Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Фонд последней надежды

   В город Зоркий, столицу вымышленного Буркутстана, 17-ой республики бывшего СССР, приезжает кризисный менеджер Олег, он поступает на работу в благотворительный фонд «Ласт хоуп», где знакомится с Асей. Перипетии их любовной истории протекают на фоне череды мистических событий в провинциальной гостинице «Луч Востока»…


Лиля Калаус Фонд последней надежды (Пост)колониальный роман

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Я рок кляну – зачем печать всезнанья
на лоб высокий уложил,
зачем предвижу я прощанья,
зачем не рву в предсмертном плаче жил…

Не жди и ты, мой друг, минуты счастья,
запомни: казнь идёт к душе.
Подставь жемчужные запястья —
и спи уже…

Альманах «Зоркинский Светоч», 1915 г.

Глава 1. ЖЖ. Записки записного краеведа. 10 декабря

   «…Итак, я в Зорком. Прилетел сегодня утренним рейсом «Люфтганзы» из Гамбурга и сразу же отправился в отель, где заранее зарезервировал себе нумер, не желая стеснять никого из старых друзей. Сейчас-то отель носит гордое имя «Луч Востока», в прежние же времена вывеска на нём была куда скромнее: «Дом колхозника».
   Отлёт домой назначен на 24-е: не хотелось бы опоздать на Рождество.
   Автомобильные пробки, низкое свинцовое небо, холод – климат тут резко континентальный, поэтому зима бывает весьма суровой, – и памятный абрис Академии наук в строительных лесах… Вот первые мои впечатления от встречи с родиной.
   Я вселился в шестой нумер и прилёг отдохнуть после перелёта. Во втором часу дня в коридоре поднялась какая-то тихая суета, я выглянул и увидел двух дюжих санитаров, быстро уносивших носилки, на которых кто-то лежал, накрытый с головой белой простыней. Возле распахнутой двери соседнего, четвёртого, нумера стоял, покручивая на пальце кольцо с ключами, озадаченный портье. Из самой комнаты доносились ахи и охи, по-видимому, горничной, сетовавшей на страшный беспорядок.
   Не ответив на мои вопросы, портье посоветовал вернуться к себе, с тем чтобы позже навести справки у службы охраны. Поскольку я человек любопытный и обстоятельный, час назад я навёл-таки справки. Молодой человек в униформе и при оружии, не снимая наушников от плеера и непрестанно что-то жуя, поведал мне, что с одним из постояльцев произошёл несчастный…»

   В офисе № 6 благотворительного Фонда «Ласт Хоуп» воцарилась обморочная тишина. Замолкли дробные перещёлки «мышек» и въедливые телефонные трели.
   Ася затаила дыхание.
   – Сплетни! Глупые, я говорю, сплетни! – отчеканила похожая на богомола координатор Камилла Джакоповна Му. В отличие от богомола, Му откусывала головы не только самцам. Сухое костистое тело, базедовые глаза, манера одеваться в лапидарном стиле жён первых большевиков, выдающая трудоголика со стажем. Она седьмой год несла на своих узких плечиках немалый удельный вес двух самых громоздких в Фонде программ – образования и библиотечного дела. Коллеги за глаза называли ее Стальной коровой.
   – Криз-зисный менеджер! Практика фандрайз-зинга не предполагает! И бюдж-жет поломают?! – голос Мадлен Генриховны, замдиректора Фонда по гуманитарным программам, дрожал и ломался, как жало у осы. Мадлен Генриховна Мамкова являла собой хрестоматийный пример из раздела медицины, посвящённого менопаузе. Непрерывно прихорашиваясь и украшая себя то антикварной ювелиркой, то бижутерией в хиппозном стиле, ежемесячно перекрашиваясь, мучая варикозные ноги высокими каблуками, носилась она по коридорам Фонда на гребне волны самых зловонных сплетен и слухов.
   – Трёх директоров пересидели – чего нам какого-то кризисного менеджера бояться, я говорю! – буркнула на это Джакоповна.
   «Она и Армагеддон легко пересидит», – настучала Ася по сети подружке Майре, ассистентке Джакоповны «за всё». Майра хихикнула.
   Гневно жужжа и рассыпая пёстрые листочки стикеров, Мадлен Генриховна вылетела из офиса.
   Флегматичная толстуха Лариса Витальевна, помощник координатора по библиотечному делу, вытерла складчатую, как гусеница, шею влажной салфеткой и сказала тусклым голосом:
   – Ваша правда, Камилла Джакоповна. Так что в министерство писать? Будем библиотечную конференцию проводить?
   – Пиши – будем, – бросила Джакоповна. – Сразу после Нового года. Майра, займись-ка приглашениями.
   – Дурды, Камилля-хынум! – по-мушиному бойкая быстроглазая Майра тряхнула своими не то неряшливыми узбекскими косичками, не то чересчур аккуратными дредами и вонзила коготки в клавиатуру. – Аська, дай дырокол, будь другом!
   Ася отнесла ей дырокол. Вернулась на место. С тоской уставилась в окно. В зимнем сереньком небе уныло кружили две вороны. Падаль, что ли, чуют? Не к добру. А-а-ах… Подавив очередной зевок, Ася поймала пристальный взгляд Стальной коровы и торопливо зацокала: «По сообщениям информационных агентств, вулканический пепел, витающий над Южной Америкой…»
   – Ой, мамочки-и… И водилы тоже сказали, мол, вполовину штат сократя-ат… – Ира Дружинина, координатор медицинской программы, горестно всхлипнула и потянулась за сумочкой. Её трепещущий, как крылья тропической бабочки, блузон переливался разноцветьем на радость каждому охотнику и фазану. На столе Иры стояли только золочёный стаканчик с двумя карандашиками (один для губ, другой – для бровей) и коллаж в золочёной же рамочке, подаренный коллегами на День Святого Валентина (тело Дженнифер Лопес, сжимающей «Оскара», плюс голова Иры с сигаретой в зубах). Поговаривали, что её блистающая Сваровски сотка является магическим дивайсом, то есть одновременно и пудреницей.
   – Да кто тебя сократит, кому ты нужна-то, – дребезжащим тенорком вступил помощник координатора по программе образования Николай-улы, желчный старикан в сизом кримпленовом костюме. Его паучьи многосуставчатые пальцы, перепачканные чернилами, как обычно со скоростью звука перетасовывали личную картотеку. Ася засмотрелась на сплошную вереницу картонок, вручную нарезанных из древних перфокарт. Николай-улы совершенно не признавал компьютеров. – Ты, милочка, работай хорошо, кто ж хорошего работничка-то со двора прогонит? Кхе-хе…
   Майра фыркнула. Лариса Витальевна снова вытерла шею. Джакоповна передёрнулась, стрекоча по-буркутски по телефону.
   Хотя Ася родилась и выросла здесь, в Зорком, да и сама частично была буркуткой, родного языка она, как и многие зоркинские буркуты, так толком и не выучила. Вереница смутно знакомых гортанных созвучий раздражала мозг и вызывала лёгкую заложенность ушей.
   Ира тем временем подробно рассказала коллегам о том, как подлая инфляция погубила её планы отдыха на Бермудах. Резкие слова и выражения в адрес Международного валютного фонда, Белого дома, Николя Саркози и почему-то четы Клинтонов лились сплошным потоком.
   – И тут ещё этот ваш кризисный менеджер, – Ира изящно взялась за виски. – Где это видано?! Ой, я не могу… А мне на конгресс по раку шейки матки ехать… А ещё летняя школа врачебного менеджмента… И сорок тысяч кондомов по программе «СПИДу – нет!»… Если меня сократят… Что этот… кризисный… с этими кондомами делать будет?! – Ира всхлипнула.
   – Да что вы истерику устроили, Ира! – загудел, наконец, Тарас Гамаюнович Подопригора, волосатый и круглый, как шмель. – Кризисных менеджеров в некоммерческие организации не посылают! Вы хоть знаете, что это за профессия, а? Откуда у нас, в благотворительном фонде, может быть банкротство? Это – во-первых. – Тараска эффектно крутанулся в кресле, его объёмистая утроба, обтянутая оранжево-полосатой немецкой майкой, всколыхнулась. – И во-вторых! Мада – дура. Что за чушь! Где у нас в штатном расписании такая должность?!
   Ира, приоткрыв от волнения ротик, преданно внимала речам Подопригоры. Тарас Гамаюнович слыл в Фонде человеком ушлым и тёртым. Почитая себя супержурналюгой, он, как личность творческая, собственно к работе относился спустя рукава, но имидж свой строил, не покладая рук. Он так умел составить бюджет программы «Информ-бюро», что за годы службы в Фонде ухитрился побывать на всех Олимпийских играх, Уимблдонских турнирах и чемпионатах мира по футболу.
   – И в третьих! Кто вам сказал, что пол-офиса уволят? Я сам вчера заходил к Артёму, – Тараска выдержал паузу, после чего, купаясь во всеобщем внимании, продолжил, – так вот. Он мне опредёленно сказал, что сам слышал, как наш шеф рассказывал Корнелии, как ему из Нью-Йорка кто-то по телефону рассказывал, что максимум треть сократят. Максимум! А никакую не половину. И сокращать будут, в основном, обслугу – водителей там, помощников, ассистентов, айтишников, охранников. Ну?! Так что не плачь, солнышко. Свети нам и дальше, шейка ты наша раковая.
   Припудрившись, Ира вернулась к раскладыванию компьютерной «косынки». Майра, изумлённо присвистнув, замерла. Лариса Витальевна с исказившимся лицом потянулась к Джакоповне. Николай-улы вскочил и забегал по узкому проходу меж столов, ломая руки в ситцевых нарукавниках и бормоча под нос про какие-то пункты, подпункты, параграфы и уложения.
   Блин. Вот сволочь, Тараска, мог бы хоть предупредить!
   – И четвёртое. Насчёт нового сотрудничка. Амбцибовицкий говорит, ему в бухгалтерии сказали, что он никакой не кризисный, а тем более – не менеджер. И никто не знает, чем он у нас будет заниматься! В общем, тут интрига страшная и полный секрет. Но! – Тараска понизил голос, и Ася поняла, что шеф перебирается с малоустойчивого берега неясных фактов на зыбкую почву бредовых предположений. – Говорят, у Вертолетти когда-то был роман с внучкой последнего венецианского дожа. Так вот, эта самая внучка вроде бы попросила Вертолетти временно трудоустроить своего то ли сыночка, то ли муженька, то ли племянника. Оболтус, говорят, страшный, два состояния в Монако спустил, плюс одно – в Вегасе. Вот она его и задвинула к нам – по самые помидоры, – Тараска захохотал. – Дальше нашего Буркутстана уж совсем… Не в Монголию же его. Короче, я думаю, ему сейчас быстренько сочинят какую-нибудь новую программу, выделят кабинетик, начислят зарплату необидную, подкатят машинку от фирмы. А там, имхо, и обратно, годика через пол, к Европам поближе. Если, конечно, вести себя будет прилично.
   Джакоповна хмыкнув, повернулась к своему растерянному коллективу:
   – Это что такое? Майра, ты давай быстрее, что копаешься там? Справку набрала? Распечатай на подпись, мне в министерство ещё ехать. Виталий пусть уже машину подгоняет. Лариса, информатику давай доделай. Казбек, прозвони все вузы, пусть статистику по занятости дадут, наконец. А вы, Тарас Гамаюн-улы, что вы тут за сплетни нам, это самое, а? Где только находите их, а?
   На что Тараска заметил, как бы ни к кому не обращаясь:
   – А что касается сокращений… Есть и хорошие новости!
   Ася увидела, как сама Джакоповна невольно тянет к нему ухо.
   – Артём вчера как раз членам Правления повестку отправлял. А я к себе прибежал и Кайрату Муратаевичу (он же мой программный эксперт) позвонил и между делом у него всё выспросил. Так вот! Он мне сказал, что «Информ-бюро» не тронут никогда! Куда им без СМИ-то?! Разве штат урежут.
   – А без образования и библиотек, значит, обойдутся?! – голос Джакоповны сорвался на визг.
   – А вот это я не знаю! – осклабился Тараска. – Это я не интересовался. Аська! Сбегай за пирожными, чаю охота!
   Ася вздохнула. Гамаюныч в своём репертуаре. Надо же! Штат урежут… А ведь весь его штат – это она, Ася, помощник координатора, и есть.
   Она вышла из офиса через чёрный ход, постояла секунду, вдыхая острый виноградный запах декабря. Офис «Ласт хоуп» арендовал первый этаж жилого дома. Квадратный советский двор – с прогнившими скамейками, ржавыми качелями и гаражами, детской площадкой, теперь служившей, естественно, парковкой, был усыпан мелким серым снежком пополам с прелой листвой. На лавке перед подъездом тесно сидели бухгалтер Фонда Инна Федоровна, делопроизводитель Эльза Вольфовна и грант-менеджер Макбал Идрисовна, все три – незамужние крашеные блондинки лет сорока с нарощенным маникюром и пробивающимися сквозь тоналку усиками. Они дружно пыхнули ментоловым дымом и, не мигая, уставились на Асю.
   Ася робко улыбнулась коллегам.
   – Пирожков купить? Я в кулинарку.
   Бухгалтерия, раздумывая, возвела очи горе. Ася по инерции сделала несколько шагов и в следующую секунду плечом налетела на мужика в чёрном плаще.
   – Э-э-э… – промямлила она, заглядевшись на незнакомца.
   Мужик – высокий, молодой, синеглазый, покривил рот. Уронив сухое «простите», он стремительно покинул двор. Странно-сосредоточенное у него было лицо. Как будто его закоротило над атомным чемоданчиком с красной кнопкой.
   Подавив желание завернуть за угол и проверить – вошёл ли он в парадные двери Фонда, Ася глянула на лавку: окутанная дымом бухгалтерия потрясённо безмолвствовала.

Глава 2. ЖЖ. Записки записного краеведа. 11 декабря

   «…Наутро местные газеты полностью удовлетворили моё любопытство – в них я обнаружил пару заметок о том, что в нашей гостинице скончался от инсульта пожилой турецкий предприниматель О.Б. Инцидент, как говорится, «был исперчен». Однако меня не покидает чувство, что визит мой, так странно и несчастливо начавшись, еще одарит меня нежданными сюрпризами…
   Теперь, когда мой пенсионный статус означает лишь вечный отдых у телевизора, я могу не без грусти констатировать: из всех немногих страстей, отпущенных мне Всевышним, осталась, пожалуй, единственная неудовлетворенная. Моё любопытство.
   Мне нравится наблюдать – да-да, обыкновеннейшим образом наблюдать. За людьми. За животными. За капризами погоды. Даже за симптомами моих банальных возрастных болезней. С годами я выработал что-то вроде личного Наблюдательного Листа. Я делаю кое-какие записи, думаю, сопоставляю.
   Удивительные времена! Интересно, все ли человеки понимают, в какое потрясающее время мы живём?! Живой Журнал – уникальнейшая возможность выставить напоказ самое сокровенное, не теряя при этом милой робкому сердцу анонимности. Теперь, в эпоху ЖЖ, нет нужды таскать с собой глупые блокноты.
   …С каждым днём я всё больше и больше убеждаюсь в том, как мало случайного в нашей жизни. Мы, живущие, находимся словно бы в прозрачном коконе, от которого в разные стороны разбегаются паутинки – какая толще, какая тоньше. Потолще – это семья, дети, друзья. Потоньше – знакомые, дальняя родня, сослуживцы, соседи. Совсем тонкие, рвущиеся на глазах, – случайные знакомые, попутчики, однокашники. Почти незаметные, однако же, стальные паутинки – гражданские свободы, совесть, моральные и культурные нормы, знания. Метафизические, но в критическую минуту способные напрячься до крепости титановой струны – вера, суеверия, предчувствия, всевозможные предположения, интуиция. Все это, вкупе с предлагаемыми обстоятельствами рождения, и определяет существование каждого человека. И как же трудно выйти из этого кокона… Как трудно выскочить из своего коридорчика хотя бы в соседний, где, быть может, тоже бегает обезумевшая подопытная крыса, вырабатывая слюну по свистку лаборанта…
   Я вовсе не исключение. Негоже мне ставить доморощенные философемы на пьедестал научных открытий. В последние годы у меня появилось много свободного времени, а так как своё единственное увлечение в результате переезда в другую страну я потерял, мне пришлось обзаводиться новым. И я стал Наблюдателем. Тут я обязан сделать маленькое лирическое…»

   Припарковавшись, Олег Юрьевич Коршунов вышел из джипа и окинул пытливым взглядом фондовскую стоянку. К машинам Олег с детства питал суеверное уважение и верил в трансцендентальную связь автомобиля и его владельца.
   У качелей высился погребальный «лимузин-мерс» – сто пудов, директорский. Сзади притулился лимонно-жёлтый «жучок», за его ветровым стеклом болтался громадный пучок фазаньих перьев. Директорская секретарша? Следом плечом к плечу стояли три джипаря – «лехус», «гелен», «паджерик» (мужики-координаторы), за ними – «пыжик» со страшно исцарапанным левым боком (обезьянка с гранатой), очень аккуратная «девятка» (завхоз?), две древние праворукие «мазды» (айтишники, к гадалке не ходи) и кораллово-розовый RAV-4 аж с двумя «туфельками» на заднем стекле (офисная пелотка?)
   Налюбовавшись, Олег вышел из двора на улицу и поднялся по обледенелым ступенькам на высокое крыльцо Международного Благотворительного Фонда «Ласт Хоуп».
   За стеклянной дверью его встретила лесным ароматом освежителя воздуха приёмная. Слева торчал древний ксерокс, справа громоздился диван для посетителей, у окна тосковала пустая вешалка, на журнальном столике играли многоцветьем разноязыкие экземпляры знаменитой брошюры Вертиго Вертолетти «Смотри вперёд!» Последовав этому призыву, Олег поднял глаза. За стойкой ресепшен – никого, кроме вкусно пыхтящей кофеварки.
   Олег вздёрнул бровь, снял плащ, повесил на вешалку, и, не торопясь прошёлся по комнате из конца в конец. Где-то в глубине здания слышались смутные отголоски человеческой жизни: смех, болтовня, шаги. На ресепшен мелодично зазвонил телефон. После десятка трелей – умолк.
   «Порядочки… – подумал Олег. – Ну и дыра. Настоящая дырища. Провинция в кубе. Машки на них нет».
   Телефон снова как-то безнадёжно зазвонил. На этот раз открылась внутренняя дверь, и в прихожую вплыла царевна-лебедь – тонкая, смуглая, сосредоточенная, в снежно-белом пушистом платье. Не глядя на посетителя, дева подняла трубку и меланхолично произнесла:
   – Здравствуйте. Фонд «Ласт Хоуп». Слушаю вас внимательно. Говорите, пожалуйста. Абирке. Да. Штурманга, соединяю, пожалуйста. Биилек минуточку, миирза… – она понажимала какие-то кнопки и осторожно уложила трубку на место.
   Олег кашлянул. Царевна-лебедь подняла скорбные раскосые очи:
   – Здравствуйте. Что вы хотели?
   – Привет, – кашлянул Олег (Лебедь пугливо вздрогнула.) – Моя фамилия Коршунов. Мне назначено на пять.
   – Кем назначено? – переспросила дева.
   – Директором, милая, – Олег даже чуточку разозлился. – Вы бы вот что – кнопочку бы нажали и уточнили.
   Дева надула губки и скрылась за дверью.
   Олегу стало смешно. А вообще что-то во всём этом есть. Непуганое что-то, наивное и простое. Доброе, лузерское, безобидное. Как кролик на пашне. Однако, смех смехом, но…
   И тут в прихожую изо всех дверей одновременно ввалились чуть ли не двадцать человек. Посетители, пришедшие с улицы, сопя и перекрикиваясь на местном наречии, принялись раздеваться (олегов плащ немедленно был сорван с вешалки и затоптан). Офисный же планктон выстроился в две очереди – к ксероксу и к кофеварке. Высокая тощая девушка, с вывернутыми, как у саранчи ногами, вскочила на столик, крикнула в потолок «Мерде! Мерде!!», сорвала с себя косуху и запустила ею в плешивого толстячка, прикрывавшего насморочный пятачок папкой. Две девушки-аборигенки, причитая «ой-бой, блин!», «вот бишарашка проклятая», принялись стаскивать скандалистку со стола. Толстячок же, обмахнувшись своей папкой, спросил: «Мойдодыр у себя? Ладно, я потом зайду», и, натянув девкину косуху, слинял на улицу.
   – Эй, вы! – кто-то ухватил Олега за рукав. Он захлопнул рот и повернулся.
   – Балтабай Модадырович вас ждёт.
   Директорская приёмная была обставлена в винтажном стиле соцарта. А может, здесь просто ничего не трогали со времён волюнтаризма и покорения целины. Багровая пыльная штора с золотыми кистями совершенно скрывала окно. Под шторой, за массивным дубовым столом, сидел улыбчивый мальчик-купидон в костюме с искрой. Он тихонько тарахтел на клавиатуре, неслышно журча в телефонную трубку, при этом ухитряясь делать пометки в ежедневнике. Его пухлые щёчки приятно золотились в свете настольной лампы Ильича. Увидев Олега, купидон взмахнул ресницами и скрылся за дверью, обитой дерматином.
   Олег огляделся. Дева с ресепшен исчезла. Зато в углу, на потрескавшемся кожаном диване, под сумрачной репродукцией Шишкино-Айвазовского, обнаружилась старая дама с мясистым лицом. Она была в панбархатном платье, из буклей парика торчала увядшая роза. Когда Олег уже решил, что старуха – тоже деталь интерьера, она густо закашлялась, достала из лакового ридикюля сигаретку и глянула на Олега. Он машинально нащупал в кармане зажигалку. Прикурив, старуха надменно кивнула и сказала, выдыхая коричневый дым:
   – Манда Пулитцер премия барымтач?
   Олег офигел.
   В ту же секунду директорская дверь скрипнула, купидон выпорхнул в приёмную, захлопотал вокруг старухи, разгоняя руками дым и ласково журя посетительницу. Олег встряхнулся и решительно вошёл в кабинет директора.
   Одутловатый дядька в «тройке», в полосатой «бабочке», подпирающей третий подбородок, приподнялся в кресле и, сложив ручки домиком, дружелюбно потряс ими над гигантской чашкой с алым сердцем по борту, стоявшей перед ним на столе.
   – Велком, велком! Милости просим! Дурды жабанай! Хау, как говорится, дую ду… Айм, как говорится, вери глед… Сиддаун, плиз. Ти, кофи?
   – Сенкью вери мач, – машинально ответил Олег и чуть было не уселся мимо стула.
   – Ван минут. Артёмчик, турмаша, чайку нашему гостю, – пропел директор куда-то в сторону. Почти мгновенно в кабинет впёрся зарумянившийся Артём с гигантским жостовским подносом, заваленным печеньем и конфетами.
   – Ты позови Корнелию, дружок, – шепнул директор Артему и вновь повернулся к Олегу, – Хау хэв ричед?
   – А? – Олег обжёгся чаем, – Э-э-э… То есть, вери вел.
   – Ыт ыз найс.
   Помолчали.
   Директор перелистал блокнот, с запинкой выговорил:
   – Ауа организейшен из, как говорится, глэд ту велкам ю, диар миста Коршунофф.
   Олег отставил чашку и внимательно всмотрелся в бегающие очи директора Фонд «Ласт Хоуп».
   – My Uncle based life’s regulation, – со вкусом произнёс он и пожал плечами, как бы говоря: «Вы же понимаете». Собеседник озабоченно покивал. – On high ideals, when he fell ill – His bearing forced our admiration…
   – …И лучше выдумать не мог, – пропело чьё-то богатое контральто у него за спиной.
   Кабинет пересекала эффектная брюнетка лет тридцати. Глубоко декольтированный деловой костюм, умело наложенная косметика. Высокая, почти одного роста с ним, узкая, гибкая, как анаконда. И взгляд цепенящий.
   – Корнелия-хынум, – с явным облегчением произнёс директор. – Давай скорее, вилкам, вилкам ту тэйбл.
   Корнелия грациозно присела на краешек стула.
   – Ыт ыз… Ыт ыз… – директор снова полез в блокнот.
   – Вы знаете, Балтабай-ага, – иронически молвила она, – у меня такое чувство, что наш гость, похоже, знает русский. Ведь так, Олег Юрьевич?
   Олег глупо кивнул.
   – Судя по резюме, – продолжала она, оскалив в улыбке чуть выдающиеся клычки, – Олег Юрьевич у нас вообще… Полиглот какой-то. Где только не работал. Да, Олег Юрьевич?
   – Йес. То есть, я могу – по-русски.
   «Да что это со мной сегодня! Туплю, – подумал Олег, – Но бабы тут действительно… Выдающиеся. Правду Рипли болтал».
   – Меня зовут Корнелия Борисовна Тёмкина. Я – зам Балтабая Модадыровича по оргвопросам. Ваш, – она вдруг облизнулась, – непосредственный босс.
   – А обо мне вы, кажется, всё уже знаете, – сейчас же ввернул Олег.
   Корнелии банальность пришлась по вкусу:
   – Работаем, Олег Юрьевич, работаем.
   – Ну, вот и славно, как говорится, – подытожил директор и с облегчением содрал колючую «бабочку». – Конечно, это не совсем по правилам… Мы ведь тут хорошо понимаем, что у нас тут международная организация. Разумеется, вся документация у нас тут на английском, и сотрудники у нас регулярно посещают тут курсы, и мы, знаете, даже зарплату снижаем, если они у нас тут тесты не сдают…
   «Интересно, сам-то ты хоть один тест сдал?», – злобно подумал Олег.
   – Мы вас так ждали, так ждали, как говорится, дорогой вы наш человек! Сам мистер Вертолетти звонил, как говорится… Такая честь, такая честь!
   Олег решил перейти к делу:
   – Э-э-э, Алабай Мойдодырович, мне кажется…
   Корнелия засмеялась, развёртывая «Мишку на севере». Директор обиженно смолк.
   Рядом с Олегом соткался из воздуха Артём и ловко подсунул ему визитную карточку.
   – Извините, ради бога, Балтабай Модадырович. Я хотел сказать, что я очень рад нашему знакомству. И готов приступить к работе с завтрашнего дня.
   – Штурманга, – неприязненно сказал Мойдодыр и отвернулся, вперив взор в настенную коллекцию ржавых сабель и дорогих спиннингов. – Корнелия-хынум, проводите гостя. Покажите Фонд, познакомьте, как говорится, с должностными обязанностями. Завтра милости просим на стафф-митинг.
   Когда Олег прощался, он заметил за директорским креслом несколько повёрнутых затылками гипсовых бюстов – то ли основоположников марксизма-ленинизма, то ли бывших директоров Фонда «Ласт Хоуп».

Глава 3. ЖЖ. Записки записного краеведа. 12 декабря

   «…Я испытал острое желание путешествовать. Годы, десятилетия прожив на вечном приколе в порту приписки, я, наконец своими глазами увидел многое из того, о чём раньше только читал. Полуденный жар пиратских островов… Толчея Брайтон Бич… Средневековый шик Тауэра… Тенистые заводи Луары… Плесень, ползущая по каменным лицам индийских многоруких идолов… Каменная кладка Запретного города…
   Но я не просто глазел на великолепие мира. Каждое впечатление я скрупулёзно заносил в свой блог, классифицировал, находил ему единственно верное место в своей коллекции, внимательно отслеживая паутинки связей и прихотливые маршруты мыслей. Я не ленился расспрашивать старожилов, нырять за информацией в библиотеки, изучать путеводители, делать фотографии… В один прекрасный день дети придумали название моему занятию. «Понимаете, – говорили они знакомым, – папа увлекся краеведением. Пусть поездит, попутешествует, главное, что мы в состоянии оплатить его милые чудачества!»
   Так я и стал записным краеведом…
   Где я только ни побывал! Оговорюсь: некоторые путевые этюды получились весьма посредственными, когда впечатления мои не выходили за границы общеизвестного культурного слоя. Иные же, скажу без ложной скромности, вполне могли бы стать украшением какого-нибудь многоцветного издания наподобие «Вокруг света». Да… Например, невероятно смешной очерк «Два-Куба». Или лиричная, на пуантах, зарисовка «Бермудский треугольник forever»…
   Но сюда, в родной Зоркий, как-то не тянуло. Что-то суеверное было в этом нежелании обернуться, подобно жене Лота, на родные пенаты. И вскоре мне стало казаться, что нежелание это… Скорее, даже страх, да, страх перед прошлым стал превращаться в манию. И тогда я решил дать ему бой. Собрал вещи. Несколько часов перелёта – и вот я уже дышу декабрьским смогом города-миллионника, запертого в каменной чаше гор вместе с полчищами машин, выхлопными газами и мрачными испарениями фабрик и заводов. Ужас эколога.
   Встреча с прошлым оказалась вовсе не…»

   Свекровь доела кашу, высунула язык и придурковато затрясла головой. Ася убрала тарелку, вытерла старушке подбородок.
   Та нежно улыбнулась, показав дорогие протезы:
   – Ма-а-а-ма… Пря-я-я…Ни-и-и… Пря-яни…
   Влад звякнул ложечкой.
   – Ты когда сегодня придешь? Прошу тебя, родная, не задерживайся, – он аккуратно поддёрнул манжеты идеально отглаженной рубашки, схваченные опаловыми запонками.
   – Как получится… Ты же знаешь, у нас уйти ровно в шесть – моветон. Никто, конечно, не упрекнёт, но коситься будут. Задолбают, короче, по корпоративной линии.
   – Асенька, вслушайся: как ты говоришь? – засмеялся Влад, промокая губы белоснежной салфеткой. – Это же новояз какой-то…
   Ася промолчала. Вера Ивановна увлечённо мусолила печатный пряник.
   – Передай сахарницу, родная. Благодарю. – Влад размешал сахар, стукнул ложечкой о борт чашки, поднёс её к губам, беззвучно отхлебнул.
   Ася с усилием отвела глаза от его чисто выбритого кадыка.
   – Знаешь, в Фонде сейчас такое творится. Говорят, сокращения будут. Я боюсь, что…
   – Неужели, родная? – рассеянно молвил Влад, не отрывая глаз от матери. В следующую секунду он ловко поймал брошенную ею чашку. Старушка хихикнула, пустила пузыри слюней.
   – Ах, боже ты мой! – воскликнула Ася, – Не обжёгся?
   Свекровь втянула носом воздух и вдруг безутешно заплакала – мелкие мутные слёзки запрыгали по румяным, как яблочки, щёчкам.
   – Оби-и-дел… Мальчи-и-ик… Коси-и-ичка… – она показала иссохшим пальчиком на сына.
   Ася обняла старушку, жалость дёрнула сердце:
   – Ах, он безобразник, этот Владик… Мы ему знаете что? А-та-та сделаем. Да?
   Свекровь, мгновенно успокоившись, закивала.
   Влад судорожно вздохнул, отвернулся.
   – Ах, боже ты мой. – Ася заботливо помогла старушке подняться, – Пойдёмте, Вера Ивановна, переоденемся…
   Ася отвела свекровь в её комнату, когда-то запретную, как окровавленные покои в замке Синей Бороды. Добротный двуспальный гроб шифоньера. Укрытая тяжёлым, как свинец, золотым испанским покрывалом кровать. Туалетный столик в амурчиках, задыхающихся от ожирения, резной книжный шкаф из морёного дуба, намертво забитый медицинскими справочниками, репродукции прерафаэлитов в истлевших музейных рамах. На подоконнике, за муаровыми шторами, – ваза «смальта», богемского стекла. С букетом пыльных пластиковых роз кирпичного цвета.
   Рассохшийся гроб шифоньера протяжно скрипнул, открываясь. Пахнуло то ли «Шанелью № 5», то ли «Красной Москвой». Ася задержала дыхание.
   Помогая безудержно хихикающей Вере Ивановне надеть кремовую кофточку и английский шерстяной костюм, приглаживая затем её голубоватые, тонкие, как у куклы, волосы, Ася вспоминала, каким чудовищным холодом блистали глаза будущей свекрови тогда. Восемь лет назад…
   – Ася! – позвал Влад из прихожей. – Опоздаешь.
   Ася вышла в коридор:
   – Только ты ей «Николодеон» поставь, она от сериалов плачет.
   – Да, родная, – с отсутствующим видом Влад скинул шёлковый изумрудный халат на кресло в прихожей. Мельком глянул на себя в зеркало, и Ася как всегда перехватила его взгляд. Длинное породистое лицо, тщательно растрёпанные медовые кудри, пенное кружево рубашки, безупречно повязанный шейный платок – вылитый портрет Дориана Грея.
   – Кстати… Как там с конкурсом? – Влад внимательно смотрел на неё из зеркала.
   Она покачала головой. Пряча глаза, оделась, подхватила сумку и вышла за дверь.
   С работой ей фантастически повезло – офис Фонда располагался в самом центре города, в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Ася шла по аллее, привычно разглядывая лысые головы безобразных карагачей. Вспоминала.
   Вот она, зарёванная, переминается в прихожей. Где-то мелодично позвякивают китайские колокольцы, тихонько мурлычет саксофон. Под глазом наливается тугая дуля фингала. Сапоги изгадили натёртый мастикой пол, клеёнчатая куртка воняет псиной. В руках – школьный рюкзак, рваный пакет и сумка-бомжовка. Вера Ивановна, окутанная ароматами то ли «Шанели № 5», то ли «Красной Москвы», поджав губы, осматривает её с головы до ног и наконец произносит:
   – Влад, родной, кто это?
   – Мать, ты не поверишь, какая приключилась история, – в его голосе слышится смех, – Вообрази, иду домой, а возле подъезда…
   – Возможно, поверю, – сверкнув бриллиантовыми искрами в ушах, Вера Ивановна поворачивается к сыну. – Родной, ты весь вымок. Надень домашние туфли. И будь добр, объясни своей гостье правила пользования туалетной комнатой.
   Да… Правила пользования, потом правила мытья. Но за то, что Севостьяновы, ни мать, ни сын, никогда не спросили у Аси, что же с ней случилось, за то, что позволили ей жить в их квартире, пусть и на положении прислуги, она была так благодарна им, так благодарна… Разве что хвостом не виляла.
   Стряпня, натирание паркета, базарный гомон, зубрёжка, магазины, закопчённый потолок библиотечной курилки, стирка, зачёты, натирание паркета… В те первые годы она сильно уставала. Но, может быть, именно эта тупая, мутная, каждодневная усталость и была ей необходима тогда?
   И вот, наконец, защита диплома. Впереди маячит заветная аспирантура!
   Вечером Влад заходит в её комнату. Он хмур.
   – О чём ты говоришь, Ася? Тебе – в науку? Извини, ты же ударения в словах ставишь неверно. Мать уже договорилась с Инной Антоновной, поступишь в её гимназию учителем литературы. Конечно, я пойму тебя, если ты откажешься. Но мать…
   Конечно, они были правы на все сто. Она бы в этой аспирантуре давно уже загнулась от голода.
   Ах, если бы только это… «Ася, сегодня я вручаю тебе своего сына. Я долго заботилась о тебе, внимательно следила за твоими успехами. Да, девочка, отныне ты станешь полноправным членом нашей семьи. Целуй меня». Районный ЗАГС, дешёвая белая кофта, три глупых гладиолуса в потных руках. Жёсткие губы мужа. Праздничный ужин на троих. Ночь…
   Хватит. Решительно расправив плечи, Ася свернула в фондовский дворик. И услышала гулькин вопль:
   – Эй, Насырова! У тебя сигареты есть?
   У чёрного хода толпилась группка курильщиков, жадно пыхающих первым утренним дозняком.
   – Ты же знаешь, подруга, я только «Мальборо-лайт» курю, мне этих ваших вогов-смогов и даром не надь… – прокричала Гулька, требовательно протягивая пухлую ручку к асиной сумке.
   – Маскара, Гулька! Зачем всегда орёшь, как бурундай? – рассудительная Майра клюнула Асю в щеку, – Асёка, салам! Кыл кылай?
   – Ништяк, – вяло улыбнулась Ася, доставая сигареты. – Держи, Гулька.
   – Чё вечером делаешь? Своему подштанники стираешь? – закуривая, пробасила Карапетова. – Давай ко мне заваливай, пива попьём. И Майрушку позовём. Ты как, Майрушка?
   – Я не против. Ась, придёшь?
   – Не знаю, девочки… Если получится. Мне базар ещё надо сделать…
   – Ну ты посмотри! Ни фига себе? Мать-Тереза, блин. И не стыдно тебе? – Гулька гневно топнула ножкой. – Мы – типа освобождённые женщины Востока, а ты нас вечно позоришь, подкаблучница!
   – То же мне, освобождённая… – хмыкнул Жорка Непомнящий, как всегда бесцеремонно влезая в чужой разговор. – Вали тогда к Алле Львовне, у неё как раз грантёры новые – Феминисткая мусульманская лига.
   – Иди ты! – подавилась ковбойским дымом Гулька.
   Коллеги изумлённо загоготали.
   – Жорка, брешешь! Какой баян!
   – Афигеть, дайте две! Феминистки-мусульманки, что ль?!
   – Это чё… Шняга. А вот вы видали, как Нацбанк жопой в лужу сел? – Славка Сыскин, Жоркин ассистент, улыбчивый парняга с невероятно широкими плечами, похожий на Ивана-дурака, полез в карман и извлёк новенькую десятитысячную туаньговую купюру. – Гля, братва… Они, мудозвоны, по-буркутски не базарят, вот и ложанулись, вместо ихней «i» с точкой простую «и» написали!
   Ася взяла у него радужную бумажку, вгляделась в текст. Подтянулись айтишники, водилы, завхоз Амбцибовицкий просочился сквозь толпу, Артёмка, отставив в сторону тонкую дамскую пахитоску, укоризненно качал головой… Злосчастная купюра под свист и улюлюканье пошла по рукам.
   На купюре был изображён ан фас видный мыслитель и врач Древнего Востока Абу Али ибн Мубарак в нарядной чалме. К буркутам он имел такое же отношение, как Макбал Идрисовна к танцу маленьких лебедей. Просто арабского мыслителя угораздило родиться в крохотном горном селении неподалёку от тех мест, где ровно тысячу лет спустя Советская власть построила промышленный город Шыркан, центр металлургии и тяжёлого машиностроения Буркутской советской социалистической республики.
   Учитывая исламские традиции, ни одного портрета Абу Али ибн Мубарака в действительности никогда не существовало, но это досадное упущение было исправлено при создании Буркутской энциклопедии. Так Мубарак стал символом буркутской государственности и был воплощён в десятках скульптурных монументов, сотнях научных работ и на обложках миллионов школьных дневников. Однако настоящая слава, и не снившаяся древнему врачу, пришла к нему, когда его полностью нафантазированное безвестным художником-дизайнером благородное бородатое лицо с тонким носом и добрыми раскосыми глазами украсило буркутскую туаньгу.
   Слева от Мубарака была нарисована растопыренная ладонь, сквозь которую проходил пучок разноцветных линий, напоминающий длинную бензиновую струйку в луже. И это, учитывая количество нефтяных месторождений Буркутстана, было тоже весьма символично. По слухам, рука была Бати – типа бонус от Президента всем тем, чья зарплата предполагала расчёт в десятитысячных купюрах…
   Гулька Карапетова, меняя тему, затараторила:
   – Прикиньте, Жибек трепалась – вчера явился этот, менеджер кризисный. Только он не кризисный, под него, не поверишь, новую программу открывают. Жесть! Нет, вы подумайте, – от избытка энергии она подпрыгнула на своих толстых ножках, как на пружинках. – Сокращения же будут! Мойдодыр уже приказ подписал, а тут этого шустренького пристраивают! Бюджет-то не резиновый!
   – И что за программа? – безразлично спросила Ася, думая о том, идти сегодня на курсы английского или закосить. Страсть как хотелось закосить.
   – Да мне плевать. Сегодня на стаффе скажут. И про сокращения тоже.
   Ася запечалилась. Нет, закосить не получится.
   – Попрут меня, как пить дать… – сказала она. – Главное, английский-то у меня совсем фиговый. Дали бы, уроды, хоть два месяца дотянуть, как по контракту положено. Как думаете?
   Майра тряхнула дредами. Гулька сверкнула глазами:
   – Насчёт этого не волнуйся! Мы до Нью-Йорка дойдём, если будут нарушения контрактов! В суд подашь, если что. Всосала?
   Сотрудники один за другим исчезали за железной дверью подъезда. Ушла и Майра. Гулька всё мусолила окурок, вытягивая из него последние капли никотина. Наконец, бросила в заснеженную урну.
   – Пошли, подруга, а то Мамкова вызверится. Слушай, я тут вчера такие прикольные босоножки купила – не поверишь! Сиреневенькие, каблучары во-от такие, и со стразами, прикинь? Давай вместе сходим, классный магазин, там кофтёнки на лето кислотные, прям на тебя. А то вечно ты как ворона – в чёрном бродишь. И когда уж пострижёшься?!
   Ася скривилась:
   – Да ладно. Жаба душит.
   – Ну сколько можно под бедную студентку косить, Насырова? Не девочка, небось. – Гулька ловко подмазала губы и нырнула в подъезд.

Глава 4. ЖЖ. Записки записного краеведа. Всё ещё 12 декабря

   «…История отеля «Луч Востока» весьма любопытна. На углу улиц Иссык-Кульской и Командирской до прискорбного Октябрьского переворота находились так называемые «Доходные нумера Савойя» некоей мадам Каравайской, выстроенные и торжественно открытые на заре нового двадцатого века. Место не пользовалось доброй славой среди порядочных зоркинских мещан, точнее было бы сказать, что репутация его была весьма скандальной.
   Зоркий, бывший тогда типично русским колониальным городком, старой казачьей станицей на границе великой империи, не избежал модных столичных поветрий, и молодёжь со всем своим провинциальным энтузиазмом бросилась в пучину новейших наслаждений. Чаще всего это были скромные (на взгляд искушённого жителя нулевых годов) прогулки в кокаиновые кущи под ручку с барышнями не самого тяжёлого поведения. Всё это было солидно сдобрено политикой с одной стороны и бешеным декадансом – с другой. Модно (как сказали бы сегодня – круто) было состоять, во-первых, в тайном обществе и с придыханием беседовать об эсерах и экономических реформах, а во-вторых – в скандальной связи с экзальтированной дамой, витийствующей о похоронных бубнах, дикой дрожи сладострастья и звенящих Арлекинах…
   Бури второго десятилетия ХХ века пронеслись над нумерами почти незаметно, старые фото демонстрируют чуть просевшую кровлю и облепленные лозунгами стены. Здание было, разумеется, реквизировано большевиками, и в нём с места в карьер начал заседать местный реввоенсовет. В окрестностях Зоркого шныряло множество стремившихся в Монголию и Китай казачков и прочей белогвардейщины, так что знаменитый подвал мадам Каравайской, некогда носивший поэтическое имя «Кафе Бездна» и бывший приютом местной богемы, получил новое кровожадное амплуа.
   В середине тридцатых «Доходные нумера Савойя» были отремонтированы и переименованы в «Дом колхозника». Переименованы, кстати, были и многие улицы Зоркого, так что «Дом колхозника» получил и новый адрес – Луначарского/Парижской Коммуны. Фасад бывших нумеров в процессе ремонта украсили модным тогда архитектурным изыском: на уровне второго этажа по сторонам от входа в кирпичной кладке пробили нишки. В недрах первой поместилась каменная девушка с серпом в руках, в недрах второй – каменный же юноша в папахе, ведший в поводу очаровательного барашка. Такие вот крестьянка и пастух. Гостиница же, как и следовало из её названия, была предназначена для нужд самого простого люда из глубинки. Никаких отдельных нумеров, конечно же, уже не было, крестьянки и пастухи заселялись в огромные многокоечные залы по принципу общежития.
   Протекли над по-прежнему слегка просевшей кровлей годы и десятилетия. Во время Великой Отечественной «Дом колхозника» стал пристанищем эвакуированных москвичей и ленинградцев, в большинстве своём режиссёров, актёров, писателей, художников, журналистов. С их лёгкой руки в городе и повелось называть старую гостиницу гостеприимным Крестьянским домом.
   Дальше… Оттепель, застой, сырые стены, поражённые жучком и плесенью, отвратительные запахи общаги, скверная столовка, вечная табличка у входа «Мест нет», орды щетинистых советских командировочных в мятых плащах, с воспалёнными глазами и вечным кочевым гастритом…
   После обретения Буркутией желанной независимости Крестьянский дом некоторое время влачил жалкое существование, переходя из рук в руки, постепенно ветшая, пока, наконец, не был куплен неким рачительным хозяином, сразу же одевшим порядком одряхлевшее здание в строительные леса. Вскоре на пересечении улиц Жарбарсын и Курман-битыра был открыт фешенебельный четырёхзвездочный отель «Луч Востока».
   Конечно, Крестьянский дом сейчас не узнать. Строители облицевали стены зеленой фаянсовой плиткой, вкрутили стеклопакеты, подвесили над входом громадный красный козырёк и установили шикарную вращающуюся дверь. Изнутри всё тоже поменялось самым радикальным образом: были восстановлены отдельные комнаты, правда, значительно уступавшие в размерах приснопамятным нумерам мадам Каравайской.
   О сталинском ампире теперь напоминали лишь отреставрированные и позолоченные фигурки неактуальных ныне крестьянки и пастуха – видимо, дань босоногому…»

   Сидя в зале заседаний Фонда Вертолетти «Ласт хоуп», Олег исподтишка оглядывал своих будущих сослуживцев. Народ разбился на группки и оживлённо обсуждал вчерашний футбол, новый шедевр Феди Бондарчука, чью-то выслугу лет и рецепт какой-то удивительной яичницы. Олег про себя усмехнулся – голоса будущих коллег звучали чуточку громче и напряжённее, чем это обычно бывает. Наконец, вошел Балтабай Модадырович (тьфу ты, чёрт, язык сломаешь).
   – Чайлями зубурга, как говорится, дорогие друзья. Тудей из найс дэй, когда нам надо решить, понимаете ли, вери биг проблемс. Но сначала – дурды жабанай, поприветствуем нашего нового коллегу! Олег Юрий-улы Коршунофф, прошу вас, плиз, абирке! – Мойдодыр, как вчера, сцепил ручонки и затряс ими над головой.
   Олег, навесив дружелюбнейшую улыбку, встал и раскланялся как второсортная примадонна. Все вразнобой похлопали.
   – Итак, – усаживаясь, сказал Мойдодыр, – Артёмчик, что у нас там с повесткой?
   Артём, окрасившись нежным светом, прошуршал:
   – Первое: Балтабай Модадырович озвучит своё будущее выступление на конференции в Зимбабве, посвящённой процессам антиглобализма и интернационализации в современном мире. Второе: Олег Юрьевич Коршунов озвучит презентацию своей новой программы. Третье: сообщение грант-менеджера Макбал Идрисовны Капшыгай на тему «Отправление сообщений в рамках требований программы CHAO». И четвёртое: задачи будущей недели и список сокращённых программ озвучит заместитель директора по оргвопросам Корнелия Борисовна Тёмкина.
   В зале стало тихо. Артём быстрым шагом обошёл всех, раздавая листочки с мойдодыровскими тезисами. Директор откашлялся, хлебнул из своей циклопической чашки и завёл речь. Время от времени он увлекался и вставлял экспрессивные «дорогой ты мой человек», «сами понимаете, не маленькие» и «штурманга люлям».
   Сотрудники таращились друг на друга, пытаясь угадать, кто попал под топор. Бедолаги. Олег открыл ежедневник. Итак, эпизод первый: приключения злодея Карабараса и его пиратского вертолёта в самом сердце Чёрного континента. Минуты текли. Булькала наливаемая в стаканы минвода. Кто-то из коллег, очевидно, считавших себя неприкасаемыми, эсэмэсился под столом. Бабушка с седой халой на голове откровенно спала, время от времени поводя головой, как лошадь в стойле. Кисти её рук совершали мелкие возвратно-поступательные движения.
   Мойдодыр, отдуваясь, закруглился.
   Олег легко вскочил, прошёл к трибуне и обвёл глазами аудиторию. Странно, он немного волновался. Как говорят американцы, в животе его затрепетал крылышками мотылёк. В таких ситуациях Олег любил использовать старый театральный трюк: он наобум выбирал одно лицо из публики, которому в дальнейшем и адресовался. Желательно, впрочем, чтобы человечишка сидел где-нибудь подальше, на галёрке, тогда, по законам перспективы, присутствующим будет казаться, что оратор обращается к каждому в зале персонально. Олег быстро отыскал мостящуюся у самой двери тётку в чёрном, уставился в её доверчивые глаза и обаятельно улыбнулся. «Где-то я её уже видел», – мелькнула на задворках сознания мысль, но презентация новой программы ждать не могла.

   Ася чувствовала, что неудержимо краснеет. Сначала она решила, что давешний синеглазый мужик смотрит вовсе не на неё, что ей это только кажется. Но тут громко фыркнула Гулька, за ней поперхнулся Тарас Гамаюнович. Сотрудники переглядывались, еле заметно кивали на Асю подбородками. Признанные офисные красотки – Коровина, Меделяйте и Дружинина, – задрав идеальные бровки, недоумённо шептались. Майрушка показала Асе длинный розовый язык, даже Корнелия бросила на неё удивленный взгляд. Ангельское личико Артёма покрылось лихорадочным румянцем. А проклятый Коршунов толкал свою речугу с невозмутимым видом, будто поэму читал. Ася попыталась, было, спрятать глаза, даже малодушно заслонилась ежедневником. Судя по сдавленному хохоту сослуживцев, это не помогло. «Да что ж такое!», – мысленно возопила Ася и уже собиралась смыться типа срочно в туалет, как вдруг двери с треском распахнулись, и на стафф-митинг ворвалась Софа Брудник, координатор программы «Культура и искусство». Маленькая, вертлявая, шумливая, Софа была похожа на сильно запущенного тинейджера и принципиально ездила только на мопеде, ухитряясь подрезать даже внедорожники.
   – Всем привет! – хрипло выкрикнула она. – Звиняйте, в пробке застряла! А чё было-то? Кого уже попёрли?
   Мадлен Генриховна и Камилла Джакоповна синхронно выдвинули челюсти и брезгливо отвернулись. Артём, не касаясь ботиночками пола, подлетел к Софе и принялся нашёптывать ей что-то на ухо, настойчиво тесня в сторону дивана, где ей уже расчистили местечко между спящей Аллой Львовной, координатором женских программ, и нахохленным Николай-улы.
   Это происшествие, к счастью, отвлекло Коршунова, он перестал пялиться на Асю и быстро закончил выступление, несколько скомкав финал.
   – Слушай, Гулька, а про что он болтал? – шёпотом спросила Ася, – Что за программа, а?
   – Ой, – Гулька глянула на Асю поверх очков. – Иди ты!
   – Кончай, – разозлилась Ася.
   – Да ничё особенного, – Гулька демонстративно зевнула. – Какие-то там спецрасследования и аналитика, в общем, типичный баян…
   В этот момент в зале как раз стало тихо – все приготовились слушать сообщение Макбал Идрисовны, поэтому гулькины слова прозвучали вполне отчётливо.
   Новенький, перестав чиркать в ежедневнике, хмуро покосился в их сторону. Артём в ужасе прижал ладошки к ушам, а Мойдодыр благожелательно заметил:
   – Гюльнора, вы что-то хотите сказать?
   Гулька спрятала глаза.
   – Ахтунг! – прокуренным басом вскричала вдруг Софа. – А я с Карапетовой согласная! Бюджет и так дырявый – это раз, мероприятия мне вполовину срезали – это два, как я своих на турецкое Биеннале повезу – это три! А нам с голой жопой новые программы презентуют!!
   Народ загудел. И тут поднялась Корнелия. Бандерлоги мгновенно заткнулись под её немигающим взглядом.
   – Товарищи! – прошипела она. – Повестка дня ещё не исчерпана. Прошу вас, Макбал Идрисовна.

   Олег был собой недоволен. Надо же так просчитаться. Только что нарушил собственное правило: никогда не держи других за идиотов. Даже если они выглядят как сборище придурков. Даже если они разговаривают, как больные на всю голову обезьяны. Вот херня!
   Второй эпизод комикса из сериала «Приключения злодея Карабараса» ознаменовался неописуемо кровавым финалом. Да и атмосфера в зале заметно накалилась – после краткого сообщения грант-менеджера слово взяла Корнелия.
   – Итак, главные мероприятия будущей недели: семинар «Доктор, пробудись!» для врачей-гинекологов областных поликлиник, подготовленный Дружининой; информационный тренинг «Нефть и спорт» для сотрудников международных организаций, ведущий – Подопригора; совместная с МВД и ФСБ конференция «Дитя в плену» по вопросам ювенальной юстиции, ответственный – Непомнящий, а также художественная акция «Миру – мир, СПИДу – нет!», ответственная – Брудник. На следующей неделе также состоится ежегодная встреча с региональными директорами дочерних подразделений Фонда по стране. Балтабай Модадырович будет в Зимбабве, так что проведу её я. И напоследок, – она показала клычки, – вопрос о сокращениях. Итак, Правлением было решено полностью прекратить работу по программам «Медицина», «Интернет и я», «Женские НПО»…
   В зале охнули.
   – Далее! – повысила голос Корнелия. – Правление приняло решение сократить бюджетные ассигнования программам «Образование и библиотеки», «Информ-бюро», «Городское самоуправление», «Современное искусство», «Юриспруденция». Практически это будет означать сокращение ставок помощников координаторов. У меня всё.

   Ася сидела за своим рабочим столом и тупо глядела в экран монитора, по которому текли и текли косые струйки дождя, смоделированные программой защиты. Вот так. Здравствуй, школа. Всё-таки быстро привыкает человек к хорошему. Кажется – будто всю жизнь как у Христа за пазухой сидела: с медицинской страховкой, отличным окладом, командировочными, непыльной бумажной работой.
   Зазвонил телефон. Ася подняла трубку.
   – «Информ-бюро» слушает.
   – Асия, зайдите, пожалуйста, к Корнелии Борисовне, – раздался мармеладный голос Артёма.
   – Да, конечно, – Ася встала.
   Быстро они. А чего, в самом деле, с ней канителиться? Невелика птица.
   – Ну, я пошла. Тёмкина вызывает, – сказала коллегам Ася.
   Майра сочувственно тряхнула косичками-дредами. Заплаканная Лариса Витальевна вяло махнула рукой. Николай-улы со свистом перебирал свои карточки и на слова Аси никак не отреагировал. Ира Дружинина, сжав губы в тонкую линию, лихорадочно выстукивала что-то на клавиатуре. Тараска сказал с фальшивым сочувствием:
   – Ну что ты, старушка… Не переживай так. Будет и на твоей улице праздник!
   Ася шла по коридору. Встречные смотрели на неё во все глаза, как на безнадёжно больную, дура-Жибек с ресепшен даже отшатнулась.
   Кабинет Тёмкиной был обставлен, как приёмная дорогой куртизанки. На подоконнике красовались три глиняные африканских гурии, вместо голов из них торчали витые листья каких-то растительных экзотов. На стенах, в громадных рамах белого металла, висела декадентская графика в духе чахоточных фантазий Обри Бердслея. Белоснежный письменный стол был уставлен сувенирными слонами.
   Ася, как всегда, не сдержалась – с порога принялась глазеть на причудливые экпонаты корнелиной коллекции. Слоны нефритовые и слоны деревянные, слоны фарфоровые и из бивня мамонта, слоны из пластмассы и кожаные, слоны агатовые и эбеновые, и худой, как собака, ажурный медный слон, инкрустированный бирюзой – подарок какого-то залётного потомка магараджи. Даже к монитору цеплялись присосками слоники – мягкие игрушки, уделанные золотым шитьём и блёстками.
   Корнелия в кабинете была не одна. Она расположилась на парчовом канапе у окна, изящно прихлёбывая жасминовый чай из крохотной квадратной чашечки. А рядом с ней непринуждённо восседал новый координатор, Коршунов.
   – Извините, Корнелия Борисовна, но мне Артём сказал…
   – Заходи, Ася, заходи. Ну что ж, будем, к сожалению, прощаться с тобой. Мне всегда нравилось, как ты работаешь. Но – сама понимаешь… Приходится ужиматься.
   – Да, конечно, – в затянувшейся паузе пробормотала Ася. Её коробил разговор с начальницей, тем более в присутствии этого типа. Надо быстро что-то сказать, независимое такое и гордое.
   – Но… Месяц только начался. А как же… зарплата?
   Вот тебе и ляпнула!
   Корнелия упёрла немигающий взгляд в асину переносицу.
   – Но… Контракт же, – Ася с ужасом слушала свой хныкающий голос. – Или… Мне документы сразу забирать, да?
   – До завтра подготовь отчёт о своей работе у Подопригоры, сдашь Амбцибовицкому ключи, получишь расчёт – и свободна. Олег Юрьевич, дорогой мой, – уже игриво продолжила Корнелия, поворачиваясь к Коршунову. – Ваш персональный кабинет готов. Так в каком отеле вы остановились? Я могу посоветовать недурной ресторан…

   Олег был в ярости. Сначала этот цирк на стаффе, теперь возмутительные игры Корнелии. Он зашёл к ней на секунду, узнать, принято ли здесь проставляться коллективу, а она затащила его на свой интимный диван и уже четверть часа потчует грудным смехом и стрельбой глазами.
   Когда в кабинет вошла эта нелепая готическая барышня с облезлым рыжим «хвостиком», Олег сразу узнал в ней лицо из публики. Дешёвый, кстати, приём, надо от него избавляться. Вчера во дворе она показалась ему совсем девчонкой, а сегодня, на стаффе, из-за старушечьей одежды, наверное, – чуть ли не сорокалетней. На самом деле ей было лет двадцать пять. Ну, что за выражение лица – как у Святой Елизаветы-мученицы. Неужели ей так нужна эта работа? Впрочем, откуда ему знать, может, у неё ребёнок больной.
   Сволочь-Корнелия разговаривает с ней, как с прислугой. Конечно, тут как себя поставишь – так с тобой и разговаривать будут, но это нарочитое хамское «тыканье»!
   – Олег Юрьевич, дорогой мой, так в каком отеле вы остановились? Я могу посоветовать недурной ресторан…
   Повинуясь порыву, Олег сказал:
   – Знаете, Корнелия Борисовна, а у меня ведь к вам дело. Я посмотрел свой бюджет – в него вполне вписывается ставка помощника координатора.
   – Вам нужен помощник? – удивленно переспросила Корнелия.
   – Да. Вернее, помощница, – ответил Коршунов. – Вот, например, Ася… Я правильно запомнил? Ася?
   Ася кивнула.
   – Ася вполне бы подошла. Тем более, вы говорите, она отличный работник.
   Корнелия села очень прямо.
   – Что ж… Пишите представление. Поздравляю, Асия, – процедила она.
   – А в качестве первого поручения, – продолжал Олег, вставая, – вот вам, Ася, деньги, сходите за тортом и бутылкой хорошего вина. – Он подмигнул растерянно глазевшей на него новой сотруднице. – Будем проставляться.

   Ася не помнила, как ноги вынесли её в приёмную. Толпящиеся сотрудники смолкли.
   – Ну что? Что она тебе сказала?! – драматично вскричала Гулька.
   – Представляете, – Ася посмотрела на зажатую в кулаке купюру, – новенький меня помощницей взял…
   Первой опомнилась Софа Брудник:
   – Тю, Насырова! С тебя поллитра, звиняй!

Глава 5. ЖЖ. Записки записного краеведа. 20 декабря

   «…Боже мой! Это невероятно – такой экспириенс на старости лет! Или я… попросту сошёл с ума?! Я читал о странностях человеческой психики, о том, на что способны нервные окончания, как иллюзорна та картина мира, которую мы все считаем истинной. Но это было сухой теорией или набором экстравагантных фактов. И вдруг я сам очутился внутри дешёвого ужастика!
   Но обо всём по порядку.
   Итак, я без удовольствия проделывал то, что подобает пенсионеру немецкого значения: ходил на встречи с дальними родственниками и бывшими коллегами, раздавал сувениры, разглядывал и демонстрировал семейные фото, посещал кладбища и дружеские посиделки. Невероятная скука.
   Почему-то мне совершенно не работалось. Несколько раз я выходил на свою страничку в Сети, тупо разглядывал густо облепившие её рекламки неприличных сайтов и – выключал ноутбук. Новые впечатления никак не хотели укладываться в положенное число знаков ежедневного урока.
   Наконец, я понял, в чём дело – мешали воспоминания. Они обступили меня, теснились, кричали, перебивая друг друга, так что я ничего не мог понять в их разноголосом гомоне… Что ж, придётся сделать то, чего мне так не хотелось все эти годы – систематизировать собственное прошлое, разложить его по полочкам в моём виртуальном кабинете… Ободрённый этими мыслями, я решил вначале исполнить одно деловое поручение, а уж после с головой нырнуть в мутную Лету.
   Один мой берлинский приятель, с юных лет влюблённый в историю города Зоркого, попросил меня посетить редакцию журнала под странным и смешным названием «Книгоман». Я должен был получить авторские номера с публикациями его статей, а также разузнать о том, как двигается в издательстве, коему и принадлежал журнал, проект его книги, разумеется, посвящённой истории любимого города.
   По приезде я сделал звонок главному редактору, даме с тонким девчачьим голоском, договорился о встрече. Придя на рандеву в назначенное время, я однако обнаружил в офисе лишь директора издательства, молодого бородача с бегающими глазками. Он без обиняков сообщил, что главный редактор, она же его супруга, сидит дома с приболевшими детьми, сотрудников у неё нет, а издание книги вновь задерживается на неопределенный срок по техническим причинам, после чего вручил мне пачку журналов и выпроводил вон.
   Весьма огорчённый перспективой грустного разговора с моим берлинским приятелем, возлагавшим почему-то на это шарашкино издательство серьёзные надежды, я вернулся в отель. Кстати сказать, все эти дни четвёртый нумер, в котором скончался несчастный турецкоподданный, простоял в неприкосновенности.
   Проходя по коридору, я услышал некий шум за его дверью. И тут со мной случалось нечто странное. Вопреки всем своим привычкам и воспитанию, я, оглянувшись на пустой коридор, решительно приник к двери. Там, несомненно, кто-то был. Слышались обрывки разговора… Мужчина и женщина… Женщина повысила тон, и я отчётливо расслышал: «Володя… Что?» Ей плаксиво отвечал юношеский голос. Разговор резко прервался, и в наступившей тишине меня будто окатило ледяной волной. Необъяснимый озноб пронзил суставы, волосы шевельнулись на голове. В этот момент мне почудилось, что там, с другой стороны, тоже кто-то приник ухом к двери и прислушивается к моему дыханию…
   Я подхватил пакет с журналами и бросился к себе. Успокоившись немного, позвонил горничной и спросил, давно ли был заселён четвёртый нумер (любопытство своё я мотивировал какими-то наспех придуманными причинами вроде шума и хлопанья дверью). Оказалось, что соседний нумер по-прежнему никем не занят.
   Я долго не мог уснуть и от нечего делать начал листать подаренные бородатым издателем журналы, которые, как и следовало ожидать, оказались самодеятельным попурри из книжных сплетен, чьих-то литературных опытов и претендующих на оригинальность постмодернистских эссе. Художественное оформление и печать также оставляли желать много лучшего, а мизерный тираж и хвастливые колонки главного редактора только подчёркивали уныло провинциальный характер журнальчика. И почему «Книгоман»? Что за инфантильное бодрячество? Какая сегодня, простите меня, может быть любовь к книгам?
   Помимо воли зачитавшись разгромной рецензией редакторши на свежий роман Акунина, я отвлёкся, и тут из-за стены донёсся тонкий, как от бормашины, свист. Я замер, весь обратившись в слух. Свист плавно перешёл в постукивание, которое, казалось, придвигалось всё ближе и ближе к изголовью моей кровати. Вскоре постукивание снова обернулось свистом и каким-то скрипом… Словно кто-то водил пальцем по ободку стеклянного бокала… Чудовищный саунд-трек к «Пёстрой ленте»… Шея моя закостенела, я не мигал, и пересохшие глазные яблоки, казалось, застыли в глазницах, сердце билось о рёбра в унисон застенному постукиванию… В тот момент, когда я уже готов был взвыть в приступе первобытного ужаса, свист, стук и скрип прекратились, и ясный женский голос произнёс, как мне показалось, прямо мне в ухо что-то вроде… «Малага»? «Миляга»?
   Я хрипло вскрикнул, моргнул, и горячие слезы брызнули из моих глаз. Сердце вспорхнуло испуганным зябликом к самому горлу, тело не слушалось приказов обезумелого мозга… Остаток ночи я провёл, укутавшись в плед, в кресле у окна при включённых ночнике, люстре и торшере.
   Наутро первой моей мыслью было ничтоже сумняшеся…»

   В трубке раздалось колоратурное сопрано дуры-Жибек:
   – Салем алай! Асия Нуркат-кызы, к вам пришли. Ждут на ресепшен.
   Завидев Асю, посетительница бросилась к ней, как к родной.
   – Золотце… Асия-кызымочка… – кукольный голосок, умильная мордашка, трясущиеся локончики. – Как ваши делишечки? – посетительница всхлипнула и ткнулась носом в рукав асиной водолазки, обильно пачкая её пудрой.
   – Здравствуйте, Сауле. Спасибо, что подъехали. Пойдёмте в кабинет.
   Сауле, жуликоватый бухгалтер Цирка лилипутов, ещё в бытность Аси волонтёром у Софы Брудник, успела надоесть ей хуже горькой редьки. Пригретая неразборчивой Софой, она поначалу нравилась Асе своей дисциплинированностью. Всегда была у телефона, приезжала в Фонд по первому требованию, долго и охотно рассказывала о том, как идёт проект, и возносила хвалы Вертиго Вертолетти, как верховному божеству древнегреческого пантеона.
   – Кызымочка, миленькая, хорошо, что тебя встретила, не чужого человека, ты мне ещё тогда понравилась, добрая ты, душевная, человека насквозь видишь, всю правду, кызым, видишь, всю! Вай, Алла, нет, я не могу! – тётка отстала, сморкаясь, но потом резво нагнала Асю на лестнице.
   Цирковое представление «Буркутстан – страна великанов» с лилипутами в национальных одеждах, выставкой вечно пьяных современных художников и элементами политической сатиры так и не состоялось. Цирк, не попрощавшись, уехал вроде бы в Японию на гастроли, ответчицей по гранту осталась одна Сауле. Когда Ася начала выяснять, как такое могло случиться, обнаружилось, что лилипутов этих никто в глаза не видел, кроме Макарыча, сторожа Фонда в предпоследней стадии «белочки». «Они мелкие такие, – трясясь, рассказывал Макарыч на дознании, учинённом Софой. – Шнырк-шнырк – и нету… А потом шасть под стол – и принтер спёрли…» Сауле рыдала, заклинала всех именем Пророка, хлебала валокордин, совала Софе под нос просроченные цирковые билеты… Но грантовые средства в размере пяти штук гринов возвращать решительно отказывалась.
   – Присаживайтесь, Сауле, – как могла приветливо сказала Ася, – Олег Юрьевич скоро будет, у него встреча. А вы отчёт-то по гранту принесли? Дайте-ка, я посмотрю.
   – Ох, Асиюшечка-кызымочка… Ужас-то какой кругом, а? – залопотала Сауле, пододвигая к Асе папку и коробку недорогих конфет. – Масло подсолнечное как прыгнуло, а? А сливочное?! Я банк этот проклятый своими бы руками, веришь, нет, своими руками бы по кирпичикам разнесла… Вчера мясо пошла брать на базар, а там…
   Ася листала бумажки.
   – А можно водички попить?
   Ася подняла глаза:
   – Конечно. Сейчас принесу.
   Ася сходила в ланчевню, вынула из холодильника пару бутылок минералки. Распахнув дверь в кабинет, увидела, как Сауле лихорадочно роется в её сумке.
   – Вы что?! – обалдела Ася.
   – А что такое, Асия-кызымочка? Что с вами, дорогая? – мелкое личико Сауле стянулось в крысиную мордочку, она бросила сумку на пол и отпрыгнула к своему стулу. – Ой, водичка! Вай, спасибо, миленькая…
   – Вы что, с ума сошли? – у Аси от ярости задрожали руки. Роняя бутылки, она двинулась на Сауле. – Да я… Да я…
   – И что – ты? – совершенно нормальным голосом спросила Сауле. Лицо её расправилось и стало наливаться розовым. – Что ты сделаешь? Отчёта захотела? Вот тебе! – она быстро сунула Асе под нос мелкий, как прыщ, кукиш. – Вот тебе отчёт! На коленях будешь ползать, выпрашивать, а я подумаю – писать или нет. Поняла?! А я, дура, ещё конфеты ей принесла, думала, порядочная! На, подавись! – Сауле схватила со стола коробку и шваркнула ею Асю по голове. Конфеты брызнули в разные стороны. – Сука фондовская! Шпионка американская! Манкуртка грёбаная! Я до КНБ дойду! Я вас всех сдам! Знаем мы, чем вы тут занимаетесь!
   Ася, не помня себя, схватила Сауле за плечи, та вцепилась когтями в её грудь…
   – Отпустите-е! Что вы делаете-е! – вдруг заверещала Сауле своим прежним кукольным голоском.
   – А что вы делаете? – с интересом спросил Олег Юрьевич, входя в кабинет.
   Ася и Сауле молча глазели на начальство, замерев в позах двух шаловливых нимф.
   – Может, разомкнёте объятья? – заметил Коршунов, снимая плащ. – Или зов сердца непреодолим?
   Ася и Сауле отскочили друг от друга.
   – Ой-бой… А я тут отчётик принесла… Вы звонили вчера, вот я и принесла… – зачастила подлая баба, бочком придвигаясь к начальственному столу. – Вай, мамандай… Все билетики… Из цирковой столовой чеки на манную кашку собрала. Аккуратная я… Из ветеринарки – это когда попугай Верка ногу сломал… Всё, как полагается… Не знаю, что с Асиёй-кызымочкой случилось. Ей бы полечиться…
   – Олег Юрьевич! – срывающимся голосом сказала Ася. – Я сейчас объясню. Честное слово! Она в мою сумку полезла… Я не…
   Коршунов нахмурился:
   – Ася, сделайте мне кофе, пожалуйста. Так вы говорите, попугай Верка ногу сломал? Какая пр-релесть!
   Ася выскочила из кабинета и понеслась в ланчевню.
   Когда она вернулась с подносиком, на котором стояла чашка наспех сваренного крепкого кофе и блюдце со сдобой, Сауле в комнате уже не было. Олег Юрьевич ковырялся во внутренностях распотрошённой папки.
   – Цирковой перформанс художника Гри-Гри Бурдюкова «Земля, бля, поклонись!». Хоть бы одним глазком взглянуть…
   Ася сразу же вспомнила анемичное лицо Гришани, его белую ермолку и длинную опиумную улыбку.
   – Это он кур резал. Приносил пару цыплят живых, корм в спичечном коробке, кормил их, пел мантры, мелом рисовал на полу пятиконечную звезду и резал им горло ножиком. – Ася поморщилась.
   – А в чём смысл? – спросил Коршунов, принимая у неё угощение.
   – А он потом степплером делал из них герб России и бил ему земные поклоны.
   – А-а… Остроумно. Вы, Ася, всё же с грантёрами поаккуратнее. Они нам нужны живьём! – с набитым ртом сказал Коршунов. – Значица так. Завтра наша девушка принесёт половину суммы, примите у неё приходным ордером. А с отчётом на вторую половину придётся поработать. Пусть чеки и прочая чепуха хотя бы примерно соответствуют сумме, тогда мы сможем закрыть грант и к чёртовой матери отправить его в подвал. А денежки оперативно вернём в бюджет.
   Ася вздохнула и принялась собирать с пола и ссыпать в мусорку лилипутские конфеты. Мстительно сунула саулешкину папку в самый низ внушительной стопки грантовой документации, уселась за стол и раскрыла ежедневник. Что у нас на сегодня… Ага.
   Розовым маркером было помечено самое важное: продукты купить, погладить Владу рубашки, испечь «лимонник». Жёлтым – делишки так себе, к примеру, поговорить с Гулькой насчёт гороскопа Майя, выпросить у Николай-улы файликов побольше, почистить почтовый ящик и посетить занятие по инглиш. Зелёным – всякая фигня типа докладной, подбивки старых документов и безнадёжных телефонных звонков грантёрам. Любуясь весёлым колоритом списка, Ася думала об Олеге Юрьевиче.
   Странный мужик. Внук он там кондотьера или не внук, а ничего о нём толком и не известно. Бабы фондовские прямо млеют – типа, ах, какой мужчина. Холостой, к тому же. Кое-кто ей, Асе, даже завидует. А чему завидовать? Начальник он требовательный, у него чаи гонять, как при Гамаюныче, не приходится. Правда, авралов новый шеф не терпел, после работы не задерживал, за пирожками в кулинарку не гонял.
   Нет, не понимала Ася фондовских баб. И где они красавца увидали? Черты лица хоть и правильные, зато вечно хмурится. Высокий, плечистый – но сутулый. Рот кривой, как у демона. Щёки – в тенях от проступающей щетины. На макушке топорщится смешной хохолок, о котором он, видимо, не подозревает. Глаза холодные, отстранённые.
   Работоголик чокнутый. Хлебом не корми – дай ему документов пачку, да потолще…
   В первый же день шеф велел Асе изъять из архивных могил незакрытые гранты, нечистые на руку получатели которых давно растратили денежки, не потрудившись составить даже липовых отчётов. В коллективе Олега Юрьевича мгновенно прозвали «золотарь наш ассенизатор». Учёт провисших грантов был делом хлопотным и неблагодарным, и на каждой программе висело множество финансовых «хвостов». «Сдуется, – уверенно говорили старожилы «Ласт хоуп». – Ягнёночек! Наших козлищ ему не одолеть, даром что нью-йоркскую школу бизнеса окончил». И вот поди ж ты…
   Первым к ногтю был решительно прижат Савва Юродцев, издатель-культуролог и городская сволочь. Вызванный Асей на ковёр к шефу, он прибыл с полуторачасовым опозданием. По обыкновению, задорно матерясь, пинком открыл дверь кабинета… Что было дальше, Ася не знала (Коршунов услал её в бухгалтерию), но Майра с Гулькой рассказывали, что Жибек видела, как хам Юродцев выходил от Коршунова бледный и тихий. Бабки, высосанные из Фонда, принёс в зубах под вечер. К тому времени в очереди на порку томились троюродный племянник бывшего городского головы; модный галерист, ловко симулирующий буйное помешательство; авантажный политик, основавший партию имени себя, и целый выводок нарушителей договорных обязательств помельче.
   Ася отложила ежедневник и погрузилась в сочинение докладной.
   Мукой было выжимание из мозга канцелярских формулировок, описывающих самые простые вещи, постоянно встречающиеся в грант ёрской жизни, как-то: алчность, наглость, враньё, воровство, обман, дешёвые понты и проч. Но это были цветочки. Готовую докладную следовало поместить в фондовскую спецпрограмму CHAO и выслать по сети грантменеджеру Макбал Идрисовне.
   Все работники Фонда ненавидели CHAO, и никто, кроме грантменеджера не умел толком ею пользоваться. Идрисовна внушала Асе первобытный страх, казалось, что внутри макбаловской головы, под белым липким начёсом и китайскими нефритовыми шпильками, происходит совершенно нечеловеческий мыслительный процесс в рамках вывихнутой логики постмодерна. К тому же бравые ребята-программисты совершали апгрейд CHAO каждый месяц, иногда до неузнаваемости меняя интерфейс. Ритм изменений улавливала только Идрисовна. Сотрудники ежедневно шлялись к ней за консультацией, как обитатели яранг к старому опытному шаману.
   Скинув докладную, Ася взялась за Савву. Она водрузила на стол коробку с косой надписью маркером «Залатая Арда» (Еркенчик писал, лапа), содрала с неё скотч и приступила к изучению заплесневелых артефактов. Скоро в руках у неё оказалось двухсотстраничное описание проекта «Возрождение: Золотая Орда».
   В памяти всплыла история двухгодичной давности, о которой тогда трындел весь Фонд.
   А случилось вот что. Всем на удивление, маленькая НПО-шка с претенциозным названием «Ренессанс» получила от «Ласт хоуп» солидный грант по программе «Национальное согласие» на организацию молодёжного городка в окрестностях Зоркого. Концепция отчасти напоминала киббуцы – с общественной собственностью, собраниями, добровольным входом и выходом, знаменитым принципом «от каждого по способностям, каждому – по потребностям» и отсутствием зарплат. Идеология же опиралась на хрестоматийную концепцию Бати о мирном сосуществовании разных народов в многонациональной и многоконфессиональной стране и опыт студотрядовской «шабашки» советских времен.
   Проект замутила парочка молодых яппи зоркинского розлива. Для начала они съездили в Гайану и Трансвааль на круглые столы по обмену опытом с такими же кровососами от международной благотворительности, затем с помпой провели молодежный фестиваль «Жабанай – совесть выбирай!», наследили в местной прессе и, наконец, потянули загребущие ручки к бюджетам благотворительных организаций, имеющих представительства в Буркутстане. А вот дальше случилась заминка. По-честному сочинять проекты, сводить бюджеты и вообще – отрабатывать гранты западного демократического сообщества щенкам-яппи ужасно не хотелось. И они наняли инвалидную команду из журналюг и бывших аппаратчиков низшего звена во главе с тем самым Саввой.
   Юродцев споро взялся за дело. Он в рекордные сроки надристал свой опус, как раз сейчас находящийся в руках у Аси.
   Жителям молодёжного юртового городка «Золотая Орда» предлагалось с пользой потратить свои студенческие каникулы на строительство и посильный ремонт очагов культуры и здравоохранения в глубинке. По замыслу создателя, студенты должны были выращивать себе пропитание самостоятельно. В качестве развлечения (после работы на общественном огороде) юнцам дозволялось предаваться спорам в дискуссионных клубах, сочинению патриотических стихов и штудированию буркутского языка и традиций в контексте знаменитого «поиска корней». Ежедневный благородный труд, свобода от товарно-денежных отношений, вегетарианство, единение с природой, поиски национальной идентичности, самодеятельные спектакли, поставленные по религиозно-мистическим пьесам Саввы Юродцева, – все эти процедуры должны были выпестовать из кучки молодых болванов истинно ренессансных Людей Будущего.
   Нью-йоркский головной офис неожиданно выделил средства на заведомо завиральный проект. Работники зоркинского офиса вздрогнули – Юродцев успел нагадить практически в каждой программе, начиная со здравоохранения (грант на разработку гипнотических средств от ПМС), заканчивая проездным грантом в Ватикан на форум по правам невоцерковленных.
   Надо сказать, цитирование Хайяма на фарси и Оккама на староанглийском, личное знакомство с Батей и Папой Римским, умение по памяти набросать «витрувианского» человека и родословное древо любого из четырех буркутских джузов, всегда служили Савве наилучшими рекомендациями. По каждому гранту Юродцев предоставлял отчёты о налаживании всюду наикрепчайших культурных связей и красовался в ТВ-передачах типа «Корень, крона и корона» в роли маститого культуролога.
   Итак, НПО «Ренессанс» получила кучу бабла. Мальчики-яппи принялись лихорадочно его осваивать, покупая навороченные ноутбуки, неудачно инвестируя, снимая элитных проституток, ломая ноги на альпийских лыжных трассах.
   Юродцев, слив оргработу на своих дружбанов, бывших третьих помощников парторга, мгновенно уехал в тур на Мёртвое море.
   И процесс Возрождения как-то сам собой увял. Сначала студенты никак не набирались в нужном количестве, пришлось сконтачиться с горвоеноматом, китайские поставщики привезли бракованные синдипоновые юрты, местный начальничек-хаким, науськиваемый руководством, с наслаждением начал втыкать палки в колеса, завышая цены на аренду земли, а потом у одной участницы случилась внематочная беременность, а трое других ограбили коммерческий ларек, в ту же ночь юртовый город будущего подожгли то ли пожарники, то ли «зелёные», в итоге витрувианские люди разбежались по горам, растащив уцелевшие юрты на подстилки для пикников… Словом, история попала в газеты.
   Мальчики-яппи спрыгнули в заграничные школы менеджмента, ответчиком по гранту остался Юродцев со товарищи. Вскрыв офис «Ренессанса», он вывез мебель и компьютеры, а последний выплаченный НПО-шке фондовский транш по гранту, не моргнув глазом, присвоил себе. В интервью зоркинскому таблоиду «Шелкопряд» (в коробке нашлась неровно обкромсанная маникюрными ножницами вырезка), Савва много говорил о духовной трагедии буркутской молодёжи и гневно клеймил гнилые либеральные конторы типа пресловутого Фонда «Ласт хоуп», во-первых, открытого на кровавые деньги биржевого спекулянта В. Вертолетти, а во-вторых, нарочно сеющего раздор в сплоченном буркутском обществе.
   Вот тебе и на. Сволочь такая.
   Ася вздохнула. Что там в финансовой подборке…
   Из обрывков отчётности она скоро узнала о том, во сколько обошлись кофе-брейки, минвода, аренда клочка земли в пригородном дачном массиве, а также такси, национальная атрибутика и права на постановку пьес Юродцева. Многие статьи расходов ставили Асю в тупик. Например, семь тысяч долларов на канцтовары (приложение со списком на девяноста двух страницах утеряно), а также двадцать две штуки сорок четыре доллара и семнадцать центов на искусственное поднятие уровня Арала (?) вплоть до окончания съёмок (???) с тремя крестиками на месте подписей экспертов-мелиораторов.
   В отдельной папке хранились тёмные копии трудовых соглашений и субподрядов, а также всевозможные поправки к бюджету со спутанными номерами, маршруты поиска ставки Золотой Орды (восемнадцать пунктов на арендованных джипах-внедорожниках с недельным заездом на Иссык-Куль) и чей-то грязный полосатый носок.
   В самой тонкой и задрипанной папчонке обнаружилось подробное описание будущего бассейна в поселке Золотая Орда с эскизами хоровода наяд и русалок, до смешного похожего на известный фонтан Дружбы народов с московской ВДНХ. Последней фразой описания было: «Рыбохвостые девы, склонившиеся к тихой воде, подобно русским ивушкам, символизируют собой небывалую…», далее следовал неровный обрыв.
   На дне коробки болтались какие-то целлофановые свёртки. Ася машинально потянула один из них, громко звякнувший. Это оказалась сверкающая гусеница новеньких чашек Петри. Ася развернула остальное: геодезическая карта Приаралья, окаменевшая раковина в коробке из-под счётчика Гейгера и гигантского формата транспортный справочник по г. Краснодару 1989 года выпуска.
   Нда-а…
   Она переписала артефакты в CHAO, забила туда же лживые финдокументы, заполнила форму на закрытие гранта и слила её Идрисовне. Всё, грант закрыт. Как же шефу удалось выбить из Юродцева последний транш? Загадка… Судом, что ли, пригрозил? Да ладно, Савве никакие суды не страшны, тем более, что он-то знает все о прелестях буркутской Фемиды. Сроду Фонду здесь дела не выиграть, только по заседаниям затаскают и в прессе грязью обольют. Вот должники и не боятся ничего. Чем же он его прищучил?
   Ася принялась пристраивать коробку из-под Золотой Орды к эйфелевой башне отработанного материала.
   Коршунов сладко потянулся и сказал, читая асины мысли:
   – У Юродцева сын в Штатах учится, на визу подал. Я его на понт и взял, дурачка. Вот что, Ася. Давайте я вам помогу коробки в подвал стаскать.

   Подвальный кабинет завхоза Амбцибовицкого был похож на свалку: рулоны старого линолеума, какие-то бетонные кубы, штабеля дыроколов, «клав» с выбитыми зубами, папок в половину человеческого роста, компьютерных кожухов и прочего канцелярского барахла. Всё это стояло, валялось, пылилось и гнило во всех углах обширного помещения. Заплесневелые стены были обвешаны шедеврами местных абстракционистов – бескорыстными дарами родному Фонду.
   Сам завхоз восседал за циклопическим столом с тремя разнокалиберными мониторами, в пожелтевшем от времени гнезде из бумаг и газет. Над его головой располагалась ржавая железная рама, перетянутая разноцветными ленточками и кусками кожи, внутри рамы на нитках искусственного жемчуга болталось несколько ракушек и голая кукла Братц с открученными ногами и выжженной грудью. Табличка извещала, что композиция «Мальдивная радуга над Фолклендами» принадлежит шаловливой руке все того же Гри-Гри Бурдюкова.
   Амбцибовицкий посетителей вроде бы не замечал, важно переводя взгляд с одного монитора на другой. Ася кашлянула. Завхоз глянул на них поверх очков.
   – В чулан?
   – Не знаю, – пыхтя под тяжестью коробов, буркнул Олег. – Я тут впервые…
   Амбцибовицкий неторопливо приподнялся, встал, вышел из-за стола и предстал во всём своём великолепии.
   Ростом чуть ниже Аси, он доходил Олегу примерно до подбородка. Если бы какому-нибудь «Эсквайру» понадобилась иллюстрация к статье «Казусы мужского гардероба», журнал свободно мог бы обойтись всего одной фотографией фондовского завхоза. Слишком длинный галстук в мелкую полоску был заправлен вместе с клетчатой красно-чёрной рубашкой непосредственно в серые брючата, которые, начинаясь где-то под мышками, заканчивались на середине икр, демонстрируя всему миру белые спортивные носки с эмблемой «Челси». Широкий ковбойский пояс в заклёпках пестрил сумочками, телефонными чехлами, перочинными ножиками и мелким ремонтным инструментарием. Завхоз накинул сетчатую жилетку типа «фотокор» с десятком оттопыренных, как у Вассермана, кармашков и строго сказал:
   – Фоллоу ми!
   И повел их по длинному коридору, забитому швабрами и вёдрами.
   Чуланом оказалась большая комната, заставленная стеллажами.
   Амбцибовицкий указал на самый дальний угол:
   – Сюда. Это ведь закрытые гранты?
   – Конечно, Арнольд Альфредыч. Давайте, я формы заполню, – сказала Ася.
   Амбцибовицкий величественно кивнул, сунул ей пачку формуляров и удалился в свой клоповник.
   Олег перетаскал в угол коробки и принялся гулять вдоль книжных завалов, с любопытством читая названия. «Пассморы Канты философиялыкчи барымтач». «Аэродинамикасындаб XVI флориндай шырмау Буркутстан», это про первых воздухоплавателей что ли? «Буркутстан бербе культурологияжок». В 20, между прочим, томах. «Гендерлих па мамандай Канада-Пакистан-Гайана-Буркутстан». Ноу коммент, как сказал бы Амбцибовицкий. «Мониторинг уюлду шарикоподшипникадызаводы эш хладокомбинат». Записать бы…
   – Ася, а почему эти книжки здесь валяются? – спросил он, перебирая пыльные тома с дорогим теснением и отличными цветными вклейками. – Может, лучше их в библиотеки отдать?
   – Что можно, уже распихали, – Ася подошла поближе, грызя ручку. – Я сама, пока волонтёрила, знаете, сколько развезла? И в другие города мы рассылали, правда, некоторые посылки вернулись.
   – А почему не берут-то?
   – А зачем им? Кому надо – про философию Пассмера и Канта на русском или на английском найдут, тем более что больше половины слов в этих книгах все равно не буркутские. В смысле, термины. Да вся эта рухлядь давно устарела. Второй год спецкомиссия буркутский язык чистит. Термины и заимствования на буркутский переводят. Как переведут – опять все это переиздадут, наверно.
   – Опрично… – вздохнул Олег.

Глава 6. ЖЖ. Записки записного краеведа. 21 декабря

   «…Когда я подошёл к ресепшен, то услышал обрывок разговора портье с напыщенным американцем лет шестидесяти в норковой шубе и нелепой ковбойской шляпе. На моих глазах портье вручил ему ключ от нумера четыре.
   Отогнав ненужные мысли о пресловутом нумере, я решил прогуляться по Зоркому.
   …Только что вернулся с прогулки. Городские пейзажи навевают грусть и недоумение. Я почти не узнаю улиц. Удивили небоскрёбы, выстроенные на месте памятных мне, еще дореволюционных, зданий. Помнится, в прежние времена в городе запрещено было строить дома выше пяти этажей (кроме гостиницы «Буркутия» с её недоступным простым советским людям фешенебельным рестораном «Галактика» на последнем, тридцать пятом этаже, да ещё бездарного комплекса зданий на Площади согласия, преступно перекрывшего вентиляционные потоки воздуха с гор и обрёкшего несчастных горожан на духоту и смог).
   Но вот что странно – кажется, зоркинцы за эти десять лет не изменились совершенно! Та же дивная многонациональная смесь, то же дружелюбное разгильдяйство, тот же отменный (как это часто бывает в колониях) русский язык… Правда, уступающий позиции постколониальному грубому койне, в котором гортанные буркутские фразы перемежаются русскими словами-паразитами, сленгом и вездесущей матерщиной…
   Зоркий, бывшая казачья крепость на южной границе Российской империи, с двадцатых годов – столица Советской Буркутии, семнадцатой республики СССР, а с девяностых – столица независимого государства Буркутстан, всегда был маргинальным русскоязычным городом. Кого только не нанесло сюда за двести лет его существования: и мятежных поляков, и терских казаков, и ссыльных разночинцев, и вездесущих, как моль, европейских коммерсантов, и бывших офицеров царской армии, и разоблачённых меньшевиков, и битых коллективизацией кулаков, и каторжных интеллигентов, и выселенных татар-чеченцев-поволжских немцев, и удравших от антисемитизма евреев, и даже взятых в плен во время Великой Отечественной японцев. Между прочим, я и сам веду родословную от деда – белого офицера, деникинца, чудом уцелевшего в жерновах сталинщины и прожившего в Зорком долгую счастливую жизнь в ипостаси зубного техника…
   Зоркий располагается в живописной долине, своеобразной чаше, окружённой снежными пиками Инь-Яня. К сожалению, зона эта сейсмически неустойчива, к тому же селеопасна. Может быть, именно поэтому зоркинцам свойственен некий весёлый пофигизм. Согласитесь, жить под ежечасной угрозой страшнейшего землетрясения – последнее случилось сто лет тому назад и разрушило более 80 процентов жилого фонда, – испытание космогоническое.
   Из крупных зданий дореволюционной постройки до сего дня устоял лишь изумительно красивый, выстроенный в 1899 году гениальным зоркинским архитектором-фортификатором Михаилом Зеленковым Свято-Воздвиженский собор, воздушный, торжественный, с неожиданно задорными маковками в разноцветных ромбах, бывший в советские времена историческим музеем и даже концертным залом с замечательной (ещё бы!) акустикой. Он горделиво высится посреди бывшего Пушкинского сада, в советскую эпоху – Парка Федерации, ныне – парка имени Победы.
   Большинство зоркинских улиц ныне переименовано. И это, наверное, правильно… Пусть буркутские бии, битыры и ханы тоже оставят свой след в истории города. Но смысл некоторых переименований мне всё же непонятен. Нет, мне отнюдь не жаль улиц имени Ленина, Калинина или Дзержинского. Но чем не угодил бывшим моим согражданам великий Пастер? Или Студенческий бульвар, или улица Космонавтов?
   Неприятно поразило обилие бутиков на первых этажах старых домов, иностранные их названия, несметное количество аляповатых рекламных щитов. Беснующиеся стада иномарок, извергая клубы сизого дыма, забили тонкие сосуды и капилляры робких зоркинских…»

   Состояние свекрови ухудшалось с каждым днём. Асе все чаще приходилось ночевать в будуаре В.И. Вера Ивановна во сне, как когда-то в реале, вела бурную жизнь: решала вопросы, ставила диагнозы, стонала и смеялась, лунатически бродила по квартире. Начала ходить под себя. Влад сутками торчал в своей комнате, и только невнятные перестуки клавиатуры обозначали его эфемерное присутствие в семейной жизни.
   Вчера Влад недосмотрел, и свекровь разбила лоб о стиральную машинку.
   – Давай наймём сиделку, – предложила Ася за ужином.
   – Прости, родная, – Влад укоризненно на неё посмотрел, – по-моему, это не слишком хорошая идея. Ты прекрасно знаешь, как мать относилась к тебе. Я даже думаю… – Влад сделал картинную паузу, – Да! Мне кажется, она загодя подготовилась. Мать научила тебя всему, что знала, передала все свои секреты и умения. Привила манеры. Воспитала нравственную сторону твоего характера. Разве можешь ты ответить ей чёрной неблагодарностью – привести сюда, к нам, в её дом, чужого человека…
   Ася вдруг с неприязнью задумалась о том, чем же она, по мнению Влада, была до встречи с благородным семейством Севостьяновых? Младенцем? Дебилкой? Недоразвитым животным?
   Мама… Искажённое болью, каждодневной, безысходной, родное лицо. Бесконечное добывание денег на лекарства и диспансер. Проданные вещи, заложенная квартира. Нытье Масика. Проваленные зачёты, ночные дежурства за копейки, курьерские жалкие заработки. Постепенно обрывающиеся связи с подругами, родственниками, соседями. Долги. Боже мой, всё это оказалось такой чепухой по сравнению с самым страшным. Мама… Добрая, робкая, одинокая, маленькая, ставшая будто бы меньше в болезни. Всю жизнь просидевшая в каком-то библиотечном архиве. Несовременная и отчаянно доверчивая. «Этот человек страдает, Ася. Мы должны помочь ему… Я считаю Максима своим мужем. А ты считай отцом…» Сентиментальная. «Пойду покормлю собачек на улице… Асенька, всегда думай о тех, кому хуже, чем тебе». Умирающая. «Асенька, ты – свет… Помни, любимая, ты свет, ты вся моя жизнь… Благодарю тебя за это счастье…»
   Она ушла именно в тот момент, когда погружённая в психоз Ася всерьёз задумалась над перспективой пойти на панель. Дура. Кому она нужна? Похороны почему-то совершенно выпали из памяти. Только стопки засохших блинов, которые Ася доедала неделю. Кто же платил за гроб и поминки? Не Масик же… А после девяти дней, на которые и вовсе кроме чая и горстки конфет не смогла она ничего наскрести (впрочем и зашли тогда лишь две дряхлые соседки), Ася осталась одна. В квартире с запахом смерти, заваленной старыми книгами, стопками журналов «Работница» и «Крестьянка», скрученными у потолка древними обоями и расстроенным пианино «Ростов-Дон». А потом пришёл Масик…
   Ася посмотрела Владу в лицо.
   – Я, конечно, могу оставить работу, – жёстко сказала она. – А на что, скажи, мы будем жить?
   Влад сжал челюсти, на впалых щеках его заходили желваки.
   – Кому, как не тебе знать, что значила для меня мать! Кому, как не тебе понять всю глубину моей скорби! И в эту минуту ты смеешь говорить о деньгах?!
   – Не будь дураком, – Асю несло, но она не высыпалась уже третьи сутки. – Надо решить сейчас, иначе меня просто вышибут из Фонда. Вчера я пропустила семинар Подопригоры, и Корнелии, конечно, доложили, так что…
   – Меня не интересуют вульгарные подробности твоей вульгарной работы, – отчеканил Влад и швырнул мельхиоровый нож на пол. Из комнаты донёсся далекий стон свекрови. – Я терпел всё это лишь потому, что думал: ты пошла работать в этот рассадник западного прагматизма и бездушия, только чтобы помочь мне попасть в их издательскую программу!
   Ах, вот как?
   Ася задохнулась от гнева. Значит, вот для чего она по-чёрному волонтёрила в Фонде. Для чего зубрила по ночам английский. Вдруг вспомнилась первая фондовская зарплата: они с Владом побежали в ломбард вызволять бриллиантовые серёжки Веры Ивановны, а когда вернулись, возле их дома стояла пожарная машина: свекровь подожгла занавески…
   Как Ася счастлива была, что именно благодаря её работе им удалось сохранить чудесную четырёхкомнатную квартиру в самом центре Зоркого! Потом она была счастлива тем, что удалось вылезти из долгов. Потом – тем, что можно покупать еду в супермаркетах, а не на оптовках. Что Влад может нормально одеться, ему хватает на книги, а Вере Ивановне – на лекарства. Что можно купить плазменную панель, новый холодильник, компьютер. Отправить Влада на отдых в Турцию… А теперь, выходит, всё это была чепуха, не стоящая упоминания.
   – Ты же прекрасно знаешь, как трудно пробиться настоящему таланту! – голос Влада звенел от гнева. – И что я вижу? Ты, кажется, совершенно довольна своим новым социальным статусом! – Влад оскорбительно фыркнул. – Ассистентка! Подай-принеси! Знаешь, Ася, некоторые люди просто рождены, чтобы быть прислугой. Выходит, ради этого ты всё затеяла?! Тогда как та единственная и главная цель, которая разом оправдала бы все затраченные на неё средства и время, так и не достигнута? Пропали втуне все мои усилия?! – Влад вдруг пустил «петуха», вскочил, опрокинув стул, выбежал из столовой.
   Ася чувствовала, как руки и ноги наливаются болезненной тяжестью. Это ничего. Это просто усталость. Она вяло огляделась. Дом основательно запущен. С потолка свисают паутинки, всюду пыль, какие-то вещи грудами лежат на креслах и на диване. Паркет серый. Всё. Завтра же найду домработницу. И сиделку. И плевать на Влада. Она, Ася, не какая-нибудь там стальная корова… Она вообще может отсюда уйти, и пусть сами разбираются!
   Но пока она мыла посуду, пока готовила обед для Влада и свекрови на завтра, раздражение и злость ушли, оставив после себя сосущую пустоту.
   …В первый год она – всё развлечение – хотя бы рыдала в подушку от безответной любви к сыну хозяйки. Как же. Инфернальный красавец. Энциклопедически образованный выпускник питерского университета. Писатель и поэт. Отношения между ней и мужем оставались вечно не до конца исчерпанными, как колодец, старый уже и затхлый, из которого не возьмёшь воды, и тем не менее – вот он, его вонючий мшистый бок, гулкое эхо по-прежнему доносит из его глубин что-то неразборчивое о долге и терпении…
   Ася не была дурой и сравнительно быстро разгадала его грустный секрет. Сначала жалела Влада, мечтала о том, что он когда-нибудь выздоровеет (святая простота!) и тогда в полной мере оценит ее, асину, верность и самоотверженность. Но скоро выбросила из головы эту девчачью чепуху. Начинались настоящие проблемы – деменция наступала по всем фронтам.
   Когда Вера Ивановна придумала их поженить, Ася не раз вспомнила бессмертные слова классиков о мечтах идиота. Все надежды были давно похоронены на дне того самого колодца. Ася не хотела замуж. Во всяком случае, не за Влада. Однако Вера Ивановна во время еще случавшихся тогда кратких просветлений настаивала. И Ася сломалась: в который раз дурную службу сослужило мамино деликатное воспитание… Влад сделал вид, что ему всё равно. А может, ему и было всё равно.
   Ася потушила в кухне свет и вышла в коридор. Под владовой дверью светилась жидкая голубая полоска. У свекрови всё спокойно, темно. Сегодня можно идти к себе.
   Времени – всего двенадцать, а усталости не меньше, чем на полтретьего. Почитать, что ли?..
   В прежние, еще институтские времена, ей с вечера выдавался очередной том Кафки, или Гессе, или Мамардашвили, или новейшего западного постмодерниста из личной библиотеки Влада. От усталости слипались глаза, путалось в голове, книжка упадала на пол. Мрачные образы, навеянные классикой, преследовали её во сне, а по утрам Влад обожал устраивать изысканные шарады, основанные на содержании рекомендованных им книг. Ася заикалась, ошибалась, краснела. Свекровь снисходительно улыбалась. Влад сердился и готовил ей очередную вечернюю пытку.
   Но даже это не смогло отбить привитую мамой любовь к чтению. В один прекрасный день Ася вежливо отказалась от советов мужа и принялась таскать в дом покетбуки. Прочитав, дарила книжки коллегам и соседкам (Влад, найдя в доме какого-нибудь беззащитного Акунина, выбрасывал его в помойное ведро). Первое время он ещё пытался промывать ей мозги, но вскоре плюнул.
   Отследив, что на пятьдесят первой странице донцовского шедевра подруга главной героини из Зины снова превратилась в Лину, Ася удовлетворённо захлопнула книжку.
   Но уснуть всё не удавалось. Да что ж такое?!
   Некоторое время Ася слепо таращилась в потолок, потом включила лампу и полезла в сумку за казённым лэп-топом.
   На мониторе величаво, как кракен из Марианской впадины, всплыл громоздкий интерфейс фондовского сайта в багровых тонах. Ася задумалась, решая, куда податься – фильм посмотреть или по лентам новостей поскакать, как вдруг взгляд её зацепился за объявление: «Список лауреатов литературной премии Фонда «Ласт Хоуп»». Ася, обмирая, кликнула на ссылку.
   Три месяца назад, перед тем, как отправить рукопись Влада на литературный конкурс программы «Культура и искусство», она всё же в неё заглянула. Хотя и дала себе зарок – ни в коем случае не смотреть.
   Ася смогла осилить только восемь страниц. Конечно, уверяла она себя, дело в отсутствии у неё вкуса, в её печальной неготовности воспринимать современную прозу. Влад прав, она, Ася, испорчена провинциальным филфаком. «Дети янтаря» – так назывался роман Влада. Там было много цитат, скрытых и открытых – и из Кьеркегора, и из Борхеса, и из Кастанеды, и даже из Мао Цзедуна. Там было много описаний и много психологизма. Много про эгрегоры, имманентность и паллиатив. Вообще, было много разных незнакомых слов. Чего там не было, так это сюжета, героев и действия. В потоке сознания слышался только один голос – ровный, пафосный голос её мужа. Нет, решила Ася, за такое премии не дают. Пусть у неё дурной вкус, но ведь у большинства читателей такой же. Вполне возможно, что «Дети янтаря» – новое слово в литературе. Жаль только, что Влад чересчур многого ожидает от этого конкурса, придуманного неугомонной Софой Брудник. Ася с тяжёлым сердцем отправила рукопись и стала покорно ждать.
   «Номинация «Крупная проза», – прочла Ася.
   Что?! Фамилия «Севостьянов» шла первым номером.
   – Господи! – проникновенно сказала она. – Есть же ты на свете! Спасибо тебе, Господи!

Глава 7. ЖЖ. Записки записного краеведа. 22 декабря

   «…Рассказываю в подробностях о трагических событиях прошлого вечера. Когда я уже совершил свой моцион и приготовился ко сну, решив опробовать новые беруши, отвратительный шум перестрелки из какого-то дешёвого боевика, коим наслаждался мой сосед, перекрыли болезненные стоны и душераздирающее мычание… Тяжёлое предчувствие сжало мне сердце. Я вскочил, набросил халат и вышел. На мой стук дверь четвёртого нумера открылась не сразу. А когда открылась, моему взору предстал расхристанный сосед с нелепо торчащими седыми волосами и налитыми кровью глазами. Он одним движением втащил меня внутрь.
   У американца царил холостяцкий беспорядок: разобранная кровать, сигарета, дымящаяся в пепельнице, полной окурков, бубнящий телевизор и початая бутылка водки под столиком… Американец указал мне на кресло (я сел) и отрывисто заговорил. Он извинялся за доставленное беспокойство, сказал, что постарается больше не шуметь. Якобы ему приснился – или снился уже несколько раз? – безобразный кошмар, связанный то ли с его матерью, то ли с какой-то Люси или, может быть, с другой мёртвой женщиной – тут он совсем запутался и замолчал, бессмысленно пялясь в угол. Внезапно больно сжал мою руку… Обернувшись, я не увидел ничего, кроме безвкусных обоев в ландышах. Тогда американец трясущимся пальцем указал вверх. Задрав голову, я обозрел потолок… И тут холод снова окатил моё сердце: сквозь побелку отчётливо, на глазах, начали проявляться какие-то пятна… Чёрные пятна… Мне на плечо что-то капнуло… И ещё… Я машинально дотронулся до халата… Кровь! Густая венозная кровь!
   С соседом моим творилось что-то невообразимое! Ломая свои могучие волосатые руки, этот большой и сильный мужчина залился слезами и в панике заметался по нумеру, опрокидывая стулья, запинаясь о раскрытый чемодан с ворохом вещей… Капли зачастили, кровавым дождём пятная постельное бельё, наши с ним лица, руки, одежду… Не в силах вынести этот ужас, я выскочил из номера и ринулся на первый этаж, к ресепшен. Должно быть, мой вид и бессвязные речи возымели немедленное действие: вместе с дежурным мы примчались в нумер менее чем за минуту… И увидели страшную картину: несчастный американец навзничь лежал на полу разгромленной комнаты, уставясь выпученными глазами на злосчастный потолок, совершенно, к слову сказать, чистый… Да-да! Никаких следов кровавого дождя, впрочем, как и на моём халате и руках не оказалось. Почему-то гулко дребезжали стёкла в окне и, по очереди вспыхивая, гасли лампы в коридоре…
   Портье бросился к телу, я же, покачиваясь, как зомби, отправился к себе. Примерно через час меня побеспокоили сержант полиции и давешний молодой человек из службы охраны, уже без плеера и жвачки, который с обескураженным видом сообщил, что с моим соседом случился смертельный приступ астмы. Сержант составил протокол и ушёл. А молодой человек задержался – просил подписать какую-то бумажку, заверяющую мой отказ от общения с журналистами. Я, хоть и пребывал в прострации, всё же нашёл в себе силы поторговаться… Попросил представителя охраны не заселять по возможности соседнюю комнату… Пригласить хоть муллу, хоть батюшку – пусть молитвы почитают, авось поможет… Парень посмотрел на меня, как на ненормального, покивал и, получив мою подпись, молча ушел.
   Сегодня я, отложив все встречи и поручения, безвылазно сижу в отеле. Осторожные расспросы персонала, как и следовало ожидать, ни к чему не привели. Чёрт знает, какая у них тут текучка кадров! А если кто-то что-то и знает, то старательно держит язык за зубами. Попытки напроситься на приём к директору тоже оказались бесплодны.
   Осуществив сложную поисковую операцию в Интернете, я откопал поистине удивительную информацию: смерть бедняги-турецкоподданного была отнюдь не единственной, произошедшей в негостеприимных стенах «Луча Востока»… В течение пяти лет со дня открытия отеля под его крышей случилось три обширных инфаркта, один суицид и два гибельных несчастных случая! И это не считая историй с относительно счастливым, во всяком случае, не летальным исходом! Готов съесть шляпу покойного соседа, но все эти события могут быть связаны только с…»

   Церемония вручения престижных литературных наград проходила в специально снятом зале бизнес-центра «Арман». Внешне архитектурное решение бизнес-центра тяготело к восточно-европейской модели то ли собора, то ли муниципалитета. Изнутри же стены были по-турецки вызолочены и мягко сходились на немыслимой высоте в застеклённое подобие круглого юртового отверстия-шанырака, сквозь которое на присутствующих изливались дрожащие струйки зимнего света. Гостей было не меньше сотни: лауреаты, их родственники, друзья, а также журналисты и работники Фонда. Время от времени из колонок вылетало громовое: «Высокое жюри приглашает…». И тогда присутствующие, на секунду отвлекшись от шведских столов, от души рукоплескали очередному питомцу муз.
   Иные лауреаты, заикаясь, произносили куцые благодарственные речи. Владислав Севостьянов, конечно, подготовился отменно. Белый смокинг из проката. Тщательно завитые светлые кудри. Ироничная полуулыбка. Получив из рук председателя жюри серебристую статуэтку легендарного крылатого коня Упырая, он неторопливо откашлялся. Все смолкли. Отлично поставленным баритоном Влад проникновенно начал:
   – Друзья! Как сказал Марсель Пруст, каждую вещь желание расцвечивает, а обладание обесцвечивает. Позволю себе не согласиться с классиком. Сегодня – как раз тот день, когда обладание вот этим призом, – он триумфальным жестом воздел своего Упырая, – расцветило мою жизнь и, несомненно, жизни всех уважаемых лауреатов литературной премии Фонда «Ласт хоуп» необычайными красками. Отныне мы знаем, что талантливы, отныне мы знаем, что работаем для людей, отныне мы можем чувствовать себя той самой одушевленной силой, что невидима окружающим, и тем не менее творит чудеса, меняя эпохи, миры и самоё сознание человека, а в конечном счете, заставляет общество смотреть вперёд! Особую благодарность хочется выразить членам высокого жюри премии. Как известно, критик обязан знать всё, а о прочем – догадываться. И как же повезло нам, лауреатам…
   Ася закатила глаза. Она слышала эту речь раз пятьдесят дома и дважды по дороге на церемонию. Ну, получил бабки – и отлично! Славу получил, интервью в газетах – чудо, как хорошо. Книжку в начале года выпустят – супер. Ася усмехнулась, некстати вспомнив о книжном кладбище фондовского подвала. А дальше – что? Зачем уж так-то возноситься главою непокорной?
   Влад всё журчал и журчал, публика, приятно удивлённая его ораторским пылом, заворожённо внимала.

   Олег с тоской бродил по душному залу, набитому скверно воспитанными и крикливо разодетыми людьми, основательно налегавшими на бесплатный хавчик и дармовое винище. Конечно, думать так – снобизм. Да что это, уж не зависть ли?
   Он улыбнулся этой мысли и ослабил узел галстука. Надо обязательно познакомиться с кем-нибудь. Он же не монах. В конце концов, их договор с Машкой о соблюдении верности строго в пределах континента при всей внешней шутливости был вполне искренним, и Олег не сомневался, что Машка – там, в Большом Яблоке, своего не упускает. Странно, он совсем не ревнует её. Да и как можно ревновать Машку, такую взбалмошную, живую, как ртуть, жадную до удовольствий, маленькую бессовестную обезьянку! Что он, упырай какой-нибудь?
   Олег неторопливо двинулся к фуршетным столам.
   Свою жизнь Коршунов строил в соответствии с простым правилом: не делай другим того, что было бы неприятно тебе самому. Уравновешенность, здравый смысл, верность принципам – старомодные добродетели, но они никогда никого не подводили. Олег прекрасно помнил тот день, когда он решил стать совершенно независимым счастливым человеком.
   …Это был двенадцатый, самый печальный день рождения в его жизни. Отец вечером не вернулся домой, а мама сказала, что они с папой решили разойтись. Олег давно ждал этого признания.
   Маму, разумеется, не в чем было упрекнуть. Она старалась. Она не замечала ни поздних возвращений отца, ни лжи, ни увёрток, ни странных телефонных звонков, ни запаха чужих духов. Долго не замечала. И теперь, когда отец все же ушёл (даже не вспомнив о дне рождения сына!), именно маме пришлось обо всём рассказать. У неё дрожали губы, глаза были заплаканы. Она была в беде, а маленький мальчик, её сын, не мог ей ничем помочь.
   Именно тогда Олег ясно понял, какой будет его жизнь. Он станет маме опорой и защитой. Он никогда не будет лгать ни ей, ни любой другой женщине. Он сам выстроит своё счастье – и никого при этом не обидит и не оскорбит. Ведь так просто – поступать по совести и стараться не подличать. Всего лишь необходимо соблюдать ряд несложных правил, кое-что из десяти заповедей (классика не тускнеет) ну, там, не убий, не укради, не возжелай жены ближнего своего и т. п. Но также: не подсиживай коллег, не утаивай налоги, не крути служебных романов, не сплетничай, не доноси, по возможности – не хитри.
   Не зря написано: правду говорить легко и приятно. Олегу Коршунову удалось дожить до тридцати лет, почти не поступаясь своими принципами.
   Раздумья его были прерваны шквалом аплодисментов: толпа приветствовала одного из лауреатов, волосатого мужика в дешевом смокинге с чужого плеча, обладателя вкрадчивого голоса «а ля сетевой маркетинг». Мужик произносил отлично отрепетированный текст, в котором чьи-то цитаты и напыщенные слова благодарности мешались с явно выраженной надеждой на продолжение банкета в смысле грантов и премий. Опричненько.
   Олег равнодушно отвернулся к столу. И увидел свою ассистентку, уже изготовившуюся опрокинуть в пакетик целую салатницу фаршированных крабовых палочек.
   – У вас что, булимия? – с любопытством спросил он.

   – Э-э-э… – промямлила Ася, – Я, понимаете… У меня… Свекровь болеет…
   «Вот дура, не надо было ничего брать. Что он теперь обо мне подумает? То же мне, жертва голодомора», – ругала себя Ася, не смея поднять глаз на шефа.
   А тот вдруг сказал:
   – Уважительная причина… Давайте прикрою.
   Спрятавшись за широкими плечами Коршунова, Ася от души нагребла копчёной конины, маслин и волованчиков с икрой.
   – Всё. Спасибо, Олег Юрьевич.

   Её глаза смеялись. Олег удивился мгновенной метаморфозе: только что перед ним стояла мрачная баба в чёрном, с осточертевшим рыжим «хвостиком», перетянутым чуть ли не аптекарской резинкой, как вдруг этот офисный монстр трансформировался на глазах! Что-то проявилось в ней, как на старой затёртой фотографии вдруг проявляется тонкий профиль или изящный изгиб руки. Что-то неопределённо пикантное и в то же время наивное было в этих густо зачернённых снизу зеленовато-карих глазах, немного скуластом лице и улыбке… Да! Улыбка! Вот в чём дело. Улыбнувшись ей в ответ, он вдруг услышал тревожный звон внутренней сигнализации и буркнул, поджимая пальцы на ногах от неловкости:
   – Вы одна, Ася, пришли или… С мужем?

   Он становится похож на мальчишку, когда улыбается. И даже глупый хохолок на темечке ему идёт. Кажется, что-то про мужа спрашивает.
   – Вообще-то, это секрет, но теперь уже… Не то, чтобы мы что-то скрывали… – замялась Ася. – В общем, мой муж – Влад Севостьянов.
   – Кто? – вежливо переспросил Коршунов.
   – Лауреат… – Ася кивнула в сторону зала.
   Влад всё ещё тряс над головой своим Упыраем и желал всем присутствующим «творческого бриза в паруса». Однако сверху уже неслись новые позывные. Влад, сопровождаемый тремя поклонницами, степенно направился к фуршетным столам.
   – Да ладно? – удивился Олег Юрьевич.
   – Э-э-э… Хотите, познакомлю? – сказала Ася и, не дожидаясь ответа, окликнула: – Влад! Эй, Влад! Иди сюда, я тебя…
   Обладатель первой премии Фонда «Ласт хоуп» повёл себя так. Не глядя на Асю, он сделал резкий разворот и быстро пошёл в сторону балкона. Поклонницы, бросая на сумасшедшую самозванку торжествующие взгляды, поспешили вслед за кумиром.
   Олег Юрьевич хмыкнул:
   – Как вы с мужем-то живёте… Прямо, именины сердца.
   – Он… Я и забыла… Мы же договорились, что незнакомы… Ну, чтобы конфликта интересов… не было… – пробормотала Ася и уставилась в пол, словно стараясь проследить, на какую глубину внутрь паркета вросли её ноги. – Понимаете, Влад – писатель. А тут – конкурс. Обидно ведь было не поучаствовать…
   – Ася, – сказал Коршунов, – все в порядке. Я никому ничего не скажу, даже если Софа начнёт загонять мне под ногти шприцы из программы «СПИДу – нет!»
   Ася благодарно вскинула на него глаза. Нет, он и вправду ничего.
   Коршунов помолчал и хмуро сказал, почему-то глядя в сторону:
   – Хотите, я вас домой подброшу? Только дорогу покажете.
   В машине шефа приятно пахло дорогим одеколоном. Панели с достоинством мигали, зоркинские пейзажи величаво проплывали за тонированными стеклами.
   Курить хочется – жуть. Но как-то неудобно, надо дождаться, что ли, пока сам задымит. Она глянула за борт и сказала:
   – Здесь по Калинина вверх…
   – Калинина? А сейчас эта улица как называется?
   – Авеню Карабасова.
   – Да ладно, Ася, вы меня разыгрываете, – засмеялся Коршунов. – Не может быть… Так-таки авеню? Да еще Карабасова? А кто таков-то?
   – Буркутский просветитель, – ответила Ася. – Книжки для детей писал, типа «Пойдемте, детки, учиться». С коммунистами связался, они его в тридцать восьмом и накрыли… Между прочим, с прадедушкой моим дружил.
   – Да ну? – Олег Юрьевич вскинул брови. – А кто был ваш прадедушка?
   – Из номенклатуры. – Ася машинально достала сигарету, сунула в рот. – Ещё два поворота, а дальше – прямо. Его в тридцать девятом шлёпнули. Я это в учебнике вычитала, мы с буркутской роднёй никогда не общались.
   – И почему? – поинтересовался Олег Юрьевич, поднося ей зажигалку.
   – Не срослось как-то. Прабабушка, его жена, в АЛЖИРе сгинула, акмолинском лагере жён изменников родины. Бабуля в спецдетдоме выросла, сунулась было к родственникам, но они её и на порог не пустили. Ну, я их понимаю, вообще-то. Времена были такие.
   Олег Юрьевич кивнул. Типа тоже понял асиных неведомых родных.
   Успокаивающе гудел мотор. Ася смотрела в окно и мучительно искала тему для продолжения разговора. Впереди блеснула роскошью витрина модного книжного магазина «Болконский». Ася нашлась:
   – Знаете, Владу сложно самореализоваться как писателю. Его не печатают. В смысле, здесь печататься негде, а в Москве… Это ехать надо. А когда ещё Софа литературный конкурс придумает провести? А у нас ведь строго с конфликтом интересов. Родственникам сотрудников гранты не дают. Ну не увольняться же мне было по такому случаю…
   Коршунов внимательно на неё посмотрел:
   – Ася, вы давно замужем?
   – Восемь лет.
   – Повезло вашему писателю. А почитать-то его можно?
   – Конечно. На фондовском сайте фрагменты романа, но у меня есть полный файл в рабочем компьютере… Вот здесь остановите, пожалуйста. – Ася нажала на ручку и уронила горящую сигарету на пальто.
   – Ася! – укоризненно сказал шеф. – Вы так машину мне спалите.
   Он подобрал сигарету и затушил в пепельнице.
   – Не дёргайтесь.
   Коршунов вышел из джипа, распахнул дверцу с асиной стороны и протянул ей руку.
   Ладонь у него была тёплая и твёрдая.
   – Ну что, до завтра? – сказал он и усмехнулся.
   Ася кивнула и вышла. В подъезде она выдохнула воздух и бессильно прислонилась горячим лбом к почтовому ящику квартиры № 17. Ну и ну.

   Приехав к себе, Олег первым делом открыл фондовский сайт, полюбовался на самодовольную физиономию лауреата первой премии в номинации «проза», кликнул на ссылку. Опубликованный на сайте отрывок из романа, к неудовольствию Олега, ему понравился. Толковый текст, настоящие мужские переживания, что-то есть от Мураками, но написано тоньше и легче. Надо же, и правда – талантливый писатель. Впрочем, не гений.

   Делая обычные вечерние дела – уборку, обед на завтра, мытьё свекрови, мытьё посуды, готовя чай для поздно вернувшегося Влада и выслушивая его ликующие монологи и потом, укладываясь в своей светёлке, Ася снова и снова вспоминала этот глупый эпизод. Она никак не ожидала такой подлянки от собственного тела. Он ведь ей совсем не нравится, Коршунов. Да ей никогда такие и не нравились. Даже воображаемый партнер из любовных грёз, какой есть у всякой женщины, утеряв со временем черты лица Влада, всё равно оставался изящным томным блондином. А тут… Вот в книжках пишут – «кровь вскипела». Нормальный штамп. А оказывается, такое и вправду бывает. Кипит, и пузырьки в ушах лопаются.
   Тьфу, пакость.
   Не говоря уже о том, что он её начальник. Блин.

Глава 8. ЖЖ. Записки записного краеведа. 23 декабря

   «…И тут выяснилось: в нумер четвёртый въехала тучная дама далеко забальзаковского возраста, впрочем, весьма молодящаяся.
   Завтра у меня самолёт. Бросить беззащитную женщину на произвол судьбы? Невозможно! Остаётся только одно. Я отправился вниз и продлил своё пребывание в «Луче Востока». Чёрт с ним, с Рождеством, всё равно – не мой праздник. Позвонил детям, наплёл что-то про радушие старых зоркинских друзей, они, конечно, огорчились… Ничего, даст бог, Новый год встретим вместе.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать