомилась со многими шедеврами западноевропейской и восточной поэзии. Настоящим подвигом был перевод «Одиссеи» и Нового Завета. К лучшим образцам перевода принадлежат стихи из Фирдоуси, из «Махабхараты». Жуковский считал, что если переводчик прозы – раб автора, то переводчик поэзии – его соперник. Прекрасные переводы из Байрона, Гёте, Шиллера, Саути и других поэтов подтвердили справедливость этих слов для самого Жуковского. Он откровенно признавался: «У меня почти всё чужое, или по поводу чужого, и всё, однако, моё».
   Изучив наследие поэта, В.Г. Белинский пришёл к выводу: «Жуковский имеет великое историческое значение для русской поэзии вообще: одухотворив русскую поэзию романтическими элементами, он сделал её доступною для общества, дал ей возможность развития, и без Жуковского мы не имели бы Пушкина».
   Надо сказать и еще об одной немаловажной заслуге Жуковского перед Россией. Он был воспитателем наследника престола, будущего царя Александра II Освободителя, и написал слова государственного гимна «Боже, царя храни», исполнявшегося до 1917 г.
ДРУЖБА
Скатившись с горной высоты,
Лежал на прахе дуб, перунами разбитый;
А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый…
О Дружба, это ты!

   1805

   ВЕЧЕР
   Элегия (в отрывках)
Ручей, виющийся по светлому песку,
Как тихая твоя гармония приятна!
С каким сверканием катишься ты в реку!
Приди, о Муза благодатна,

В венке из юных роз с цевницею златой;
Склонись задумчиво на пенистые воды
И, звуки оживив, туманный вечер пой
На лоне дремлющей природы.

........................................................
Уж вечер… облаков померкнули края,
Последний луч зари на башнях умирает;
Последняя в реке блестящая струя
С потухшим небом угасает.

Всё тихо: рощи спят; в окрестности покой;
Простершись на траве под ивой наклоненной,
Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
Поток, кустами осененный.

Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье!

........................................................
Мне рок судил брести неведомой стезёй
Быть другом мирных сел, любить красы природы
Дышать над сумраком дубравной тишиной
И, взор склонив на пенны воды,
Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
О песни, чистый плод невинности сердечной!
Блажен, кому дано цевницей оживлять
Часы сей жизни скоротечной
........................................................

   1806

   ПЕВЕЦ ВО СТАНЕ РУССКИХ ВОИНОВ
   (В отрывках)

   Певец
На поле бранном тишина;
Огни между шатрами;
Друзья, здесь светит нам луна,
Здесь кров небес над нами.
Наполним кубок круговой!
Дружнее! Руку в руку!
Запьем вином кровавый бой
И с падшими разлуку.
Кто любит видеть в чашах дно
Тот бодро ищет боя…
О, всемогущее вино,
Веселие героя!

   Воины
Кто любит видеть в чашах дно,
Тот бодро ищет боя…
О, всемогущее вино,
Веселие героя!

   Певец
Сей кубок чадам древних лет!
Вам слава, наши деды!
Друзья, уже могущих нет;
Уж нет вождей победы;
Их домы вихорь разметал;
Их гробы срыли плуги;
И пламень ржавчины сожрал
Их шлемы и кольчуги;
Но дух отцов воскрес в сынах;
Их поприще пред нами…
Мы там найдем их славный прах
С их славными делами.

Смотрите, в грозной красоте,
Воздушными полками,
Их тени мчатся в высоте
Над нашими шатрами…
О Святослав, бич древних лет,
Се твой полет орлиный.
«Погибнем! Мертвым срама нет!» —
Гремит перед дружиной.
И ты, неверных страх, Донской,
С четой двух соименных,
Летишь погибельной грозой
На рать иноплеменных.

И ты, наш Петр, в толпе вождей.
Внимайте клич: Полтава!
Орды пришельца снедь мечей,
И мир взывает: «Слава!»
Давно ль, о хищник, пожирал
Ты взором наши грады?
Беги! Твой конь и всадник пал;
Твой след – костей громады;
Беги! И стыд и страх сокрой
В лесу с твоим сарматом;
Отчизны враг сопутник твой;
Злодей владыке братом.

Но кто сей рьяный великан,
Сей витязь полуночи?
Друзья, на спящий вражий стан
Вперил он страшны очи;
Его завидя в облаках,
Шумящим, смутным роем
На снежных Альпов высотах
Взлетели тени с воем;
Бледнеет галл, дрожит сармат
В шатрах от гневных взоров…
О горе! Горе, супостат!
То грозный наш Суворов.
........................................................

   Воины
Наполним кубок! Меч во длань!
Внимай нам, вечный мститель!
За гибель – гибель, брань – за брань,
И казнь тебе, губитель!

   Певец
Отчизне кубок сей, друзья!
Страна, где мы впервые
Вкусили сладость бытия,
Поля, холмы родные,
Родного неба милый свет,
Знакомые потоки,
Златые игры первых лет
И первых лет уроки,
Что вашу прелесть заменит?
О родина святая,
Какое сердце не дрожит,
Тебя благословляя?
........................................................

   1812
* * *
Кто слёз на хлеб свой не ронял,
Кто близ одра, как близ могилы,
В ночи бессонной не рыдал —
Тот вас не знает, Вышни силы!

На жизнь мы брошены от Вас!
И Вы ж, дав знаться нам с виною,
Страданью выдаете нас,
Вину преследуете мздою.

   1816

   ЛЕСНОЙ ЦАРЬ
   Баллада
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв, его держит и греет старик.

– Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?
– Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул;
Он в темной короне, с густой бородой.
– О нет, то белеет туман над водой.

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;
Веселого много в моей стороне:
Цветы бирюзовы, жемчужны струи;
Из золота слиты чертоги мои».

– Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит.
– О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы.

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей:
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять».

– Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей.
– О нет, всё спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне.

«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой».
– Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать.

Ездок оробелый не скачет, летит:
Младенец тоскует, младенец кричит;
Ездок погоняет, ездок доскакал…
В руках его мертвый младенец лежал.

   Начало 1818

   ПЕСНЯ
Минувших дней очарованье,
Зачем опять воскресло ты?
Кто разбудил воспоминанье
И замолчавшие мечты?
Шепнул привет душе бывалый;
Душе блеснул знакомый взор;
И зримо ей в минуту стало
Незримое с давнишних пор.

О милый гость, святое Прежде,
Зачем в мою теснишься грудь?
Могу ль сказать: живи, надежде?
Скажу ль тому, что было: будь?
Могу ль узреть во блеске новом
Мечты увядшей красоту?
Могу ль опять одеть покровом
Знакомой жизни наготу?

Зачем душа в тот край стремится,
Где были дни, каких уж нет?
Пустынный край не населится;
Не узрит он минувших лет;
Там есть один жилец безгласный,
Свидетель милой старины;
Там вместе с ним все дни прекрасны
В единый гроб положены.

   Вторая половина 1818

   НЕВЫРАЗИМОЕ
   (Отрывок)
Что наш язык земной пред дивною природой
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть её изобразила?
Едва-едва одну её черту
С усилием поймать удастся вдохновенью…
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?..
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья —
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена —
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать —
И обессиленно безмолвствует искусство?
Что видимо очам – сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката —
Сии столь яркие черты —
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее внезапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет
Святая-молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие создателя в созданье —
Какой для них язык?.. Горе душа летит,
Всё необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.

   Август 1819

   ВОСПОМИНАНИЕ
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были.

   16 февраля 1821

   МОРЕ
   Элегия
Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мне глубокую тайну твою:
Что движет твое необъятное лоно?
Чем дышит твоя напряженная грудь?
Иль тянет тебя из земныя неволи
Далекое, светлое небо к себе?..
Таинственной, сладостной полное жизни
Ты чисто в присутствии чистом его:
Ты льешься его светозарной лазурью,
Вечерним и утренним светом горишь,
Ласкаешь его облака золотые
И радостно блещешь звездами его.
Когда же сбираются темные тучи,
Чтоб ясное небо отнять у тебя —
Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу…
И мгла исчезает, и тучи уходят,
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганны волны,
И сладостный блеск возвращенных небес
Не вовсе тебе тишину возвращает;
Обманчив твоей неподвижности вид:
Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
Ты, небом любуясь, дрожишь за него.

   1822

   НОЧЬ
Уже утомившийся день
Склонился в багряные воды.
Темнеют лазурные своды,
Прохладная стелется тень;
И ночь молчаливая мирно
Прошла по дороге эфирной,
И Геспер летит перед ней
С прекрасной звездою своей.

Сойди, о небесная, к нам
С волшебным твоим покрывалом,
С целебным забвенья фиалом,
Дай мира усталым сердцам.
Своим миротворным явленьем,
Своим усыпительным пеньем
Томимую душу тоской,
Как матерь дитя, успокой.

   1823
* * *
Теснятся все к Тебе во храм,
И все с коленопреклоненьем
Тебе приносят фимиам,
Тебя гремящим славят пеньем;
Я одинок в углу стою —
Как жизнью, полон я Тобою,
И жертву тайную мою
Я приношу Тебе душою.

   1826

   УТЕШЕНИЕ
Слёзы свои осуши, проясни омраченное сердце,
К небу глаза подыми: там утешитель Отец.
Там Он твою сокрушенную жизнь, твои вздох и молитву
Слышит и видит. Стучися, веруя в благость Его.
Если же силу души потеряешь в страданье и страхе,
К небу глаза подыми: силу Он новую даст.

   1828

   НАРОДНЫЕ ПЕСНИ
I
Боже, царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй во славу нам,
Царствуй на страх врагам,
Царь православный;
Боже, царя храни!

II
Слава на небе солнцу высокому —
На земле государю великому!
Слава на небе утру прекрасному —
На земле государыне ласковой!
Слава на небе ясному месяцу —
На земле государю наследнику!
Слава ярким светилам полуночи —
Сыновьям, дочерям государевым,
И великому князю с княгинею!
Слава громам, играющим на небе —
Слава храброму русскому воинству!
Слава небу всему лучезарному —
Слава русскому царству великому!
Веселися ты, солнце небесное —
Многие лета царю благоверному!

III
Боже, царя храни!
Славному долги дни
Дай на земли;
Гордых смирителю,
Слабых хранителю,
Всех утешителю
Всё ниспошли!

   1834

Н.И. Гнедич
(1784–1833)

   В молодости Николай Иванович Гнедич был близок «Вольному обществу любителей словесности, наук и художеств». Его лирика этого времени носила соответственно гражданский, политический характер – стихотворения «Общежитие», «Перуанец к испанцу» и т. п.
   В дальнейшем в эстетике Гнедича причудливо сочетались глубокий интерес к античности с чувствительными медитациями в романтическом духе. Примеры последних встречаются в многочисленных элегиях и идиллиях – «Скоротечность юности», «Грустно, грустно, расставаться мне», «Рыбаки» и т. п.
   Подобно большинству поэтов-современников Гнедич много времени и сил отдавал переводам. Среди его удач в этом роде – «Простонародные песни нынешних греков», переводы гомеровских гимнов, трагедии Расина и Вольтера, поэмы и лирика Мильтона и Байрона и т. п. Главным же делом жизни Гнедича стал перевод «Илиады», труд-подвиг, которому было отдано двадцать два года жизни. Появление в печати этого перевода привлекло сочувственное внимание всего русского общества.
   «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; // Старца великого тень чую смущенной душой», – таков был отклик А.С. Пушкина.
   На могильном памятнике поэта – надпись: «Гнедичу, обогатившему русскую словесность переводом Гомера» и цитата из этого перевода: «Речи из уст его вещих сладчайшие мёда лились».

   ПЕРУАНЕЦ К ИСПАНЦУ
Рушитель милой мне отчизны и свободы,
О ты, что, посмеясь святым правам природы,
Злодейств неслыханных земле пример явил,
Всего священного навек меня лишил!
Доколе, в варварствах не зная истощенья,
Ты будешь вымышлять мне новые мученья?
Властитель и тиран моих плачевных дней!
Кто право дал тебе над жизнию моей?
Закон? Какой закон? Одной рукой природы
Ты сотворен, и я, и всей земли народы.
Но ты сильней меня; а я – за то ль, что слаб,
За то ль, что черен я, – и должен быть твой раб?
Погибни же сей мир, в котором беспрестанно
Невинность попрана, злодейство увенчанно:
Где слабость есть порок, а сила – все права!
Где поседевшая в злодействах голова
Бессильного гнетет, невинность поражает
И кровь их на себе порфирой прикрывает!

Итак, закон тебе нас мучить право дал?
Почто же у меня он все права отнял?
Почто же сей закон, желание тирана,
От коего падет свобода бездыханна,
Меня ж неволит он себя переродить,
И что я человек, велит мне то забыть?
Иль мыслишь ты, злодей, состав мой изнуряя,
Главу мою к земле мученьями склоняя,
Что будут чувствия во мне умерщвлены?
Ах, нет, – тираны лишь одни их лишены!..
Хоть жив на снедь зверей тобою я проструся,
Что равен я тебе… Я равен? Нет, стыжуся,
Когда с тобой, злодей, хочу себя сравнить,
И ужасаюся тебе подобным быть!
Я дикий человек и простотой несчастный;
Ты просвещен умом, а сердцем тигр ужасный,
Моря и земли рок тебе во власть вручил;
А мне он уголок в пустынях уделил,
Где, в простоте души, пороков я не зная,
Любил жену, детей, и, больше не желая,
В свободе и любви я счастье находил.
Ужели сим в тебе я зависть возбудил?
И ты, толпой рабов и громом окруженный,
Не прямо, как герой, – как хищник в ночь презренный
На безоруженных, на спящих нас напал.

Не славы победить, ты злата лишь алкал;
Но, страсть грабителя личиной покрывая,
Лил кровь, нам своего ты бога прославляя;
Лил кровь, и как в зубах твоих свирепых псов
Труп инки трепетал, – на грудах черепов
Лик бога твоего с мечом ты водружаешь,
 И лик сей кровию невинных окропляешь.

Но что? И кровью ты свирепств не утолил;
Ты ад на свете сем для нас соорудил,
И, адскими меня трудами изнуряя,
Желаешь, чтобы я страдал не умирая;
Коль хочет бог сего, немилосерд твой бог!
Свиреп он, как и ты, когда желать возмог
Окровавленною, насильственной рукою
Отечества, детей, свободы и покою —
Всего на свете сем за то меня лишить,
Что бога моего я не могу забыть,
Который, нас создав, и греет и питает[1],
И мой унылый дух на месть одушевляет!..

Так, варвар, ты всего лишить меня возмог;
Но права мстить тебе ни ты, ни сам твой бог,
Хоть громом вы себя небесным окружите,
Пока я движуся – меня вы не лишите.
Так, в правом мщении тебя я превзойду;
До самой подлости, коль нужно, низойду;
Яд в помощь призову, и хитрость, и коварство,
Пройду всё мрачное смертей ужасных царство
И жесточайшую из оных изберу,
Да ею грудь твою злодейску раздеру!

Но, может быть, при мне тот грозный час свершится,
Как братий всех моих страданье отомстится.
Так, некогда придет тот вожделенный час,
Как в сердце каждого раздастся мести глас;
Когда рабы твои, тобою угнетенны,
Узря представшие минуты вожделенны,
На всё отважатся, решатся предпринять
С твоею жизнью неволю их скончать.
И не толпы рабов насильством ополченных,
Или наемников, корыстью возбужденных,
Но сонмы грозные увидишь ты мужей,
Вспылавших мщением за бремя их цепей.
Видал ли тигра ты, горящего от гладу
И сокрушившего железную заграду?
Меня увидишь ты! Сей самою рукой,
Которой рабства цепь влачу в неволе злой,
Я знамя вольности развею пред друзьями;
Сражусь с твоими я крылатыми громами,
По грудам мертвых тел к тебе я притеку
И из души твоей свободу извлеку!
Тогда твой каждый раб, наш каждый гневный воин,
Попрет тебя пятой, – ты гроба недостоин!
Твой труп в дремучий лес, во глубину пещер,
Рыкая, будет влечь плотоядущий зверь;
Иль, на песке простерт, пред солнцем он истлеет,
И прах, твой гнусный прах, ветр по полю развеет.

Но что я здесь вещал во слепоте моей?..
Я слышу стон жены и плач моих детей:
Они в цепях… а я о вольности мечтаю!..
О братия мои, и ваш я стон внимаю!
Гремят железа их, влачась от вый и рук;
Главы преклонены под игом рабских мук.
Что вижу?., очи их, как огнь во тьме сверкают;
Они в безмолвии друг на друга взирают…
А! се язык их душ, предвестник тех часов,
Когда должна потечь тиранов наших кровь!

   1805

   РЫБАКИ
   Идиллия (отрывок)
Уже над Невою сияет беззнойное солнце;
Уже вечереет; а рыбаря нет молодого.
Вот солнце зашло, загорелся безоблачный запад;
С пылающим небом слиясь, загорелося море,
И пурпур и золото залили рощи и домы.
Шпиц тверди Петровой, возвышенный, вспыхнул над градом,
Как огненный столп, на лазури небесной играя.
Угас он; но пурпур на западном небе не гаснет;
Вот вечер, но сумрак за ним не слетает на землю;
Вот ночь, а светла синевою одетая дальность.
Без звезд и без месяца небо ночное сияет,
И пурпур заката сливается с златом востока;
Как будто денница за вечером следом выводит
Румяное утро. – Была то година златая,
Как летние дни похищают владычество ночи;
Как взор иноземца на северном небе пленяет
Слиянье волшебное тени и сладкого света,
Каким никогда не украшено небо полудня;
Та ясность, подобная прелестям северной девы,
Которой глаза голубые и алые щеки
Едва отеняются русыми локон волнами.
Тогда над Невой и над пышным Петрополем видят
Без сумрака вечер и быстрые ночи без тени;
Как будто бы новое видят беззвездное небо,
На коем покоится незаходимый свет солнца;
Тогда филомела полночные песни лишь кончит,
И песни заводит, приветствуя день восходящий.
Но поздно; повеяла свежесть; на Невские тундры
Роса опустилась; а рыбаря нет молодого.
Вот полночь; шумевшая вечером тысячью весел,
Нева не колыхнет; светла и спокойна, как небо;
Разъехались все городские веселые гости.
Ни гласа на бреге, ни зыби на влаге, всё тихо;
Лишь изредка гул от мостов над водой раздается,
Да изредка крик из деревни, протяжный, промчится,
Где в ночь окликается ратная стража со стражей.
Всё спит; над деревнею дым ни единый не вьется.
Огонь лишь дымится пред кущею рыбаря-старца.
Котел у огнища стоит уже снятый с тренога:
Старик заварил в нем уху в ожидании друга;
Уха уж, остывши, подернулась пеной янтарной.
Не ужинал он и скучал, земляка ожидая;
Лежал у огня, раскинув свой кожаный запон,
И часто посматривал вдоль по Неве среброводной.
........................................................................

   1821

   ДУМА
Печален мой жребий, удел мой жесток!
Ничьей не ласкаем рукою,
От детства я рос одинок, сиротою,
В путь жизни пошел одинок;
Прошел одинок его – тощее поле,
На коем, как в знойной ливийской юдоле,
Не встретились взору ни тень, ни цветок;
Мой путь одинок я кончаю,
И хилую старость встречаю
В домашнем быту одинок:
Печален мой жребий, удел мой жесток!

   1832

Д.В. Давыдов
(1784–1839)

   Имя Дениса Васильевича Давыдова овеяно легендарной славой. Поэт и воин, герой-партизан Отечественной войны 1812 г., он был широко известен в России и за границей.
   Давыдов родился в Москве в семье кавалерийского офицера и сам избрал военную карьеру. Воинская храбрость, отличные военные способности, а с годами и большой боевой опыт заметно выделяли его из среды товарищей-офицеров.
   В поэзии Давыдова два основных направления: сатирическое и анакреонтическое. Язвительные басни и эпиграммы были направлены против высшей знати и быстро снискали ему славу человека остроумного и смелого. Герой его «гусарской лирики» отличается прямотой характера и презирает лесть. По оценке В.Г. Белинского, это «истинно-русская душа – широкая, свежая, могучая, раскидистая».
   Давыдов воспевал воинское мужество и дружеские пиры:
Я люблю кровавый бой,
Я рождён для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарской,
С вами век мне золотой!

   Кроме традиционных жанров басни, элегии, послания, оды, Давыдов широко использовал песню. В ней особенно ярко выразился патриотический пафос его творчества. Стихотворения Давыдова обращали на себя внимание простотой языка и разговорной интонацией.
   Его «Военные записки партизана» являются ценным источником для изучения истории Отечественной войны 1812 г., в связи с чем к ним обращался Л.Н. Толстой.

   ГОЛОВА И НОГИ
Уставши бегать ежедневно
По грязи, по песку, по жесткой мостовой,
Однажды Ноги очень гневно
Разговорились с Головой:
«За что мы у тебя под властию такой,
Что целый век должны тебе одной повиноваться;
Днём, ночью, осенью, весной,
Лишь вздумалось тебе, изволь бежать, таскаться
Туда, сюда, куда велишь;
А к этому ещё, окутавши чулками,
Ботфортами да башмаками,
Ты нас, как ссылочных невольников, моришь —
И, сидя наверху, лишь хлопаешь глазами,
Покойно судишь, говоришь
О свете, о людях, о моде,
О тихой иль дурной погоде;
Частенько на наш счёт себя ты веселишь
Насмешкой, колкими словами, —
И, словом, бедными Ногами,
Как шашками вертишь». —
«Молчите, дерзкие, – им Голова сказала, —
Иль силою я вас заставлю замолчать!..
Как смеете вы бунтовать,
Когда природой нам дано повелевать?» —
«Всё это хорошо, пусть ты б повелевала,
По крайней мере нас повсюду б не швыряла,
А прихоти твои нельзя нам исполнять;
Да между нами ведь признаться,
Коль ты имеешь право управлять,
Так мы имеем право спотыкаться
И можем иногда, споткнувшись, – как же быть, —
Твоё Величество об камень расшибить».

Смысл этой басни всякий знает…
Но должно – тс! – молчать: дурак, кто всё болтает.

   1803

   БУРЦОВУ
   Призывание на пунш
Бурцов, ёра, забияка,
Собутыльник дорогой!
Ради Бога и… арака
Посети домишко мой!
В нём нет нищих у порогу,
В нём нет зеркал, ваз, картин,
И хозяин, слава Богу,
Не великий господин,
Он – гусар, и не пускает
Мишурою пыль в глаза;
У него, брат, заменяет
Все диваны – куль овса.
Нет курильниц, может статься,
Зато трубка с табаком;
Нет картин, да заменятся
Ташкой с царским вензелем!
Вместо зеркала сияет
Ясной сабли полоса:
Он на ней лишь поправляет
Два любезные уса.
А наместо ваз прекрасных,
Беломраморных, больших,
На столе стоят ужасных
Пять стаканов пуншевых!
Они полны, уверяю,
В них сокрыт небесный жар.
Приезжай, я ожидаю,
Докажи, что ты гусар.

   1804

   ОТВЕТ
Я не поэт, я – партизан, казак.
Я иногда бывал на Пинде, но наскоком
И беззаботно, кое-как
Раскидывал перед Кастальским током
Мой независимый бивак.
Нет, не наезднику пристало
Петь, в креслах развалясь, лень, негу и покой…
Пусть грянет Русь военною грозою, —
Я этой песне запевало!

   1826

   БОРОДИНСКОЕ ПОЛЕ
   Элегия
Умолкшие холмы, дол некогда кровавый,
Отдайте мне ваш день, день вековечной славы,
И шум оружия, и сечи, и борьбу!
Мой меч из рук моих упал. Мою судьбу
Попрали сильные. Счастливцы горделивы
Невольным пахарем влекут меня на нивы.
О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях,
Ты, голосом своих рождающий в полках
Погибели врагов предчувственные клики,
Вождь Гомерический, Багратион великий!
Простри мне длань свою, Раевский, мой герой!
Ермолов! Я лечу – веди меня, я твой:
О, обреченный быть побед любимым сыном,
Покрой меня, покрой твоих перунов дымом!

Но где вы?.. Слушаю… Нет отзыва! С полей
Умчался брани дым, не слышен стук мечей,
И я, питомец ваш, склонясь главой у плуга,
Завидую костям соратника иль друга.

   1829

Ф.Н. Глинка
(1786–1880)

   Федор Николаевич Глинка родился в Смоленской губернии в культурной помещичьей семье. Закончив кадетский корпус, он участвовал в войне с Наполеоном (1805–1806). Затем Глинка вышел в отставку и занялся литературной деятельностью. Она была прервана Отечественной войной 1812 г. В рядах русской армии Глинка оставался и после победоносного освободительного шествия на Париж.
   Глинка был членом декабристского Союза Спасения, но на последнем этапе движения декабристов отошёл от него, что, однако, не помешало царскому правительству отправить его в ссылку в Петрозаводск под надзор полиции.
   Глинка выступал как поэт, прозаик, драматург, публицист. Его «Письма русского офицера» высоко ценил Л.Н. Толстой, использовавший их в работе над «Войной и миром».
   Самых ярких художественных достижений Глинка добился в лирической поэзии. Любовь к родине и вольнолюбие вдохновили поэта на создание произведений, ставших широко известными – «Песнь узника», «Москва» и др.
   Лирику Глинки характеризует народность, простота и высокий гражданский пафос. Некоторые его стихи стали народными песнями – «Вот мчится тройка удалая».

   ПАРТИЗАН ДАВЫДОВ
Усач. Умом, пером остёр он, как француз,
Но саблею французам страшен:
Он не дает топтать врагам нежатых пашен
И, закрутив гусарский ус,
Вот потонул в густых лесах с отрядом —
И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом,
То, вынырнув опять, следом
Идет за шумными французскими полками
И ловит их, как рыб, без невода, руками.
Его постель – земля, а лес дремучий – дом!
И часто он, с толпой башкир, и с козаками,
И с кучей мужиков и конных русских баб,
В мужицком армяке, хотя душой не раб,
 Как вихорь, как пожар, на пушки, на обозы,
И в ночь, как домовой, тревожит вражий стан.
Но милым он дарит, в своих куплетах, розы.
Давыдов! Это ты, поэт и партизан!..

   Между 1812 и 1825

   СОН РУССКОГО НА ЧУЖБИНЕ
   Отечества и дым нам
   Сладок и приятен!
Державин
Свеча, чуть теплясь, догорала,
Камин, дымяся, погасал;
Мечта мне что-то напевала,
И сон меня околдовал…
Уснул – и вижу я долины
В наряде праздничном весны
И деревенские картины
Заветной русской стороны!..
Играет рог, звенят цевницы,
И гонят парни и девицы
Свои стада на влажный луг.
Уж веял, веял теплый дух
Весенней жизни и свободы
От долгой и крутой зимы.
И рвутся из своей тюрьмы,
И хлещут с гор кипучи воды…
Пловцов брадатых на стругах
Несется с гулом отклик долгой;
И широко гуляет Волга
В заповедных своих лугах…
Поляну муравы одели,
И, вместо пальм и пышных роз,
Густые молодеют ели,
И льётся запах от берез…
И мчится тройка удалая
В Казань дорогой столбовой,
И колокольчик – дар Валдая —
Гудёт, качаясь под дугой…
Младой ямщик бежит с полночи,
Ему сгрустнулося в тиши,
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души:
Ах, очи, очи голубые!
Вы иссушили молодца!
Зачем, о люди, люди злые,
Зачем разрознили сердца?
Теперь я горький сиротина!»
И вдруг махнул по всем по трём…
Но я расстался с сладким сном,
И чужеземная картина
Сияла пышно предо мной:
Немецкий город… всё красиво…
Но я в раздумье молчаливо
Вздохнул по стороне родной!

   1825

   ПЕСНЬ УЗНИКА
Не слышно шуму городского,
В заневских башнях тишина!
И на штыке у часового
Горит полночная луна!

А бедный юноша! Ровесник
Младым цветущим деревам,
В глухой тюрьме заводит песни
И отдает тоску волнам!

«Прости, отчизна, край любезный!
Прости, мой дом, моя семья!
Здесь за решеткою железной —
Уже не свой вам больше я!

Не жди меня отец с невестой,
Снимай венчальное кольцо;
Застынь моё навеки место;
Не быть мне мужем и отцом!

Сосватал я себе неволю,
Мой жребий – слёзы и тоска!
Но я молчу, – такую долю
Взяла сама моя рука.

Откуда ж придет избавленье,
Откуда ждать бедам конец?
Но есть на свете утешенье
И на святой Руси отец!

О русский царь! В твоей короне
Есть без цены драгой алмаз.
Он значит – милость! Будь на троне,
И, наш отец, помилуй нас!

А мы с молитвой крепкой к Богу
Падём все ниц к твоим стопам:
Велишь – и мы пробьём дорогу
Твоим победным знаменам».

Уж ночь прошла, с рассветом в злате
Давно день новый засиял!
А бедный узник в каземате
Всё ту же песню запевал!

   1826

   МОСКВА
Город чудный, город древний,
Ты вместил в свои концы
И посады и деревни,
И палаты и дворцы!

Опоясан лентой пашен,
Весь пестреешь ты в садах;
Сколько храмов, сколько башен
На семи твоих холмах!..

Исполинскою рукою
Ты, как хартия, развит,
И над малою рекою
Стал велик и знаменит!

На твоих церквах старинных
Вырастают дерева;
Глаз не схватит улиц длинных…
Это матушка-Москва!

Кто, силач, возьмёт в охапку
Холм Кремля-богатыря?
Кто собьёт златую шапку
У Ивана-звонаря?…

Кто царь-колокол подымет?
Кто царь-пушку повернет?
Шляпы кто, гордец, не снимет
У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи
В бедовой своей судьбе,
Разве пасынки России
Не поклонятся тебе!..

Ты, как мученик, горела,
Белокаменная!
И река в тебе кипела
Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала
Полоненною,
И из пепла ты восстала
Неизменною!..

Процветай же славой вечной,
Город храмов и палат!
Град срединный, град сердечный,
Коренной России град!

   1840

К.Н. Батюшков
(1787–1855)

   Константин Николаевич Батюшков родился в дворянской семье в г. Вологде. Образование, которое он получил в Петербурге, носило филологический характер. Он изучал языки – французский, немецкий, латинский – и увлекался поэзией, вначале преимущественно античной.
   В 1803 г. в Министерстве народного просвещения, куда Батюшков поступил на службу, он встретился с единомышленниками и вскоре стал членом «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств». В это же время его стихи начали печататься в журналах.
   В 1807 г. Батюшков поступил добровольцем в русскую армию, сражавшуюся с Наполеоном, был ранен ив 1810 г. вернулся к гражданской жизни.
   Второй военный эпизод в биографии Батюшкова связан с Отечественной войной 1812 г. Он сражался в битве под Лейпцигом и в вместе с победившей русской армией вошёл в Париж. Выйдя в 1815 г. в отставку, Батюшков всецело отдается литературной деятельности, ив 1817 г. выходит его известная книга «Опыты в стихах и прозе». Однако вскоре обнаружились признаки тяжёлой душевной болезни, и Батюшков выехал на юг Италии. Лечение не помогло, с 1822 г. болезнь полностью и навсегда выключает Батюшкова из литературной и общественной жизни.
   Батюшков, как и Жуковский, поэт-романтик. Но его творчество носит иной характер. Он гораздо теснее связан с предшествующей поэзией XVIII века, чем Жуковский, и ближе других ему её классицистическая традиция. В первых стихах Батюшкова сильны анакреонтические мотивы. Его мечта устремляется от печальной действительности к счастливым краям, к радости и гармонии. Батюшков называет себя в это время «летописателем веселий и любви». Он пишет стихотворения «Совет друзьям», «Весёлый час» и др. Однако «лёгкая» поэзия недолго владела его пером. Участвуя в литературной борьбе своего времени, Батюшков обнаруживает большое сатирическое дарование. Широкую известность получило его «Видение на берегах Леты».
   События 1812 г. нашли отражение в замечательном послании «К Дашкову», а военные впечатления в целом ряде стихотворений: «Переход русских войск через Неман 1 января 1813 года», «Пленный», «Переход через Рейн» и др.
   Начиная с 1814 г., тон поэзии Батюшкова меняется. Всё чаще в его стихах начинают ощущаться пессимистические настроения. Трагическая судьба человека и особенно художника в обществе постоянно привлекает его внимание. За всем этим стоят сложные общественные и личные причины. В последний период своего творчества Батюшков был занят переводами из античной поэзии.
   «Светлый и определенный мир изящной поэтической древности – вот что было призванием Батюшкова», – эта оценка Белинского указывает на большой и (увы!) последний успех поэта.
   Интеллектуальная оригинальная поэзия Батюшкова оказала значительное влияние на юного Пушкина. «Одной этой заслуги достаточно, чтобы имя его произносилось в истории русской литературы с любовью и уважением», – считал Белинский.

   ЭЛЕГИЯ
Как счастье медленно приходит,
Как скоро прочь от нас летит!
Блажен, за ним кто не бежит,
Но сам в себе его находит!
В печальной юности моей
Я был счастлив – одну минуту,
Зато, увы! И горесть люту
Терпел от рока и людей!
Обман надежды нам приятен,
Приятен нам хоть и на час!
Блажен, кому надежды глас
В самом несчастье сердцу внятен!
Но прочь уже теперь бежит
Мечта, что прежде сердцу льстила;
Надежда сердцу изменила,
И вздох за нею вслед летит!
Хочу я часто заблуждаться,
Забыть неверную… но нет!
Несносной правды вижу свет,
Но должно мне с мечтой расстаться!
На свете всё я потерял,
Цвет юности моей увял:
Любовь, что счастьем мне мечталась,
Любовь одна во мне осталась!

   1804–1805

   ЭПИТАФИЯ
Не нужны надписи для камня моего,
Скажите просто здесь: он был и нет его!

   1809

   МОИ ПЕНАТЫ
   Послание к Жуковскому и Вяземскому
   (Отрывок)
Отечески пенаты,
О пестуны мои!
Вы златом не богаты,
Но любите свои
Норы и темны кельи,
Где вас на новосельи
Смиренно здесь и там
Расставил по углам,
Где, странник я бездомный,
Всегда в желаньях скромный
Сыскал себе приют.
О боги! Будьте тут
Доступны, благосклонны!
Не вина благовонны,
Не тучный фимиам
Поэт приносит вам,
Но слёзы умиленья,
Но сердца тихий жар
И сладки песнопенья,
Богинь пермесских дар!
О лары! Уживитесь
В обители моей,
Поэту улыбнитесь —
И будет счастлив в ней!..
В сей хижине убогой
Стоит перед окном
Стол ветхой и треногой
С изорванным сукном.
В углу, свидетель славы
И суеты мирской,
Висит полузаржавый
Меч прадедов тупой;
Здесь книги выписные,
Там жесткая постель —
Всё утвари простые,
Всё рухлая скудель!
Скудель!.. Но мне дороже,
Чем бархатное ложе
И вазы богачей!..

   1811–1812
* * *
   К Дашкову
Мой друг! Я видел море зла
И неба мстительного кары:
 Врагов неистовых дела,
Войну и гибельны пожары.
Я видел сонмы богачей,
Бегущих в рубищах издранных,
Я видел бледных матерей,
Из милой родины изгнанных!
Я на распутьи видел их,
Как, к персям чад прижав грудных,
Они в отчаяньи рыдали
И с новым трепетом взирали
На небо рдяное кругом.
Трикраты с ужасом потом
Бродил в Москве опустошенной
Среди развалин и могил;
Трикраты прах её священной
Слезами скорби омочил.
........................................................................
Нет, нет! Талант погибни мой
И лира, дружбе драгоценна,
Когда ты будешь мной забвенна,
Москва, отчизны край златой!
Нет, нет! Пока на поле чести
За древний град моих отцов
Не понесу я в жертву мести
И жизнь, и к родине любовь;
Пока с израненным героем,
Кому известен к славе путь,
Три раза не поставлю грудь
Перед врагом сомкнутым строем, —
Мой друг, дотоле будут мне
Все чужды музы и хариты,
Венки, рукой любови свиты,
И радость шумная в вине!

   1813

   ПЕВЕЦ В БЕСЕДЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РУССКОГО СЛОВА
   (Отрывок)

   Певец
Друзья! Все гости по домам!
От чтенья охмелели;
Конец и прозе и стихам
До будущей недели!
Мы здесь одни!.. Что делать? Пить
Вино из полной чаши!
Давайте взапуски хвалить
Славянски оды наши.

   Сотрудники
Мы здесь одни… Что делать? Пить
(и проч.).

   Певец
Сей кубок чадам древних лет!
Вам слава, наши деды!
Друзья! Почто покойных нет
Певцов среди Беседы!
Их вирши сгнили в кладовых,
Иль съедены мышами,
Иль продают на рынке в них
Салакушку с сельдями.
Но дух отцов воскрес в сынах,
Мы все для славы дышем,
Давно здесь в прозе и стихах
Как Тредиаковский, пишем.
........................................................................

   1813

   МОЙ ГЕНИЙ
О память сердца! Ты сильней
Рассудка памяти печальной
И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милый, незабвенной
Повсюду странствует со мной.
Хранитель гений мой – любовью
В утехе дан разлуке он: Засну ль?
Приникнет к изголовью
И усладит печальный сон.

   1815

   ИЗРЕЧЕНИЕ МЕЛЬХИСЕДЕКА
Ты знаешь, что изрек,
Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?
Рабом родится человек,
Рабом в могилу ляжет,
И смерть ему едва ли скажет,
Зачем он шёл долиной чудной слез,
Страдал, рыдал, терпел, исчез.

   1821

П.А. Вяземский
(1792–1878)

   Князь Петр Андреевич Вяземский, от природы наделённый острым оригинальным умом и художественным талантом, получил прекрасное, в духе французских просветителей XVIII века, образование. Возможно, поэтому в молодости он отличался вольнолюбием, независимостью и смелостью суждений, хотя и старался держаться в стороне от своих современников-декабристов. Уже в XX веке Вяземский получил от литературоведов прозвание – «декабрист без декабря».
   Вяземский был членом «Арзамаса» и счастлив в друзьях. С юности и в течение многих лет его окружали Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский, оба Пушкиных (Александр Сергеевич и его дядя Василий Львович), К.Н. Батюшков, Д.В. Давыдов, Ф.И. Тютчев и др. Но в деятельности Вяземского поэзия не была занятием приоритетным, а делила его время с прозой, публицистикой, критикой, философией, мемуарами и т. п.
   Уже в конце своей долгой жизни, оглядываясь на пройденный путь, Вяземский заметил: «…Я создан как-то поштучно, и вся жизнь моя шла отрывочно. Мне не отыскать себя в этих обрубках… Фасы моей от меня не требуйте. Бог фасы мне не дал, а дал лишь несколько профилей». Справедливость этой оценки для поэзии Вяземского подтвердил Н.В. Гоголь в статье «В чём же наконец существо русской поэзии и в чём её особенность»: «…возле крепкого и твёрдого стиха, какого нет ни у одного поэта, помещается другой, ничем на него не похожий; то вдруг защемит он чем-то вырванным живьём из самого сердца, то вдруг оттолкнет от себя звуком, почти чуждым сердцу, раздавшимся совершенно не в такт с предметом; слышна несобранность себя, не полная жизнь своими силами…»
   Ранняя лирика Вяземского носила анакреонтический характер. Но затем всё отчетливее начинает проявляться та её особенность, которая давала ему право считать себя «поэтом мысли». Всё яснее обнаруживается пристрастие, в духе Просвещения, к гражданственности и публицистичности (стихотворения «Петербург», 1818; «Негодование», 1820), не чуждается его поэзия ни романтической пейзажной живописи («Первый снег», 1819), ни сатирических мотивов (басни и эпиграммы). В дальнейшем Вяземский всегда отдавал предпочтение точности и ясности мысли перед звукописью и гармоничностью стиха.
   Два события потрясли Вяземского и повлияли на его музу – расправа над декабристами и гибель Пушкина. В эти годы отчетливее зазвучали в его творчестве сатирические ноты – стихотворения «Русский Бог» (1828), «К ним» (1829). После 1837 г. в поэзии Вяземского возобладали настроения тоски и одиночества. Всё чаще мыслями он возвращается в прошлое – «Я пережил и многое и многих…» (1837), «Друзьям» (1861).
   В конце жизни Вяземский создал своеобразный литературный документ – «Записные книжки», занявшие в двенадцатитомном собрании его сочинений три тома. Здесь, в разговорах и размышлениях, в живых лицах и картинах, перед читателем возникает летопись целой эпохи.

   МОИ ЖЕЛАНИЯ
Пусть все идет своим порядком
Иль беспорядком – всё равно!
На свете – в этом зданье шатком —
Жить смирно – значит жить умно.
Устройся ты как можно тише,
Чтоб зависти не разбудить;
Без нужды не взбирайся выше,
Чтоб после шеи не сломить.

Пусть будут во владенье скромном
Цветник, при ручейке древа,
Алтарь любви в приделе темном,
Для дружбы стул, а много – два;
За трапезой хлеб-соль простая,
С приправой ласк младой жены;
В подвале – гость с холмов Токая,
Душистый вестник старины.

Две-три картины не на славу;
Приют мечтанью – камелек
И, про домашнюю забаву,
Непозолоченный гудок;
Книг дюжина – хоть не в сафьяне.
Не рук, рассудка торжество,
И деньга лишняя в кармане
Про нищету и сиротство.

Вот всё, чего бы в скромну хату
От неба я просить дерзал;
Тогда б к хранителю – Пенату
С такой молитвою предстал:
«Я не прошу о благе новом;
Мое мне только сохрани,
И от злословца будь покровом,
И от глупца оборони».

   1823

   Я ПЕРЕЖИЛ
Я пережил и многое, и многих,
И многому изведал цену я;
Теперь влачусь в одних пределах строгих
Известного размера бытия.
Мой горизонт и сумрачен, и близок,
И с каждым днём все ближе и темней;
Усталых дум моих полет стал низок,
И мир души безлюдней и бедней.
Не заношусь вперед мечтою жадной,
Надежды глас замолк – и на пути,
Протоптанным действительностью хладной,
Уж новых мне следов не провести.
Как ни тяжел мне был мой век суровый,
Хоть житницы моей запас и мал,
Но ждать ли мне безумно жатвы новой,
Когда уж снег из зимних туч напал?
По бороздам серпом пожатой пашни
Найдешь ещё, быть может, жизни след;
Во мне найдешь, быть может, след вчерашний,
Но ничего уж завтрашнего нет.
Жизнь разочлась со мной; она не в силах
Мне то отдать, что у меня взяла
И что земля в глухих своих могилах
Безжалостно навеки погребла.

   1837

   ДРУЗЬЯМ
Я пью за здоровье не многих,
Не многих, но верных друзей,
Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней.

Я пью за здоровье далеких,
Далеких, но милых друзей,
Друзей, как и я, одиноких
Средь чуждых сердцам их людей.

В мой кубок с вином льются слёзы,
Но сладок и чист их поток;
Так с алыми – черные розы
Вплелись в мой застольный венок.

Мой кубок за здравье не многих
Не многих, но верных друзей,
Друзей неуклончиво строгих
В соблазнах изменчивых дней;

За здравье и ближних далёких,
Далёких, но сердцу родных,
И в память друзей одиноких,
Почивших в могилах немых.

   1861

   МОЛИТВА АНГЕЛУ-ХРАНИТЕЛЮ
Научи меня молиться,
Добрый ангел, научи:
Уст твоих благоуханьем
Чувства черствые смягчи!
Да во глубь души проникнут
Солнца вечного лучи,
Да в груди моей забьются
Благодатных слёз ключи!

Дай моей молитве крылья,
Дай полет мне в высоту,
Дай мне веры безусловной
Высоту и теплоту!
Неповинных, безответных
Дай младенцев чистоту
И высокую, святую
Нищих духом простоту!

Дай, стряхнув земные узы
С прахом страннических ног,
Дай во мне угаснуть шуму
Битв житейских и тревог.
Да откроется Тобою
Мне молитвенный чертог,
Да в одну сольются думу
Смерть, бессмертие и Бог!

А.С. Грибоедов
(1795–1829)

   Имя создателя бессмертной комедии «Горе от ума» известно всем. О выдающейся многогранной личности великого драматурга написаны не только научные исследования, но и художественные произведения. Кто не восхищался великолепным романом Ю.Н. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара»?! Но не все знают, что среди областей, в которых блистал яркий талант Александра Сергеевича Грибоедова – отличный пианист, композитор, военный, дипломат, знаток множества языков, в том числе и древних, – была и лирическая поэзия.
   Близость к декабристам, определившая пафос комедии «Горе от ума», повлияла и на его лирику. В ней были представлены традиционные декабристские темы гражданского мужества, любви к отечеству, подвига, тираноборчества. Эпиграммы Грибоедова не уступали пушкинским: «По духу времени и вкусу он ненавидел слово «раб»…».
   Большое место в лирике Грибоедова занимали любовные стихи.

   А.О. (ДОЕВСКОМУ)
Я дружбу пел… Когда струнам касался,
Твой гений над главой моей парил,
В стихах моих, в душе тебя любил
И призывал, и о тебе терзался!..
О, мой Творец! Едва расцветший век
Ужели ты безжалостно пресек?
Допустишь ли, чтобы его могила
Живого от любви моей сокрыла?..

   ОСВОБОЖДЕННЫЙ
Луг шелковый, мирный лес!
Сквозь колеблемые своды
Ясная лазурь небес!
Тихо плещущие воды!
Мне ль возвращены назад
Все очарованья ваши?
Снова ль черпаю из чаши
Нескудеющих отрад?
Будто сладостно-душистой
В воздух пролилась струя;
Снова упиваюсь я
Вольностью и негой чистой.
Но где друг?… но я один!..
Но давно ль, как привиденье,
Предстоял очам моим
Вестник зла? Я мчался с ним
В дальний край на заточенье.
Окрест дикие места,
Снег пушился под ногами;
Горем скованы уста,
Руки тяжкими цепями.

   июнь 1826
* * *
Там, где вьется Алазань,
Веет нега и прохлада,
Где в садах сбирают дань
Пурпурного винограда,
Светло светит луч дневной,
Рано ищут, любят друга…
Ты знаком ли с той страной,
Где земля не знает плуга,
Вечно-юная блестит
Пышно яркими цветами
И садителя дарит
Золотистыми плодами?…
Странник, знаешь ли любовь,
Не подругу снам покойным,
Страшную под небом знойным?
Как пылает ею кровь?
Ей живут и ею дышат,
Страждут и падут в боях
С ней в душе и на устах.
Так самумы с юга пышат,
Раскаляют степь…
Что судьба, разлука, смерть!..

   1817–1827

К.Ф. Рылеев
(1795–1826)

   Кондратий Федорович Рылеев родился в Петербургской губернии в семье отставного полковника и в шестилетнем возрасте был отдан в кадетский корпус. С 1814 по 1818 год он находился в армии, пройдя с ней Германию, Швейцарию и Францию. С 1821 по 1824 год Рылеев служил в Петербургской уголовной палате.
   В 1823 г. он вступил в тайное Северное общество декабристов и вскоре стал его фактическим руководителем. После восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. Рылеев был арестован и в числе других наиболее активных деятелей декабристского движения казнён.
   Рылеев – один из самых ярких представителей русского гражданского романтизма, первый среди талантливых поэтов-декабристов.
   Его творческий путь начался сатирическими стихами еще во время пребывания в кадетском корпусе. Произведением, принесшим ему известность, была опубликованная в 1820 г. сатира «К временщику», смело обличавшая всесильного тогда военного министра Аракчеева.
   Один из любимых поэтических жанров Рылеева – дума. Здесь он прославлял гражданские доблести различных исторических лиц. Сюжеты для своих дум Рылеев брал из «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина. Однако эти произведения поэта были лишены историзма, и герои прошлого – Дмитрий Донской, Святослав, Курбский и другие – произносили речи вполне декабристского содержания. Наиболее удачными были думы «Иван Сусанин» и «Смерть Ермака».
   Большинство политических стихотворений Рылеева представляет собой взволнованные патетические монологи, в которых обличаются равнодушие к общественным порокам и содержится призыв защищать свободу и бороться против деспотизма («На смерть К.П. Чернова», «Я ль буду в роковое время…»).
   В соавторстве с А.А. Бестужевым Рылеев написал агитационные песни, рассчитывая с их помощью пробудить политическое сознание в солдатской массе.
   Жанр поэмы в творчестве Рылеева представлен двумя произведениями – «Войнаровский» и «Наливайко».
   Имя и стихи Рылеева долго находились под запретом. Но это не помешало его поэзии оказать влияние на дальнейшее развитие русской политической лирики.
Рылеев был мне первым светом…
Отец! По духу мне родной —
Твое названье в мире этом
Мне стало доблестным заветом
И путеводною звездой.
Мы стих твой вырвем из забвенья,
И в первый русский вольный день,
В виду младого поколенья,
Восстановим для поклоненья
Твою страдальческую тень,

   –  писал Н.П. Огарёв.

   К ВРЕМЕНЩИКУ
   (Подражание персиевой сатире: К РУБЕЛЛИЮ)
   [В отрывках)
Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула достойных хвал венец!
Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!
Могу ль унизиться твоим пренебреженьем:
Коль сам с презрением я на тебя гляжу
И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Всё трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!

   1820

   Я ЛЬ БУДУ В РОКОВОЕ ВРЕМЯ…
Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан
И подражать тебе, изнеженное племя
Переродившихся славян?
Нет, неспособен я в объятьях сладострастья,
В постыдной праздности влачить свой век младой
И изнывать кипящею душой
Под тяжким игом самовластья.
Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,
Постигнуть не хотят предназначенье века
И не готовятся для будущей борьбы
За угнетенную свободу человека.
Пусть с хладною душой бросают хладный взор
На бедствия своей отчизны
И не читают в них грядущий свой позор
И справедливые потомков укоризны.
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

   1824
   ИСПОВЕДЬ НАЛИВАЙКИ
   (Отрывок из поэмы «Наливайко»)
Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителен народа, —
Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной, —
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Свой жребий я благословляю!

   1825

   А.А. БЕСТУЖЕВУ
   (Посвящение к поэме «Войнаровский»}
Как странник грустный, одинокой,
В степях Аравии пустой,
Из края в край с тоской глубокой
Бродил я в мире сиротой.
Уж к людям холод ненавистной
Приметно в душу проникал,
И я в безумии дерзал
Не верить дружбе бескорыстной.
Незапно ты явился мне:
Повязка с глаз моих упала;
Я разуверился вполне,
И вновь в небесной вышине
Звезда надежды засияла.

Прими ж плоды трудов моих,
Плоды беспечного досуга;
Я знаю, друг, ты примешь их
Со всей заботливостью друга.

Как Аполлонов строгий сын,
Ты не увидишь в них искусства:
Зато найдешь живые чувства;
Я не Поэт, а Гражданин.

   1825

   ТЫ СКАЖИ, ГОВОРИ.
Ты скажи, говори,
Как в России цари
Правят.

Ты скажи поскорей,
Как в России царей
Давят.

Как капралы Петра



notes

Примечания

1

   Перуанцы боготворили солнце.
Купить и читать книгу за 225 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать