Назад

Купить и читать книгу за 250 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

История науки о языке

   В книге с позиций лингвистической историографии излагаются основные этапы развития науки о языке с древнейших времен до наших дней, история основных школ и направлений языкознания, их наиболее важные достижения, лингвистические концепции крупных языковедов прошлого и современности.
   Для студентов, аспирантов и преподавателей языковых факультетов вузов, а также всех интересующихся лингвистической наукой в диахроническом и синхроническом ракурсах.


Лев Львович Нелюбин, Георгий Теймуразович Хухуни История науки о языке

   Historia testis temporum,
   lux veritatis, vita memoriae,
   magistra vitae, nuntia vetustatis.
Marcus Tullius Cicero «De oratore»
   История – свидетельница времен,
   свет истины, жизнь памяти,
   наставница старины.
Марк Туллий Цицерон «Об ораторе»

Предисловие

   Общеизвестно, что для успешного развития любой науки необходимо глубокое знание того, что было создано за все предшествующие периоды ее существования. Указанной задаче и призван содействовать читаемый в высших учебных заведениях курс истории лингвистических учений (или истории языкознания), который знакомит студентов с основными этапами пути, пройденного наукой о языке, возникновением и развитием ведущих школ и направлений, а также важнейшими лингвистическими концепциями и деятельностью отдельных ученых, оставивших в ней свой след. В этом отношении история языкознания самым тесным образом связана с курсом теории языкознания: если теория языкознания дает общую, систематическую формулировку тех воззрений на объект и предмет лингвистики, сущность языка, его строение и функции, роль в жизни общества, методы и приемы изучения, отношение к другим наукам и т. д., которые сложились к настоящему времени, то история языкознания знакомит с тем, как протекал сам процесс познания. Поэтому обе указанные дисциплины (иногда объединяемые под именем общего языкознания) призваны завершить курс языковой подготовки студента и дать ему методологическую базу, позволяющую осмыслить язык как системно-структурное образование, представляющее собой целостный знаковый механизм коммуникации. Именно опираясь на достижения общего языкознания, начинающий исследователь сможет осуществлять самостоятельную работу в конкретных областях нашей науки.
   За последние десятилетия интерес к тому пути, который был пройден языкознанием за его многовековую историю, резко возрос, что привело к целому ряду работ и исследований, посвященных прошлому лингвистики в целом или отдельным его этапам. Среди них почетное место принадлежит и отечественной традиции (достаточно назвать работы Ф.М. Березина, В.А. Звегинцева, Я.В. Лои, монографию Т.А. Амировой, Б.А. Ольховикова, Ю.В. Рождественского, учебники В.И. Кодухова и Н.А. Кондрашова, коллективные исследования, в которых рассматриваются лингвистические концепции Древнего мира, Средневековья и т. д., книгу В.М. Алпатова и целый ряд других трудов). Тем не менее возрастающий спрос на учебные пособия по названной дисциплине, с одной стороны, и необходимость предоставить в распоряжение студентов книгу, в которой достаточно емко, доступно и сжато были бы освещены основные вехи истории лингвистики, с другой, а также необходимость пересматривать отдельные положения и выводы предшественников с позиций сегодняшнего дня, несомненно, будут стимулировать появление новых работ в этой области. Кроме того, в любом труде историко-научного характера (в том числе, разумеется, и в работах по истории языкознания) неизбежно отражаются научные интересы и субъективные пристрастия автора, сказывающиеся как на репрезентации фактического материала, так и на интерпретации его под тем или иным углом зрения. Поэтому наличие работ, написанных исследователями, стоящими на разных позициях, позволяет ярче осветить пройденный лингвистикой путь и представить его с должной степенью полноты и научной объективности.
   Предлагаемая книга основана на курсе лекций по истории лингвистических учений, читаемых на переводческом факультете Института лингвистики и межкультурной коммуникации Московского государственного областного университета заслуженным деятелем науки РФ, академиком РАЕН, доктором фидологических наук, профессором Л.Л. Нелюбиным, дополненных материалами доктора филологических наук, профессора Г.Т. Хухуни, ведущего на указанном отделении курс теории языкознания. Ввиду ограниченного количества часов, отводимых учебным планом на изучение названной дисциплины, авторы столкнулись с необходимостью отбора того материала, который предполагалось включить в настоящую работу. Естественно поэтому, что она не может претендовать на исчерпывающую полноту и завершенность, хотя авторы постарались уделить должное внимание тем лингвистическим концепциям, с которыми связаны основные вехи развития нашей науки.
   Поскольку данная книга в основном рассчитана на студенческую аудиторию и имеет отчетливо выраженную педагогическую направленность, авторы сочли возможным не перегружать ее ссылками на источники, цитатами и другими материалами справочно-библиографического характера, хотя они старались учесть труды своих предшественников. В список литературы вошли в основном изданные на русском языке общие работы последних десятилетий, что, конечно, отнюдь не означает пренебрежения тем наследием, которое было накоплено лингвистической историографией в более ранние периоды.
   Все замечания и пожелания, способствующие улучшению предлагаемой книги, будут с благодарностью приняты.
   Авторы выражают свою признательность доктору филологических наук, академику Российской академии естественных наук (РАЕН) профессору Е.Г. Князевой и доктору филологических наук, академику Российской академии социальных наук (РАСН), профессору Е.В. Сидорову за ряд ценных замечаний и пожеланий, улучшивших архитектонику и содержание книги.

Введение

   Если взять практически любую работу, созданную до второй трети XX в. (да и очень многие труды, появившиеся гораздо позже), где затрагивается историко-лингвистическая проблематика, то скорее всего там можно будет прочесть, что наука о языке возникла в первой трети XIX в., а точнее – в 1816 г., когда вышла в свет работа Ф. Боппа «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с таковым греческого, латинского, персидского и германского языков», заложившая основы сравнительно-исторического языкознания. Весь же предшествующий период (охватывающий два с половиной тысячелетия!) разработки проблем, связанных с изучением языка, объединялся под общим названием «донаучного» (хотя отдельные эпизоды последнего – например, древнеиндийская традиция – оценивались достаточно высоко).
   Основанием для подобного деления служили, как правило, следующие соображения:
   1. До начала XIX в. языкознание было не самостоятельной научной дисциплиной, а развивалось в недрах других наук – прежде всего филологии (изучения письменных памятников для разных целей), философии, занимающейся наиболее общими законами функционирования и развития природы, общества и сознания, и логики, изучающей законы мышления и формы мысли. Появление же сравнительно-исторического языкознания знаменовало «самоопределение» нашей науки.
   2. Именно с начала XIX в. в языкознании утверждается принцип историзма — рассмотрения отдельных явлений в эволюционной перспективе, без чего, согласно традиционной точке зрения, не может быть подлинно научного изучения.
   3. Благодаря работам Ф. Боппа и его коллег появился особый метод, без которого никакая самостоятельная научная дисциплина существовать на может.

   Однако против этих, казалось бы, убедительных постулатов в XX в. были выдвинуты не менее серьезные возражения. Указывалось, в частности, что нельзя отождествлять науку в целом с каким-либо одним (пусть даже очень важным) ее направлением, тем более что ряд важнейших проблем нашей науки был поставлен задолго до Ф. Боппа. С другой стороны, подвергся сомнению и тезис о том, что исторический подход к языку является единственно возможным (и даже ведущим). Наконец, и многие классики сравнительно-исторического языкознания для обоснования своих общетеоретических воззрений стремились опереться на другие науки: биологию (А. Шлейхер), психологию (Г. Пауль), социологию (А. Мейе). В дальнейшем также предпринимались попытки (хотя и в меньших масштабах) увязать обретение языкознанием «научности» с той или иной конкретной лингвистической теорией или направлением (концепция Ф. де Соссюра, структурная лингвистика, порождающая грамматика…), однако особого успеха они не принесли, хотя бы потому, что выглядевшее в глазах одних подлинной «научностью», по мнению других, представляло собой явную ошибку. Поэтому целесообразнее представляется не противопоставить друг другу «научный» и «донаучный» периоды, а рассматривать развитие языкознания как единый, хотя и противоречивый процесс, выделяя в нем отдельные этапы развития, традиции, направления, школы и т. д. При этом авторы старались соблюдать принцип объективного изложения и по возможности избегать субъективных оценок, хотя, как уже отмечалось выше, полностью исключить указанный момент вряд ли возможно.
   Что касается проблемы периодизации истории языкознания, то авторы в основном придерживались традиционной точки зрения, выделяя разделы о лингвистической мысли Древнего мира, Средневековья, Возрождения, Нового времени, XIX и XX вв., разумеется, обращая особое внимание на тот факт, что в каждую эпоху существуют, а часто и ведут острую полемику друг с другом различные концепции, воплощающие те или иные тенденции развития языковедческой мысли.
   Поскольку предлагаемая работа предназначена в первую очередь для будущих специалистов в области западноевропейских языков, преимущественное внимание в ней уделяется тем лингвистическим традициям, которые связаны с европейским языкознанием (включая, естественно, славянские страны) или оказали на него определенное воздействие (например, древнеиндийская и средневековая арабская лингвистическая мысль). Этим же объясняется тот факт, что в книге почти не представлена такая оригинальная и своеобразная линия развития языковедческих штудий, как китайская и связанные с нею научные традиции.

РАЗДЕЛ I

Языкознание в Древнем мире

   Говоря о тех предпосылках, которые способствовали возникновению науки о языке, можно – несколько упрощая ситуацию – выделить две основные причины. С одной стороны, с незапамятных времен люди, вероятно, задумывались о таких проблемах, как происхождение языка, причины многоязычия и т. д. Первоначально этот интерес отражался в мифах, легендах, религиозных представлениях (наиболее известный пример – содержащаяся, в Библии история о Вавилонской башне). Впоследствии, с возникновением философии (родиной которой считается античная Греция), он привел к появлению философских концепций языка. С другой стороны, достаточно рано человечество столкнулось и с необходимостью решать чисто практические вопросы, связанные с языком: создание письменности, поддержание «правильных» (т. е. соответствующих установившейся традиции) норм чтения и произношения, установление и фиксация значений слов данного языка, описание его структуры, изучение иностранных языков и т. д. Указанные моменты способствовали возникновению того, что можно назвать филологическим подходом к языку.
   В какой-то степени некоторые из названных проблем нашли отражение в древневосточных цивилизациях (египетской, ассиро-вавилонской и др.) Однако зарождение языкознания в собственном смысле слова оказалось связанным прежде всего с древнеиндийской традицией.

Языкознание в Древней Индии

   Принято считать, что древнеиндийская лингвистическая традиция насчитывает свыше двух с половиной тысяч лет, причем отмечается, что ее появление было обусловлено причинами прежде всего практического характера. С течением времени язык древнеиндийских религиозных гимнов – Вед стал отличаться от разговорных языков – пракритов, что потребовало обеспечить точность произношения и понимания ведических текстов. С другой стороны, использовавшийся в качестве литературного языка санскрит (само название которого переводится как «совершенный»), формы которого отличались от ведического, приблизительно с Y в. до н. э. перестал употребляться в качестве повседневного коммуникативного средства (ср. судьбу латыни в средневековой Европе), но оставался языком интеллектуальной и религиозной жизни и, следовательно, требовал специального изучения и нормализаторской работы.
   Определить с точностью, когда именно начались в Древней Индии занятия языком, не представляется возможным. Однако известно, что уже в самих памятниках ведической литературы – ведангах – трактуются некоторые лингвистические проблемы. Так, в одной из веданг рассматривались вопросы фонетики и орфоэпии (правильного произношения), в другой – метрики и стихосложения, в третьей – грамматики, в четвертой – этимологии (происхождения слов) и лексики. Именно по этим направлениям и развивалась в дальнейшем древнеиндийская лингвистическая мысль. Как отмечалось в специальной литературе, уже за тысячу лет до нашей эры создавались словари, содержавшие непонятные слова из Вед, а приблизительно в Y в. до н. э. индийский автор Яска составил комментарий к ведическому языку. Однако формирование собственно грамматической традиции принято связывать с именем П́анини. Традиционно его деятельность относится к IV в. до н. э.; однако, поскольку точные даты жизни этого выдающегося ученого неизвестны, назывались и другие хронологические отрезки – от VII до II в. до н. э.
   Следует сказать, что по сведениям, содержащимся в различных исторических источниках, грамматические описания древнеиндийского литературного языка предпринимались и раньше, а восходят грамматические знания к самому богу Шиве. В труде Панини (носящем название «Восьмикнижие») также упоминается о ряде его предшественников и даже утверждается, что он передает и систематизирует знания, которые накоплены до него и обладают священным смыслом, однако эти труды до нас не дошли.
   Характерной чертой грамматики Панини принято считать ее в высшей степени формализованный характер. Она содержит 3996 правил (сутр), составленных в краткой и сжатой форме[1] по канонам индийской поэтической композиции и напоминающих алгебраические формулы (иногда даже говорят, что ее язык может служить образцом для возникшей уже во второй половине XX в. инженерной лингвистики). При этом, с одной стороны, поскольку текст должен был заучиваться наизусть, каждое правило дано в виде определенного мнемонического (облегчающего запоминание) приема и поэтому само по себе, без специального комментария, непонятно даже человеку, владеющему санскритом (например, сутра aty heh расшифровывается следующим образом: «Во множественном числе после “а” личное окончание второго лица единственного числа отпадает». С другой стороны, хотя грамматика Панини структурирована в соответствии с нормами индийской поэтической композиции (она состоит, как показывает само название, из восьми глав («книг»), каждая из которых делится на разделы, а разделы – на сутры), однако как указывали исследователи, различные явления языка излагаются в них в том виде, в котором они выступают в речи, и поэтому не обладают той систематичностью, которая присуща трудам, созданным позднее в русле европейской грамматической традиции. Поэтому в тексте «Восьмикнижия» явления фонетики, морфологии и синтаксиса свободно чередуются друг с другом.
   Трактуя вопросы фонетики, Панини подробно готовит о звуковом составе санскрита, описывает комбинаторные звуковые изменения, касается вопросов ударения. Детально анализируются морфологические явления, выделяются классы глагольных корней, типы окончаний в именном склонении и т. д. Особого упоминания заслуживает тот факт, что Панини фиксирует диалектные особенности древнеиндийского языка на Востоке, отмечает своеобразие разговорных форм и – хотя основным объектом его исследования является собственно санскрит – говорит и об особенностях ведического языка, сравнивая его с последним. Однако, констатируя сами факты различия между ними в области фонетики, морфологии, словообразования и отчасти синтаксиса, Панини не делает отсюда теоретических выводов, связанных с понятием языковой эволюции.
   Работу Панини продолжали его комментаторы и последователи. Среди них в первую очередь называют имя Вараручи Катьяяна (III в. до н. э.). В его деятельности особо отмечают занятия пракритами (в частности, именно он создал, применяя понятия и термины санскритской грамматики, первое описание языка пали, ставшего основным языком буддийского канона). При этом отмечается, что Вараручи стремился возвести пракритские слова и формы к санскритским истокам. Как и Панини, Вараручи подробно рассматривает фонетику, анализирует звуковые изменения, увязывая их с морфологическими преобразованиями.
   К I в. н. э. относится деятельность Бхартхари, рассматривавшего явления языка в философском аспекте, останавливаясь, в частности, на проблеме взаимоотношения предложения с логическим суждением. Именно ему принадлежит сделанное в поэтической форме высказывание, в котором подчеркивается важность знакомства с достижениями предшественников: богиня знания не дарит своей улыбки тем, кто пренебрегает прошлым.
   В дальнейшем деятельность последователей и истолкователей П́анини продолжалась. В V в. н. э. появились работы Чандры, в VII – Джайнендры. В XIII–XIV вв. ученый Вопадева составил новую санскритскую грамматику, построенную на гораздо более прочных основаниях, чем труд Панини; продолжали составляться и грамматики пракритов, которые рассматривались как отклонения от санскрита (известен относящийся к XII в. труд Хемачандры). Однако принципиально новых концепций в индийской лингвистической традиции уже не создавалось.
   Суммируя основные положения древнеиндийских авторов (в первую очередь – труда П́анини), выделяют обычно следующие моменты:
   1. В области фонетики, опираясь на физиологический принцип, индийские авторы дают тонкое описание места и способа артикуляции отдельных звуков и их классификацию. Они различают (задолго до греков!), гласные и согласные звуки, смычные и проточные (щелевые, или фрикативные) согласные, полугласные звуки, долготу и краткость звуков, слоговую структуру (причем они подчеркивали, что основу слога составляют гласные, считавшиеся самостоятельными элементами, тогда как согласные рассматривались как подчиненные звуки, не способные выступать без гласных). Отличали древнеиндийские грамматисты и явление слияния звуков (сандхи). Особое внимание уделялось таким явлениям, как сочетание и взаимодействие звуков в потоке речи. Указанное обстоятельство было вызвано убеждением, что воспроизведение священных ведических гимнов может достичь цели только в том случае, если будет осуществляться в строгом соответствии с устной традицией чтения религиозных текстов. В определенной степени приблизились они к понятию фонемы, введя понятие «спхота», которое было противопоставлено звуку речи. Это различие четко осознавал уже П́анини; в дальнейшем индийские ученые выделили несколько разновидностей каждой спхота. Им принадлежит и разработка учения о трех ступенях чередования гласных (например, vidma «мы знаем» – veda «я знаю» – vaidyas «ученый»), в котором они различают низшую степень, первую степень подъема (гуна) и вторую степень подъема (врдхи).
   2. В области морфологии индийские ученые обращали особое внимание на выявление сходств и различий в языковых явлениях. Основной единицей языка считалось предложение, поскольку только оно способно выражать мысль; слова же представляют собой искусственные образования и не обладают содержательной и смысловой самостоятельностью (эту мысль особенно подчеркивал Бхартхари). Вместе с тем сама возможность такого расчленения отнюдь не отрицалась. Напротив, оно занимало центральное место в практической работе (использовавшийся для обозначения грамматических штудий термин «вьяка-рана» как раз и означал «анализ», «расчленение»), правда, с оговоркой, что последнее наиболее необходимо для обеспечения изучения грамматики.
   В самой морфологии выделялось три раздела: а) Классификация частей речи; б) Образование слов; в) Изменение слов. Как отмечалось в специальной литературе, по первому вопросу среди представителей индийского языкознания не было полного единства, хотя обычно выделяли четыре части речи: глагол, обозначающий действие, имя, обозначающее предмет, предлог, являющийся указательным элементом, и частицу (последняя представлена в виде частиц сравнительных, соединительных и незначимых, используемых в стихах как формальные элементы). Местоимения и наречия распределяются между именем и глаголом, хотя и отмечаются их особенности.
   При анализе слова индийцы стремились разложить его на первичные элементы (подобный анализ, именовавшийся самскра, считался основным принципом индийской грамматики). Прежде всего, изучая тексты, обращали внимание на сходные по форме и значению слова, выделяя тем самым разные формы одного и того же слова. Затем, сравнивая эти формы, в них выделяли корни, суффиксы и окончания. Именно к корням (прежде всего глагольным) индийские грамматисты стремились свести все слова; сам Панини приводит длинные списки корней с указанием их значения. Корни подразделялись на три категории: 1) простые (первичные), 2) выступающие в функции образующих других элементов и 3) производные, включающие в себя суффиксы. При этом обращают внимание на то обстоятельство, что индийским ученым были знакомы такие понятия, как внутренняя флексия (чередование в корне, имеющее грамматическое значение), нулевая морфема (когда, например, слова с именным значением образуются без помощи словообразовательного суффикса; в подобных случаях использовался термин «уничтожение»); обращали они внимание и на просодические явления (ударение и интонацию).
   Рассматривая именное словоизменение, представители индийской лингвистической традиции различали семь падежей, соответствующих именительному, винительному, орудийному, дательному, аблятиву (отложительному), родительному и местному Однако в самой индийской грамматике они не имели особых названий, а обозначались порядковыми номерами, как первый, второй и т. д.
   3. Касаясь того, как освещались индийцами вопросы синтаксиса, обычно отмечают, что, несмотря на признание предложения основной единицей языка, последние не составляли сильной стороны их наследия и не выделялись в отдельную отрасль, эпизодически рассматриваясь в ряду морфологических явлений. Не занимало большого места у индийцев (в отличие, например, от древних греков) рассмотрение таких вопросов, как происхождение языка и этимологические изыскания. Правда, их интересовала в определенной степени теория именования, т. е. отношение слова к предмету. Так, один из продолжателей Панини – Патанджали (традиционно считается, что он жил во II–I вв. до н. э.) указывал, что слово представляет собой тот звук, благодаря которому возникает знание о предметах действительности. Поэтому человек, который употребляет слова в правильном значении, будучи сведущим в тонких оттенках смысла, всегда побеждает в последующем мире.
   4. Наряду с грамматикой занимались в Древней Индии и лексикографией, т. е. составлением словарей. Они также предназначались для заучивания наизусть и облекались в метрическую форму. Наиболее известный из них принадлежит Амарасинху, или Амаре (V–VI вв. н. э.); позднее появились словари Халаюдхи и Хемачандры (XVII в.). Глаголы в них давались в форме корня, а имя – в виде основы слова.

   Лингвистические труды древних индийцев оказали огромное влияние на дальнейшее развитие языкознания. В результате распространения буддизма их грамматические идеи проникли в Китай. Под их влиянием было разработано учение о четырех основных интонациях китайского языка; разрабатывались также вопросы лексикологии, лексикографии, иероглифики, фонетики, грамматики, диалектологии; с начала нашей эры были заложены основы теории письма. Отмечалось, что еще до начала новой эры отдельные идеи индийских ученых стали известны в Древней Греции; затем, приблизительно с XI в., они оказывают влияние на арабскую науку. С конца XVIII в. с ними знакомятся в Европе; а после зарождения сравнительно-исторического языкознания (толчком для которого послужило знакомство европейцев с санскритом) многие положения Панини и его продолжателей отразились в концепциях Ф. Боппа, А. Шлейхера и других языковедов. В этом отношении датский ученый В. Томсен мог с полным основанием заметить, что до той исключительной высоты, которой достигла лингвистическая мысль в Древней Индии, европейская наука смогла подняться лишь в XIX в., да и то многому научившись у индийцев.

Античное языкознание

   Термин «античный» (от латинского слова antiquus — древний) обычно применяется для обозначения материальной и духовной культуры двух рабовладельческих обществ – греческого и римского. Такое ограниченное употребление (хорошо известно, что древневосточные цивилизации или индийская и китайская культуры имеют гораздо более древнюю историю) установилось в европейской традиции в силу того, что народы Европы связаны с греко-римской античностью непосредственной культурной преемственностью. Учитывая сильное влияние первого на второе греко-римское языкознание часто рассматривается в качестве единого целого, хотя при этом оговаривается, что каждому была присуща определенная специфика.

Философия языка в Древней Греции

   Говоря об основных моментах изучения языка в Древней Греции, обычно обращают внимание на следующее. Если в Индии такое исследование носило по преимуществу эмпирический и утилитарный характер (т. е. опиралось на опыт, полученный в результате работы над текстами, и было связано с практическими нуждами), то в Греции проблемы языкознания первоначально занимали место прежде всего в рассуждениях философов и лишь позднее стали разрабатываться в собственно грамматическом плане. Указанное обстоятельство и обусловило традиционное деление греческой лингвистической мысли на философский и грамматический периоды (хотя, разумеется, попытки философского осмысления явлений языка продолжались на протяжении всего существования античной цивилизации).
   Среди важнейших вопросов, разрабатывавшихся в первый период (хронологически он охватывает время приблизительно с конца VI до конца IV в. до н. э.), основной проблемой (и предметом ожесточенных дискуссий) стал спор о так называемом «природном» или условном характере слов, иначе говоря, о том, как соотносятся друг с другом предметы и их наименования. Названный спор привел к формированию двух основных теорий[2]«фюсей» («по природе», т. е. название определяется самой природой предмета) и «тесей» («по установлению», т. е. название представляет собой продукт соглашения между людьми, являясь произвольным и никак не связанным с природной сущностью предмета).
   Основоположниками названных концепций называют двух крупнейших представителей древнегреческой философской мысли – Гераклита Эфесского (540–480 гг. до н. э.) и Демокрита из Абдеры (460–370 гг. до н. э.). Первый утверждал, что каждое имя неразрывно связано с той вещью, которую оно обозначает; поэтому название отражает природу обозначаемой вещи, подобно тому как дерево отражается в реке или человек – в зеркале. «У всего существующего есть правильное имя, врожденное от природы… одно и то же у всех», – так передает эту точку зрения в своем диалоге «Кратил» крупнейший древнегреческий философ Платон (ок. 427 – ок. 347 до н. э.).
   Вторая концепция, напротив, исходила из того, что вещи обозначаются словами исключительно согласно обычаю, по установлению людей. В противном случае трудно объяснить такие факты, как многозначность слова, синонимию, изменение названий, отсутствие словесных обозначений для целого ряда вещей. В упомянутом диалоге данная точка зрения формулируется следующим образом: «…Никакое имя никому не урождено от природы, но принадлежит на основании закона и обычая тем, которые этот обычай установили и так называют».
   В этом споре понимали участие такие представители древнегреческой философской мысли, как Протагор, Эпикур и др. Что же касается самого Платона, то, изложив устами своих героев – Кратила и Гермогена обе точки зрения, он, от имени выведенного в диалоге Сократа, занимает среднюю линию. С одной стороны, слово далеко не всегда отражает сущность предмета; с другой стороны, полная случайность связи между словом и предметом сделала бы невозможным человеческое общение. Подлинно правильный язык может существовать только в идее; вначале между звуками слова и обозначаемыми понятиями должна была существовать внутренняя связь; однако затем от «правильных» первоначальных слов было образовано такое множество других, что внутренняя связь между звуком и значением уже не может быть усмотрена, и закреплена она благодаря общественной традиции.
   С названной проблемой был связан и сильно интересовавший многих греческих мыслителей вопрос о происхождении языка. В целом отвергая теорию божественного происхождения последнего и не считая возможным признавать, что язык был создан одним каким-либо выдающимися человеком, античные философы, по существу, выдвинули все те идеи, которые значительно позже (уже к XVIII столетию) оформились как различные теории происхождения языка. Так, представители стоической философской школы, главой которой был Хрисипп (280–206 гг. до н. э.), придерживались теории звукоподражания, согласно которой язык возник благодаря тому, что человек имитировал звуки природы при помощи своего речевого аппарата. Последователи Эпикура (341–270 гг. до н. э.) склонялись к мысли, что более правильной следует признать теорию междометий, согласно которой первоначальными элементами языка были непроизвольные выкрики, сопровождавшие те или иные человеческие эмоции. Отдельные мысли, высказанные Демокритом и нашедшие отражение в диалоге Платона «Кратил», впоследствии составили основу теории социального договора, считавшей язык продуктом соглашения между людьми.
   Одним из важнейших аспектов древнегреческой философии языка стала попытка осуществить классификацию слов на логической основе. Начало ее связано с именем Платона, выделявшего в языке или речи две части – имя и глагол. К первому относятся слова, о которых что-либо утверждается (т. е. выступающие в качестве подлежащих); ко второму – слова, показывающие, что именно утверждается об именах (т. е. выполняющие функции сказуемых). Однако подлинная разработка логической системы частей речи связана с именем величайшего из древнегреческих мыслителей Аристотеля (384–322 гг. до н. э.).
   Считая, что «природных» имен не существует и последние получают условное значение, когда становятся символами, Аристотель в своем труде «Поэтика» выделяет следующие части речи: элемент, слог, союз, имя, глагол, член, падеж, предложение.
   Под элементом Аристотель понимает неделимый звук, однако не всякий, а такой, из которого может возникнуть разумное слово (причем звуками, по Аристотелю, могут быть и сами звуки, и слова, и даже предложения, хотя философ и оговаривает, что некоторые из них являются составными). Слог представляет собой состоящее из элементов образование, не имеющее самостоятельного значения. Союз (сюда будут, согласно Аристотелю, относиться также местоимения и члены, т. е. артикли) также не имеет самостоятельного значения. Важнейшими частями речи (и одновременно членами предложения) являются имя и глагол, основная разница между которыми состоит в том, что значение первого лишено оттенка времени, а второе им обладает. Как имена, так и глаголы могут иметь падежи, т. е. косвенные формы и формы множественного числа. Кроме того, имена делятся по родам на мужские, женские и лежащие между ними (т. е. средние). Предложение же представляет собой составной звук, имеющий самостоятельное значение, причем в отличие от других сложных образований, таких как имена и глаголы, его составные части также имеют самостоятельное значение. Аристотель отмечает, что могут существовать и предложения без глаголов, например, определение человека; однако в любом случае какая-либо часть предложения будет иметь самостоятельное значение. Однако, в другой работе – «Риторике» – Аристотель указывает, что из трех частей речи – имен, глаголов и союзов – первые две имеют самостоятельное значение, тогда как союзы выполняют определенные грамматические функции.
   После Аристотеля значительный вклад в изучение языка внесли философы стоической школы. Они перенесли логический термин «часть речи» в языкознание, различая глагол, союз, член, имя собственное и имя нарицательное, причем, в отличие от Аристотеля, все части речи признавали значимыми. Стоики уточнили понятие падежа, ограничив его только именами, разделили падежи на прямой (именительный) и косвенные падежи и дали последним названия (родительный, дательный, винительный), которые в дальнейшем закрепились и в греческой, и в латинской (с добавлением отложительного падежа – аблятива), а затем и в грамматиках других языков. Представителями стоической философии был введен в изучение языка и термин «синтаксис».
   Будучи сторонниками теории «фюсей», т. е. считая, что слова изначально истинны – отражают действительную природу обозначаемых ими вещей, стоики поставили задачу: исследуя слова, вскрыть их истинную природу – этимон (по-гречески «истина»). Поэтому с ними связывают зарождение этимологии, т. е. науки об истинном значении слова (хотя этимологическими рассуждениями занимался еще Платон). Однако с точки зрения сравнительно-исторического языкознания этимологии стоиков (как и других античных, средневековых и позднейших авторов вплоть до XIX в.) являлись в своем большинстве абсолютно ненаучными.
   Наконец, говоря о древнегреческой философии языка, следует упомянуть, что ее представители занимались и такой сугубо лингвистической дисциплиной, как фонетика, хотя при этом не различались звуки и буквы, а акустические и физиологические наблюдения уступали индийским. Так, в диалоге «Кратил» Платон различал гласные, безгласные звучные и безгласные беззвучные; позднее более детальную классификацию звуков дал Аристотель, выделяя гласные, у которых «звучание слышится без прикладывания языка», полугласные, «звучание которых слышится при прикладывании языка», и безгласные, которые при наличии прикладывания языка самостоятельного звука не дают, а делаются слышными в соединении со звуками, имеющими какую-нибудь звуковую силу (по современной классификации к полугласным можно отнести сонорные и фрикативные согласные типа р и с, а к безгласным – взрывные, например б и г). Аристотель отмечает, что они различаются в зависимости от формы рта, места образования, густым и тонким придыханием, долготой и краткостью, острым, тяжелым и средним ударением. Поскольку же под элементом философ понимал только такой неделимый звук, из которого, может образовываться разумное слово, историки языкознания отмечали, что он приблизился к понятию фонемы.
   Проблемы фонетики нашли отражение и в трудах стоиков, выделявших 24 буквы[3], которые подразделяются на гласные и согласные.
   Таким образом, уже в первый – философский период – древнегреческая лингвистическая мысль обращалась помимо общефилософских и к собственно языковым вопросам. Однако превращение изучения языка в самостоятельную дисциплину (грамматику в широком смысле слова) связывают уже со вторым периодом ее развития.

Александрийская школа грамматики

   Вероятно, не случаен тот факт, что собственно грамматическая традиция в изучении языка возникла не в самой Греции, а за ее пределами – в эллинистическом Египте, столицей которого стала Александрия. Напомним, что после походов Александра Македонского и последовавшего за смертью великого завоевателя распада его державы сложился целый ряд государств (Египет, Сирия, Пергам и др.), во главе которых стояли потомки полководцев Александра. Преобладали в этих странах греческий язык и греческая культура (откуда и термин «эллинизм»); однако поскольку во многих из них к моменту завоевания уже существовали собственные цивилизации, зачастую гораздо более древние, чем греческая, постольку было неизбежно определенное взаимодействие между ними. Одновременно греческий язык, оказавшись вдали от своей исторической родины и вступив в контакт с местными языками, мог подвергнуться изменениям, воспринимавшимся как искажение его первоначальной «чистоты». Таким образом, возникла необходимость сохранить греческую литературную традицию, филологически объяснить классические тексты греческих авторов (Гомера, Эсхила, Софокла и др.), сформулировать те правила, которым должна отвечать «правильная», нормированная речь. Поскольку же именно эллинистический Египет, где правили потомки Птолемея Лагида – одного из сподвижников Александра, и в первую очередь его столица являлись бесспорным центром эллинистической культуры[4], постольку вполне объяснимо, что именно здесь во III–II вв. до н. э. сформировалась так называемая Александрийская школа грамматики, расцвет которой падает на II в. до н. э. – II в. н. э. Эта школа была создана трудами Аристарха Самофракийского, Дионисия Фракийского, Дионисия Галикарнасского, Асклепиада из Мирлеи, Деметрия Хлора и др., создавших собственные, но близкие друг другу грамматические системы.
   Наиболее известной из них стала грамматика Дионисия Фракийского (170—90 гг. до н. э.), по которой обычно и излагают грамматические взгляды александрийцев в целом.
   О тесной связи последних с греческой литературной традицией говорит тот факт, что сама грамматика определяется в ней как «осведомленность в большей части того, что говорится у поэтов и прозаиков» (поэтому учение александрийцев традиционно именовали филологической грамматикой). Содержание ее составляет, с одной стороны, описание звуков речи, а с другой – классификация слов и их форм.
   Не различая, как и другие представители греческой лингвистической традиции, понятия звука и буквы, Дионисий выделяет 24 буквы. Семь из них – гласные, образующие «сами по себе полный звук». Они характеризуются по долготе и краткости, а также по месту в дифтонгах. Остальные звуки («буквы») являются согласными, подразделяемыми на полугласные и безгласные. Аффрикаты называются двойными согласными, а также выделяются плавные (л, м, н, р). Рассматриваются также те изменения («претерпевания») звуков, которые происходят при словоизменении и словообразовании, причем оговаривается, что плавные никогда не подвергаются изменениям и потому называются неизменяемыми.
   Хотя александрийские грамматисты имели представление о физиологических основах произношения (ср. приведенные выше рассуждения Аристотеля), однако описание звуков дается в основном исходя из акустического принципа. Дионисий также вводит понятие ударения, рассматривает различные его типы и говорит о значении (смысловом и фонетическом) знаков препинания.
   Рассматривая проблемы, связанные с грамматическим учением о слове (т. е. то, что позднее составило область морфологии), Дионисий останавливается на определениях слова, понимаемого как наименьшая единица связной речи, и предложения («речи», по терминологии Диониса), которая представляет собой соединение слов, выражающих законченную мысль. Различаются восемь частей речи: имя, глагол, причастие, член, местоимение, предлог, наречие, союз. Каждая часть речи обладает «акциденциями», т. е. определенными лексико-грамматическими и собственно-грамматическими признаками. Например, имя определяется как склоняемая часть речи, обозначающая тело (например, камень) или вещь (например, воспитание[5]) и высказываемая либо как общее (человек), либо как частное (Сократ). Его акциденциями являются: род, вид, образ, число, падеж. Выделяются три рода (мужской, женский и средний), с оговоркой, что некоторые авторы добавляют к ним также общий и совместный; три числа (единственное, двойственное и множественное), пять падежей (прямой, родительный, дательный, винительный, звательный; сам термин «падеж» связан с тем, что словоизменение рассматривалось как ряд ступеней склонения, в результате которого имя как бы падает, уклонившись от своего первоначального положения). Имена обладают множеством видов: собственное, нарицательное, относительное, количественное и т. д. (иначе говоря, как разновидности имени трактуются местоимения, числительные, прилагательные, позднее рассматриваемые как самостоятельные части речи). Соответственно глагол определяется как беспадежная часть речи, принимающая времена, лица и числа и представляющая действие или состояние. Акциденциями глагола будут наклонение, залог, вид, число, лицо, время и образ (т. е. словопроизводство глагола). Различаются пять наклонений (неопределенное, изъявительное, повелительное, желательное и подчинительное), три залога (действительный, страдательный и средний), три числа (единственное, двойственное и множественное), три лица (первое – от кого речь, второе – к кому речь и третье – о ком речь), три времени (настоящее, прошедшее, будущее). Аналогичным образом подходит Дионисий и к определению других частей речи: член трактуется как склоняемая часть речи, стоящая впереди и позади определяемых имен и имеющая три акциденции (род, число, падеж), местоимение — как слово, употребляемое вместо имени и показывающее определенные лица, предлог — как часть речи, стоящая перед другими и в составе слова (т. е. при словообразовании), и в составе предложения (т. е. при сочетаниях слов), наречие — как несклоняемая часть речи, высказываемая о глаголе или присоединяемая к нему, союз — как слово, связывающее мысль в известном порядке и обнаруживающее пробелы в выражении мысли (с подразделением на соединительные, разделительные, причинные и т. д.).
   Таким образом, для александрийцев характера классификация частей речи по трем основным критериям: семантическому (что данное слово означает), морфологическому (как оно изменяется) и синтаксическому (какую роль выполняет в предложении), т. е. части речи понимаются, говоря более привычным нам языком, как лексико-грамматические единицы. Именно такой подход стал впоследствии преобладающим для европейской грамматической традиции и сохраняется в школьном (в значительной степени и вузовском) преподавании до сих пор, несмотря на позднейшую критику.
   Во II в. до н. э. появляется одно из наиболее известных сочинений Александрийской школы – «О синтаксисе» Аполлония Дискола. Сам термин «синтаксис» употреблен здесь в широком смысле слова – для обозначения связи речевых элементов в их последовательности (слов в предложении, частей слов при словосложении, букв и слогов в слове и т. п.), причем обращается особое внимание на синтаксические отношения между частями речи. Аполлоний указывает, что полнозначное предложение рождается в результате сочетания имен и глаголов, с одной стороны, и зависимых от них слов (члена, т. е. артикля при имени, наречия при глаголах и др.) – с другой. Отмечает он и «замещающие» имена и глаголы части речи (местоимения, причастия и др.).
   Наконец, при рассмотрении Александрийской школы отмечают и создание ее представителями (Зенодот из Эфеса, Аристофан Византийский, Аполлодор Афинский и ряд других) лексикографической традиции, оказавшей огромное влияние на словарную работу в последующие века. При этом сами типы создаваемых словарей были весьма разнообразны: глоссарии (толкования непонятных слов и выражений), этимологические (пытавшиеся установить происхождение слов), диалектологические (где отражались особенности греческих диалектов), идеографические (группирующие слова по общности понятий) и другие словари.
   Занимаясь по преимуществу собственно грамматической проблематикой, александрийские ученые, как и их коллеги в других эллинистических центрах греческой образованности (например, Пергаме и на острове Родос), обращались и к философскому осмыслению языка. И здесь основным объектом их внимания стал вопрос о том, существует ли в языке какая-либо закономерность (аналогия) или же все зависит от «капризов употребления», часто не совпадающих с общими правилами (аномалия).
   Представители стоической философии, сформулировавшие эту проблему, считали, что господствует в языке именно закрепленная употреблением аномалия. Во II в. н. э. принадлежавший к ним Секст Эмпирик, сравнивая грамматиков с людьми, пытающимися в каком-нибудь городе ввести в обращение собственные монеты вместо общепризнанных, и утверждая, что их деятельность приводит к появлению двух разновидностей эллинской речи, имеющих между собой мало общего: навязываемой «аналогистами» и обычной, которую эллины используют в повседневном обиходе, – указывал, что само понятие об аналогии можно получить, только наблюдая речевой обиход, который тем самым признается единственным критерием, не нуждающимся ни в каком «грамматическом искусстве». Отсюда делается соответствующий вывод: правильно говорит тот, кто практиковался в эллинской речи путем общения с людьми, а не тот кто знает аналогию. Поэтому грамматика, предписывающая правила (т. е. носящая нормативный характер), практически бесполезна. Необходимо не определять какие-то общие правила, а установить, какого обихода следует придерживаться, общаясь с людьми разных местностей, профессии, образования и т. п., а также соображаться с темой разговора. Таким образом, «умело воздавая каждой обстановке то, что ей приличествует, мы, очевидно, будем говорить по-эллински безупречно».
   «Аномализм» был свойствен и некоторым грамматистам. В этой связи называют главу Пергамской школы Кратеса из Малоса (II в. до н. э.), разделявшего позиции стоиков и подчеркивавшего, что устанавливаемые на основании аналогии правила наталкиваются на большое количество исключений.
   Для позиций представителей Александрийской школы, признанным главой которой был упоминавшийся выше Аристарх Самофракийский (215–143 гг. до н. э.), напротив, было характерно убеждение в том, что язык обладает регулярным характером и, описывая формы и слова языка, необходимо, исходя из соответствующих принципов, указывать на случаи их неправильного употребления. Понятно поэтому, что, при всех заслугах стоиков в области изучения языка, именно с александрийской традицией оказалось связанным создание систематических грамматик, о которых речь шла выше (хотя рядом с регулярными грамматическими правилами – «аналогиями» в них отмечались и разного рода исключения из них – «аномалии»)[6].

Языкознание в Древнем Риме

   Возникнув как небольшое поселение (по преданию, это произошло в 753 г. до н. э.), Рим постепенно превращался в мировую державу, подчиняя себе множество стран и народов. Уже первое соприкосновение с греческими колониями в Италии привело к началу процесса эллинизации римской культуры, который усилился к III в. до н. э., когда в орбиту римского влияния начали попадать государства эллинистического мира. Уже ко II в. до н. э. знание греческого языка и греческой литературы стало для большинства, претендовавших на образованность представителей римской знати, по существу, обязательным. Великий поэт Гораций писал в связи с этим:
Graecia capta ferecem victorem cepit et artes
Intulit agresti Latio…

   (Побежденная Греция пленила своего дикого победителя и внесла искусства в сельский Лаций.)[7]
   Естественно, не могла оставаться без внимания римлян и уже насчитывавшая к тому времени довольно богатую историю греческая традиция изучения языка – как в ее нормативно-грамматическом, так и философско-теоретическом аспектах. Считается, что знакомство с греческой грамматикой относится к 167 г. до н. э., когда в Рим прибыл с посольством упоминавшийся выше глава Пергамской школы Кратес из Малоса. Правда, характеризуя вклад римских языковедов в науку, обычно подчеркивают, что он был (по сравнению с греческой и индийской традициями) довольно незначителен, поскольку занимались они главным образом приложением александрийской системы к латинскому языку. Вместе с тем, многие идеи, выдвинутые греческими авторами, были продолжены в рассуждениях римских ученых. Так обстояло дело, например, с дискуссией об аналогии и аномалии. Специальный трактат этой проблеме посвятил Юлий Цезарь. Но наиболее полное отражение она (как и другие аспекты изучения языка) нашла в деятельности крупнейшего римского ученого Марка Теренция Варрона (116—27 гг. до н. э.), вообще отличавшегося исключительной широтой интересов и писавшего по самим разнообразным проблемам, включая сельское хозяйство (кстати, многие взгляды греческих авторов известны именно благодаря его передаче).
   В своем сочинении «О латинском языке» Варрон указывал, что существуют два начала слов – установление и склонение (их можно сравнить с источником и ручьем). Устанавливаемые имена необходимо заучивать; поэтому желательно, чтобы их было как можно меньше; склоняемые же имена требуют немногих кратких правил, и поэтому желательно, чтобы их было как можно больше. Различая в «склонении» изменение и производство слов, Варрон отмечал, что оно может быть «естественным», т. е. возникшим «не от воли отдельных людей, а от общего согласия», и «произвольным», когда «каждый склоняет так, как ему вздумается». Разграничивая в этой связи словоизменение и словообразование и указывая, что нередко «в произвольном склонении бывает заметна естественность, а в естественном – произвол», Варрон останавливается на случаях их несовпадения, напоминая, что по этому поводу «греки и латиняне» написали много книг: одни считали, что в речи нужно следовать словам, которые подобным образом склонены от подобных, т. е. опираться на аналогию, тогда как другие думали, что последней можно пренебречь и следовать несходству, вошедшему в обиход, которое называют аномалией «Между тем, как я полагаю, – заключает свои рассуждения грамматист, – нам нужно следовать тому и другому, потому что в произвольном склонении преобладает аномалия, а в естественном – аналогия»[8].
   Говоря об основных направлениях лингвистической работы в Древнем Риме, выделяют обычно следующие моменты:
   – из философских проблем языкознания, помимо упомянутого выше исследования аналогии и аномалии, римских авторов интересовал и вопрос о происхождении языка. Здесь в основном имели распространение те же теории, что и в греческой традиции; одна из них – звукоподражательная – отразилась в знаменитой поэме Тита Лукреция Кара (I в. до н. э.) «О природе вещей»: «По побуждению природы язык стал различные звуки произносить, при нужде выражая названья предметов»;
   – в области фонетики Варрон к выделенным александрийцами 24 звукам добавил еще двадцать пятый – заднеязычный носовой (в современной транскрипции [г|]);
   – в сфере грамматики основная работа заключалась в приспособлении выработанных греческими учеными схем к латинскому языку Задача облегчалась тем, что оба этих языка, не являясь в собственном смысле слова близкородственными тем не менее очень близки по своему строю. Среди внесенных римлянами изменений отмечают введение отсутствовавшего в греческой грамматике особого падежа – аблятива (лат. ablativus – «отложительный»), которое связывают с именем Юлия Цезаря, а также исключение из числа частей речи отсутствовавшего в латинском языке члена (артикля) и выделение Варроном в качестве особой части речи междометий – слов, выражающих эмоционально-волевые реакции человека на окружающую действительность;
   – продолжали римские авторы заниматься и этимологическими изысканиями. Кроме самого Варрона, в этой связи обычно вспоминают философа Луция Аннея Сенеку (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.), а из позднеримских христианских мыслителей – Аврелия Августина (354–430 гг. н. э.), однако и здесь историки лингвистики обращают внимание прежде всего на то обстоятельство, что отсутствие твердых принципов этимологического исследования приводило к произвольным, а часто и просто фантастическими толкованиям (хрестоматийно известным и вызывавшим насмешки еще в древности стал пример этимологии «по противоположности» lucus a non lucendo, т. е. слово lucus – «роща» происходит от non lucet «не светит»).

   Своеобразным итогом развития античной лингвистической мысли стали грамматики Элия Доната и Присциана. Первая из них, известная под именем «Ars grammatica» («Грамматическое искусство») и существовавшая в более краткой («Ars minor») и более полной («Ars maior») версиях, была создана в III–IV вв. н. э. и представляла собой относительно сжатый свод правил нормативной латинской грамматики, опиравшейся на сложившуюся греко-римскую традицию; историки нашей науки отмечали, что вклад самого Доната в ее развитие сказался лишь на исследовании достаточно частного вопроса о сочетании определенных и неопределенных местоимений с глаголом. Однако возможно, что именно подчеркнутая «традиционность» способствовала ее успеху в педагогическом обиходе. Уже начиная с VI в. она используется как основное учебное пособие в школах при обучении латинскому языку и сохраняет эту роль на протяжении всего Средневековья, а само имя «Донат» становится своего рода символом грамматического искусства (можно, кстати, вспомнить, что на Руси ее переводил, опять-таки в качестве учебника, знаменитый переводчик конца XV – начала XVI в. Дмитрий Герасимов).
   Труд Присциана, именовавшийся «Institutionum grammaticarum» («Об основах грамматики»), появляется в Константинополе в VI в. н. э., т. е., строго говоря, уже после традиционно понимаемого «конца античности»[9]. Он представлял собой самую полную из всех античных грамматик и состоял из 18 книг. Первые 16 (известные как «Priscianus maior») рассматривают, используя привычные нам терминологию, фонетические и морфологические явления, последние две книги (именуемые «Priscianus minor» посвящены аналазу синтаксических комбинаций. Как и Донат, Присциан, строя свою грамматику и объясняя факты латинского языка, следует принципам Александрийской школы, руководствуясь сочинением Аполлония Дискола.
   Утвердившейся к концу античности и господствующий на протяжении Средневековья взгляд на грамматику как на дисциплину по преимуществу практическую, которая учит правильно говорить, читать и писать (Grammatica docet recte dicere, legere et scribere), сказался на том внимании, которое Присциан уделяет произносительной и орфографической стороне языка, соотнося звуки с буквами. Рассматривает он также вопросы слогообразования, определяя слог как такое сочетание звуков, которое произнесено в едином выдохе и объединено одним ударением. При этом указывается, что число слогов определяется числом гласных. Слово понимается Присцианом как единица, обладающая определенным значением; соединения слов, передающие целостную мысль, Присциан называет термином «oratio» (речь); в этой функции (особенно при ответе на вопрос) может выступать и отдельное слово. В соответствии с установившийся традицией Присциан выделяет восемь частей речи: имя, глагол, причастие, местоимение, предлог, наречие, междометие, и союз, опираясь, помимо семантического (значение), также на морфологический и синтаксический критерии (хотя, как отмечали историки языкознания, и без определенной системы). В двух последних книгах рассматриваются проблемы, связанные с предложением.
   Если грамматика Доната использовалась в чисто педагогических целях, то сочинение Присциана, продолжая применяться в качестве учебного пособия, стало той базой, на которую опирались представители средневековой науки, высказывавшиеся по грамматическим проблемам.
   Наконец, говоря о позднеримском языкознании, называют и имя Амвросия Феодосия Макробия (кон. IV – нач. V в.) – грека по происхождению, создавшего единственную известную нам в античной традиции, хотя и не сохранившуюся, работу сопоставительного характера, посвященную греческому и латинскому глаголу.

РАЗДЕЛ II

Языкознание в Средние века

   Как известно, само понятие «Средние века» возникло в эпоху Возрождения и имело определенный негативно-презрительный оттенок, применяясь для промежутка времени, отделяющего Ренессанс от столь ценимой им античности. Этот «негативизм» сказался и в распространенных до нашего времени устойчивых словосочетаниях типа «мрачное Средневековье», «средневековое мракобесие» и т. п. (ср. английское Dark Ages – темные века). Подобное отношение отразилось и на истории лингвистики: вплоть до второй половины XX в., а зачастую и позднее европейскому Средневековью в научной и научно-популярной литературе, посвященной интересующей нас проблематике, отводили обычно всего несколько строк, как правило, отнюдь не хвалебного характера…
   Что касается собственно хронологических рамок данного периода, то традиционным началом его считали V в. (падение Западной Римской империи), а концом – XV (открытие Америки Христофором Колумбом). Впрочем, полного единства здесь не наблюдается: многие историки относили рубеж Средневековья к середине XVII в. (Английская буржуазная революция), связывая его с окончательным распадом феодальных отношений. С другой стороны, даже в пределах западноевропейского мира установление жестких временных отрезков этой эпохи достаточно затруднительно: XIV в. для Италии – раннее Возрождение, а XV в. для Англии – позднее Средневековье… Добавим к этому и специфику, характеризующую отдельные этапы внутри последнего, что также осложняет задачу создания некой общей картины средневековой лингвистической мысли.
   Как и в большинстве курсов истории языкознания, в нашей работе будут рассмотрены две традиции изучения языка: латиноевропейская (точнее, западноевропейская) и арабо-мусульманская; кроме того, даются сведения о разработке соответствующей проблематики в православно-славянском культурном ареале.

Языкознание в средневековой Европе

   Как уже отмечалось, говоря о лингвистической традиции в средневековой Европе, подавляющее большинство историков нашей науки склонно было видеть в ней своего рода «теоретический застой», если не регресс по сравнению с античной эпохой. В этой связи назывались следующие факторы:
   1. Единственным языком, изучавшимся в этот период, был латинский. Хотя согласно распространенной в католическом мире «теории триязычия», развитой в VII в. епископом Исидором Севильским (560–636), статусом «священных» пользовались также греческий и древнееврейский языки (поскольку именно на них по приказу Понтия Пилата была сделана надпись на кресте Иисуса Христа), реальная жизнь внесла в нее существенные поправки: древнееврейский изначально был чужд подавляющему большинству христианского мира и его знание в средние века (как, впрочем, и позднее) было всегда уделом немногих, а число владеющих греческим также оставалось незначительным, чему способствовала отчужденность между католической и православной церквами, завершившаяся в 1054 г. открытым разрывом. Таким образом, «триязычие» свелось к фактическому одноязычию, что, естественно, сужало круг наблюдаемых языковых фактов, а слово «грамматика» стало пониматься как синоним именно латинской грамматики.
   2. Латинский язык был мертвым языком (использовался главным образом для письменного общения), и изучать его было можно лишь на основе письменных источников. Соответственно предметом обучения становились в первую очередь не звуки (фонетические), а буквы – графические элементы, т. е. собственно фонетические исследования оказались в полном пренебрежении.
   3. Само изучение латинского языка проводилось в основном в практических целях, вследствие чего грамматика не столько описывала существующие факты, сколько предписывала их «правильное» употребление. Важнейшим пособием для изучения латинского языка оставались все те же грамматики Доната и Присциана либо созданные на их основе компиляции; оригинальных в собственно лингвистическом отношении трудов практически не создавалось.
   4. Отождествление понятий латинской грамматики и грамматики вообще привело к тому, что даже в тех случаях, когда начинали изучаться другие языки, на них механически переносились особенности латинской грамматики, а подобного рода «латиноцентризм» неизбежно приводил к игнорированию конкретной специфики разных языков, зачастую весьма не схожих с латинским.
   5. Поскольку изучение латинского языка рассматривалось как логическая школа мышления, правильность грамматических явлений стала устанавливаться логическими критериями, а логическая терминология стала даже вытеснять собственно-грамматическую, заимствованную от греко-римской античной традиции.

   Несмотря на, казалось бы, достаточную убедительность приведенных выше положений, в специальной литературе отмечалось, что они нуждаются в достаточно серьезной корректировке, поскольку не учитывают ряд важных моментов.
   Во-первых, в какой-то степени так называемые новые (т. е. живые) европейские языки также попадали в поле внимания: составлялись алфавиты, делались глоссы, выполнялись переводы, сочинялись оригинальные произведения… Сколь ни неравноправен был их статус по сравнению с латынью, но подобная деятельность, несомненно, способствовала постепенному повышению их престижа, а тем самым – подготавливала почву для их превращения в объект научного изучения. В этой связи историки языкознания обращают особое внимание на исландские трактаты XII в., в которых рассматривается вопрос об использовании латинского письма применительно к исландскому языку и в связи с этим описывалась сама исландская фонетика. К концу Средневековья эта тенденция проявилась уже достаточно отчетливо, отразившись, в частности, в знаменитых словах Данте Алигьери о том, что народный язык «благороднее» латыни, поскольку первый – язык «природный», а второй – «искусственный».
   Во-вторых, было отмечено и то обстоятельство, что ходячее определение латыни как «мертвого» языка, верное в том смысле, что он не являлся родным для какого-либо этнического коллектива, отнюдь не столь верно в других отношениях. «Латинский язык не был мертвым языком, и латинская литература не была мертвой литературой. По-латыни не только писали, но и говорили; это был разговорный язык, объединявший немногочисленных образованных людей того времени: когда мальчик-шваб и мальчик-сакс встречались в монастырской школе, а юноша-испанец и юноша-поляк – в Парижском университете, то, чтобы понять друг друга, они должны были говорить по-латыни. И писались на этом языке не только трактаты и жития, а и обличительные проповеди, и содержательные исторические сочинения, и вдохновенные стихи»[10]. Кстати, это сказалось и на своеобразной «диалектизации» средневековой латыни: появляются изменения в произношении, словоупотреблении, в меньшей степени – в грамматике. В литературе описаны даже случаи, когда ученые из разных стран, говоря на «своем» варианте латинского языка, уже с трудом понимали, а иногда и вообще не понимали друг друга. Отсюда возникла необходимость соответствующей коррекционной работы: в ту же грамматику Присциана стали вноситься поправки, отражающие указанный процесс.
   В-третьих, с развитием средневекового мировоззрения в первую очередь философского, грамматика привлекает внимание уже и в чисто теоретическом отношении: появляются труды, в которых делаются попытки осмыслить явления языка и интерпретировать их в более широком аспекте. В этом смысле средневековых мыслителей, занимавшихся названными проблемами, можно в какой-то мере считать предтечами общего языкознания.
   Наконец, в-четвертых, в сочинениях авторов позднего Средневековья, когда в орбите внимания ряда средневековых мыслителей оказались и такие языки, как греческий, еврейский, арабский, стали звучать идеи о том, что помимо общей логической основы в языках имеются и довольно значительные различия, сказывающиеся, например, в трудностях при переводе (эту мысль наиболее отчетливо высказал Роджер Бэкон).
   Возвращаясь к вопросу о внутренней периодизации средневековой лингвистической мысли, можно отметить, что чаще всего здесь выделяют два основных этапа.
   Первый («ранний») охватывает промежуток времени приблизительно с VI до XII в. В качестве его отличительной особенности называют обычно процесс усвоения античного наследия и его адаптации к новым историческим условиям. Выдающуюся роль здесь сыграли такие позднеантичные авторы, как Марциан Капелла (V в.), Анций Манлий Северин Боэций (480–524), Маги Аврелий Кассиодор (490–575).
   Первому из них принадлежит опиравшаяся на труды Варрона и других авторов своеобразная энциклопедия в девяти книгах «Брак Филологии и Меркурия». К нему восходит сложившаяся в средневековой Европе система «семи свободных искусств», состоявшая из так называемого тривия, включавшего словесные науки (грамматику, риторику и диалектику, т. е. умение вести споры) и квадривия (музыки, арифметики, геометрии, астрономии). Таким образом, именно грамматика, понимаемая, как отмечалось выше, как искусство читать и писать, должна была служить основой дальнейшего школьного образования: характерно, что ее изображали в виде женщины, державшей в правой руке нож для подчистки ошибок, а в левой – розги для наказания нерадивых.
   Боэций известен как переводчик на латынь основных логических сочинений Аристотеля, заложивших основу логических учений в Европе и в значительной степени определивших разработку грамматических проблем.
   Кассиодором была составлена, в частности, своеобразная энциклопедическая компиляция латинских трудов по «словесным искусствам», к которым он отнес грамматику, риторику с поэтикой и логику.
   Как уже отмечалось, в эту эпоху канонизируются в качестве основных пособий по изучению грамматики труды Доната и Присциана. Упомянутый выше Исидор Севильский, опираясь на труды Боэция, Кассиодора и других античных авторов, составляет труд, именовавшийся «Начала, или этимологии», в котором утверждалось, что сущность вещи может быть выведена из самого ее названия, а не возникает произвольно, т. е. разделяется та точка зрения, которую высказывали в античности сторонники теории «фюсей». Соответственно этимология, по мысли Исидора, должна привести к восстановлению первичной, «истинной» формы слов. Разумеется, с точки зрения сравнительно-исторического языкознания этимологии Исидора, как и его античных предшественников, не могут претендовать на научность, хотя некоторые из них довольно любопытны. Например, ссылаясь на библейское предание о сотворении человека, он пытается установить связь между латинскими словами «homo» («человек») и «humus» («земля»).
   Наиболее важным моментом рассматриваемого периода принято считать относящееся к XI–XII вв. начало борьбы номинализма и реализма, в которой приняло участие несколько поколений средневековых ученых. Спор этот восходит еще к античной эпохе, и сущность его состоит в том, соответствуют или нет общим понятиям (универсалиям) какие-либо действительные явления. Теоретическим источником его послужило сочинение позднеантичного автора Порфирия (ок. 233–204), указывавшего, что для правильного понимания категорий Аристотеля необходимо знать, что такое род и вид, что такое различающий признак, собственный признак и привходящий признак, причем сам Порфирий отказался от однозначного разрешения данной проблемы: «Я буду избегать говорить относительно родов и видов, – существуют ли они самостоятельно, или же находятся в одних и тех же мыслях, и если они существуют, то тела ли это или бестелесные вещи, и обладают ли они отдельным бытием, или же существуют в чувственных предметах и опираясь на них: ведь такая постановка вопроса заводит очень глубоко и требует другого, более обширного исследования».
   Кроме сочинения самого Порфирия, использовались участниками спора также комментарии к нему и к Аристотелю, автором которых был Боэций. Начало дискуссии связывают с именем Росцелина из Компьена (1050–1120), который выступил с утверждением, что действительным объективным существованием обладают только единичные вещи, тогда как общие понятия, т. е. универсалии, – это только имена (по-латыни nomina – отсюда и название всего направления). Из этого Росцелин делал вывод, что универсалии представляют собой просто «звуки голоса», лишь весьма косвенно связанные с самими вещами. Роды, виды и категории, согласно Росцелину, выражают не отношение вещей, а служат исключительно для классификации одних только слов. Лишь язык позволяет создать отвлеченные слова типа «белизна», которое, в сущности, ничего не выражает, поскольку в действительности могут существовать только белые предметы. Точно так же понятие «человек» имеется лишь в языке, тогда как в действительности могут существовать лишь отдельные люди (Сократ, Платон и др.).
   Поскольку выводы Росцелина в определенной степени приводили к противоречию с некоторыми из церковных догматов (например, когда речь шла о сущности Троицы), они вызывали резкие возражения со стороны ортодоксальных католических философов. Особенно резко выступили против них Ансельм Кентерберийский (1033–1109) и Гильом из Шампо (ок. 1068–1121), представлявшие так называемое реалистическое направление. Согласно последнему, универсалии являются абсолютно реальными, и каждая из них целиком и полностью пребывает в любом предмете своего класса, тогда как индивидуальные различия между ними создаются внешними и случайными свойствами.
   Один из слушателей Гильома, впоследствии ставший его непримиримым противником, Пьер Абеляр (1079–1142), отрицая реальность существования универсалий, вместе с тем отказался и от крайнего номинализма Росцелина, отмечая, что универсалия – не просто слово, имеющее физическое звучание, но она также обладает определенным значением и способна определять многие предметы, составляющие известный класс. Таким образом, согласно Абеляру, универсалии объективно существуют только в человеческом уме, возникая в результате чувственного опыта как результат абстрагирования. Эту доктрину умеренного номинализма позднее стали называть концептуализмом.
   Борьба номинализма и реализма проходит сквозь всю дальнейшую историю средневековой философской мысли, причем, несмотря на враждебное отношение католической иерархии к номинализму и концептуализму (взгляды Росцелина, Абеляра и ряда других мыслителей даже поверглись осуждению), эта доктрина получила дальнейшее развитие. Для науки о языке рассматриваемый спор интересен в первую очередь благодаря тому, что в его ходе рассматривались основные проблемы, связанные с изучением семантической системы языка.
   Второй период развития средневековой лингвистической традиции (поздний, или «предренессансный») охватывает XII–XIV вв. Эта эпоха характеризуется как расцвет и последний закат схоластической философии[11], возникшей в предыдущие века. В рассматриваемый отрезок времени (во многом благодаря контактам с арабским миром и через посредство арабских переводов) западноевропейские мыслители знакомятся с рядом произведений античных авторов, в первую очередь с ранее не известными «латиноязычному» Западу трудами Аристотеля и комментариями к ним. Наблюдается и возрастание интереса к проблемам языка. Правда, историки лингвистики отмечают, что собственно в плане грамматического описания языка было сделано не так много: по-прежнему, основным авторитетом оставался труд Присциана, к которому составлялись многочисленные комментарии, и в этом плане можно отметить лишь один факт: категория имени, не расчленявшаяся в античной грамматике, была подразделена на существительное и прилагательное. Однако заметным явлением считается формирование в XIII–XIV вв. так называемой концепции философской грамматики. Первый опыт ее создания связывается с именем Петра Гелийского (середина XII в.), написавшего ее в виде комментариев к Присциану. Особую роль в развитии этого направления сыграл Петр Испанский (1210/20—1277), португалец по происхождению, ставший в 1276 г. римским папой под именем Иоанна XXI. В своем трактате «О свойствах терминов», составляющем заключительную часть принадлежавших ему «Кратких основ логики», он разрабатывает учение о суппозиции (допустимой подстановке терминов), касаясь вопроса о природе значения и отмечая важность изучения элементов языка в контексте тех комбинаций, в которых они выступают в речи. В значительной степени под его влиянием в XII–XIV вв. складывается так называемая «школа модистов» (название связанно с тем вниманием, которое ее представители уделяли вопросу о «модусах», т. е. способах значения.). К числу ее крупнейших представителей относятся Боэций Датчанин (XIII в.), Томас Эрфуртский (XIV в.) и др. Модисты изучали прежде всего общие свойства языка, его отношения к внешнему миру и мышлению. Вслед за Петром Гелийским они рассматривали грамматику не как чисто практическую дисциплину, которая учит «правильно говорить, читать и писать», а как науку (scientia). Отмечая, что языки обладают конкретной спецификой, модисты вместе с тем применяли к ней критерий «одна для всех языков», подчеркивая тем самым ее логический характер. «Тот, кто знает грамматику одного языка, – писал один из авторов рассматриваемой эпохи, – знает сущность грамматики вообще. Если же, однако, он не может говорить на другом языке или понимать того, кто говорит на нем, это происходит из-за различий в словах и их формах, которые по отношению к самой грамматике случайны». Со школой модистов связаны также изучении вопросов синтаксического значения частей речи, их выделения и др., а сама грамматика определяется как наука о речи, изучающая правильное сочетание слов в предложениях посредством модусов означивания. При рассмотрении значения предложения средневековыми авторами использовалось также понятие диктума — объективной части значения предложения, соотносимой с модусом как операцией, производимой мыслящим субъектом. Уже в первой половине XX в. названные термины вновь ввел в науку о языке один из виднейших представителей Женевской лингвистической школы, сыгравший выдающуюся роль в оформлении и публикации «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра, – Шарль Балли.

Арабская лингвистическая традиция

   Если западноевропейскому Средневековью долго «не везло» в истории нашей науки, то современное ему арабское (точнее, арабо-мусульманское, поскольку в создании его принимали участие не только арабы по рождению) языкознание, напротив, всегда занимало достаточно почетное место в историко-лингвистических трудах. Характерно в этой связи замечание создателя наиболее полной в отечественной науке хрестоматии по истории языкознания В.А. Звегинцева: «Арабы были не только хранителями культурных ценностей древнего мира, но и… глубокими и трудолюбивыми учеными, внесшими огромный вклад в развитие мировой культуры. Эта общая характеристика их научных достижений в полной мере применима к языкознанию».
   Начало арабской традиции относят к VII–VIII вв., когда в результате обширных завоеваний, проводившихся под знаменем новой религии – ислама, образовался Арабский халифат с центром в Багдаде, включавший в себя, помимо собственно Аравии, ряд территорий Передней Азии, Северной Африки и Пиренейского полуострова. Как и империя, созданная в свое время Александром Македонским, халифат быстро распался на ряд независимых и полунезависимых владений, в которых государственной религией было мусульманство, а официальным, деловым и научным языком служил арабский в его классической форме, закрепленной в Коране и сильно отличавшейся от многочисленных живых диалектов. Таким образом – как это имело место и в эллинистическом мире – возникла необходимость, во-первых, обучать арабскому языку многочисленные «туземные» народы, во-вторых, защищать «чистоту» классического языка от влияния языков последних (иранских, тюркских и проч.), в-третьих, уберечь его от влияния арабских диалектов, наконец, в-четвертых, объяснить те места Корана, которые были уже малопонятны. Естественно, что, обращаясь к изучению лингвистической проблематики, арабские ученые использовали достижения индийской и греческой традиций, с которыми были достаточно хорошо знакомы, но простое перенесение соответствующих понятий и категорий для описания арабского языка было невозможно ввиду его глубоких структурных отличий от греческого и санскрита.
   Описание отдельных грамматических явлений арабского языка относят к VII в. В первой половине VIII в. в Басре и Куфе – двух городах, находившихся в бассейне рек Тигра и Евфрата, возникли соперничавшие друг с другом грамматические школы. Основоположником первой считают Ису ибн Умара ас Сакафи, второй – Абу Джафара Мухаммеда ар-Руаси. Позднее формируется багдадская школа (первая половина X в.), важнейшим представителем которой является Ибн Джинни, и андалусская школа (XI–XIII вв.), среди представителей которой называют Мухаммеда ибн Малика и Ибн Сиду.
   После завоевания Багдада монголами и постепенного вытеснения арабов из Испании центр арабской науки переместился в Египет и Сирию, но здесь уже на передний план выдвигается комментаторская и популяризаторская деятельность.
   Из философских проблем, связанных с языком, арабских ученых занимал вопрос его происхождения, по которому наметились три основные точки зрения: а) язык сообщен Богом Адаму; б) язык возник благодаря соглашению между старцами-патриархами – родоначальниками человеческого рода; в) язык сообщен Богом Адаму в основных частях, но далее он развит людьми.
   В области грамматики историки языкознания называют прежде всего созданный к концу VIII в. трактат «Аль-Китаб» («книга»), автором которого был перс по рождению прозванный Сибавейхи (полное имя Абу-Бишр Амр ибн Усман ибн Канбар аль-Басри), принадлежавший к басрийской школе и отразивший результат работы предыдущих поколений ученых, среди которых выделяют его учителя – аль-Халия ибн Ахмеда. В труде Сибавейхи содержатся подробные формулировки, касающиеся грамматических проблем, иллюстрируемые примерами из Корана и древней поэзии. Однако именно в силу своей полноты и обширности книга Сибавейхи скорее являлась ученым трудом для специалистов, что обусловило появление ряда переработок и компиляций, в той или иной степени варьировавших и популяризовавших ее положения.
   Основными аспектами анализа языка в арабской традиции являлись учение о словоизменении, учение о словообразовании и связанных с ним фонетических процессах и учение об артикуляции звуков и их позиционных различиях[12]. В классификации частей речи арабы в основном следовали Аристотелю, различая имена, глаголы и частицы. Ими было четко выделено понятие специфического для семитских языков трехсогласного корня, рассматривались явления аффиксации и внутренней флексии, впоследствии повлиявшие на концепции европейских ученых, включая основоположника сравнительно-исторического языкознания Ф. Боппа. Привлекали внимание арабских ученых и такие моменты, как аналогия, влияние частоты употребления слов на их состав и т. д. Что касается синтаксиса, то обычно указывают, что хотя, с одной стороны, он был разработан относительно меньше, чем другие аспекты грамматики, однако наряду с этим именно в арабской традиции существовала наиболее разработанная синтаксическая концепция. Вместе с тем, предмет синтаксиса несколько отличается от привычного для европейцев, поскольку к нему относили и изучение окончаний слов, тогда как морфология занималась корнем с огласовками. Основной темой синтаксических изысканий арабских ученых являлось употребление в предложении тех или иных грамматических форм (падежей, наклонений и др.).
   В области фонетики указывают на то обстоятельство, что в отличие от представителей античного языкознания арабские грамматисты делали четкое различие между буквой и звуком, указывая на несоответствие между написанием и произношением. Единицей анализа для них были в первую очередь согласные, а также долгие гласные, тогда как краткие гласные как особые сущности не выделялись. Само описание звуков строилось главным образом на физиологическом принципе (т. е. на основе артикуляции), хотя в определенной степени принимались во внимание и акустические характеристики. Различались звуки с голосом и без голоса, протяжные и непротяжные, закрытые и открытые, а также – по степени подъема языка – «приподнятые» и «неприподнятые» звуки. Сам Сибавейхи различал шесть мест образования звуков и давал классификацию в соответствии с ними; в дальнейшем грамматисты предложили ряд достаточно точных характеристик артикуляций отдельных звуков, а также описали их комбинаторные изменения. Выделялась в арабской традиции и такая единица, как слог, образуемая из одного или реже двух согласных посредством введения огласовки, которую не всегда четко отграничивали от слога.
   Уделялось внимание и такому характерному для арабского языка моменту, как наличие в нем существенных диалектных различий. Так, важные диалектологические сведения содержались в работе одного из крупнейших представителей куфской школы аль-Кисаи[13] – «Трактат о грамматических ошибках в речи простого народа».
   В сфере лексикологии особую роль сыграл труд упоминавшегося выше багдадского ученого ибн Джинни «Особенности арабского языка», где рассматривались наряду с собственно грамматическими такие проблемы, как связь слова и значения, употребление слов и др. Называют также труды ибн Фариса («Книга о лексических нормах», «Предания арабов о своей речи», «Краткий очерк о лексике»), в которых трактуются вопросы о словарном объеме арабского языка, классификации лексики по употреблению, исконной и заимствованной лексике, связи обозначаемого и обозначающего, полисемии, омонимии, синонимии и т. п.
   Наконец, рассматривая арабскую лингвистическую традицию, часто подчеркивают, что наибольшие ее достижения лежат в области лексикографии. Ее представителями был собран огромный словарный материал, представленный в различных типах словарей. Одним из основателей арабской лексикографии считается представитель басрийской школы, учитель Сибавейхи Халиль аль-Фарахиди (718–791). Словарный работой занимались и другие ученые, а наиболее известным стал словарь, составленный персом по рождению, выходцем из Шираза аль-Фирузабади (1329–1414) и названный «Камус» («Океан»), Он приобрел такую популярность, что этим словом стали впоследствии называть любой словарь.
   Ставя перед собой цель показать богатство своего языка, арабские лексикографы подбирали множество синонимов для своих слов (500 – для слова «меч», 1000 – для слова «верблюд» и проч.). Вместе с тем отмечалось, что далеко не всегда средневековые арабские словари соответствуют современным лексикографическим представлениям: зачастую игнорировалась диалектологическая и историческая перспектива (хотя были специальные словари устаревшей и диалектной лексики), не всегда проводилось различие между общепринятыми словами и поэтическими неологизмами некоторых отдельных авторов, не сразу утвердилась четкость и системность в самой подаче материала. Лишь после словарей аль-Джаухари и аль-Герави установился алфавитный принцип подачи материала по последней букве корня, обусловленный направленностью письма справа налево.
   Что касается проблемы нормы, то ею признавалось то, что зафиксировано в Коране. В случае необходимости ее дополнения (например, при отсутствии тех или иных слов или отдельных форм) грамматисты ориентировались на речь представителей наиболее «чистого» (т. е. близкого к Корану) языка, каковыми считались представители кочевых (бедуинских) племен, поскольку им меньше приходилось соприкасаться с языками других народов. Допускалось и конструирование (понимавшееся как воссоздание изначально существовавшего, но неизвестного) отдельных форм слов по аналогии, хотя и здесь, как и в античной традиции, шли споры между аналогистами и аномалистами. Существовал и компромиссный вариант, представленный у Ибн Джинна, допускавший оба способа, но отводивший речевому обиходу заслуживающих доверия информантов первенствующую роль.
   Что касается других языков, с которыми соприкасались арабские ученые, то хотя в той или иной степени ими могли заниматься, но подлинно достойным объектом изучения они не считались. Не было и сколько-нибудь серьезных попыток рассматривать их в сравнительном плане. Идея исторического развития языка в собственном смысле слова также осталась чужда арабской лингвистике. Считалось, что раз Коран не сотворен, а существует извечно (ведь пророк Мухаммед лишь ознакомил людей с ним), извечен и язык, на котором он написан и который не может меняться. Конечно, нельзя было не заметить, что тем не менее язык изменяется, но изменения эти (как и в других традициях) трактовались исключительно как «порча», от которой следует оберегать литературный язык. Даже Ибн Джинни, признававший, что язык создан не сразу, допускал создание новых слов, т. е. изменения в лексике, но отрицал их в грамматике.
   В рамках арабской традиции рассматривается и созданная во второй половине XI в. работа «богатыря тюркологии» Махмуда аль Кашгари «Диван тюркских языков». Этот многотомный труд квалифицируют как настоящую энциклопедию тюркских языков, исключительно богатую по материалу, в основу которой положено сравнение как сознательный научный принцип. Автор исходит из положения, что первоначально языки мало отличались, а само возникновение различий связанно с их историческим развитием. В труде Махмуда аль Кашгари даются сведения о грамматике и лексикологии тюркских языков, указывается на свойства морфем, отмечаются явления сингармонизма гласных и те звуковые соответствия, которые существуют между разными тюркскими диалектами. Причем чисто лингвистические сведения сопровождаются обширными данными относительно истории, фольклора, мифологии, этнографии тюркских племен. Таким образом, побуждаемый стремлением доказать равноценность родного языка с арабским Махмуд аль Кашгари фактически выступил в роли основоположника тюркологии, заявив с полным основанием: «Я писал книгу, которая не имеет себе равной. Я изложил корни с их причинами и выяснил правила, чтобы мой труд служил образцом. По каждой группе я даю основание, на котором строится слово, ибо мудрость вырастает из простых истин».
   Но замечательный исторический шанс создать собственную, и притом во многом опережавшую свое время тюркскую лингвистическую традицию использован не был. Труд аль Кашгари так и не послужил «образцом» для ее возникновения, поскольку оказался забытым и был открыт и опубликован в Стамбуле лишь в 1912–1915 гг.

Зарождение славянской и русской лингвистической традиции

   Как известно, с IX в. н. э. начинается существование славянской письменности (традиционная дата – 863 г.), созданной Кириллом (Константином) и Мефодием на языке, получившем название старославянского. Имея южнославянскую основу, этот язык не совпадал с живым разговорным языком какого-либо из славянских племен, а представлял собой письменный, литературный язык, созданный для нужд христианской церкви[14], использовавшийся главным образом среди славянских народов, исповедовавших православие. С течением времени, с одной стороны, продолжая сохранять свою основу, он стал видоизменяться на разных территориях, приобретая местные черты, благодаря чему возникают варианты (болгарский, сербский, древнерусский и др.), получившие название изводов. С другой стороны, процесс развития самих славянских языков приводил к тому, что они все больше и больше расходились с церковнославянским. Указанные обстоятельства во многом повлияли на становление языковедческой традиции в странах православнославянского мира, которая зарождается как традиция описания и изучения именно церковнославянского языка.
   Первым исследованием такого рода считается трактат болгарского книжника X в. черноризца (монаха) Храбра «О письменах», где, излагая историю создания славянской азбуки, автор пытается также дать некоторые сведения о звуковом составе славянской речи, отмечая, что в ней было 14 звуков, отсутствовавших в греческом.
   Вызванная изложенными выше причинами потребность в специальном изучении церковнославянского языка приводит к появлению ряда грамматик, создававшихся по образцу греческих и латинских трудов. Древнейшей из них, дошедшей до нас, считается приписываемое жившему в X в. Иоанну Экзарху Болгарскому[15] сочинение «Осемь честые слова» («О восьми частях речи»), сохранившаяся в многочисленных списках XV—XVII вв.; вслед за ней появляются и другие грамматики. С другой стороны, потребность в изучении латинского языка привела к переводу знаменитой грамматики Доната, выполненному известным русским переводчиком Дмитрием Герасимовым (ок. 1465 – ок. 1530). Этот перевод использовался в качестве учебника, несмотря на отразившуюся в нем тенденцию к архаизации языка, затруднявшую пользование книгой для обычного читателя и связанную с так называемым «вторым южнославянским влиянием»[16].
   Особую роль в разработке грамматических вопросов в России сыграла деятельность Максима Грека (ок. 1475–1556). Потомок известного аристократического рода (как полагают, до пострига он именовался Михаилом Триволисом), долгое время живший в Италии, бывший затем монахом Ватопедского монастыря на Афоне и посланный в Москву для перевода греческих книг (но не владевший к моменту приезда ни одним славянским языком), вовлеченный в религиозно-политические споры и долгое время проведший в заточении, он оставил довольно значительное литературное наследство, в котором большое место занимали и проблемы грамматики. Знаток античной лингвистической традиции, которую он усвоил на родине, пополнивший затем свое филологическое образование в гуманистических кругах Италии, Максим Грек в своих трудах высказывал ряд мыслей об отдельных семантических и грамматических вопросах (значение отдельных слов, употребление тех или иных частей речи и т. д.). Будучи убежден в культурном превосходстве греческого языка и стремясь руководствоваться прежде всего правилами греческой грамматики («учение то у нас, у греков хитро дело, а не у вас»), которым должен следовать и церковнославянский язык («тако же у вас, у русех, подобает бывати»), Максим Грек считал вместе с тем последний, в отличие от греческого, языком еще не упорядоченным и полагал возможным вносить туда формы, свойственные живой русской речи (например, заменил в символе веры глагол «чаяти» на «ждати»: «жду воскресения мертвых», чем вызвал гнев ревнителей «древнего благочестия», видевших в этом осквернение священного текста). Характерно, что и во время суда над Максимом Греком важное место заняла, на первый взгляд, чисто грамматическая дискуссия: чтобы устранить совпадение 2-го и 3-го лиц единственного числа в форме церковнославянского аориста, Максим заменил ее на форму перфекта, в чем его противники усмотрели отрицание вечности божественного бытия, поскольку перфект, по их мнению, относится к действиям, имевшим временной предел, тогда как Максим утверждал, что значение обеих форм синонимично (как известно, в ходе дальнейшего исторического развития в русском языке утвердилась единая форма прошедшего времени, восходящая именно к перфекту).
   В соответствии с многовековой традицией Максим Грек подчеркивал и практическое значение грамматики, без знания которой невозможно заниматься никаким литературным трудом: «Подобает бо… честную науку мудрую грамматику с прилежанием внимати… И кто что пишет или книжная письмена устраняет, или стихи соплетает, или повести изъявляет или послания посылает, или что таковых составляет, то все… грамматикою снискает». Занимался Максим Грек и словарной работой.
   Позднее число грамматических работ, посвященных церковнославянскому языку, начинает расти. Выходят они в основном на территории Польско-Литовского государства, в состав которого входили тогда украинские и белорусские земли. В 1586 г. в Вильне (ныне Вильнюс) выходит первая печатная «Словеньска грамматика», а в 1591 г. ученики Львовского братского училища издают греко-славянскую грамматику под названием: «Адельфотес. Грамматика доброглаголивого Еллинославянского языка совершенного искусства осеми частей слова ко наказанию многоименному Российскому роду во Львове в друкарне братской, сложена от различных грамматик студентами иже в Львовской школе».
   Важную роль в становлении славянской лингвистической традиции сыграла книга Лаврентия Зизания (50—60-е гг. XVI в. – после 1634 г.) «Грамматика словенска совершенного искусства осеми частей слова и иных нужных». Определяя грамматику как «известное вежество, еже благо глаголати и писати», Лаврентий Зизаний, подобно своим предшественникам, различает в ее составе орфографию, просодию, этимологию (т. е. морфологию) и синтаксис. По античной традиции он выделяет восемь частей речи (различие, т. е. относительное местоимение иже[17], имя, местоимение, глагол, причастие, предлог, наречие, союз). Имена распределяются по пяти падежам: именовному, родительному, дательному, творительному, виновному и звательному. Предложение понимается им как определенное сочетание слов, выражающее самостоятельную мысль. Благодаря труду Лаврентия Зизания в русском языкознании утвердился ряд терминов, используемых при грамматическом описании языка[18].
   Особое значение для истории отечественной науки о языке имеет книга Мелетия Смотрицкого (? 1572–1630 или 1633) «Грамматики славенския правильное синтагма», впервые вышедшая в свет в 1619 г. в Евю близ Вильно. Оставаясь во многом в рамках сложившихся грамматических традиций, ее автор отметил и ряд новых моментов: наличие, помимо пяти других падежей, особого «сказательного» (т. е. предложного) падежа, разряда деепричастных форм, отсутствовавших в раннем старославянском, но уже сложившихся к XVII в., и др. Вплоть до «Российской грамматики» М.В. Ломоносова работа Смотрицкого служила основным грамматическим пособием, а сам Ломоносов отнес ее к числу книг, которые назвал «вратами своей учености».
   В середине XVII в. в Москву приезжает для работы с церковной литературой и преподавания греческого и латинского языков группа украинских «ученых старцев», среди которых особенно выделяется Епифаний Славинецкий (ум. в 1675). Среди его филологических трудов известны латинско-славянский и славяне-латинский словари (последний создан в соавторстве с другим «старцем» – Арсением Корецким-Сатановским) и книга «Лексикон греко-славяно-латинский». Славинецким были также созданы получившие впоследствии название «Филологического словаря» объяснения терминов Священного Писания. Ни одна из этих работ при жизни автора не была напечатана, хотя они пользовались большой популярностью среди грамотных людей XVII и даже XVIII в.
   Яркой и своеобразной фигурой в славянской лингвистической традиции XVII в. был хорват по происхождению Юрий Крижанич (? 1617 или 1618—71683). Заподозренный после приезда в Москву в пропаганде унии с католической церковью, он был сослан в Тобольск, проведя в ссылке около полутора десятилетий. Владея несколькими языками (кроме славянских, он знал греческий, латинский, итальянский и немецкий), Крижанич во время пребывания в России занялся сравнением русского и славянских языков с целью выяснения их звукового и грамматического строя. Считая, что они связаны общностью происхождения, которое было наиболее полно отражено в общем для славян литературном языке – старославянском, Крижанич вместе с тем полагал, что этот язык подвергался порче как под влиянием греческого, так и местных славянских наречий, вследствие чего, по мнению Крижанича, существующие грамматики (включая труд Мелетия Смотрицкого) описывают его строй в искаженном виде. Поэтому ученый хорват поставил перед собою цель обработать славянский язык таким образом, чтобы он вернулся к «стародавнему и коренному» состоянию. Результатом его изысканий стала изданная в 1666 г. в Тобольске книга «Грамматично исказание об русском jезику попа Jурка Крижаница, презванjем Серблянина», представляющая собой описание этого изобретенного им «общеславянского» языка и написанная на последнем. Считая, что традиция славянской книжности лучше всего сохранилась именно в Сербо-Хорватии и России, Крижанич называет древнеславянский язык «русским» и соотносит его нормы с нормами русской и сербской письменности. Вместе с тем, при всей произвольности его «реконструкции» и частом смешении элементов разных славянских языков, Крижанич оставил ряд представляющих собой научный интерес наблюдений в области звуковых сходств и различий современных ему славянских языков, образования грамматических форм, употребления слов и выражений, акцентологии и т. д.
   Однако наряду с развитием «славянской» лингвистической традиции, основанной прежде всего на изучении и описании церковнославянского литературного языка, в XVII в. начинает осознаваться и разница между ним и русским языком именно как разными языками, что ставит на повестку дня вопрос о создании собственно русской грамматики. В 1696 г. появляется изданная в Оксфорде на латинском языке «Русская грамматика» англичанина Генриха Вильгельма Лудольфа, в которой отмечается, что русские говорят по-русски, а пишут по-славянски и что церковнославянский язык считается языком ученым. Однако формирование отечественной традиции грамматического описания русского языка относится уже к следующему – восемнадцатому – веку.

РАЗДЕЛ III

Языкознание эпохи Возрождения

   Зарождение и начало эпохи Возрождения связано прежде всего с культурной жизнью Италии, где уже на рубеже XIV–XV вв. начинается подъем гуманитарных наук, расцвет изобразительного искусства, возрастает интерес к математике и естествознанию, формируется гуманистическое движение, поставившее в центр своего мировоззрения человеческую личность и провозгласившее возможность гармоничного существования человека и окружающего мира. В конце XV – первой трети XVI в. оно распространяется на большинство государств Западной и Центральной Европы. Однако уже в 30-х гг. XVI в. ренессансные идеалы сталкиваются с серьезным кризисом, а события, связанные с Реформацией и Контрреформацией, приводят к постепенному угасанию многих из них, хотя заложенные гуманистами принципы, изменяясь и трансформируясь, продолжали существовать, в значительной степени определив все дальнейшее развитие европейской культуры.
   С другой стороны, XV–XVI в. знаменуются невиданным расширением кругозора европейцев, великими географическими открытиями, знакомством с целым рядом доселе не известных народов и языков. Хотя латынь (очищенная от средневековых «варварских» наслоений и приближенная к классическим нормам) по-прежнему играет роль общего культурного языка гуманистического движения, постепенно набирает силу и тенденция к выдвижению на передний план живых народных языков тогдашней Европы, превращению их в полноправное средство коммуникации во всех областях человеческой деятельности, а следовательно, усиление работы по их описанию и нормализации.
   Вместе с тем эпоха Возрождения была отмечена и интенсивным изучением таких языков, как греческий и древнееврейский, обнаружением, изданием и комментированием большого количества текстов, что приводит к появлению филологической науки в собственном смысле слова. Все эти факторы стимулировали и повышение теоретического интереса к проблемам языка, создавая основу для формирования лингвистических концепций.
   Указанные обстоятельства предопределили основные тенденции развития языкознания в рассматриваемый период, среди которых можно выделить несколько важнейших направлений.
   Создание грамматик «новых» европейских языков. Отмеченный выше процесс постепенной замены латыни национальными языками народов Европы начинает в рассматриваемую эпоху находить и теоретическое выражение. На родине Возрождения, в Италии, вслед за Данте Алигьери на народный язык переходят, помимо представителей художественной литературы (Боккаччо, Петрарка и др.)[19], и представители науки. Один из крупнейших ученых рассматриваемой эпохи Галилео Галилей по этому поводу заметил: «К чему нам вещи, написанные по латыни, если обыкновенный человек с природным умом не может их читать». А его земляк Алесандро Читолини в произведении с характерным заглавием «В защиту народного языка» (1540) отмечал, что латынь непригодна для ремесленно-технической терминологии, которой «последний ремесленник и крестьянин располагают в гораздо большей степени, чем весь латинский словарь».
   Указанная тенденция проявляется и в других европейских странах, где она получает административную поддержку. Во Франции ордонансом (указом) короля Франциска I единственным государственным языкам объявляется французский, основывавшийся на диалекте Иль-де-Франса с центром в Париже. Группа французских писателей XVI в., объединенная в так называемую «Плеяду», занимается его пропагандой и намечает способы дальнейшего развития, а виднейший теоретик ее Жоашен (латинизированное имя – Иоахим) дю Белле (1524–1560) в специальном трактате «Защита и прославление французского языка» доказывает не только равенство, но и превосходство последнего над латынью. Касается он и такой проблемы, как нормализация родного языка, отмечая, что надо предпочесть доводы, идущие «от разума», а «не от обычая».
   Естественно, что выдвижение новоевропейских языков в качестве основных не только в устном, но и в литературно-письменном общении становится мощным стимулом для создания соответствующих нормативных грамматик. Начавшись еще в конце XV в., ознаменовавшегося появлением грамматик итальянского и испанского языков, этот процесс приобретает особый размах в XVI в., когда выходят в свет немецкая (1527), французская (1531), английская (1538), венгерская (1539), польская (1568) и другие грамматики; объектом грамматического описания становятся даже такие малочисленные языки Европы, как бретонский (1499), валлийский (уэльский) (1547), баскский (1587). Естественно, что их составители руководствовались в своей деятельности традиционными схемами античной грамматической традиции (а некоторые грамматики новоевропейских языков первоначально даже писались по-латыни); однако в той или иной степени они должны были обращать внимание и на специфические особенности описываемых языков. Имея главным образом практическую направленность, названные грамматики служили прежде всего целям формирования и закрепления нормы этих языков, содержа как правила, так и иллюстрирующий их учебный материал. Наряду с грамматической интенсифицируется и словарная работа: например, один из ярких представителей «Плеяды» поэт Ронсар (1524–1585) видит свою задачу в том, чтобы «создать новые слова и возрождать старые», указывая, что чем более богатой лексикой располагает язык, тем лучше он становится, и отмечая, что пополнять словарный состав можно разными способами: заимствованиями из классических языков, отдельными диалектизмами, «воскресшими» архаизмами и новообразованиями. Таким образом, возникла задача создания достаточно полных нормативных словарей формирующихся национальных языков, хотя основная работа в этой сфере развернулась уже в XVII–XVIII вв.
   «Миссионерские грамматики». Первоначально спорадические контакты европейцев с «туземными» народами, ставшие следствием великих географических открытий, с усилением и расширением процесса колонизации новооткрытых земель постепенно принимали все более постоянный и систематический характер. Встал вопрос об общении с носителями местных языков и – что считалось, во всяком случае официально, едва ли не самой главной задачей – об обращении их в христианство. Это требовало религиозной пропаганды на соответствующих языках, а следовательно, их изучения. Уже в XVI в. стали появляться первые грамматики «экзотических» языков, адресованные в основном проповедникам «слова Божия» и получившие название «миссионерских». Однако выполнялись они зачастую не профессиональными филологами, а дилетантами (помимо собственно миссионеров, среди авторов – и не только в рассматриваемый период, но и значительно позже – могли быть путешественники, колониальные чиновники и т. д.), строились почти исключительно в традиционных рамках античной схемы и, как правило, практически не учитывались в теоретических разработках, посвященных проблемам языка.
   Попытки установления родства языков. Традиционная история языкознания отводила этой стороне ренессансной лингвистики наиболее важное место, рассматривая занимавшихся ею ученых как предшественников – хотя и весьма несовершенных – той самой компаративистики, которая отождествлялась с «научностью». Здесь обычно упоминают относящуюся к 1538 г. работу Гвилельма Постеллуса (1510–1581) «О родстве языков» и особенно труд Иосифа Юстуса Скалигера (1540–1609) «Рассуждение о европейских языках»[20], увидевший свет во Франции в 1510 г. В этом последнем в пределах известных автору европейских языков устанавливаются 11 «языков-матерей»: четыре «большие» – греческая, латинская (т. е. романская), тевтонская (германская) и славянская – и семь «малых» – эпиротская (албанская), ирландская, кимрская (бриттская с бретонским), татарская, финская с лопарским, венгерская и баскская. Позднейшие историки языкознания не без некоторой иронии отмечали, что само сопоставление строилось на явно не научном с точки зрения сравнительно-исторического языкознания соотношении звучания слова «Бог» в разных языках, причем даже близость греческого theos и латинского deus не помешала Скалигеру объявить все 11 матерей «не связанными между собой никакими узами родства». Вместе с тем в заслугу ученому ставили тот факт, что в пределах романских и особенно германских языков он сумел провести тонкие различия, разделив германские языки (по произношению слова «вода») на Water– и Wasser-языки и наметив таком образом возможность разделения германских языков и немецких диалектов по признаку передвижения согласных – положение, впоследствии развитое и «научной» (т. е. опирающийся на принципы сравнительно-исторического языкознания) германистикой.
   Еще один труд, называемый в этой связи – работа Э. Гишара «Этимологическая гармония языка» (1606), где – опять-таки несмотря на явно «ненаучную» с точки зрения позднейшей компаративистики методологию – была показана семья семитских языков, что развили впоследствии другие гебраисты XVII и позднейших веков.
   Развитие теории языка. После некоторого перерыва, вызванного решением практических задач, во второй половине XVI в. вновь начинают привлекать к себе внимание проблемы теоретического характера. Один из виднейших французских ученых – Пьер де ля Раме (латинизированная форма Рамус) (1515–1572), трагически погибший во время Варфоломеевской ночи, создает грамматики греческого, латинского и французского языков, где помимо орфографических и морфологических наблюдений завершается создание синтаксической терминологии и принимает окончательный вид сохранившаяся до наших дней система членов предложения. Но наиболее выдающимся трудом названной эпохи в рассматриваемой области считается книга Франсиско Санчеса (латинизированная форма – Санкциус) (1523–1601) «Минерва, или о причинах латинского языка».
   Указывая, что из разумности человека следует и разумность языка, Санчес приходит к выводу, что посредством анализа предложения и частей речи можно выявить рациональные основы языка вообще, которые имеют универсальный характер. Вслед за Аристотелем, воздействие которого он испытал в очень сильной степени, Санчес выделяет три части предложения: имя, глагол, союз. В реальных же предложениях разных языков (приводятся примеры из испанского, итальянского, немецкого, голландского и других языков) они реализуются в шести частях речи: имени, глаголе, причастии, предлоге, наречии и союзе в собственном смысле слова. Причем, в отличие от трехчастного универсального предложения, последние зачастую неопределенны и двусмысленны. Это объясняется двумя особенностями: добавлением чего-то лишнего, ненужного для ясного выражения мысли и сжатием и опущением чего-то, что в логическом предложении выражено в полном виде (этот процесс Санчес называет эллипсисом). Посредством операций над предложениями реальных языков (например, предложение с непереходным глаголом типа Мальчик спит, в полном логическом виде представлено как предложение с переходным глаголом и объектом Мальчик спит сон) восстанавливается универсальный, логически правильный язык, который сам по себе не выражен. Его выражение и есть грамматика. Подобно средневековым модистам, Санчес понимает ее как науку, называя «разумным основанием грамматики» или «грамматической необходимостью» (используется также термин «законная конструкция»). Причем, с точки зрения Санчеса, языком, наиболее близко стоящим к универсально-логическому (хотя и не совпадающим с ним полностью), является латынь в ее классической форме. Поэтому именно она должна быть языком науки (сам труд Санчеса написан именно по-латыни), тогда как прочие живые языки (испанский, французский, итальянский, немецкий и т. п.) – это языки, используемые в быту, практической жизни, обиходе, искусстве.
   Таким образом, в эпоху Возрождения были, по существу, намечены те основные пути, по которым науке о языке суждено было развиваться в несколько последующих веков.

РАЗДЕЛ IV

Наука о языке в Новое время (XVII–XVIII века)

   Период, которому посвящен настоящий раздел, занимает в истории особое место. Именно в эту эпоху происходит крутой поворот от феодальных порядков к новому общественному строю – капитализму. На европейском континенте она ознаменована двумя великими революциями – английской и французской; в Новом свете борьба североамериканских колоний за независимость приводит к появлению на карте мира Соединенных Штатов Америки. Закладываются основы современной науки: XVII–XVIII вв. – это время Ф. Бэкона, Дж. Локка, И. Ньютона, Г.В. Лейбница… Формируется и распространяется идеология Просвещения: знаменитая «Энциклопедия», несмотря на цензурные запреты, становится наиболее почитаемой книгой мыслящей Европы. Коренным образом меняется и культура континента: зародившийся во Франции классицизм утверждается в качестве ведущего направления литературы и искусства. Все эти события, естественно, не могли не отразиться и на интересующей нас области, в которой, наряду с несомненной преемственностью по отношению к предыдущему этапу развития, возникает и ряд принципиально новых явлений.
   Прежде всего, разумеется, продолжается нормативно-описательная работа, связанная с формированием национальных литературных языков европейских народов и их нормализацией. В ряде случаев эту задачу берут на себя специальные органы – академии, в центре внимания которых оказывается словарная работа. Еще в 1587 г. была основана Академия делла Круска[21], итогом деятельности которой стал академический словарь итальянского языка. Особое значение – в связи с постепенно выдвигающимися в Европе на передний план французским языком и культурой – приобрела созданная в 1634–1635 гг. Французская академия, на которую была возложена подготовка достаточно полного нормативного словаря французского языка. В 1694 г. был завершен «Словарь Французской академии», получивший большой резонанс во всех европейских странах. Как французской, так и другими академиями была проделана большая работа по отбору рекомендуемого и запрещенного материала в области словоупотребления, орфоэпии, грамматики и других аспектов языка.
   Среди французских грамматистов рассматриваемой эпохи выделяется Клод Фавр де Вожла (1585–1650), автор «Заметок о французском языке», опубликованных в 1647 г. Вожла считает, что процесс нормализации языка должен опираться прежде всего на наблюдение и описание его в том виде и в той форме, в какой он выступает в реальной жизни. Отмечая, что далеко не всегда легко отличить «правильное» от «неправильного», он выдвигает в качестве критерия то, что санкционировано употреблением, причем образцом правильного употребления является речь при королевском дворе, а также язык лучших писателей. Признавая, что новые слова и обороты могут «правильно» создаваться и по аналогии, Вожла выступает против попыток изменять или очищать язык, ссылаясь на рациональные или эстетические основания, и не приемлет порицаний тех, кто осуждает укоренившиеся и широко используемые явления только потому, что они якобы противоречат разуму.
   Хотя в Англии органа, регулирующего культуру языка, и не возникло, названная проблематика заняла в жизни образованных слоев английского общества большое место. Вышел целый ряд грамматических, орфографических и орфоэпических работ, призванных упорядочить литературную норму: Ч. Батлера (1534), Дж. Уоллиса (1653) и др. В 1685 г. появляется работа К. Купера, в которой специально обращается внимание на различие между звуками и буквами, написанием и произношением; в 1701 г. автор «Практического фонографа» Джоунс ставит перед собой задачу «описать английскую речь, особенно как она используется в Лондоне, университетах и при дворе». Особое значение имел выход в свет в 1755 г. знаменитого словаря английского языка, создателем которого был Сэмюэл Джонсон (1709–1784). В предисловии Джонсон обращает внимание на то обстоятельство, что в английском, как и в любом другом живом языке, существуют два типа произношения – «беглое», отличающееся неопределенностью и индивидуальными особенностями, и «торжественное», более близкое к орфографическим нормам; именно на него, по мнению лексикографа, следует ориентироваться в речевой практике.
   Наряду с описанием и нормализацией конкретных языков ученый мир тогдашней Европы привлекают и проблемы философско-лингвистического характера. Прежде всего, сюда относится вопрос о происхождении человеческого языка, интересовавший, как мы видели выше, еще мыслителей античной эпохи, но получивший особую популярность именно в XVII–XVIII вв., колгда многие ученые пытались дать рационалистическое объяснение того, как люди научились говорить. Были сформулированы теории звукоподражания, согласно которой язык возник в результате имитации звуков природы (ее придерживался Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716)); междометий, согласно которой первыми причинами, побудившими человека использовать возможности своего голоса, были чувства или ощущения (к этой теории примыкал Жан Жак Руссо (1712–1778)); социального договора, предполагавшей, что люди, постепенно научились отчетливо произносить звуки и договорились принимать их за знаки своих идей и предметов (в разных вариантах указанную концепцию поддерживали Адам Смит (1723–1790) и Жан Жак Руссо). Вне зависимости от того, как оценивалась степень достоверности каждой из них (а любая концепция происхождения языка всегда в большей или меньшей степени основана на догадках, поскольку никакими конкретными фактами, связанными с указанным процессом, наука не располагала и не располагает), эти теории сыграли важнейшую методологическую роль, поскольку вносили в изучение языка понятие развития. Основоположником последнего считается итальянский философ Джамбаттиста Вико (1668–1744), выдвинувший идею развития человечества по определенным, внутренне присущим обществу законам, причем важная роль в этом процессе отводилась им развитию языка. Французский ученый Этьен Кондильяк (1715–1780) высказал мысль о том, что язык на ранних этапах развития эволюционировал от бессознательных криков к сознательному использованию, причем, получив контроль над звуками, человек смог контролировать свои умственные операции. Первичным Кондильяк считал язык жестов, по аналогии с которыми возникли звуковые знаки. Он предполагал, что все языки проходят принципиально один и тот же путь развития, но скорость процесса для каждого из них различна, вследствие чего одни языки являются более совершенными чем другие, – идея, позднее развивавшаяся многими авторами XIX в.
   Особое место среди теорий происхождения языка рассматриваемой эпохи принадлежит концепции Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803), указывавшего, что язык универсален по своей основе и национален по присущим ему различным способам выражения. В своей работе «Трактат о происхождении языка» Гердер подчеркивает, что язык есть порождение самого человека, орудие, созданное им для реализации внутренней потребности. Скептически отозвавшись об упомянутых выше теориях (звукоподражательной, междометной, договорной) и не считая возможным приписывать ему божественное происхождение (хотя в конце жизни его точка зрения несколько изменилась), Гердер утверждал, что язык рождается как необходимая предпосылка и инструмент для конкретизации, развития и выражения мысли. При этом, по мнению философа, он представляет собой ту силу, которая объединяет все человечество и связывает с ним отдельный народ и отдельную нацию. Причина его появления, по Гердеру, заключается прежде всего в том, что человек в гораздо меньшей степени, чем животное, связан воздействием внешних стимулов и раздражителей, он обладает способностью к созерцанию, отражению и сравнению. Поэтому он может выделить важнейшее, наиболее существенное и дать ему имя. В этом смысле можно утверждать, что язык – естественная человеческая принадлежность и человек создан для обладания языком. Однако человек отнюдь не наделен врожденным языком; последний не дан ему в наследство от природы, а развился как специфический продукт особой психической организации человека. Эти взгляды Гердера оказали большое влияние на философско-лингвистические идеи последующей эпохи.
   Вопрос о происхождении языка, естественно, оказывается тесно связанным с проблемой сущности языка. Среди философов рассматриваемой эпохи ею занимался также Джон Локк (1632–1704), подходивший к ней через понятие слова. Определяя язык как великое орудие и тесную связь общества, Локк считал, что слово имеет физическую природу, состоит из членораздельных звуков, воспринимаемых органами слуха, и наделено функциями передачи мысли, являясь знаком для нее. Будучи физическим заместителем мысли, слово произвольно по отношению к обозначаемому и говорящему и обладает абстрактной природой. При этом Локк различал слова общие, передающие общие идеи, и единичные, замещающие единичные мысли.
   Говоря о философско-лингвистических концепциях XVIII в., называют и сочинение упомянутого выше крупнейшего английского экономиста Адама Смита «О первоначальном формировании языков и о различии духовного склада исконных и смешанных языков», опубликованное в 1781 г. Считая, что знаки первоначального языка использовались для энергичного, зачастую побудительного сообщения о событии, происходящем в момент речи или ощущаемом как актуальное, Смит предполагал, что на ранних этапах развития слово и предложение существовали синкретично. Особо отмечают тот факт, что английский мыслитель указывал, что в ряде европейских языков происходил процесс стирания окончаний (перехода от синтетического строя к аналитическому по позднейшей терминологии), увязывая последний со смешением языков. Позднее, уже в XIX в., названная проблематика заняла большое место и у многих языковедов (братья Шлегели, В. фон Гумбольдт, А. Шлейхер и др.), предлагавших различные типологические классификации (о чем будет подробнее сказано ниже).
   Философский подход к языку поставил перед учеными XVII–XVIII вв. еще одну проблему, заслуживающую отдельного рассмотрения – вопрос о возможности создания «идеального» языка, свободного от недостатков языков обычных.

Естественные и искусственные языки в лингво-философских концепциях XVII–XVIII веков

   Обращаясь к изучению человеческой коммуникации, ученые Нового времени неоднократно отмечали, что существующее в мире многоязычие представляет собой большое неудобство, преодоление которого будет в значительной степени способствовать прогрессу человечества и установлению «мировой гармонии». С другой стороны, во всех реально существующих языках имеются всякого рода исключения, нарушения «правильности» и т. д., что затрудняет пользование ими и делает их достаточно несовершенным средством общения и мышления. Поэтому настала пора освободить человечество от проклятия «вавилонского столпотворения» и вновь объединить его неким общим, отвечающим требованиям науки языком, причем наметились различные пути его создания.
   Чисто эмпирический подход предлагал один из основоположников науки Нового времени Френсис Бэкон (1561–1626). По его мнению, было бы целесообразно создать нечто вроде общей сравнительной грамматики наиболее распространенных европейских языков, отражающей их достоинства и недостатки, а затем выработать на этой базе путем согласования общий и единый язык для всего человечества, свободный от недостатков и впитавший в себя преимущества каждого, что позволит ему стать идеальным вместилищем человеческих мыслей и чувств. С другой стороны, Бэкон указывает, что наряду с естественным языком в функциях последнего можно использовать и другие средства, которые воспринимаются органами чувств и обладают достаточным количеством различительных признаков. Таким образом, языковые знаки (слова) подобны монетам, которые способны сохранять основную функцию платежного средства даже независимо от металла, из которого они сделаны, т. е. обладают условным характером.
   Рассматриваемую проблематику затрагивал и крупнейший французский философ Рене Декарт (1590–1650)[22], взгляды которого сыграли особенно большую роль в развитии лингвистических идей рассматриваемой эпохи. Свои взгляды Декарт изложил в письме к аббату Мерсенну (1629), приславшему ему проект неизвестного автора, касавшийся универсального языка. Критикуя последний, Декарт отмечает, что основное внимание следует уделять грамматике, в которой будет господствовать единообразие склонения, спряжения и словообразования, записанных в словаре, при помощи которого даже не слишком образованные люди смогут научиться пользоваться им за шесть месяцев. Однако не довольствуясь чисто практическими аспектами создания всеобщего языка, Декарт выдвигает идею о том, что он должен быть основан на философском фундаменте. А именно: он должен обладать такой суммой исходных понятий и отношений между ними, которые позволили бы в результате формальных операций получать истинное знание. Иначе говоря, необходимо найти и исчислить те исходные неразложимые идеи, из которых складывается все богатство человеческих мыслей. «Этому языку, – пишет Декарт, – можно было бы обучаться за весьма короткое время благодаря порядку, т. е. установив порядок между всеми мыслями, которые могут быть в человеческом уме, подобно тому как имеется порядок в числах… Изобретение такого языка зависит от истинной философии, ибо иначе невозможно исчислить все мысли людей, расположить их в порядке или хотя бы только разметить их, чтобы они предстали ясными и простыми… Такой язык возможен и… можно открыть науку, от которой он зависит, и тогда посредством этого языка крестьяне могли бы лучше судить об истине вещей, чем теперь это делают философы».
   Пожалуй, наибольшей широтой лингвистических интересов среди философов рассматриваемой эпохи обладал Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), занимавшийся как изучением взаимоотношений между языками (эта сторона его наследия будет рассмотрена ниже), так и философской проблематикой, связанной с языком.
   Среди вопросов, занимавших Лейбница, было и искусство пазиграфии – возможности посредством общих письменных знаков вступать в контакт со всеми народами, говорящими на разных языках, если только они знают эти знаки. Сам же искусственный язык, по мысли ученого, должен быть орудием разума, способным не только передавать идеи, но и делать популярными существующие между ними отношения. Подобно Декарту, Лейбниц исходил из аксиомы, согласно которой все сложные идеи являются комбинацией простых идей, подобно тому как все делимые числа являются произведениями неделимых. Сам процесс разложения строится на правилах комбинаторики, в результате чего выделяются термины первого порядка, состоящие из простых понятий, термины второго порядка, представляющие два простых понятия, термины третьего порядка, которые можно разложить либо на три термина первого порядка, либо на комбинацию двух терминов первого порядка с одним термином второго порядка. Соответственно рассуждения можно заменить вычислениями, используя естественные символы, которые, выступая в качестве международного вспомогательного языка, смогут выражать все существующее или возможное значение и служить благодаря использованию определенных формальных правил орудием открытия новых истин из уже известных.
   Сам формализованный язык в проекте Лейбница выглядит следующим образом. Девять последовательных цифр обозначают первые девять согласных латинского алфавита (1 = b, 2 = c и т. п.), десятичные разряды соответствуют пяти гласным (10 = а, 100 = e и т. п), а единицы более высоких разрядов могут быть обозначены двугласными сочетаниями (например, 1000000 = au). Эти идеи Лейбница впоследствии получили развитие в символической логике.
   Не остались в стороне от указанной проблематики и английские ученые, среди которых называют имена первого председателя лондонского Королевского общества Джона Уилкинса (1614–1672) и особенно знаменитого Исаака Ньютона (1643–1727), написавшего свой труд в 1661 г., когда ему было 18 лет. Согласно Ньютону, на каждом языке должен быть составлен алфавитный список всех «субстанций», после чего каждой единице списка должен быть поставлен в соответствие элемент универсального языка, причем в тех случаях, когда в естественном (английском) языке «субстанции» могут быть выражены словосочетаниями, в «идеальном» языке им обязательно соответствует одно слово. Сами слова выступали как имена, а обозначение действий или состояний производилось путем присоединения словообразовательных элементов.
   Если рассмотренные выше философско-лингвистические концепции за редким исключением относительно мало пересекались с нормативно-практической работой грамматистов и лингвистов, то несколько по-иному обстояло дело со знаменитой «Грамматикой Пор-Рояля», авторы которой стремились синтезировать собственно лингвистическое описание с философскими осмыслением языка как феномена, что и дало повод многим историкам науки считать ее первым опытом создания общелингвистической теории. Ввиду той роли, которую сыграла названная работа в развитии нашей науки, она требует отдельного рассмотрения.

Грамматика Пор-Рояля и ее продолжатели

   В 1660 г. во Франции вышла в свет без упоминания имени авторов относительно небольшая книга с длинным – по обычаю того времени – заглавием: «Грамматика общая и рациональная, содержащая основы искусства речи, изложенные ясным и естественным образом, толкование общего в языках и главные различия между ними, а также многочисленные новые замечания о французском языке». Создателями этого труда (сокращенно называемого также «Универсальной грамматикой», «Рациональной грамматикой», «Всеобщей грамматикой» и, наконец, по месту где она создавалась – женскому монастырю Пор-Рояль под Парижем, вокруг которого сложился кружок замечательных ученых, – «Грамматикой Пор-Рояля») были выдающийся логик и философ Антуан Арно (1612–1694) и крупнейший педагог, знаток классических и новых языков Клод Лансло (1616–1695). Благодаря столь гармоничному содружеству эта работа смогла совместить высокий теоретический уровень с достаточно хорошо представленным языковым материалом.
   Основным фундаментом, на котором строилась «Грамматика Пор-Рояля», традиционно называют рационалистическую философию Декарта. Исходным тезисом рационализма было положение, согласно которому разум, теоретическое мышление являются высшей по сравнению с чувственным восприятием ступенью познания, и поэтому именно они должны считаться важнейшим и истинным критерием истинности последнего. Не отказываясь полностью от нормативного подхода (сама грамматика определяется как «искусство речи») и указывая в ряде случаев, какие обороты следует «рекомендовать к употреблению», Арно и Лансло прежде всего стремились создать такую грамматику, которая позволила бы разумно объяснить явления либо общие для всех языков, либо присущие лишь некоторым из них. В качестве фактического материала использовались (естественно, кроме французского) данные традиционных классических языков (латинского, древнегреческого, древнееврейского), а также в определенной степени ряда романских языков. Говоря об основных положениях «Грамматики Пор-Роля», исследователи обычно выделяют следующие моменты:
   1. Существует общая логическая основа всех языков, от которой, однако конкретные языки отклоняются в той или иной степени. Поэтому грамматика теснейшим образом связана с логикой, призвана ее выражать и базируется на ней, а грамматический разбор тесно связан с логическим. Характерно, что Антуан Арно был соавтором еще одного известного труда – «Логики, или искусства мыслить», написанного в соавторстве с Пьером Николем (1625–1695), в котором отмечалось: «Не столь уж важно, куда относятся эти вопросы – к грамматике или к логике, а надо просто сказать, что все, что получено для целей каждого искусства, к нему и относится».
   2. Между грамматикой и логикой нет однозначного соответствия. Логически сложные понятия могут выражаться в простых словах, а простые понятия – в сложных терминах.
   3. В каждом языке можно выделить «ясные» и «сложные» значения. Первые логически упорядочены и доступны логическому анализу, по существу и воплощая мысль, которая выражается в языке, вторые представляют собой языковые выражения, логически не упорядоченные, противоречивые, управляемые только обычаем, подверженные моде и капризам вкуса отдельных людей. В современных трудах по теории лингвистики (например, в работах Ю.С. Степанова) это положение интерпретируют как развитие идеи о двух языках или двух слоях (уровнях) языка – высшем и низшем.
   4. Между двумя слоями языка – рациональным и обиходным – существуют сложные отношения. «Обиход» не всегда согласуется с разумом: например, собственные имена, обозначая вещь единичную и определенную, не нуждаются в артикле, однако в греческом последний часто ставится даже с именами людей, а в итальянском такое употребление стало обычным. Аналогичными «причудами обихода» можно объяснить, например, родовую принадлежность тех существительных, у которых она не мотивирована: например, латинское arbor («дерево») – женского рода, а французское arbre – мужского.
   5. Люди, нуждаясь в знаках для обозначения того, что происходит в их сознании, должны были неизбежно прийти к наиболее общему развитию слов, одни из которых обозначали бы объекты мысли, а другие – их форму и образ. К первому типу относятся имена, артикли, местоимения, причастия, предлоги и наречия; ко второму – глаголы, союзы и междометия. Причем имена подразделяются на существительные и прилагательные на основе того, что в них «ясные значения» соединены с «неотчетливыми». К ясному значению атрибута (признака) прилагательные присоединяют смутное значение субстанции, к которой относится данный атрибут.
   6. Определяя предложение как «высказанное нами суждение об окружающих предметах» и утверждая, что каждое предложение имеет обязательно два члена: субъект, о котором что-то утверждается, и атрибут – то, что утверждается, авторы «Грамматики Пор-Рояля» обращают внимание на те случаи, когда одно предложение может заключать в себе несколько суждений: например, в предложении «Невидимый Бог создал видимый мир» наличествуют три суждения: 1. Бог невидим; 2. Он создал мир; 3. Мир видим. Главным здесь является второе предложение, тогда как первое и третье представляют собой придаточные, входящие в главное как его собственные части. «…Подобные придаточные предложения часто присутствуют лишь в нашем сознании, но не выражены словами» (хотя и могут быть выражены при помощи относительного местоимения: «Бог, который невидим, создал мир, который видим»).
   7. В отличие от философов XVIII в. Арно и Лансло не говорят прямо о происхождении языка, но по используемым ими выражениям «люди изобрели», «люди придумали» и т. п. можно заключить, что они в какой-то степени могут быть признаны предшественниками теории «общественного договора».
   8. Расхождение между «разумом» и «обычаем» и наличие в языке двух слоев ставит вопрос о двух типах грамматик – общей и частной, а также о соотношениях между ними. Эта идея нашла наиболее четкое выражение уже в работе Цезаря Шесно дю Марсэ (1676–1756) «Законы грамматики». Отмечая наличие двух видов принципов в грамматике: тех, которые представляют неизмененную истину и всеобщий обычай, и тех, которые представляют обычай только какого-либо народа, свободно принявшего эти принципы и способного изменить последние или отказаться от их применения, и определяя первые как предмет «Всеобщей грамматики», а вторые как область различного рода «частных грамматик», дю Марсэ резюмирует: «“Всеобщая грамматика” есть наука, поскольку имеет своим предметом лишь чисто теоретические рассуждения о неизменных и всеобщих принципах речи. Грамматическая наука предшествует всем языкам, поскольку ее принципы, – это вечные истины и предполагают лишь возможности языков. Грамматическое искусство, напротив, следует за языками, поскольку обычаи конкретных языков должны существовать, прежде чем их можно будет путем искусства соотнести со всеобщими принципами. Несмотря на указанное различие грамматической науки и грамматического искусства, мы не думаем утверждать, что необходимо или хотя бы возможно разделить их изучение».

   Дальнейшая судьба «Грамматики Пор-Рояля» оказалась достаточно сложной. В течение последующих десятилетий появился, прежде всего в самой Франции, целый ряд трудов, исходивших из ее основных положений, но модифицирующих и уточняющих их. Особую роль сыграли примечания к ней, выполненные в 1754 г. королевским историографом Шарлем Пино Дюкло (1704–1772), который, касаясь крайне важного для нормативной грамматики вопроса о соотношении между «разумом» и «обиходом» и возможности сознательного «исправления» языка, писал: «Говорят, что властелином языка является обиход, или языковой обычай. При этом подразумевается, что подобное утверждение относится равно как и к устной речи, так и к письменной. Я же собираюсь различать роль обихода по отношению к двум указанным видам речи… языковой обычай является полноправным хозяином разговорного языка, тогда как писатели имеют право на письменную речь… В этой области истинными законодателями являются грамматисты и литераторы».
   Воздействие «Грамматики Пор-Рояля» не ограничивалось пределами Франции. Будучи переведенной на ряд европейских языков, она послужила толчком для создания целого ряда аналогичных исследований, среди которых выделяют труд английского ученого Джеймса Харриса (1709–1786) «Гермес, или философское исследование о языке и универсальной грамматике», вышедший в 1751 г. Сам же принцип логического подхода к описанию языка продолжал сохраняться еще во многих лингвистических трудах первой половины XIX в., найдя свое воплощение в трудах немецкого ученого Карла Беккера (1775–1848).
   Однако с возникновением сравнительно-исторического языкознания «Грамматика Пор-Рояля», попавшая в «донаучное» изучение языка, стала объектом ожесточенной критики прежде всего за то, что в ней отсутствовала идея исторического развития языка, а сами языковые факты втискивались в логические схемы. И лишь XX столетие, в свою очередь пересмотревшее претензии компаративистики на исключительную «научность», вновь «реабилитировало» труд Арно и Лансло, в чем весьма активную роль сыграл создатель порождающей грамматики Ноам Хомский, объявивший представителей «картезианской лингвистики» своими предшественниками.
   Несколько особняком среди «философских грамматик» стоит опубликованный посмертно труд известного философа Бенедикта Спинозы (1632–1677) «Очерк грамматики еврейского языка». Занимаясь еврейским языком в связи с толкованием библейских текстов, Спиноза отмечал, что последние «должны содержать природу и свойства языка, которым их авторы обыкновенно говорили». Считая, что в еврейском все слова, исключая междометия, союзы и пару частиц, имеют свойства имени (именем ученый называет слово, которым обозначается или указывается что-либо, подпадающее под человеческое понимание), Спиноза утверждает, что принятые для латинской грамматики восемь частей речи не подходят для еврейского, где можно выделить шесть имен: имя существительное, подразделяемое на имена нарицательные и собственные, прилагательное, предлог, причастие, инфинитив и наречие, к которым можно присоединить заменяющее существительное местоимение. Однако незаконченный латинский труд Спинозы был относительно мало известен и не оказал на современную и последующую лингвистическую мысль существенного влияния.

Сравнительные исследования

   Одним из направлений изучения языков в интересующий нас период являлось и сравнение их между собой с целью выявить родственные отношения между ними (о чем, как мы видели выше, задумывались и ученые предыдущей эпохи). Выдающуюся роль в его развитии сыграл уже упоминавшийся нами Г.В. Лейбниц. С одной стороны, Лейбниц пытался организовать исследование и описание ранее не изученных языков, считая, что после создания словарей и грамматик всех языков мира будет подготовлена основа для их классификации. При этом немецкий философ отмечал важность установления границ между языками и – что было особенно важно – фиксирования их на географических картах.
   Естественно, что внимание Лейбница в этой связи привлекала Россия, на территории которой представлено большое количество языков. В письме к известному лингвисту Иоганну Габриэлю Спарвенфельду (1655–1727) – знатоку восточных языков, отправленному с посольством в Россию, он предлагает последнему выяснить степень родства между финским, готским и славянским языками, а также исследовать сами славянские языки, высказывая предположение, что резкое различие между германскими и славянскими языками, непосредственно соседствующими друг с другом, может объясняться тем, что ранее между ними находились народы-носители «переходных» языков, которые впоследствии были истреблены. Особое значение в этой связи имело его письмо к Петру I от 26 октября 1713 г., в котором предполагалось произвести описание существующих в России языков и создать их словари. Реализуя эту программу, царь послал в Сибирь для изучения тамошних народов и языков плененного под Полтавой шведа Филиппа-Иоганна Страленберга (1676–1750), который по возвращении на родину издал в 1730 г. сравнительные таблицы языков Северной Европы, Сибири и Северного Кавказа.
   С другой стороны, сам Лейбниц, ставя вопрос о сравнении языков мира между собой и с их более ранними формами и говоря о языке – предке и языковых семьях, пытался решить и ряд конкретных проблем, связанных с языковым родством. Так, он предполагает наличие общего предка для готского и галльского языков, который называет кельтским; выдвигает гипотезу, что наличие общих корней в греческом, латинском, германских и кельтских языках объясняется их общим происхождением от скифов и т. д. Лейбницу принадлежит и опыт генеалогической классификации известных ему языков, которые он разделил на две основные группы: арамейские (т. е. семитские) и яфетические, состоящие из двух подгрупп: скифской (финские, тюркские, монгольские, славянские) и кельтской (европейские).
   Германские языки стали предметом рассмотрения в работе голландского лингвиста Ламберта тен Кате (1674–1731). В 1723 г. он опубликовал книгу «Введение в изучение благородной части нижненемецкого языка», в которой, сравнивая данные готского, англосаксонского, исландского, верхне-нижненемецкого, рассмотрел чередование гласных в этих языках, исследовал структуру германского глагола, дал классификацию по разным языкам сильных глаголов (которые, как он отмечал, сформировались в глубокой древности) и обратил внимание на важнейшие звуковые соотношения между этими языками.
   Применительно к славянским языкам большую работу в этом отношении проделал М.В. Ломоносов, деятельность которого будет рассмотрена ниже[23].
   Что касается словарной работы сравнительного характера, то здесь обычно упоминаются следующие труды:
   • «Каталог языков известных народов, их исчисление, различие и классификация по различиям их наречий и диалектов», составленный испанским монахом Лоренцо Эрвансом-и-Пандуро (1735–1809). Первое (итальянское) издание вьтишо в свет в 1784 г. в качестве 17-го тома 21-томной энциклопедии «Идея вселенной». В 1800–1804 гг. отдельным изданием было опубликовано испанское издание в шести томах, в котором содержались сведения о 300 языках, включая индейские. Словарь содержал, помимо собственно лексического, также грамматический материал, причем именно сходство последнего признавалось более важным для изучения языкового родства, нежели словарные совпадения;
   • «Сравнительный словарь всех языков и наречий», созданный по инициативе и при личном участии императрицы Екатерины II. Списки соответствующих слов и инструкций были разосланы в различные области России, а также зарубежные страны, где имелись русские представительства, для перевода на все доступные языки. Обработка полученного материала была поручена академику Петру Симону Палласу (1741–1811). Первое издание в двух томах, насчитывавшее список из 185 слов почти по двумстам языкам, вышло под названием «Сравнительные словари всех языков и наречий, собранные десницею всевысочайшей особы» в 1787–1781 гг. Второе исправленное и дополненное издание, опубликованное в Петербурге в четырех томах в 1790–1791 гг., получило название «Сравнительный словарь всех языков и наречий, по азбучному порядку расположенный» и включало данные по 272 языкам, включая 30 языков Африки и 23 языка Америки;
   • относящийся уже к началу XIX в. труд Фридриха Аделунга (1768–1843) и Иоганна Северина Фатера (1771–1826) «Митридат, или общее языкознание», имеющие в качестве языкового примера «Отче наш» на почти 500 языках и диалектах. Этот труд вышел в четырех томах в Берлине в 1806–1817 гг. Хотя к нему было предъявлено впоследствии много претензий (наличие большого количества погрешностей, отсутствие широких сопоставлений, крайне скупое описание представленных в словаре языков, преобладание чисто географического принципа классификации над генеалогическим, наконец, неудачность выбора в качестве иллюстративного материала текста христианской молитвы, перевод которой на большинство языков носил крайне искусственный характер и мог включать много заимствований), отмечалась и определенная ценность содержащихся в нем комментариев и сведений, в частности, заметки Вильгельма Гумбольдта о баскском языке.

   Таким образом, по известному выражению датского лингвиста В. Томсена, в течение XVIII в. идея сравнительно-исторического метода «витала в воздухе». Требовался лишь последний толчок, который придал бы формирующемуся направлению определенность и стал бы отправной точкой для выработки соответствующего метода. Роль такого толчка сыграло изучение санскрита.
   Вообще определенными сведениями о классическом литературном языке Древней Индии европейцы располагали и ранее, а еще в XVI в. итальянский путешественник Филиппо Сассети в своих «Письмах из Индии» обратил внимание на сходство индийских слов с латинскими и итальянскими. Уже в 1867 г. французский священник Керду представил Французской академии доклад (опубликованный в 1808 г.), в котором на материале списка слов и грамматических форм в латинском, греческом и санскрите высказал идею об их родстве. Однако роль предтечи нарождавшейся компаративистики выпало сыграть английскому востоковеду и юристу Уильяму Джонсу (1746–1794). Изучив санскритские рукописи под руководством местных учителей, знавших традицию, идущую от П́анини, и сопоставляя полученные данные с материалами европейских языков, У. Джонс в докладе, прочитанном в 1786 г. на заседании Азиатского общества в Калькутте, заявил: «Санскритский язык, какова бы ни была его древность, обладает удивительной структурой, более совершенной, чем греческий язык, более богатой, чем латинский, и более прекрасной, чем каждый из них, но носящей в себе настолько близкое родство с этими двумя языками, как в корнях глаголов, так и в формах грамматики, что оно не могло быть порождено случайностью; родство настолько сильное, что ни один филолог, который занялся бы исследованием этих трех языков, не сможет не поверить тому, что все они произошли из одного общего источника, который, может быть, уже более не существует. Имеется аналогичное основание, хотя и не столь убедительное, предполагать, что и готский и кельтский языки, хотя и смешанные с совершенно различными наречиями, имели то же происхождение, что и санскрит; к этой же семье языков можно было бы отнести и древнеперсидский, если бы здесь было место для обсуждения древностей персидских».
   Хотя высказывание Джонса, в сущности, в сжатом виде уже содержало основные положения сравнительно-исторического языкознания в его «индоевропейской ипостаси»[24], однако до официального рождения компаративистики оставалось еще около трех десятилетий, поскольку заявление английского ученого носило в значительной степени декларативный характер и само по себе не привело к созданию соответствующего научного метода. Однако оно знаменовало начало своего рода «санскритского бума» в европейской лингвистике: уже в конце XVIII в. австрийский монах Паулино а Санто Бартоломео (в миру – Иоганн Филипп Вездин), живший в 1776–1789 гг. в Индии, составляет две грамматики санскритского языка и словарь, а в 1798 г. выпускает в свет – не без влияния идей самого Джонса – «Трактат о древностях и родстве персидского, индийского и германского языков». Дальнейшее продолжение изучения санскрита и его сопоставление с европейскими языками нашло уже в XIX в.

Русское языкознание XVIII века

   Как известно, начало XVIII в. ознаменовало в истории России крупными общественно-политическими и культурными переменами, выражением которых стали реформы Петра I и которые традиционно – хотя и не вполне точно – называли процессом «европеизации» страны. Остро стояли и языковые вопросы, прежде всего о создании нового литературного языка, соответствующего потребностям эпохи, и его нормализации. Разумеется, в начале века еще сохранялись наряду с новыми тенденциями и традиции «славянской книжности». В этом отношении заслуживает внимания деятельность Федора Поликарповича Поликарпова-Орлова (ум. в 1731 г.) – крупного переводчика и педагога. Ему принадлежит лексикографический труд «Лексикон триязычный, сиречь речений славянских, еллиногреческих и латинских сокровище из различных древних и новых книг собранное и по славянскому алфавиту в чине расположенное», изданный в 1704 г., более обширный по объему лексики и более совершенный, чем предыдущие словари, а также «Добавление к грамматике Мелетия Смотрицкого», вышедшее в свет в 1721 г. и имевшее прежде всего педагогическую направленность. Однако уже в середине века выдвигается задача подготовки нормативной грамматики и словаря собственно русского языка, соответствующих достижениям европейской науки.
   Так, в 1735 г. один из крупнейших представителей отечественной литературной и филологической традиции – Василий Кириллович Тредиаковский (1703–1769) ставит вопрос о создании «грамматики доброй и исправной, согласной во всем мудрых употреблению… и о лексиконе полном и довольном». Проблемами грамматики русского языка занимается в эти годы Василий Евдокимович Адодуров (1709–1780), опубликовавший в 1731 г. краткий грамматический очерк на немецком языке, а в 1738–1740 гг. читавший курс лекций в Академическом университете при Петербургской Академии наук, запись которых известна как Пространная грамматика Адодурова – по существу, первая русская грамматика, предназначенная для носителей самого русского языка. Однако честь считаться основоположником собственно русской лингвистической традиции выпала на долю Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765), создавшего ряд филологических трудов, среди которых выделяются «Российская грамматика» (1755) и «Предисловие о пользе книг церковных в Российском языке» (1758). Отмечая прикладное значение своего труда («тупа оратория, косноязычна поэзия, неосновательна философия, неприятна история, сомнительна юриспруденция без грамматики… в грамматике все таковые науки нужду имеют»), Ломоносов в своих теоретических принципах стремился сочетать оба подхода – основанный на «обычае» и основанный на «разуме», отмечая: «И хотя она от общего употребления языка происходит, однако правилами показывает путь самому употреблению» (и оговаривая при этом, что изучать сам язык необходимо, «употребляя предводителем общее философское понятие о человеческом слове»).
   Сама «Российская грамматика» состоит из шести «наставлений» (т. е. разделов). Первое – «О человеческом слове вообще» – носит общетеоретический характер. Здесь Ломоносов говорит о коммуникативной функции языка, определяя его как «слово, данное человеку для сообщения с другими своих мыслей»; отмечает связь языка и мышления («сии знаменательные части слов должны иметь между собою соответствие, чтобы мы изобразить могли наши мысли»); рассматривает вопросы фонетики, говорит о частях речи (по традиции их он насчитывает восемь: имя, местоимение, глагол, причастие, наречие, предлог, союз, междометие) и т. д. Второе наставление – «О чтении и правописании российском» – рассматривает различные вопросы графики, орфографии и орфоэпии. В третьем наставлении говорится об именах, четвертое посвящено глаголу, пятое – служебным частям «слова» (т. е. речи), шестое – сочетанию частей речи друг с другом, т. е. синтаксическим вопросам.
   Рассуждение «О пользе книг церковных в российском языке» развивает знаменитое учение о «трех штилях» – высоком, среднем и низком, восходящее к античной традиции и сыгравшее заметную роль в развитии русского литературного языка.
   Особое внимание исследователей привлекали мысли Ломоносова, связанные с историческим развитием языков и родственными отношениями между ними. Отмечая, что «видимые телесные на земле вещи и весь мир не в таком состоянии были с начала от создания, как ныне находим, но великие происходили в нем перемены», ученый отмечает: «Так-то не вдруг переменяются языки! Так-то непостоянно!» Сам язык является продуктом исторического развития: «Как все вещи от начала в малом количестве начинаются и потом при совокуплении возрастают, так и слово человеческое, по мере известных человеку понятий, вначале тесно было ограниченно и одними простыми речами довольствовалось, но с приращением понятий само помалу умножилось, что произошло произвождением и сложением» (хотя сам язык и признается даром «всевышнего строителя мира»).
   С другой стороны, Ломоносов уделял много внимания родственным связям славянских языков как друг с другом, так и с балтийскими языками. Сохранились и черновые наброски письма «О сходстве и переменах языков», относящегося к 1755 г., где автор, сопоставляя первые десять имен числительных в русском, греческом, латинском и немецком, выделяет соответствующие группы «сродственных» языков. Отдельные высказывания Ломоносова могут быть интерпретированы и как концепция образования родственных языков в результате распада некогда единого языка-источника – положение, являющееся основным исходным пунктом сравнительно-исторического языкознания: «Польский и российский язык коль давно разделились! Подумай же, когда курляндский! Подумай же, латинский, греч., нем., росс. О глубокая древность!»
   Из других российских мыслителей XVIII в. проблемами языка (главным образом с философской точки зрения) занимался Александр Николаевич Радищев (1749–1802). В трактате «О человеке, его смертности и бессмертии» Радищев говорит о том, что речь – главное средство общения между людьми, тесно связанная с мышлением, которое без языка не могло бы достичь развития, характерного для нормального человека. Одновременно он указывает на произвольный характер связи между словом и обозначаемым предметом: «Мысли наши только суть знамения вещей, из[обр]ажаемые произвольными звуками; следовательно, нет существенного сопряжения или союза между мыслью и словом».
   В области лексикографии конец XVIII в. ознаменовался шеститомным «Словарем Академии Российской»[25], выходившим в свет в 1789–1794 гг. и содержащим 43 257 слов, расположенных по гнездовому принципу, т. е. по алфавиту основных слов, под которыми располагались производные. Этот словарь послужил основой для изданного в начале XIX в. (в 1806–1822 гг.) шеститомного «Словаря Российской Академии, по азбучному порядку расположенного», включавшего 51 388 слов, данных уже строго в алфавитном порядке. Будучи крупным вкладом в русскую лексикографию, академический словарь тем не менее еще не был в полном смысле слова словарем современного русского языка, поскольку в нем была представлена прежде всего старославянская лексика, а слова инородного происхождения, в том числе и закрепившиеся к тому времени в русском языке (например абажур, актриса и проч.), в своем большинстве в него не включались. Иллюстративный материал, помимо авторов XVIII в., среди которых предпочтение отдавалось прежде всего М.В. Ломоносову, также включал примеры из церковных книг и летописей, а стилистические пометы основывались на учении о «трех штилях» и ставили целью закрепить литературные нормы употребления, хотя определенное отражение нашла в словаре также простонародная и областная лексика.
   С такими итогами русское языкознание вступило в XIX в., знаменовавший новый этап развития лингвистической науки.

РАЗДЕЛ V

Западноевропейское языкознание первой половины XIX века. Начало века

   Как уже отмечалось в предыдущем разделе, к началу XIX в. в науке о языке сложилось несколько направлений исследовательской работы, которые, правда, часто переплетались между собой даже в деятельности одних и тех же ученых.
   Во-первых, продолжалась разработка философско-грамматических проблем языка. В этой связи называют обычно имя А.Ф. Бернгарди (1769–1820), автора работ «Учение о языке» (1801–1803) и «Начальные основы языкознания» (1805). В них устанавливается тот состав науки о языке, который закрепился в последующие десятилетия (фонетика, этимология, словопроизводство, морфология, словосочетание и синтаксис). Выделяя в изучении языка два аспекта: исторический и философский, – Бернгарди отмечает, что в соответствии с первым язык развивается по обязательным законам, но совершенно бессознательно. Достигнув своего расцвета, языки вступают на путь регресса (идея, которая в той иной степени повторяется во многих лингвистических концепциях рассматриваемого периода). Философский же аспект, являющийся ведущим, имеет дело с языком как законченным продуктом. В нем различаются слова-основы, обладающие чистым, т. е. не выражающим отношения, значением, и слова-корни, состоящие из абсолютно простого слога (согласный + гласный). Их слияние дало существующие ныне типы слов. Части речи соотносятся с субъектом, предикатом и связкой (т. е. выделяются на логической основе) с добавлением частиц, подчиненных основным частям речи. Хотя сама концепция Бернгарди довольно быстро устарела, однако его работы оказали определенное влияние на таких крупнейших ученых второй половины XIX в., как Ф. Бопп и В. Гумбольдт.
   Во-вторых, появляется ряд работ, анализирующих фонетику, грамматику и лексику санскрита, с одной стороны (работы Кольбрука, Уилкинса, Форестера, Кери), и указывающих на близость его к ряду европейских языков – с другой. Среди прочих упоминают и вышедшее в 1811 г. в Петербурге анонимное исследование «О сходстве санскритского языка с русским». Но особенно выделяется в этой связи опубликованный в 1808 г. труд одного из крупнейших представителей немецкого романтизма Фридриха фон Шлегеля (1772–1829) «О языке и мудрости индийцев».
   В этой работе Ф. Шлегель отмечает родство с санскритом греческого, латинского, персидского и германских языков. В отличие от В. Джонса, немецкий романтик признавал санскрит тем источником (праязыком), от которого произошли все остальные «индогерманские» (этот введенный Шлегелем термин впоследствии широко применяли многие немецкие лингвисты) языки. Родственные отношения между ними он иллюстрировал не только лексическими, но и грамматическими примерами.
   В-третьих, начало XIX в. ознаменовалось и стремлением, которое Гумбольдт уже в 1801 г. охарактеризовал следующим образом: «…Сравнивать на одних и тех же основаниях все языки, которые только удастся обнаружить» – с целью «сделать язык – и язык вообще, и отдельные языки – предметом самостоятельного, от всего постороннего свободного и систематического исследования, которое должно стать средством познания человека на разных ступенях его культурного развития». Это направление (в 40-х гг. XX в. выдающийся чешский языковед, основоположник Пражского лингвистического кружка В. Матезиус назвал его «аналитическим», противопоставив предыдущему – историко-генетическому) несколько позже нашло свое яркое воплощение в концепции самого В. Гумбольдта; однако в рассматриваемый период здесь опять приходится вспомнить упомянутую выше книгу Ф. Шлегеля.
   Интерес последнего к названной проблематике (как, впрочем, и к вопросам родства языков и выявлению «праязыка») был тесно связан с общими принципами романтизма, которому была присуща идеализация прошлого и интерес к истории, сочетавшийся с обостренным вниманием к национальному своеобразию народа, отражающемуся больше всего в языке и фольклоре. Эта специфика и составляет «дух языка», проявляющейся прежде всего в его морфологическом типе.
   Согласно Ф. Шлегелю, сопоставлявшему «индогерманские» языки с тюркскими, различаются два типа языка – флективные и аффиксальные. Это различие основывается на наличии или отсутствии изменения в корне. Первый тип воплощает «единство материи и духа», поэтому относящиеся сюда языки можно назвать «органическими». К ним принадлежат древние языки – латинский, греческий и особенно санскрит, по Шлегелю, их общий предок. Они представляют собой высший тип языка, в них «каждый корень является тем, что говорит его название, и подобен живому ростку; благодаря тому, что понятия отношений выражаются при помощи внутреннего изменения, дается свободное поприще для развития… Отсюда, с одной стороны, богатство, а с другой стороны – прочность и долговечность этих языков».
   Что же касается второго типа, то в них «связь чисто механическая – путем внешнего присоединения… и эти языки, безразлично – дикие или культурные, всегда тяжелы, спутываемы и часто особенно выделяются своими своенравно-произвольным, субъективно-странным и порочным характером».
   Хотя любой язык, согласно Ф. Шлегелю, рождается и остается в том же самом типе, однако именно древним языкам свойственно наивысшее совершенство: дальнейшая эволюция «индогерманских» языков есть не что иное, как разрушение первоначальной гармонии. Эта концепция о первоначальном «расцвете» и последующем «упадке» языков, отразившаяся и в классической немецкой философии конца XVIII – начала XIX в.[26], в той или иной степени была присуща почти всем лингвистическим теориям первой половины века.
   Поскольку классификация Ф. Шлегеля опиралась на крайне ограниченный языковой материал и в ней не находилось места для тех языков, которые не обладали в ярко выраженной форме ни флексией, ни аффиксацией, брат последнего Август Вильгельм Шлегель (1767–1845) в «Заметках о провансальском языке и литературе» (1818) добавил к флективному и аффиксальному третий тип, который он назвал «аморфным», отнеся к нему китайский язык. При этом А. Шлегель указывал, что во флективных языках эпохи «расцвета» преобладает синтетический строй, когда грамматическое значение выражается внутри слова, тогда как период «упадка» характеризуется усилением аналитизма, при котором оно выражается уже вне слова – при помощи служебных элементов. Именно эта трехчастная классификация с определенными терминологическими видоизменениями стала той отправной точкой, из которой исходило или от которой отталкивалось подавляющее большинство последующих типологических классификаций.
   Таков был тот фон, на котором в середине десятых годов XIX в. возникает компаративистика – сравнительно-историческое языкознание, различные школы которого доминируют в науке о языке на протяжении всего XIX в. Историю этого направления принято подразделять на несколько этапов. Одна из наиболее распространенных классификаций, принадлежащая болгарскому лингвисту В. Георгиеву, делит развитие компаративистики на три периода: первый охватывает отрезок времени от зарождения сравнительно-исторического языкознания до формирования младограмматической школы (1816–1870), второй связан с младограмматическим этапом (1871–1916), третий включает в себя лингвистику XX в. Иногда второй этап подразделяют на два самостоятельных периода: время господства младограмматических воззрений (70—80-е гг. XIX в.) и период от младограмматиков до расшифровки хеттских памятников, появления «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра в 1916 г. и начала распространения его идей (приблизительно первые два десятилетия XX в.).

Рождение компаративистики

   Основоположником сравнительно-исторического языкознания традиционно признается Франц Бопп (1791–1867), опубликовавший в 1816 г. свою первую работу «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с таковым греческого, латинского, персидского и германского языков». Позднее, в 1833–1852 гг. выходит в свет трехтомная «Сравнительная грамматика санскрита, зенда, армянского, греческого, латинского, литовского, старославянского, готского и немецкого языков» (второе переработанное издание появилось в 1856–1861 гг., третье – в 1868–1870 гг.).
   Как это ни парадоксально, но большинство историков лингвистики, говоря о деятельности Боппа, отмечало, что сам он ставил перед собой несколько иную задачу – разработать теорию корня и выявить происхождение флексий. Опираясь на положение древнеиндийской грамматической традиции, сильно повлиявшей и на Ф. Шлегеля, Бопп считал, что в индоевропейской семье языков (этот термин также принадлежит Боппу) слова первоначально производились от односложных корней, подразделявшихся на глагольные и местоименные. Из первых возникли глаголы и имена, из вторых – местоимения и первичные служебные слова. Флексии же представляют собой результат соединения (агглютинации) полнозначного слова, восходящего к глагольному корню, со служебным, восходящим к местоименному. Конечная же задача исследователя, по Боппу, будет состоять в том, чтобы «вскрыть те процессы, посредством которых язык от своего предполагаемого прежнего состояния пришел к своему нынешнему». Среди них выделяются законы механические («равновесия»), согласно которым за сильной формой корня следует слабое окончание, и наоборот[27], и физические (например, стремление к благозвучию).
   В общем Бопп разделяет и идеи об особой «органичности» древних индоевропейских языков (прежде всего санскрита), и трехчастную схему языковых типов (с некоторой модификацией, связанной с рассмотренной выше теорией корня)[28], хотя и отмечает, что в индоевропейских языках наблюдается тенденция к замене флексий механическими соединениями, вследствие чего создается впечатление образования нового языкового «организма». Относительно же источника индоевропейских языков его позиция осторожней взглядов Ф. Шлегеля: если вначале немецкий ученый говорил о языках, происходящих от санскрита или общего с ним «отца», то потом предпочитал пользоваться выражением о «братских отношениях» между ними.
   Основной же вклад Боппа в науку заключается, во-первых, в том, что он продемонстрировал наличие в индоевропейских языках не только отдельных сходных явлений, но и общности грамматических систем путем сопоставления форм глагольной и именной флексии в сравниваемых языках[29], а во-вторых, в методе, когда формы одного языка рассматриваются и объясняются через формы других. По образному выражению крупнейшего французского компаративиста А. Мейе, Бопп открыл сравнительную грамматику в поисках индоевропейского праязыка, подобно тому как Колумб открыл Америку в поисках пути в Индию.
   Что касается самого состава индоевропейской семьи, то впоследствии немецкий лингвист попытался связать с ней также малайско-полинезийские и южнокавказские языки; однако эта попытка оказалась безуспешной.
   В известной степени драматично сложилась научная судьба другого основоположника компаративистики – датского ученого Расмуса Кристиана Раска (1787–1832). Во-первых, его основной труд в этой области – «Исследование в области древнесеверного языка, или происхождение исландского языка», хотя и созданный в 1814 г., вышел в свет четырьмя годами позднее и, таким образом, стал известен уже после работы Боппа. Во-вторых, будучи написан на датском языке, мало известном за пределами Скандинавии, он оказался доступным лишь ограниченному числу читателей (частичный немецкий перевод появился лишь в 1822 г). В отличие от Боппа, он не использовал данные санскрита (хотя и совершил в 1816–1823 гг. поездку в Индию, посетив также Россию, Кавказ и Персию и опубликовав исследования о восточных языках). Не стремился он и к таким широким обобщениям, как его немецкий коллега. Раск прежде всего доказывал родство «готских», т. е. германских языков с греческим и латинским («фракийским»), а также славянским и балтийскими языками. Однако для последующего развития науки гораздо большее значение имела применявшаяся Раском методика исследования, основные положения которой сводятся к следующему:
   – для установления языкового родства наиболее надежными являются не лексические сходства (поскольку при общении народов друг с другом слова очень легко заимствуются), а грамматические соответствия, «так как известно, что язык, который смешивается с другим, чрезвычайно редко, а вернее, никогда не перенимает форм склонения и спряжения у этого языка, но, наоборот, скорее теряет свои собственные» (как это произошло, например, с английским);
   – чем богаче формами грамматика какого-либо языка, тем менее смешанным и более первичным он является, так как «грамматические формы склонения и спряжения изнашиваются по мере дальнейшего развития языка, но требуется очень долгое время и малая связь с другими народами, чтобы язык развился и организовался по-новому» (например, новогреческий и итальянский в грамматическом отношении проще древнегреческого и латыни, датский – исландского, современный английский – англосаксонского и т. п.);
   – помимо наличия грамматических соответствий о родстве языков можно заключить только в тех случаях, когда «наиболее существенные, материальные, первичные и необходимые слова, составляющие основу языка, являются у них общими… напротив того, нельзя судить о первоначальном родстве языка по словам, которые возникают не естественным путем, т. е. по словам вежливости и торговли, или по той части языка, необходимость добавления которой к древнейшему запасу слов была вызвана взаимным общением народов, образованием и наукой»;
   – если в словах подобного рода имеется такое количество соответствий, что могут быть выведены «правила относительно буквенных переходов из одного языка в «другой» (т. е. установлены закономерные звуковые соответствия типа греч. Е – лат. A: (feme – fama, meter – mater, pelos – pallus и т. п.), то можно сделать вывод, «что между этими языками имеются тесные родственные связи особенно если наблюдаются соответствия в формах и строении языка»;
   – при сравнении необходимо последовательно переходить от более «ближних» языковых кругов к более дальним, в результате чего возможно установить степени родства между языками. Так, свою работу Раск начинал со сравнения исландского с территориально близкими ему «атлантическими» языками (гренландским, баскским, финским, кельтскими) и отметил, что между ними нет родства, поскольку сходство ограничивается лишь отдельными словами[30]. Затем он сопоставил исландский (1-й круг) с ближайше родственным ему норвежским (2-й круг), затем с другими скандинавскими (3-й круг), с германскими (4-й круг), после чего германский круг Раск сопоставляет с другими (славянскими и балтийскими) языками, возводя их к древнефракийскому, древнейшими преемниками которого являются греческий и латинский, которые, таким образом, должны рассматриваться как «источник» исландского (сам термин «фракийский», как предполагают, был взят Раском под влиянием упоминавшегося в предыдущем разделе труда Аделунга и Фатера «Митридат, или общее языкознание» и обозначает древнейший вымерший язык Юго-Восточной Европы).
   

notes

Примечания

1

   Стремление к максимальной краткости изложения, представляющее одну из наиболее характерных черт индийской грамматической традиции, побудило одного из ее представителей заметить: «Грамматист рад сокращению, как рождению сына».

2

   Мы сейчас не вдаемся в вопрос о том, насколько применим к античной традиции сам термин «теория».

3

   Как известно, для греческой традиции характерно неразличение буквы и звука.

4

   Напомним, что именно здесь находилось крупнейшее книгохранилище, античного мира – Александрийская библиотека; можно также вспомнить, что именно в Александрии был осуществлен в III в. до н. э. перевод Библии на греческий язык, инициативу которого (другой вопрос, насколько обоснованно) предание приписывало лично царю Египта Птолемею Филадельфу.

5

   Ср. с принятым в современной грамматике различием конкретных и абстрактных имен существительных.

6

   Примером аномалии в русском языке может служить слово «черепаха»: принадлежа грамматически к женскому роду, она может обозначать особей как мужского, так и женского пола.

7

   Лаций – область на Апеннинском полуострове, центром которого был г. Рим.

8

   Резюмируя эту мысль Варрона, историки языкознания обычно сводят ее к формуле: словоизменение по преимуществу следует аналогии, а словообразование – аномалии.

9

   Как известно, в качестве даты, условно отделяющей античность от Средневековья, принимается 476 г., когда пала Западная Римская империя.

10

   Памятники средневековой латинской литературы 4–5 вв. / Ред. М.В. Грабарь-Пассеки М.Л. Гаспаров. М., 1970. С. 5.

11

   Схоластической (от греч. scholasticos – ученый) называют средневековую философию, строившуюся на чисто формальных, логических аргументах.

12

   Соответствующие арабские названия: ан-нахв, ас-сарф и махаридж аль-хуруф (таджвид).

13

   Полное имя: Абу-л-Хасан Али ибн Хамза ибн Абдула ибн Усман ибн Фейруз.

14

   Отсюда применяемое к нему название «церковнославянский».

15

   Экзарх – глава отдельной церкви.

16

   Под вторым южнославянским влиянием принято понимать интенсивное воздействие на древнерусскую культуру, начиная со второй половины XIV в., болгарской и сербской книжности, где в этот период осуществлялся пересмотр переводов с греческого языка с целью буквального следования оригиналам. Его проводниками зачастую были выходцы из южнославянских земель, эмигрировавшие с Балканского полуострова под угрозой османского нашествия.

17

   Соответствует современному «который».

18

   Помимо грамматики Лаврентий Зизаний опубликовал в Вильно в 1596 г. также пособие «Наука ко читанию и разумению письма словенского», в составе рукописи которого был и его словарь «Лексис сиречь речения, вкратце собраны и из славенского языка на простой русский диалект истолкованы», в котором содержалась попытка зарегистрировать наиболее употребляемую в XVI в. лексику церковнославянского языка и истолковать ее при помощи той разновидности языка, которая сложилась к тому времени на территории Великого княжества Литовского на базе украинских и белорусских говоров. Он стал одним из источников вышедшего в 1627 г. во Львове труда Памвы Берынды (ум. в 1632 г.) «Лексикон славяно-российский и иметь толкование», в котором слова церковнославянского языка объясняются посредством слов и выражений украинско-белорусского языка иногда с латинскими и греческими параллелями.

19

   Правда, процесс этот происходил сложно, и, например, Петрарка, не переставая писать на родном языке, в более поздний период своего творчества отдавал предпочтение латыни.

20

   Обе были написаны по-латыни.

21

   В дословном переводе «Академия отрубей»; название связывали с тем, что на нее возлагалась задача «просеивать» язык, подобно тому как просеивают муку, отделяя отруби.

22

   Латиницированное имя – Картезиус, откуда прилагательное «картезианский», используемое в научной литературе.

23

   В то же время немецкий историк и философ Август Людовиг Шлецер (1735–1809), у которого были довольно сложные отношения с Ломоносовым, в своей «Русской грамматике» писал о том, что регулярные звуковые соответствия между языками свидетельствуют о родстве между ними, а также указывал на необходимость сопоставления корней, а не целых слов. Однако конкретный языковой материал носил у Шлецера ограниченный характер, а, кроме того, сделанные им сопоставления не всегда являлись правильными с точки зрения позднейшего сравнительно-исторического языкознания.

24

   Среди попыток установить родство в пределах других языковых семей выделяют вышедшую в 1799 г. книгу венгерского автора Самуила Гармати (1751–1809) «Грамматически показанное родство венгерского языка с языками финского корня».

25

   Академия Российская была учреждена в 1783 г. для изучения русского языка и словесности, содействия историческим исследованиям и поощрения развития просвещения и культуры. Первым ее президентом была знаменитая княгиня Е.Р. Дашкова, возглавлявшая и Петербургскую академию наук (в 1841 г. Академия Российская вошла в состав последней).

26

   Так, у Гегеля можно найти следующее высказывание: «Язык богаче в неразвитом, первоначальном состоянии народов, – язык беднеет с цивилизацией и образованием грамматики».

27

   По тогдашней терминологии, гласные a, u, i, которые считались основными, или первичными, распределились следующим образом: а – «тяжелый», u – «средний», i – «легкий».

28

   Согласно Боппу, выделяются следующие три класса, по которым распределяются языки: 1) языки без настоящего корня и без способности к соединению (т. е., без «организма» и грамматики) – например, китайский; 2) языки с односложными корнями, способными к соединению и получающие «организм» и грамматику путем сочетания глагольных и местоименных корней – индоевропейские и все остальные, не относящиеся к первому и третьему классам; 3) языки с двусложнями корнями и обязательным наличием трех согласных, составляющих корень (семитские), причем грамматические формы в них образуются только путем внутренней модификации корня.

29

   Собственно фонетическая сторона (закономерные звуковые соответствия) учитывалась Боппом, однако в меньшей степени.

30

   Относительно кельтских языков (входящих, как и скандинавские, в индоевропейскую семью языков) Раск впоследствии переменил свое мнение.
Купить и читать книгу за 250 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать