Назад

Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ей приснилась любовь

   Полиция подобрала на улице сильно избитую девушку и поместила ее в Батон-Ружский городской госпиталь. Но когда пациентка пришла в себя, выяснилось, что она совершенно ничего не помнит о своем прошлом, и психотерапевт Джизус Бертон придумал для нее новое имя – Мари. Молодой врач влюбляется в Мари и помогает ей начать новую жизнь. Но прошлое девушки властно напоминает о себе, грозя растоптать только что распустившийся прекрасный цветок любви.


Лина Баркли Ей приснилась любовь

1

   Когда она открыла глаза, они были полны беспомощности и страха. В ее сознании возникли слова, призывающие назад пустоту, но произнесенные, они лишь отогнали ее еще дальше. Пожалуйста. Пожалуйста. Не надо снова. Каждое слово только приближало ее к реальности. С каждым словом туман, обволакивающий ее сознание, становился все более прозрачным. Благословенного забвения больше не существовало. Она была жива, и теперь это уже необратимо.
   Молодая женщина дотронулась рукой до головы. Дрожащие пальцы скользнули по непривычно коротким прядям волос. Медленно, дюйм за дюймом на шрам, который пересекал голову от лба к затылку. Содрогнувшись от ужаса, она уронила руку и сосредоточила взгляд на коленях.
   Ей пришлось сделать усилие, чтобы унять в них дрожь. Теперь она уже немного владела собой. И вновь подняла глаза. Стараясь не смотреть на собственное тело, она стала медленно разглядывать все вокруг.
   Белое вокруг нее – это простыня, твердая опора под ней – кровать. Свет шел от небольшого окна сбоку. Оно было закрыто прочной сеткой, больше, пожалуй, похожей на решетку. Во всяком случае, окно надежно защищено.
   В поле ее зрения оказались белые стены и металлическая дверь с маленьким окошком, закрытым такой же сеткой. И больше не на чем было остановить взгляд. Все образы, которые возникали перед ней, напоминали фрагменты головоломки, старинной большой мозаики, у которой отсутствовали картинка с образцом.
   А еще был звук. Тихое горестное бормотание доносилось из той части комнаты, которую женщина еще не исследовала. Когда она с трудом повернула голову на несколько дюймов, обнаружился и источник звука.
   На такой же, как у нее, кровати, раскачиваясь взад-вперед, сидела старуха. Глаза ее были пусты, тело как будто бы одеревенело. Руки старухи, которыми она судорожно обхватила себя, сжимая тело в неистовом, отчаянном объятии, были напряжены. Она раскачивалась взад-вперед, и это мерное покачивание было так же реально, как и все во Вселенной.
   Молодая женщина отвернулась и крепко сомкнула веки, ее захлестнул знакомый страх. Но не было больше спасительной пустоты, в которой она могла бы укрыться. Звук собственного голоса разрушил темноту навсегда.
   Джизус Бертон осторожно закрыл за собой дверь комнаты и вышел в тускло освещенный коридор. В привычке тихо прикрывать дверь не было в данном случае никакого смысла. Двум женщинам по ту сторону двери это так же безразлично, как если бы он с силой хлопнул ею. Обе они были настолько далеки от действительности, что вряд ли обратили бы внимание на этот звук, если бы вообще услышали его.
   Старая миссис Трирз продолжала бы безостановочно раскачиваться. Длительное терапевтическое и медикаментозное лечение и даже электрошок не привели к положительному результату, – она оставалась равнодушной к внешнему миру. Ее любящая дочь, потеряв всякую надежду, вынуждена была не так давно поместить ее в это психиатрическое отделение госпиталя в Батон-Руж, откуда больную, вероятно, переведут, и уже окончательно, в федеральный институт в Брендвиле. Там она будет, возможно, раскачиваться до конца своих дней, запертая от мира, который она не желала знать на протяжении почти что уже десяти лет.
   И еще одна пациентка. Вспоминая о молодой женщине, лежащей без движения в соседней комнате, Джизус остановился около двери и прислонился к стене. Энни Нил. Она выглядела очень хрупкой и нежной. Ее каштановые волосы, безжалостно подрезанные, были мягкими и невесомо легкими, как у ребенка. Она тихо лежала на кровати, распахивая иногда свои огромные голубые глаза и глядя ими прямо перед собой. Глаза у нее были как у раненой лани.
   Энни Нил потрясла душу Джизуса как никогда раньше ни один из его пациентов. За все годы практики и общения с сотнями пациентов ни один из них не тронул его так, как эта молодая женщина. И не в голубых глазах дело или нежной, почти прозрачной коже и тонких чертах лица. Это слишком просто. Кем она была или не была на самом деле? В этом загадка. Это была ее тайна, она окутывала ее и не могла быть раскрыта.
   Возможно, если бы она очнулась от своего сна и поднялась с постели, все его фантазии были бы тотчас же развеяны. Действительно, ее аристократическая внешность никак не вязалась с тем, что говорили о ней полицейские. Если она на самом деле та, кем все ее считали, то это женщина, которая отказалась от себя задолго до того, как была найдена истекающей кровью на пустыре.
   – На какой вы планете?
   Джизус поднял глаза на крупную негритянку, которая стояла перед ним, уперев руки в бока и слегка улыбаясь полными накрашенными губами.
   – Кэрри, я не слышал, как вы подошли, – сказал он, возвращаясь к действительности.
   – Похоже, вы были за миллионы миль отсюда.
   – Сегодня какой-то очень длинный день.
   – Пойдемте, выпьем по чашечке кофе.
   Покорно – поскольку Кэрри повиновались все – Джизус прошел за идущей вперевалку женщиной в холл. Кэрри Янг – старшая медсестра – правила на восьмом этаже госпиталя железной рукой, не заботясь о том, чтобы одеть ее в бархатную перчатку. Она знала все и всех, каждую щелку и закоулок подведомственной ей территории. Ничто не ускользало от ее внимания, и Джизус Бертон, с его интересом к молодой женщине из пятнадцатой палаты, не был исключением.
   – Как идут дела в пятнадцатой?
   Джизус пожал плечами. Глубокое разочарование, которое он испытывал, не видя положительных изменений в состоянии Энни Нил, опять овладело им.
   Кэрри понимающе покачала головой, отвернулась и, протиснувшись мимо стола дежурного, распахнула дверь в комнату медперсонала, где всегда наготове был полный кофейник. Джизус вошел следом, кивнув двум ассистенткам психиатра и еще одной старшей сестре, которые, облокотясь на длинные стойки, потягивали темное густое пиво.
   – Вечеринка, а меня не позвали, да? – спросила Кэрри, встряхивая черными кудрями.
   – Барта Кевина нет на этаже, – объяснила белокурая медсестра скучающим голосом, – а большинство пациентов – на трудотерапии.
   – Спасибо, Рози. Я знаю, где пациенты, – сказала Кэрри.
   Это была обычная перепалка – Бертон облокотился на стойку, – и он уже привык к ним. Рози, надменная и элегантная, не любила работу, а авторитет Кэрри просто не переносила. Та же не уступала ей ни на йоту. Для доктора Бертона они олицетворяли собой два типа людей, работавших в отделении. У Кэрри были и сила и сострадание. У Рози – сила воли и холодная строгость. К счастью, среди персонала преобладали люди типа Кэрри.
   Одна из ассистенток повернулась к Джизусу.
   – Как ваша «подруга»?
   Все взгляды обратились на Бертона, и он попытался улыбнуться.
   – По-прежнему.
   – Я была в приемном покое, когда к нам поступила эта девушка, – сказала Рози. Давно, еще когда ее только назначили на восьмой этаж, она поняла, что Бертон не станет приветствовать ее нападки на Кэрри Янг. С тех пор Рози демонстрировала по отношению к нему подчеркнутую неприязнь. – Вы замещали священника этой ночью, не так ли, Джизус?
   Он кивнул, но уже без улыбки.
   Джизус, когда-то посвященный в сан священника, обнаружил, что его стремление служить одновременно Богу и человеку неосуществимо, и был вынужден отказаться от карьеры пастора ради психологии. Теперь он выполнял обязанности духовника только в исключительных случаях. Работа с пациентами, духовная поддержка их на пути к выздоровлению оказались его подлинным призванием. Именно в длительном общении с пациентами, каждый раз требующем от него полной отдачи сил, нашел он то, в чем видел для себя смысл деятельности. Ночь, когда молодая женщина была доставлена в госпиталь – окровавленная и без сознания, машиной полицейской «скорой помощи», – положила начало именно такого рода терапии.
   Энни Нил поступила к ним пять месяцев назад. Это произошло поздно ночью. Бертон смог продержаться эту ночь только благодаря кофе и в надежде на то, что его, вероятно, больше никогда не попросят замещать госпитального священника. Больница договорилась наконец о найме еще одного священника в помощь чрезвычайно перегруженному молодому человеку, занимающемуся этим сейчас.
   Двое из вновь поступивших уже скончались. В первом случае было смертельное ножевое ранение во время драки в закусочной, во втором – автокатастрофа. Он успокаивал родственников, читал молитвы, воздевал руки к небесам. Он то качал на коленях корчащегося от колик ребенка, то утирал слезы маленькой девочке, ожидающей рентгеноскопии сломанной руки.
   Когда машина полицейской «скорой помощи», завывая сиреной, снова подъехала к дверям приемного покоя, он уже приготовился к следующей трагедии и ждал, пока квалифицированная бригада приемного покоя делала свое дело. Молодая женщина, которую пронесли мимо него на носилках, была слишком бледна и неподвижна для живого человека, но дежурная бригада отказалась признать ее безнадежной.
   Ей повезло, что ее доставили именно в этот госпиталь. Персонал часто имел дело с такими случаями и был готов к ним. Слабые признаки жизни еще теплились в ней. Джизус наблюдал, как с женщины стянули дешевую блестящую ночную рубашку и подключили реанимационную аппаратуру. Длинные до пояса волосы, скомканные, в грязи и крови, были срезаны, голову выбрили, и стала видна зияющая рана. Лицо отмыли от безвкусной косметики. Бесстрастные манипуляции медсестер покоробили его, и он возмутился. Они рассмеялись и продолжали обрабатывать пациентку с грубоватой тщательностью. И спасли ей жизнь.
   Потом он пошел в кафе с сержантом полиции, сопровождавшим «скорую помощь». Это был его старый друг. Джизус Бертон и Чак Лоуч выросли в одном и том же квартале Батон-Ружа. Вместе они пробили себе дорогу от бедности и мелкого уличного хулиганства к другой жизни. Местные уроженцы, оба считали своим долгом работать, хотя и по-разному, на благо города, который был их родным домом.
   – Что тебе известно о девушке? – спросил Джизус у Чака.
   Золотовласый Чак, отличавшийся внешностью фотомодели мужского журнала мод, а также потрясающей меткостью в стрельбе, которая не раз находила применение, кивком подозвал сонную официантку, чтобы та налила им еще кофе.
   – Очередная попытка убийства проститутки. Только на этот раз не доведенная до конца. Если девчонка выживет, мы, может быть, арестуем ублюдка.
   – Расскажи, что ты знаешь.
   – Мы нашли ее лежащей лицом в грязи, на пустыре за баром «Красный бык» в конце Мэлком-стрит.
   – Долго она там пробыла?
   – Не очень. Иначе бы – умерла. Ты давно не был на улице?
   Джис кивнул.
   – Там холодина, а на ней почти ничего не было. Я удивлюсь, если, несмотря на потерю крови и переохлаждение, она выживет.
   – А почему ты решил, что она проститутка?
   Чак рассмеялся, обнажив крепкие белые зубы.
   – Окрестности бара, где ее нашли, – не для благородной леди. Я не думаю, что девчонка занималась там общественно-полезной деятельностью. Ты же видел, как она была одета и накрашена. Все приметы точно копируют убийства проституток, о которых мы знаем. Только на этот раз преступник сработал небрежно.
   – Продолжай.
   – Ну, обычно он бьет наповал. А затем душит их шарфом, который оставляет намотанным на шею как свою визитную карточку. Он проделал все так же и в этот раз, но, уходя, забыл убедиться, что она не дышит.
   – Тебе не кажется, что для него это довольно грубая ошибка?
   – Я уверен, что и он так подумает, когда прочтет об этом происшествии в завтрашней газете. Конечно, она к тому времени может умереть.
   Однако она выжила. Но молодая женщина, висевшая на волосок от смерти в течение трех месяцев, в конце концов вышла из коматозного состояния, чтобы оказаться в другом – состоянии полного равнодушия к окружающему миру?
   Вначале врачи думали, что из-за перенесенной ею травмы черепа у нее серьезно поврежден мозг. Затем стали полагать, что шок, который она испытала, находясь так близко от смерти, и драматические обстоятельства, предшествовавшие этому, привели ее рассудок в такое состояние, из которого ему уже никогда не выбраться. Прошло пять месяцев со дня трагедии. Полностью отключенная от внешнего мира, она была живой, но не жила.
   – Мистер Бертон не собирается сдаваться, не правда ли? – Кэрри легонько подтолкнула его вбок. – Если бы было можно одной только силой воли вылечить кого-нибудь, эта девушка давно бы уже ходила и разговаривала.
   – Мне кажется, что я заметил у нее сегодня какую-то ответную реакцию, – сказал Джис, допивая кофе. – Когда я обратился к ней, она слегка повернула голову, как бы следуя за звуком, и ее глаза казались менее пустыми.
   – А старая миссис Трирз ходила по воде, – съязвила Рози, – ведь среди нас появился волшебник.
   Джизус перевел взгляд на всегда невозмутимую и элегантную Рози. Она стояла в независимой позе, но со сложенными на груди руками и как бы защищалась от возможных нападок. Острый язык Джизуса был хорошо всем известен. Это была еще одна черта, которая не соответствовала общепринятому образу доброго, сдержанного психолога. На этот раз, однако, он простил колкость.
   – Вы знаете, – серьезно спросила Кэрри, – что доктор Фогрел собирается перевести Энни Нил в Брендвил вместе с миссис Трирз?
   – Ну, конечно, – сказал он, запуская пальцы в свои густые темные волосы. – Я удивляюсь, что он не сделал этого раньше…
   Пронзительный вопль оборвал конец его фразы. За ним последовал еще один. Бертон, уже на бегу, резко опустил чашку на стойку, обогнул стол, выскочил из комнаты и устремился в направлении, откуда доносились крики. Пациенты толпились в коридоре, одни возбужденно переговаривались, другие плакали, как потерявшиеся дети.
   Подоспевшие вслед за Джизусом врачи и сестры занялись этой возбужденной кучкой пациентов, предоставив Джису и Рози разбираться с источником криков. Опередив белокурую медсестру на несколько шагов, Джис остановился перед дверью пятнадцатой палаты. Ужасные вопли доносились оттуда.
   – Позвольте мне самому все уладить, – поспешно обратился он к Рози. – Если мы войдем оба, это может напугать ее еще больше. – Он толкнул дверь и шагнул в палату.
   Изменение в поведении Энни Нил было так разительно, что на секунду Джизус в изумлении остановился. Она теперь сидела на кровати, хотя, когда он оставил ее, она лежала без движения. Ее руки были прижаты к лицу. В этот момент крики смолкли, перейдя на жалобную мольбу.
   – Нет, нет, – раздавались стенания, которые, казалось, исходили из самой глубины существа Энни.
   – Все хорошо, – произнес он тихо. – Вы в полной безопасности. Все будет хорошо. – Поскольку Энни никто и никогда не навещал, стула у ее кровати не было. Джис переставил стул от кровати миссис Трирз и сел. – Все хорошо, – снова подтвердил он.
   Отняв руки от лица, молодая женщина повернула голову и взглянула на него так, как будто узнала. Чувства переполнили Джизуса. В его памяти возникли бесконечные часы, которые он провел у ее кровати, беседуя с ней, уговаривая ее вернуться к жизни. И вот она начинает возвращаться. Успех был небольшой. Но, начиная работу с Энни Нил, он не рассчитывал и на это.
   Рука Энни неподвижно лежала на кровати, и Джис прикоснулся к ней. Он сжал ее крепко, но без усилия, давая ей понять, что она может отнять ладонь в любой момент.
   – Вы поправляетесь, – произнес он. – Вы в безопасности. Вам никто не причинит вреда.
   Ее била дрожь. Изящная тонкая ладонь трепетала в его руке. Весь ее организм переживал тяжелый кризис. Однако Энни, похоже, пыталась успокоиться, обрести контроль. Она всхлипывала все реже, иногда замолкая на несколько минут. Помогая ей преодолеть шок, Джизус изучал полные ужаса голубые глаза. Они не были больше пустыми, они искрились слезами, повисшими на кончиках обрамлявших их угольно-черных ресниц.
   Дверь со стуком открылась, и с деловитым видом в комнату вошла Рози.
   – Это успокоит ее, – объявила она. – Пятьдесят миллилитров торазина должны на время ее унять.
   – Выйдите отсюда. – Бертон сказал это спокойно, не отрывая взгляда от Энни. Та снова задрожала и начала всхлипывать.
   – Это постоянное предписание, оставленное доктором Фогрелом в ее карте. Пустите меня.
   – Рози, сейчас же выйдите из комнаты.
   Авторитет Бертона в отделении был несравнимо выше, Рози повернулась и недовольно пошла прочь, бормоча угрозы и хлопнув напоследок дверью.
   – Они стараются помочь, – попытался он ободрить свою пациентку.
   Молодая женщина перестала дрожать, успокаиваясь от звука голоса Джиса. Он видел, как она сделала глубокий вдох и осторожно выдохнула. Он с удовлетворением наблюдал за тем, как она повторила это еще раз. Это была здоровая реакция на страх – попытка овладеть собой. Она сосредоточенно рассматривала свои ладони, потом медленно подняла взгляд на него.
   Джизус с трудом поборол желание снова дотронуться до ее руки. Все то спокойствие, которое хотел передать ей, он постарался вложить в интонации голоса и во взгляд.
   – Сейчас вы себя лучше чувствуете?
   Она кивнула. Бертон глотнул воздуха: он не ожидал ответа.
   – Вы действительно выглядите лучше, – продолжил он осторожно.
   – Где я?
   Голос у нее был приятный, мелодично-музыкальный.
   – Вы находитесь в Батон-Ружском городском госпитале.
   – Батон-Руж? – Она опять перевела взгляд на свои руки. Беспокойно переплетая пальцы, она пыталась понять смысл сказанного. Бертон заметил, как слезинка скатилась у нее по щеке к подбородку и упала на простыню. – Не понимаю.
   – Я знаю, вы испытываете сильное замешательство.
   – Кто я? – Она посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь найти в них ответ на этот очень важный вопрос. – Кто я? – повторила она. – Пожалуйста, ответьте мне.
   Джизус многое отдал бы за то, чтобы знать это. Он не был готов к тому, что она может забыть все. Она была Энни Нил, проститутка.
   Полиция провела детальное расследование по фактам этого неудавшегося убийства. Они разослали фотографии Энни, расспрашивали всех, кто мог что-либо знать. Когда все нити оборвались, ни к чему не приведя, они прекратили поиски. Будь она кем-нибудь другим, а не тем, кем ее считали, они, возможно, продолжили бы попытки идентифицировать ее личность. Но в данном случае – какой имело смысл опознание такого типа девицы, находящейся к тому же в коматозном состоянии?
   – Вы можете вспомнить хоть что-нибудь? – спросил Джис.
   Ее глаза были мягкого насыщенного голубого цвета, цвета дикого лесного цветка. Сейчас они затуманены страхом. Пытаясь побороть его, она встряхнула головой.
   – Кто я? – повторила она с отчаянием в голосе.
   – Мне очень жаль. Я не знаю.
   Она задышала чаще, с силой втягивая в себя воздух, слезы покатились по ее щекам и закапали на простыню.
   – О, мой бог, – простонала она.
   Джис присел на край кровати. Инстинктивно он притянул ее к себе. Внезапно дверь открылась, и в палату вошел невысокий человек.
   – Что здесь происходит? – Тихую комнату заполнил требовательный голос.
   Молодая женщина застыла, закрыв лицо руками. Джизус поднялся и встал рядом с ней. Доктор Фогрел подошел к больной и взял ее за подбородок влажной, мягкой рукой.
   – Итак, у нас тут перемены. – Он рывком поднял ее голову, с раздражением отрывая ее руки от лица. – Вы знаете, где вы находитесь?
   Глядя на него дикими глазами, она пыталась освободиться.
   – Все еще не может говорить, – сделал он вывод.
   – Она заговорит, – процедил Джизус сквозь стиснутые зубы. – Если вы дадите ей такую возможность.
   – Вы знаете, где вы находитесь? – спросил психиатр.
   Освободившись от цепких пальцев доктора Фогрела, женщина несколько раз тряхнула головой. Потом остановилась и медленно кивнула.
   – Да. Я в Батон-Ружском городском госпитале.
   – Хорошо. – Он взял Энни за кисть руки, как бы желая нащупать пульс. – Назовите ваше имя.
   – Я…… Я не знаю. – Девушка заплакала.
   – Она не ориентируется в окружающей ситуации, – объявил доктор Фогрел. – Растеряна, вероятно, галлюцинирует. Я назначил ей торазин. Не вмешивайтесь больше, Бертон, или я буду вынужден выдворить вас из отделения навсегда.
   – Если вы будете накачивать ее транквилизаторами, она никогда ничего не вспомнит.
   – Вы ставите под сомнение мой профессионализм?
   Они остановились у двери.
   – Да.
   – Да как вы смеете?!
   – Если вы не отмените свое предписание, я поставлю вопрос о вас перед комиссией по этике, Фогрел.
   Оба знали, что это пустая угроза. Было очень мало психиатров, желающих работать в такой больнице. Если только он умышленно не уморит пациентов, доктор Фогрел мог быть уверен, что не потеряет работу, пока не захочет уйти сам. Но даже несмотря на то что Джизус не мог причинить доктору Фогрелу серьезных неприятностей, он мог существенно затруднить его работу. А тому меньше всего хотелось осложнять себе жизнь.
   – Я предупреждаю вас, – сказал психиатр, распахивая дверь и устремляясь в коридор, – или вы прекратите вмешиваться, или перейдете на работу в обслуживающий персонал.
   Джизус спокойно слушал угрозы, стоя у двери. Удовлетворенный тем, что Фогрел, хотя бы временно, ретировался, Джис вернулся к кровати молодой женщины.
   Энни была еще более бледной, чем раньше, темные ресницы только подчеркивали белизну кожи. Почувствовав его приближение, она открыла глаза и попыталась улыбнуться:
   – Спасибо. Вы хотели мне помочь. Я благодарю вас за это, – прошептала она.
   Ее слова, ее безукоризненная интеллигентная речь звучали странно, если учитывать то, что он знал о ней. Джис рассматривал очертания ее лица. Они вполне соответствовали манере разговаривать. Она говорила как выпускница престижного университета. В речи слышался мягкий южный акцент.
   – За последние полчаса на вас обрушилась масса впечатлений. Вам следует отдохнуть.
   Ее веки сомкнулись раньше, чем он успел договорить. Бертон прислушался к ее ровному дыханию. Когда оно стало более глубоким и редким, он тихо встал и вышел в коридор.
   Было время передачи дежурства вечерней смене. Джис увидел Рози и двух ее помощниц, ожидавших, пока отопрут дверь, находящуюся рядом с постом медсестры, и выпустят их из отделения. Кэрри еще сидела за столом, передавая дела женщине, которая займет ее место в следующей смене. Взглянув на направлявшегося к ней Джизуса, она нахмурилась и покачала головой, как бы предостерегая его.
   Он понял, в чем дело, когда увидел выходящего из ординаторской высокого человека, Бертон надеялся, что доктор Спайк Томпсон, главный психиатр, отложит объяснение с ним до завтрашнего дня. Очевидно, он надеялся напрасно.
   – Бертон? Я хочу видеть вас в комнате отдыха. Прямо сейчас.
   Кивнув, Джизус проследовал по коридору за доктором Томпсоном. В комнате отдыха, как обычно, никого не было. Сев на свободный стул рядом с шефом, Бертон стал ждать.
   – Я думаю, вы догадались, что доктор Фогрел говорил со мной о вашем вмешательстве в его дела.
   Доктор Томпсон был человеком с внушительной внешностью и говорил всегда спокойно, хорошо поставленным голосом. Свое недовольство он выражал приподнимая брови, поджимая губы и сверкая карими глазами. Джис прекрасно ощущал его ярость, которая скрывалась за осторожным подбором слов.
   – Я знал, что он будет говорить с вами. Но рассчитывал, что это будет завтра.
   – Почему?
   – Потому что, – Джис взглянул на часы, – я нахожусь здесь вот уже двенадцать часов.
   – Тогда будем говорить коротко и конкретно. Вы не имеете права отменять никаких предписаний лечащего врача.
   – Я знаю. – Бертон старался не показать своего раздражения.
   – Почему тогда вы спорили с Фогрелом?
   – Потому что его предписание наносило вред здоровью пациента. Я долгое время работал с ней. Для Фогрела она – лишь имя на табличке. Даже нет. Просто обозначение покоящегося на кровати тела, которое он видит не чаще двух раз в неделю на протяжении одной минуты.
   – Вы же знаете, как он загружен.
   – Да. И каков он сам, я тоже знаю.
   – То есть?
   – То есть у него на все один ответ – доза торазина. Между тем сегодня в состоянии пациентки произошли огромные изменения. – Голос Джизуса смягчился, в нем зазвучала гордость. – Пять месяцев она ни на что не реагировала, Спайк. Сегодня она говорила со мной, она задавала вопросы. Для того, кто не видел ее прежнего состояния, ее поведение выглядело бы совершенно нормальным. Фогрел даже не заметил этого.
   Слушая Бертона, доктор Томпсон молчал. Каждый из них знал, в чем дело. Джизус понимал, что Спайк Томпсон обязан поддерживать авторитет лечащих врачей, но он знал также, что главный психиатр был честным человеком. Он не принимал доктора Фогрела на работу и, возможно, не одобрял многих его решений. Сам прекрасный психиатр, Спайк оказался в щекотливом положении. И он слишком уважал себя, чтобы поступать не так, как считал нужным.
   – Я передам доктору Фогрелу, чтобы он не назначал ей ничего, кроме обычных успокоительных, – сказал Томпсон. – Курс лечения он будет согласовывать со мной. – Доктор Томпсон встал и подал Бертону руку. – Идите домой и основательно выспитесь.

2

   Свернувшись на кровати клубочком, девушка из пятнадцатой палаты смотрела, как раннее утреннее солнце с трудом пробивается сквозь частую сетку на окне. Она всеми силами пыталась преодолеть овладевавший ею страх. Прошлая ночь была бесконечной. Сиделки входили несколько раз, нарушая ее тревожную полудрему. Им не приходило в голову, что она их замечает, а ей не хотелось показывать им, что она не спит. Вместо этого она тихонько наблюдала, как они хлопочут в палате.
   Почему она здесь? Она пыталась отогнать от себя самый страшный вопрос, но он всю ночь мучил ее, всплывая из глубины подсознания. Кто она такая? Какие обстоятельства привели ее в это место и стерли из памяти воспоминания о прошлой жизни?
   Паника охватывала ее, проникая в каждую клеточку существа. Она знала, что если поддастся ей, то найти какой-нибудь ответ будет вообще невозможно. Но, казалось, что паника была сильней ее. Все подавляющая, все разрушающая.
   Отчаявшись, она отвернулась к стене и попыталась вспомнить лицо того темноволосого человека, который пришел к ней на помощь прошлой ночью. У него было волевое лицо. Не красивое в классическом смысле, но удивительно мужественное. Его глаза притягивали к себе, смягчая резкие, почти грубые черты лица. Он очень располагал к себе, он чувствовал и понимал ее страдания. Но была у него еще одна особенность, которая угадывалась в его пристальном взгляде. Этот человек не привык уступать. Он привык бороться за то, во что верил.
   Какое-то движение за дверью вывело ее из задумчивости. Инстинктивно она напряглась, ожидая, что ей причинят боль.
   Это была всего лишь сиделка с подносом. С привычной заботливостью она скользнула взглядом по женщине.
   – Я принесла вам завтрак. Сейчас я его поставлю и покормлю сначала миссис Трирз. А потом вас.
   – Спасибо, – сказала она с усилием. – Я поем сама. Не могли бы вы сказать мне сначала, где ванная?
   Сиделка уставилась на нее, и от удивления поднос в ее руках задребезжал. Благодаря профессиональному опыту, она, к своей чести, не уронила его. Вместо этого она аккуратно поставила его на подоконник и подошла к кровати.
   – С огромным удовольствием, – сказала она, широко улыбаясь.
   Девушка несмело улыбнулась в ответ. Она очень мало понимала из того, что происходило с ней, никак не могла разобраться в своих опасениях. Но одно было совершенно ясно. Она должна восстановить свои силы. Она должна восстановить свою память. Глубоко вздохнув, она села на кровати и опустила ноги на пол.

   Джизус спал как убитый. Только далеко за полночь попал он к себе домой и добрался наконец до кровати. Выйдя из больницы, он почувствовал, что вовсе не стремится к уединению, которое ожидало его дома и которое он обычно ценил. Ему хотелось женского общества.
   Джанет Кертис, психолог, его подруга по аспирантуре, не сочла за обиду его внезапное приглашение. Они пообедали в ресторане «Аркада» возле ее дома, долго разговаривали, пока глаза их не стали закрываться от усталости. Говорил преимущественно он, а Джанет слушала.
   Дженни понимала его. Она однажды призналась Джису, что почти любит его, хотя не рассчитывает, что их отношения станут когда-нибудь чем-то большим, чем крепкая дружба. Жизнь не вовремя свела их вместе. Первые интимные встречи показали им, что именно является главным для каждого из них: их карьера, независимость и, что не свойственно любовникам, желание сохранить в неприкосновенности какую-то часть своей души. Теперь она осталась для него только собеседником, человеком, который может поддержать, подругой, которую иногда он мог бы обнять.
   – Мы никогда не говорили так о других пациентах, – заметила Джанет, когда Джизус рассказал ей о женщине из пятнадцатой палаты.
   – Она поразила мое воображение. Она настолько беззащитна. Это чудо, что она жива и что теперь ожило и ее сознание.
   – Джис, в твоей жизни явно не хватает женщины.
   Он пожал плечами, спрашивая себя, неужели Джен заметила в нем что-то такое, чего не ощущал он сам?
   – Я думал, что мы пришли к соглашению, что я не буду предлагать себя тебе в иной роли кроме друга.
   – Это было много месяцев назад. Теперь, похоже, ты готов к тому, чтобы испытать себя в ином качестве.
   Он разделил с Джанет постель, а ее слова все продолжали звучать у него в голове.
   В половине десятого он наконец проснулся. Хотя это его выходной день, но ему некогда было валяться в постели и строить планы, чем сегодня заняться, ведь он обещал Энни Нил, что будет утром в госпитале и зайдет к ней. Джис не собирался нарушать своего слова.
   В одиннадцать часов, выбритый и освеженный душем, он уже входил на восьмой этаж больницы.
   Перемены, которые произошли в пятнадцатой палате, заставили его остановиться и постучать, прежде чем открыть дверь. Миссис Трирз монотонно раскачивалась на своей кровати, но другая была пуста. У окна он увидел худенькую фигурку Энни Нил.
   – Привет. – Джизус дал ей знать о своем присутствии как можно более обыденным и естественным тоном.
   Она удивленно обернулась на звук его голоса. Розовая краска проступила у нее на щеках, пальцы ухватились за ворот больничной ночной рубашки, инстинктивно пытаясь запахнуть его.
   Ее очевидно смущала скудость одеяния.
   Хотя в результате перенесенной травмы девушка сильно похудела, все равно бросалось в глаза, что она очень изящно сложена. Голова была гордо посажена, ее красивые очертания угадывались под коротко остриженными мягкими вьющимися волосами. Маленькие каштановые пряди обрамляли лицо и спускались сзади до середины шеи. Они частично закрывали шрам, который со временем побледнеет и скроется под пышными кудрями.
   – Я рада, что вы пришли, – сказала Энни, как бы извиняясь за свое замешательство. Она присела на край кровати и попыталась улыбнуться, но затравленное выражение глаз почти свело на нет все ее усилия.
   – Как вы себя чувствуете сегодня? – спросил Бертон.
   – Растерянной.
   – Это понятно. – Он не торопил ее.
   – Слабой.
   – Тоже понятно.
   – Никто мне ничего не объясняет.
   Джизус помрачнел. Он знал, что сиделки опасались, что могут невольно вернуть ее в прежнее состояние. Но ощущения, которые она должна была испытывать, не получая ни от кого никаких сведений, могли привести ее в это состояние гораздо быстрее.
   – Я постараюсь ответить на ваши вопросы.
   Она явно почувствовала облегчение. Джис увидел, как затрепетали длинные ресницы, когда она опустила взгляд на руки и еще раз удивилась их непривычному сочетанию с рукавами больничной рубашки.
   – Расскажите мне, что это за место?
   – Лучше я покажу вам его. – Джизус вышел в холл и привез оттуда кресло на колесиках. Толкнув дверь спиной, он подкатил его к кровати. – Мы поедем на прогулку.
   Она колебалась. Он почти физически ощущал внутреннюю борьбу, которая в ней происходила. Кровать была уже знакомым и безопасным местом, кресло – незнакомым.
   – Вы все время будете со мной?
   Он кивнул.
   С легким вздохом она встала и пересела в кресло. Джис стянул с кровати одеяло и закутал ее. Она была так тонка, что в кресле оставалось еще много свободного места.
   – Мы намерены вас немного откормить, – сказал он, чувствуя, что ее смущают его невольные прикосновения.
   – Еда очень вкусная.
   – Значит, вы явно поправляетесь. А госпитальная еда и должна быть вкусной.
   По коридору бродили пациенты, и, толкая коляску к выходу, Бертон то и дело останавливался поговорить с ними. Подкатив кресло к выходу с этажа, он подождал, пока Кэрри сходит за ключом, чтобы отпереть дверь, выходящую на лестничную клетку, и через минуту они были уже у лифта.
   Джис взглянул на руки женщины, сжавшие подлокотники кресла. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Он присел на корточки, чтобы быть с ней вровень.
   – Если это слишком пугает, я могу доставить вас обратно в вашу комнату.
   Секунду Энни взвешивала его предложение. Она колебалась между желанием начать возвращение к жизни и страхом, опасалась, что, согласившись, окажется лицом к лицу с неведомой опасностью, ощущение которой все еще существовало в глубине ее сознания.
   – Все слишком пугающе, – мягко ответила она. – Но не думаю, что я когда-либо была трусихой. – Она слегка выпрямилась в кресле. – Я хочу посмотреть, где нахожусь.
   – Я как раз собираюсь показать вам часть нашего госпиталя. Об остальном расскажу потом.
   В лифте он нажал кнопку следующего этажа, где находился солярий.
   – Батон-Ружский городской госпиталь – это больница общего типа, рассчитанная на пятьсот коек. Госпиталь славится своей службой «скорой помощи», кардиологией, блоком интенсивной терапии и психиатрическим отделением.
   Услышав последние слова, Энни насторожилась.
   На девятом этаже Джизус направил кресло в сторону солярия, кивая в ответ на приветствия тамошнего персонала. Это был теплый день. В апреле погода в этих местах неустойчива – то жара, то холод, сегодня же ярко светило солнце. Бертон распахнул стеклянные двери, ведущие на вымощенную плитами террасу, и вывез туда кресло. Выбрав местечко, где тень, отбрасываемая стеной здания, защитила бы пациентку от ярких лучей, он остановил коляску.
   Ее глаза были зажмурены, казалось, что появление на открытом воздухе стало слишком сильным потрясением для Энни. Но Джис с удовлетворением заметил, что она делала отчаянные попытки открыть их. Она сделала глубокий выдох, вытесняя из легких остатки тяжелого больничного воздуха, после чего они оба продолжительное время молчали.
   Когда Бертон снова взглянул на ее лицо, он увидел на щеках слезы.
   – Вы знаете, почему плачете? – спросил он мягко.
   – Это все солнце.
   Он молча смотрел на нее.
   – Я почти забыла.
   Джизус понял. Она заново знакомилась с самыми естественными вещами. Отталкиваясь от них, она сможет перейти потом и к более сложным.
   – Почему входные двери запираются на ключ?
   – Чтобы пациенты не выходили за пределы этажа.
   – А почему этого нельзя делать?
   – Потому что это может им повредить.
   Бертон знал, к чему она ведет разговор. Он хотел, чтобы осознание положения пришло к ней постепенно. Тогда это меньше травмировало бы ее душу.
   – Почему сиделки не измеряют температуру? Почему эта старая женщина все время раскачивается? Почему я в психиатрическом отделении? – В ее голосе прозвучала мольба.
   Джизус полез в карман за носовым платком.
   – Потому что ваш мозг был отключен от внешнего мира.
   Он прижимал к себе ее голову. Узенькие плечи вздрагивали от рыданий. В ее позе было столько безнадежности и отчаяния! Если бы он мог взять на себя ее боль, если бы это было возможно! Положив платок ей на колени, он погладил короткие пряди волос. Они были словно шелковые.
   – Сколько же времени? – спросила наконец Энни, все еще всхлипывая.
   – Вы поступили в ноябре. Сейчас апрель.
   Она подняла голову, видно было, что она пытается сосредоточиться.
   – Целых пять месяцев!
   – Какое-то время вы находились в состоянии комы, потом физическое состояние пришло в норму.
   Было непостижимо, что они сейчас сидят на террасе и обсуждают ее избавление от психического кризиса, которое еще день назад казалось просто невозможным. Но Джизус знал, что в психиатрии, как и в любой другой области медицины, бывают свои чудеса.
   – Сейчас ваш мозг выздоравливает, – осторожно объяснил Джис. – И пройдет еще немало времени, прежде чем все, что вы забыли, встанет на свои места. Со временем вы все вспомните.
   – Вы сказали, что меня нашли полицейские.
   – Да.
   – Где?
   Он постарался приукрасить неприятную правду.
   – На пустыре позади ресторана. – Бар «Красный бык» вряд ли можно было назвать рестораном, но небольшое преувеличение в данном случае можно было простить.
   – Было у меня что-нибудь особенное, что-нибудь характерное?
   – Нет. За исключением раны, оставленной убийцей.
   – Вы знаете, что на мне было надето?
   – Ночная рубашка.
   – Только ночная рубашка?
   Джизус был уверен, что его слова привели ее в замешательство. Как-то это противоречило сведениям о ней.
   – Рентгеноскопия показала, что вам около двадцати пяти лет. До получения травмы у вас было хорошее здоровье, хотя остались следы прошлых ушибов и обезвоживания организма.
   Девушка встряхнула головой, как бы пытаясь избавиться от той картины, которую он нарисовал.
   – Должно быть что-то еще.
   – Я бы очень хотел вам помочь, – сказал Бертон.
   Это было правдой. Он действительно очень хотел. Энни Нил не была исключительной пациенткой, о которой он так заботился, но она была первой, которая завоевала его сердце. Она доверяла ему, он вызвал ее из мрака, и с ним она чувствовала себя в безопасности. Через некоторое время это чувство могло перерасти в нечто большее. Но для этого не было времени. Пройдет еще несколько дней, и ее переведут в федеральный институт в Брендвиле.
   – Полиция пыталась узнать, кто я такая? – Она слегка нахмурилась. – Кто-нибудь пытался разыскивать меня?
   Джизус сделал усилие, чтобы его голос звучал как можно более ободряюще.
   – Полиция пыталась, но им не за что было ухватиться. И никто из тех, кто знает вас, до сих пор не заявил о себе. Это, конечно, не значит, что они никогда не объявятся.
   Она сложила руки на коленях и смотрела них пристально, перебирая пальцами, пока не успокоилась.
   – Почему вы не рассказываете о себе? Вы психиатр?
   Он улыбнулся тому, с какой нескрываемой неприязнью произнесла она последнее слово.
   – Нет. Я психотерапевт.
   – Я не знаю, как вас зовут.
   – Джизус Бертон.
   – Доктор Бертон?
   – Джизус, можно Джис.
   Она позволила себе слегка улыбнуться.
   – Теперь я, в свою очередь, должна была бы представиться. Только я не могу.
   – Вы были записаны как Энни Нил.
   Она поморщила нос, вслушиваясь в звучание непривычного для нее имени.
   – Это не значит, что его нельзя изменить. Хотите придумать что-нибудь, что вам понравится больше?
   Она не ответила на вопрос.
   – Вы знаете много случаев, похожих на мой?
   – Нет.
   – Это означает, что мне будет трудно помочь, да? – Нескончаемый ряд лет, которое она проведет, не зная собственного настоящего имени и своего прошлого, возник в ее воображении.
   – Есть случаи заболеваний, с которыми мы сталкиваемся очень часто, и все же не нашли способа преодолеть их. Тот факт, что они хорошо изучены нами, мало помогает. В вашем же конкретном случае я рассчитываю на успех.
   Она медленно подняла на него глаза.
   – Потому что вы хотите, чтобы так было.
   Бертон удивился тому, как она задает вопросы. Ход ее мыслей был последователен, форма выражения – очень точной и каждый раз соответствующей ситуации. Человеческий мозг все-таки оставался загадкой. Ученые исследуют его, выдвигают гипотезы, формулируют теории; но его тайны оказываются неподвластны самому острому уму.
   – Почему вы так смотрите?
   – Вы изумляете меня, – честно ответил Джис. – Восстановление вашей памяти происходит прямо на глазах.
   – А вы долгое время считали, что этого вообще никогда не произойдет?
   Теперь она уже даже читала мысли по выражению его лица. Бертон улыбнулся.
   – Я никогда не оставлял надежды.
   – Спасибо вам за это.
   – Теперь я отвезу вас назад. – Он поднялся и встал за спинкой кресла.
   – Джис?
   Он удивился тому, как приятно звучит его имя.
   – Да?
   – Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня.
   – Вы все это сами сделали.
   – Но не самостоятельно.
   Она устало откинула голову на спинку кресла. К тому времени как они добрались до лифта, Энни уже крепко спала.

   – Она не проснулась даже тогда, когда я укладывал ее на кровать.
   Джизус рассказывал Кэрри Янг об их разговоре с Энни. На секунду он вспомнил, как ощутил хрупкую женственность Энни, когда поднял ее на руки и уложил, накрыв одеялом. Она продолжала крепко спать, слишком измученная, чтобы чем-то, кроме благодарного вздоха, отреагировать на его заботу.

   Энни Нил скованно улыбнулась женщине средних лет, которая была представлена ей как дочь миссис Трирз. Та не смогла скрыть удивления той поразительной переменой, которая произошла с соседкой ее матери. Пока женщина суетилась, подготавливая мать к прогулке на кресле-каталке, она продолжала бросать изумленные взгляды на противоположную кровать.
   – Если бы моя мать могла так поправляться.…
   Ее слова относились к сиделке, которая помогала ей вывезти кресло в коридор, и, когда дверь закрылась, оборвав конец фразы, слезы выступили на глазах Энни. Для нее стало совершенно ясно, что еще день назад она была такой же, как миссис Трирз.
   Почти весь день Энни просидела на кровати и только перед обедом, утомленная и упавшая духом, немного вздремнула. Она лежала прикрыв глаза, и ей хотелось прогнать голоса, звучавшие в возбужденном мозгу. Но они все продолжали настойчиво повторять разговор, который она вела с Бертоном несколько часов назад. Жаль, что ее воспоминания обо всей остальной жизни не были такими же кристально ясными. У нее не было слез, чтобы плакать. Девушка лежала на кровати совершенно неподвижно, и ей хотелось забыть ту правду, которую обрушил на нее как ушат воды доктор Фогрел. Правда была отвратительной и ужасной.
   Дверь открылась и тихо закрылась, и, как всегда, она напряглась, боясь открыть глаза. Ее преследователь мог явиться и сюда. Энни не могла подобрать другого слова для человека, внушавшего мистический ужас каждой клеточке ее существа. Беспомощная, она ждала, что ей причинят боль, и, когда этого не произошло, заставила себя открыть глаза, все еще чего-то опасаясь. Джизус стоял около кровати, и чувство облегчения заполнило ее всю, разметая страшные раздумья.
   – Я думал, вы спите.
   Слова доктора Фогрела снова возникли у нее в памяти. Они были так же ужасны, как и образ ее преследователя. Слезы наполнили ее глаза, и она опять закрыла их.
   – Уходите.
   Она услышала звук пододвигаемого к кровати стула и отвернулась, желая, чтобы Бертон оставил ее одну.
   – Уходите, – повторила она.
   Джизус смотрел на нее, пытаясь понять, что заставляет Энни так страдать.
   – Что вас так расстроило?
   – Правда.
   Джис не спешил отвечать.
   – Правда, которую вы не позаботились мне открыть.
   – А что это за правда? Вы с кем-то разговаривали?
   Энни не пошевелилась. Только слезы, покатившиеся по щекам, показали ему, что она слышит его.
   – С сиделкой?
   Энни не ответила, и только глубокий вздох дал понять Джису, что он на правильном пути.
   – Итак, доктор Фогрел приходил сюда повидать вас.
   – Почему вы не сказали мне, что я была…… проституткой? – От усилия, с которым она произнесла последнее слово, ее голос дрогнул. – Почему вы не сказали мне, что кто-то пытался убить меня? О боже, лучше бы ему это удалось!
   В какой-то момент Бертону захотелось схватить ее и встряхнуть. Его переполняла ярость. Зачем доктор Фогрел рассказал то, к чему она была еще совсем не готова? Но он злился и на нее тоже. Она стала сдаваться.
   – Каждая жизнь бесценна, – наконец произнес он.
   – Ну да. Теперь, по крайней мере, понятен ваш интерес ко мне. Кто же, как не заблудшая душа, нуждается в том, чтобы ее наставили на путь истинный.
   Ее слова больно ранили Джизуса. Но он врач и ответил так, как должен был ответить:
   – Что вы сделаете со своей жизнью, решать вам. Я здесь только для того, чтобы помочь вам вернуться к ней.
   – Простите, – сказала Энни, всхлипнув.
   – Вам не за что извиняться.
   – Безусловно есть. – Она старалась преодолеть страдание. – Безусловно есть много такого, о чем я должна сожалеть.
   Для Бертона было совершенно очевидно, что беседа с ней доктора Фогрела ничуть не приоткрыла завесу ее памяти. Энни все так же блуждала в потемках, пытаясь собрать воедино обрывки известной ей информации. Она не помнила своего прошлого.
   Наконец она немного успокоилась.
   – Я не хочу об этом больше говорить.
   – Хорошо. Мы и не будем. – Он попытался найти более безопасную тему. – Мне нужна ваша помощь в одном вопросе.
   Она подняла на него еще мокрые от слез глаза.
   – Я не хочу больше называть вас пациенткой из пятнадцатой палаты. И, как я понял, Энни Нил тоже вас не устраивает. Вам нужно подобрать себе новое имя.
   – Мне все равно. Называйте меня, как хотите.
   Джизус не отступал.
   – Есть ли какая-нибудь запомнившаяся вам историческая личность или персонаж, чье имя вы хотели бы взять себе?
   – Как насчет Марии Магдалены? – Вся горечь открытия своей прежней жизни, которая обрушилась на нее сегодня, прозвучала в ее вопросе. – Это такая замечательная аналогия. Проститутка, спасенная сыном Божьим.
   – Вы сейчас не проститутка, а я – не священник. Я просто Джизус Бертон, а вы – женщина, которой нужно иметь имя. – Он склонился к ней и заглянул ей в глаза. – Но мне нравится это имя. Мария Магдалена прожила полезную, поучительную жизнь. Я буду звать вас Мари.
   Она избегала смотреть на него, отводя взгляд от его глаз, светившихся теплотой и сочувствием. Но его слова все еще звенели у нее в ушах. Мария… Мари. Она почувствовала, что погружается во мглу, и только присутствие Джизуса связывает ее с действительностью.
   Мари, дорогая, не беги так быстро по ступенькам. Это голос человека, зовущего ее из тьмы. В отличие от ее преследователя, его образ не становился туманно расплывчатым, только он был очень далеко. Мари, дорогая… Потом все исчезло.
   Она не знала, сколько времени это длилось. Когда она открыла глаза, Джизус все еще смотрел на нее, его пальцы лежали на ее руке. Их глаза встретились. В его взгляде было сочувствие, но и не только это. Что-то первобытное промелькнуло в нем. Она инстинктивно поняла, что не являлась для него такой же пациенткой, как все остальные.
   – С Мари будет все хорошо, – прошептала она. – Просто отлично. – Она опустила глаза и глубоко вздохнула. – Спасибо, Джис. Я чувствовала себя такой… мерзкой.
   На секунду он сжал ей плечо, затем повернулся, чтобы уйти.
   – Спите спокойно ночью.
   – Спасибо. – Новоиспеченная Мари проводила его взглядом, пока дверь за ним не закрылась, и заставила себя поверить в то, что ее смелость и сила не исчезли вместе с его уходом.

3

   Мари сидела на кровати и читала февральский выпуск журнала «Ньюсуик». Он давно устарел, но это не имело для нее никакого значения. Она ничего не знала о тогдашнем положении в мире. Она ничего и ни о чем не знала.
   Это один из парадоксов потери памяти – она помнила общие сведения, такие, как имя президента или названия сорока трех из пятидесяти столиц штатов. Она была в курсе полемики об экономике и разоружении. Легко всплывали в памяти названия телевизионных передач, и иногда она обнаруживала, что может подпевать некоторым песенкам, передаваемым по дребезжащему радиоприемнику, который постоянно бубнил в больничном кафетерии. Правда, так обстояло только со старыми песнями.
   Она только что вымыла голову, и мягкие локоны рассыпались вокруг лица. Переодевшись в чистую больничную рубашку, она приспособила вторую в качестве платья. Грубая ткань касалась ее бедер, и она завидовала другим пациентам, у которых были настоящие ночные рубашки и какая-то верхняя одежда. Но некому было принести ей все это из дома. Возможно, у нее и не было дома.
   – Мари?
   Знакомый голос мгновенно наполнил ее ощущением тепла.
   – Джис. Входите.
   Он подошел к кровати, отметив с удовлетворением, что они одни. Она улыбалась, и весь ее вид явно свидетельствовал о начавшемся выздоровлении. Джизус внимательно разглядывал ее. За неделю, прошедшую со времени возрождения, она немного прибавила в весе, и угловатые формы ее тела стали округляться. Бескровное лицо изменило цвет, сквозь белизну кожи проступил нежный оттенок бледной розы. Ее волосы с каждым днем все больше отрастали. И она научилась очень искусно прикрывать ими свой шрам. Глядя на нее, уже очень трудно было заметить следы полученной ею травмы.
   – Где ваша соседка?
   – Дочь повезла ее на прогулку по этажу. Никогда в жизни я не встречала такой преданности. – Мари замолчала, поняв внезапно, что именно она сказала. На ее губах появилась слабая улыбка. – Интересно, так ли это на самом деле? Откуда мне знать, что я встречала? Иногда я забываю на секунду, что не владею своей памятью.
   – Где-то внутри вас воспоминания продолжают жить. Вы потеряли не память, а только свои воспоминания о прошлом. Они непременно вернутся.
   – Когда я пытаюсь заглянуть в него, то всегда испытываю страх. Мой… – Она внезапно оборвала себя, и Бертон заметил, как напряглись у нее пальцы.
   – Мари, – тихонько позвал он ее.
   – Мой… ночной кошмар.
   Джизус напряженно слушал.
   – Но ведь это не память, это сон, страшный сон.
   – Расскажите, Мари.
   Выражение его глаз завораживало. Было очень трудно противостоять Бертону, даже если он вынуждал ее идти дальше, чем она хотела.
   Она попыталась мысленно воспроизвести сон.
   – Это всегда бывает одинаково, снова и снова одно и то же. Я лежу на кровати в маленькой темной комнате. Ко мне приближается человек. Я не могу разглядеть его лица, потому что он всегда окутан туманом. Я цепенею от ужаса, ожидая, что он причинит мне боль. Хочу вскочить с кровати и бежать, но не могу. Он наклоняется ко мне и шепчет.
   – Что он говорит?
   Мари словно бы не слышала вопроса.
   – Когда он подходит ко мне, я просыпаюсь.
   – Что он говорит?
   Она пыталась совладеть с голосом, чтобы не выдать чувства унижения. Если она не ответит, Джизус поймет, как больно это ранит ее.
   – Он говорит, что я и есть та, кем вы все меня считаете.
   Джис почувствовал, как Мари отдаляется от него.
   – Простите, мне больно видеть, как вы страдаете, – искренне признался он. – Я знаю, вы не хотели мне этого говорить.
   Мари пожала плечами.
   – Это лишь доказывает то, что все так и есть на самом деле, не правда ли? Даже человек из ночного кошмара называет меня проституткой.
   – Потому что это вы постоянно думаете об этом.
   – Что я думаю, так это то, что ни в чем нет никакого смысла. Снова и снова я мысленно возвращаюсь к этому, но ничего не помогает.
   – Все образуется. Главное, вы набираетесь сил.
   – И кошмары приходят все реже.
   Джизус положил руку ей на плечо.
   – Я рад этому.
   На секунду их глаза встретились, и оба почувствовали, что их связывает нечто такое, чего никто из них не решился бы облечь в слова.

   Новый санитар был на редкость неаккуратен. Сэлли Хоторн, старшая сиделка шестого этажа, в жизни не встречала более неорганизованного подчиненного. К тому же он оказался ленив и дерзок. Всю неделю она жаловалась, что на шестом этаже не хватает рабочих рук, особенно в ночную смену. Руководство госпиталя наконец вняло мольбам и наняло ей нового сотрудника, правда, с испытательным сроком. Если бы она прогнала его, то никакие жалобы больше не были бы приняты всерьез.
   – После того как вы помоете руки, – с неприязнью обратилась она к нему, – можете начать раздавать пациентам воду со льдом. – Ее выворачивало наизнанку только от одной мысли, что он пойдет к пациентам, независимо от того, помыл он руки или нет. Было в нем что-то неприятное, липкое, такое, чего не смоешь даже водой с мылом.
   – Они не будут пить воду со льдом в два часа ночи. У меня в это время перерыв. – Рыжеватые усы нависли над его осалившимся ртом.
   – Хорошо. Вы позаботитесь о воде, когда вернетесь. Но не забудьте, что перерыв у вас всего пятнадцать минут.
   Пятнадцати минут будет как раз достаточно. Вытерев руки о белый халат, он лениво направился к лестнице. На лестничной площадке он прислушался. Никого. Как можно спокойнее он начал подниматься. Один пролет, другой…
   Здесь прошлой ночью его план сорвался. Он достиг восьмого этажа, вынул из кармана украденный ключ и стал вставлять его в замочную скважину, когда внезапно услышал, как этажом выше хлопнула дверь. Он понял, что не успеет открыть дверь и проскользнуть незамеченным. Он опустил ключ в карман и стал подниматься выше, сделав вид, что идет на перерыв в солярий. Потом он услышал голоса. На следующей площадке стояла парочка. Он знал, что эти двое из ординатуры, прислушиваясь к звуку его шагов, ждут, когда останутся наедине. Он проклял свое невезение и сдался, но лишь до следующей ночи.
   Сегодня все будет иначе. Время сейчас более позднее. И он гораздо спокойнее. Самую трудную часть работы он уже сделал. Чтобы украсть ключ, нужно было поработать мозгами. А убить девушку не составит труда.
   Он достал из кармана добытый с такими большими усилиями ключ, вставил в замочную скважину и медленно повернул. Заглянув в дверной проем, он убедился, что коридор пуст. Пациенты, накачанные снотворным, спали. Персонал? Ну, они, скорее всего, дремали в комнате сиделок.
   Если кто-нибудь спросит его, он ответит, что заблудился, что дверь на лестницу была открыта и что он думал, что находится на своем этаже. В конце концов, замки существовали для пациентов, а не для сотрудников.
   Его ботинки на каучуковой подошве тихо поскрипывали. Найти комнату девушки оказалось удивительно легким делом. Так же просто будет проникнуть в ее комнату и придушить подушкой.
   На мгновение он остановился, представляя себе, как станет извиваться ее слабое тело, пытаясь освободиться от его хватки. Эта мысль возбудила его. Он хотел только, чтобы это случилось как можно скорее. Если бы у него была возможность, он доставил бы себе удовольствие сделать это не торопясь. Но тогда его будут посещать сновидения, сновидения, которые смогут, как он думал, превратить его жизнь в ад.
   Человек остановился перед номером пятнадцать. Коридор был по-прежнему пуст. Он открыл дверь и проскользнул внутрь. Его сновидения растаяли. Скоро исчезнут и ее.

   Мари лежала, прислушиваясь к негромким звукам. Она слышала тяжелое дыхание миссис Трирз и тихий шелест машин за окном. Из коридора доносился мягкий шорох чьих-то шагов. Одна из сиделок, видимо, делала обход.
   Это была знакомая мысль, и она подействовала на нее успокаивающе. Она привыкла к больничным порядкам, и Джизус убедил ее, что ей не нужно ничего бояться. Шаги приближались, а затем смолкли перед ее дверью. Мари постаралась не предаваться панике. Это не мог быть ее безликий преследователь. Это всего лишь сиделка, обходящая пациентов. Однако лишь тогда, когда дверь открылась и тихо закрылась, Мари заставила себя открыть глаза. Она подавила желание, позвав сиделку, убедиться, что услышит в ответ знакомый женский голос. Она научилась справляться со своими страхами.
   В комнате было темно. Мари смогла различить что-то белеющее у двери, как будто сиделка остановилась на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Затем осторожно направилась к ее кровати. Мари почувствовала, как зрачки глаз расширяются, предвещая начало знакомой паники. Светлое пятно было слишком большим, слишком угловатым для женщины. Это был мужчина, знакомый безликий образ, выступивший из мрака комнаты. Внезапно она оказалась под влиянием своего ночного кошмара. Это не могло быть явью, это только сон. Человек в белом стоял рядом с ней. Он выдернул у нее из-под головы подушку. Мари хотела закричать, но тяжелая рука закрыла рот.
   – Ага, ты не спишь. Неужели тебе не дали снотворного? – хриплый скрипучий голос звучал знакомо. Девушка сопротивлялась изо всех своих слабых сил, но куда ей было соперничать с мужчиной из ночного кошмара? – Давай, давай, попробуй вырваться. Мне приятно ощущать, как ты бьешься в руках.
   Мари ощутила, как ужас парализует тело. Желчь подступила к горлу, и она почувствовала, что задыхается.
   – Мне не хотелось бы торопиться, – фальшиво оправдывался он, – но я не могу задерживаться дольше.
   У нее слишком короткие ногти, чтобы царапаться; она могла только что было сил колотить по руке, которая душила подушкой. Мари ощущала тяжесть навалившегося на нее тела. Она брыкалась и пиналась, безуспешно пытаясь освободиться. Ее поражение было полным. Она приготовилась умереть. Начав погружаться во тьму, она подумала о Джизусе.

   – Почему, черт побери, никто не позвал меня?
   – Вас не позвали, потому что вы непосредственно не занимаетесь ее лечением. Вы даже не ее психиатр, – ответила Кэрри.
   Джизус нервно мерил шагами комнату отдыха. Каждый раз, когда он в бешенстве ударял кулаком по ладони, она с сочувствием поглядывала на него.
   – Проклятие, ведь я единственный человек на земле, которому она доверяет. Я смог бы ее успокоить.
   – Насколько я слышала, вчера ночью здесь был настоящий сумасшедший дом.
   Бертон остановился и внимательно посмотрел на нее.
   Кэрри передернула плечами.
   – Мне очень жаль. В любом случае, все были так взбудоражены криками, что никому не пришло в голову позвать вас. В конце концов они поместили Мари в девятую палату, чтобы она не смогла травмировать себя.
   – А что с миссис Трирз?
   – Она все в том же состоянии.
   Бертон запустил пальцы в волосы.
   – Чем же это было вызвано?
   – Мари ничего не говорит. Как мы считаем, у нее был очередной ночной кошмар или галлюцинация, и она принялась истошно кричать. Миссис Трирз проснулась и тоже стала вопить. Или, может быть, старая миссис закричала первой. Мы точно не знаем.
   – Но ведь что-то послужило этому причиной?
   – Возможно, Мари больна более серьезно, чем мы все полагаем. – Кэрри положила руку на плечо Бертона. – Вы хотите попробовать поговорить с ней?
   – Конечно.
   – Тогда вы должны знать еще кое-что.
   Джизус понял, что плохие новости еще не кончились.
   – Что еще?
   – Доктор Фогрел собирается перевести Мари в клинику федерального института в Брендвиле. Он назначил конференцию на послезавтра.
   – На основании чего?
   – Потому что она представляет опасность для самой себя. Она ничего не помнит из прежней жизни и не сможет заботиться о себе, пока ее память не восстановится. После минувшей ночи ему не составит большого труда убедить в этом всех. – Кэрри выглядела крайне огорченной. Она понимала, как много Бертон сделал для этой пациентки.
   – Спайк Томпсон не одобрит этого.
   – Доктора Томпсона на следующей неделе не будет в городе. Заместителем назначен доктор Мидлер. Он не пойдет против доктора Фогрела.
   – Кто адвокат Мари?
   – Диген из юридической конторы.
   Джис знал, что приглашение на конференцию адвоката, защищающего интересы пациента, обычная, вполне законная процедура. Он знал также, что в ситуации с Мари, не имеющей семьи или друзей, которые могли бы защитить ее права, и с общественным защитником, лишь формально знакомым со всеми деталями ее истории, шансы Мари избежать перевода были минимальны.
   – Ей, должно быть, теперь кажется, что мы все враждебны по отношению к ней. И тот прогресс, которого добились, теперь не стоит и выеденного яйца, – сказал Бертон, ударяя по ладони кулаком.
   – Если вы тоже сдадитесь, то не останется никого, кто боролся бы за эту девочку.
   Джизус кивнул, но его лицо не выражало оптимизма.
   – Отоприте мне, пожалуйста, девятую палату.
   Кэрри одобрительно посмотрела на него.
   – Если она будет сутки вести себя спокойно, Фогрел, возможно, переведет ее обратно в пятнадцатую.

   Мари лежа считала отверстия в звукопоглощающей плитке на потолке. Она спрашивала себя, почему и потолок не обшит мягкой прокладкой. Все остальное было противоударным – пол, стены. Сюда помещали умалишенных. Ей еще повезло: на нее, по крайней мере, не надели смирительную рубашку. Она подозревала, что и до этого дойдет дело в том случае, если она снова выйдет из равновесия. Если кто-нибудь опять попытается убить ее, ей следует учесть, что смерть надо встретить спокойно.
   Она все еще считала отверстия, когда услышала, как в замочной скважине повернулся ключ и дверь распахнулась. Ее преследователь приходил только по ночам, поэтому она на этот раз не испугалась.
   – Мари?
   Голос Джизуса заставил вздрогнуть. Мари внезапно охватило чувство стыда. Он не должен видеть ее в таком плачевном состоянии. Ей казалось, что человеческая сущность покинула ее окончательно. Духовно она была совершенно опустошена.
   Однако остатки гордости еще сохранились. Мари постаралась собрать их в кулак.
   – Я предложила бы вам стул, если бы он тут был.
   Действие транквилизаторов, которыми накачали ее прошлой ночью, было на исходе. Голос звучал отчетливо. Она была рада, что хоть это у нее осталось.
   – Мари, я ничего не знал об этой ночи. Как только мне стало известно, сразу пришел.
   Она выкрикивала его имя снова, и снова, и снова. Как мог он не знать?
   – Все в порядке, Джизус. У вас другие обязанности.
   Она скорее почувствовала, чем увидела, что он стоит на коленях рядом с ней. Ее глаза все еще были обращены к потолку.
   – Мари, что случилось?
   – Я уверена, что в моей истории болезни все отражено.
   – Я хотел бы услышать от вас.
   – Я все время сбиваюсь, подсчитывая эти отверстия на потолке. Если они действительно хотят, чтобы пациенты здесь успокаивались, следовало выбрать плитку с симметрично расположенными дырками, иначе кто угодно выйдет из себя.
   – Вы что, намерены шутить? – Бертон сел, скрестив ноги.
   – Почему бы и нет? Это поможет убить время, пока кто-нибудь снова не соберется придушить меня.
   Холодок пробежал по спине Джизуса. Он не знал, то ли прижать ее к себе, то ли отшлепать за подобные шуточки. Ни того, ни другого он не сделал.
   – Скажите мне, что произошло, – спокойно попросил он.
   – Вам нужна неофициальная версия? То, во что не поверит никто? Прошлой ночью кто-то пытался убить меня. Это был человек из моих кошмаров. Он вошел в комнату в белом халате и хотел придушить меня подушкой. Когда я начала уже сдаваться, вдруг пронзительно завопила миссис Трирз. Думаю, его это спугнуло. Когда я снова смогла дышать, тоже закричала. Затем меня напичкали какими-то лекарствами, а когда пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в прекрасной, обитой мягкой тканью отдельной комнате.
   Джизус был потрясен до глубины души. Пациенты часто считали, что кто-то пытается их убить, но Мари никогда раньше не проявляла никаких признаков паранойи. Она всегда четко могла отделить свои ночные кошмары от действительности.
   – Прошлой ночью вы были уверены в этом. А как сейчас?
   Мари почувствовала, что теряет самообладание. Она села и прямо взглянула на Бертона.
   – Тот, кто оставил меня умирать на пустыре, мог сильно перепугаться, узнав, что я жива. Не правда ли, очень трудно поверить в то, что он вернулся закончить свою работу?
   – Я уже думал об этом.
   Тень надежды ободрила Мари. Джис не пытался разубедить ее в реальности того, что случилось.
   Он продолжал:
   – Однако все двери запираются. У постоянного персонала есть, конечно, ключи, но кому-нибудь другому очень трудно завладеть ими. И, насколько я понимаю, никого постороннего во время вчерашней суматохи не было замечено.
   – Никто и не пытался обратить на это внимание. – Мари подняла голову. – Я хотела объяснить, что произошло, но никто даже не собирался меня слушать.
   – Я готов тебя выслушать.
   – Да? Все здесь считают меня сумасшедшей. Никто не принимал всерьез то, что я говорила. Проще решить, что это галлюцинация, чем допустить, что это могло действительно произойти. – Она предприняла большое усилие, чтобы продолжить говорить, и понизила голос. Лицо Бертона выражало большое душевное напряжение, но она не знала, понимает ли он ее переживания. – Послушайте, – начала она снова, – все, чего я сейчас хочу – это поскорее выбраться отсюда.
   – Если вы не будете волноваться, то к вечеру вас переведут обратно в вашу палату. – Джис заметил, что при этих словах Мари побледнела.
   – Я не хочу возвращаться в мою комнату. Он будет знать, где найти меня. Лучше я останусь здесь. По крайней мере, чтобы добраться сюда, понадобятся два ключа.
   Джизус мучительно сопереживал душевные терзания, но заставил свой голос звучать ровно.
   – Вы ведь сказали, что стремитесь выбраться отсюда.
   – Выбраться из госпиталя. Из города. Я хочу исчезнуть. Можете вы организовать это? – Она повернулась к нему и, молитвенно сложив ладони, посмотрела ему прямо в глаза. – Я никогда ни о чем не просила вас. – Ее голос сорвался, и глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, помогите мне.
   Джизусу удавалось сохранять самообладание, когда Мари была в ярости, но слез он вынести не мог. Потеряв власть над собой, он привлек ее к себе. Она была так нежна и хрупка и дрожала всем телом. Он гладил ее волосы и проклинал все то, что довело ее до такого отчаяния. Джис проклинал и себя за то, что не сумел сдержать порыв и свое тело, жарко отозвавшееся на близость к ней.
   Ее нежная грудь касалась его ладони, и, при всем усилии, он не мог не замечать этого. Джис ощущал сладкий тонкий аромат ее кожи. Он постарался, чтобы голос не выдал его чувств.
   – Мари, я хочу помочь вам, но это не так просто сделать. – Она молчала, и он еще крепче прижал ее к себе. – Ваш случай был особенным, и вас продержали здесь дольше, чем положено. Когда стало ясно, что в нашем госпитале вам больше ничем помочь не могут, началась подготовка к переводу вас в другую больницу, в Брендвиле.
   – Я не собираюсь менять одну больницу на другую. Я хочу просто исчезнуть.
   – Это невозможно. Официально вы находитесь под опекой государства. Процедура перевода была запущена в ход еще до того, как ваше состояние улучшилось. Теперь по этому вопросу назначена конференция. Она должна состояться послезавтра. – Джизус почувствовал, как напряглось при этих словах ее тело.
   – Если уж это слушание состоится, неплохо было бы выяснить и мое мнение, не так ли?
   – Мари, не волнуйтесь. Вам будут задавать там вопросы. Отвечайте спокойно и уверенно.
   Она освободилась из его рук и повернула к нему лицо.
   – Но что же я буду отвечать? Я ничего не помню из моего прошлого. Не знаю даже, как меня зовут. А что, если они спросят о прошлой ночи? О боже, что, если они спросят об этом? – Она была снова растерянна и испуганна.
   Бертон взял ее за подбородок и заставил посмотреть в глаза.
   – Что бы ни случилось, нужно пройти через это. Даже если вас решат перевести в другую клинику, это произойдет не сразу.
   – Что это за больница?
   Джис не хотел об этом думать. Конференция была явно не для Мари. Он не знал, что сказать, чтобы не расстроить ее, а его молчание было для нее красноречивее любого ответа. Он почувствовал, что она готова сдаться. Почти физически он ощутил, как она удаляется от него, уходит в себя.
   – Это не самое лучшее место на земле, – быстро произнес он, хватаясь за любую возможность, чтобы удержать ее, – но о вас будут заботиться. Там будут люди, которые помогут вам.
   – И где-нибудь рядом – этот человек, который, наконец, выследит меня и убьет. – Прислонившись к стене, Мари покачала головой. – Пожалуйста, оставьте меня, – сказала она спокойно. Ей стало мучительно больно переносить его присутствие.
   – Еще ничего не решено по поводу перевода. Я уверен, что на адвоката большое впечатление произведет перемена в вашем состоянии.
   Покачивая головой из стороны в сторону, Мари смотрела прямо перед собой. Глаза ее стали пустыми, взгляд застывшим. Она напряженно пыталась заставить себя ничего не ощущать. В ее ситуации это была естественная реакция. Она была, как человек, которого только что обвинили в преступлении, которого он не совершал.
   – Вы не должны сдаваться, – сказал Бертон, положив руки ей на плечи. – Вы должны попробовать выкарабкаться.
   – Я попробую, – произнесла она безжизненным тоном.

   К вечеру Мари снова была в пятнадцатой, но она не надеялась, что сможет заснуть. Она попробовала успокоить себя тем соображением, что человек из кошмаров вряд ли был настолько глуп, чтобы вторую ночь подряд покушаться на ее жизнь.
   Это мало помогло.
   Тот человек уже показал себя достаточно безрассудным, когда пробрался на восьмой этаж с намерением убить ее, хотя знал, что рядом находятся десятки возможных свидетелей. То же самое безрассудство могло заставить его предпринять новую отчаянную попытку. Сегодня ночью.
   Мари не рассчитывала, что сможет бороться со сном бесконечно долго, но твердо настроила себя на то, что постарается продержаться до раннего утра, когда пациенты начнут просыпаться и сиделки, снующие по коридору, затруднят незнакомцу задачу остаться незамеченным.
   Она попытается не уснуть, будет настороже и сможет совладать с паническим страхом, который испытала прошлой ночью. Теперь, если этот человек войдет в комнату, она попробует задержать его до того момента, пока персонал не сбежится на крики. Если при этом удастся выжить, она будет реабилитирована. Возможно, ее даже выпустят из госпиталя.
   Надежда на это была достаточно слабой, но она поддерживала ее по мере того, как надвигалась ночь и шум в коридоре стихал. Когда всякое движение в отделении прекратилось, она начала ощущать себя все более и более беззащитной. Миссис Трирз, которая, возможно, спасла ей жизнь прошлой ночью, хоть и спала беспокойным сном, и была рядом, но ее присутствие мало успокаивало Мари. Старая женщина часто стонала и вскрикивала. Вряд ли, однако, это снова сможет в нужный момент спугнуть преступника. Нет, Мари осталась совсем одна. Даже Джизус не поверил ее словам.
   И все же она решительно заставила себя отбросить все сомнения. Мари была еще физически слаба после болезни, психика не пришла в норму, ее мучило то, что она не может вспомнить своего прошлого, но она теперь была способна отличить воображаемое от действительного. Человек из ночного кошмара был реальностью.
   Шаги в коридоре внезапно оборвали размышления. Мари услышала, как перед дверью комнаты они замедлились. Она держала глаза широко открытыми, и они хорошо адаптировались к темноте. Она спокойно лежала на кровати и ждала.
   Дверь распахнулась с характерным скрипом. В резком потоке света из коридора на пороге вырисовывалась мужская фигура. Дверь закрылась. Медленно, вытянув вперед руки, он приближался к кровати. Мари была охвачена ужасом, но все-таки продолжала владеть собой. Она терпеливо выжидала. Если она закричит сейчас, он мгновенно скроется. Ей нужно дождаться, пока он подойдет достаточно близко, чтобы можно было схватить его.
   Он продвигался медленно, как бы на ощупь. Мари подумала, что он выглядел как-то иначе, не так, как прошлой ночью. Когда он подошел к краю кровати, она поняла, что теперь он не одет в белый халат. На нем была обычная одежда.
   – Мари? Вы не спите? Это Джизус.
   Облегчение наступило так внезапно, что она чуть было не потеряла сознание. Глубоко вздохнув полной грудью, она обнаружила, что ей давно уже не хватает воздуха. Она выдохнула и снова вздохнула, сев на кровати и обхватив колени руками, чтобы не дать телу разлететься на тысячи мелких кусочков.
   
Купить и читать книгу за 19 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать