Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Юморная книга

   Новая книга Лиона Измайлова, признанного мастера веселого слова, содержит лучшие произведения, написанные в последнее время. У него свой читатель и свой телезритель, ведь каждую неделю он собирает друзей, единомышленников, любителей тонкого юмора и шуток в телевизионном «Измайловском парке».


Лион Измайлов Юморная книга

Истории в лицах и анекдотах

М.И. Кутузов

   Помню, было дело в 1812 году. Лето. Жара страшная. Приезжает ко мне посыльный, не какой-нибудь – генерал. И говорит:
   – Михаил Илларионович просит вас приехать к нему в Фили.
   Я говорю:
   – А что стряслось?
   Генерал говорит:
   – Просто-таки даже неудобно вам напоминать, война, сударь.
   – Ну, это-то я знаю, война-то давно, а что сейчас-то стряслось?
   Генерал говорит:
   – По большому секрету скажу вам, не сегодня завтра битва будет, судьба России решается, Михаил Илларионович просит не мешкая явиться к нему.
   Делать нечего, собираюсь, скачу, лошадей загнал три штуки, однако очень скоро предстал пред ясным оком нашего полководца.
   Он в полном расстройстве говорит:
   – Хочу с тобой, мил-дружок, посоветоваться, что делать.
   – А что делать? – задаю я ему дурацкий вопрос.
   – А то, – говорит Кутузов, – французы здесь уже, рядом. Силища у них огромная. И ты не забывай, это ж всё-таки Наполеон… Он, конечно, шельма, но гений. Военный гений. А я, ты знаешь… да старый я к тому же. Все устранились, всё на меня скинули. Я один за все в ответе, и что делать – не знаю. Завтра совет в Филях. Все приедут, все спрашивать будут. А что отвечать-то?
   У него войска – тьма, а у меня – с гулькин нос. Да ведь у него опыт сражений, кого только не побеждал.
   Бой давать? Или сразу отступить? Да кто я такой?! А ведь спрос с меня будет. Ежели проиграю – вся вина на мне. Выиграю – царь-батюшка победитель. Да не о том, пусть хоть кто победитель, лишь бы голову не сложить да позором свою седую не покрыть.
   В общем, подскажи, что делать-то, не оставь меня, сиротинушку.
   – С чего это, – говорю, – сиротинушку?
   – А с того, что у меня и папа, и мама, все перекинулись в мир иной. – И глаз на меня выставил, а из глаза слеза крупная, как виноградина, покатилась. Виноград есть, «дамские пальчики», вот такая вот продолговатая слеза из глаза пролилась, причем одна.
   Удивительный он человек, Михаил Илларионович. Но, вижу, нервы у него расстроены, надо как-то ему настроение поднимать. Говорю:
   – Михаил Илларионович, а вы знаете, чем сирота отличается от портсигара?
   – Откуда ж нам, неучам, такое знать? – и вторую слезу пускает. Она у него по щеке, по одежде и в голенище сапога закатилась.
   «Вот ведь интересный, – думаю, – человек, этот Кутузов. Он же и Голенищев. Может, потому и Голенищев, что слезу умеет в голенище пускать. – А тем, – говорю, – отличается портсигар от сироты, что портсигар без папирос, а сирота и без папи рос и без мами рос».
   Что с ним было! Он так хохотать начал, видно, чисто нервное. Ну, напсиховался и, значит, в разнос. Хохочет, умирает со смеху, просто истерика какая-то, и слезы льются, причем круглые. Вот, когда с горя, продолговатые были, а когда от смеха – круглые, прямо как шарики прозрачные. И тоже все в голенище скатываются. Но уже много этих слёз. Я ещё подумал, как бы он ноги-то не промочил и не простудился.
   А он отсмеялся, говорит: «Ну, насмешил ты меня, а дело-то всё равно делать надо. Никуда не денешься. Что завтра на совете говорить?»
   – А вы, – говорю, – батюшка, Михаил Илларионович, сидите там тихо и не вылезайте поперед всех. Пусть они выскажутся, а вы делайте вид, что дремлете.
   – Как так дремлю?
   – А так, свой единственный глазик прикройте и посапывайте. Пусть они говорят.
   – Ну и что?
   – А ничего. Вы же знаете, на всё воля Божья, верно?
   – Верно.
   – Значит, что бы вы ни сказали, что бы ни придумали – решать-то не вам.
   – А кому? Царю, что ли?
   – Да, – говорю, – Царю, но Небесному. А там, батюшка, Илларионыч, будь что будет.
   – И то правда, – сказал Михаил Кутузов, – не зря я тебя позвал, всегда верный совет дашь.
   И вот начался на другой день совет. Меня там, конечно, не было. Кто ж меня, штатского, на совет секретный пустит? Я ведь и разболтать могу. Я такой. А после совета призывает меня Михаил Илларионович к себе.
   – Ну как, – говорю, – прошло?
   – Прошло-то вроде неплохо, – как-то нерадостно говорит Кутузов.
   – Так что же не так-то? Что было-то?
   – Так вот в том-то и дело, даже не знаю, с чего начать.
   – С начала, с самого начала начните.
   – Ну, так собрались все, самые, можно сказать, из самых. Я совет открыл, а сам, значит, делаю вид, что кемарю.
   – Ну, и дальше что?
   – А то, ты не поверишь – я на самом деле уснул. Сначала-то понарошке посапывал, а потом, ты не поверишь, даже и не заметил, как взаправду уснул.
   – Ну, и что дальше было?
   – А то, что проснулся я и не знаю, чего они говорили, кто что предлагал.
   Я говорю им: «Ну, что ж, вы, дорогие други мои, соратники, дело своё знаете, так что не подведите меня, батюшку царя и Отчизну нашу. За нами Москва, и отступать нам пока что некуда. А там, как Бог даст», – и попрощался с ними.
   И вот теперь и не знаю, что же завтра будет.
   – Да как Бог даст, так и будет.
   – И то верно, – сказал Михаил Илларионович, – а то, может, сходишь к ним, спросишь, кто из них что предлагал, может, что дельное?
   – Нет, – говорю, – нельзя. Во-первых, неудобно.
   – А во-вторых что? – насторожился Кутузов.
   – А во-вторых, – говорю, – враг наш, Наполеон, хоть и поганец, а где-то верно сказал: «Нельзя план перед сражением менять».
   – Почему?
   – Потому что тогда неясно будет, хороший был план или нет.
   – Так и сказал?
   – Точно так и сказал.
   – Вот ведь, шельмец. А неглупый шельмец. Постой, – вдруг спохватился он, – так ведь это план менять нельзя, а у меня же никакого плана.
   – Отсутствие плана – это тоже план, – глубокомысленно произнес я.
   После чего Кутузов махнул рукой и пошел спать.
   – Не усну теперь, – почему-то сказал он.
   – Нервничать будете?
   – Нет, – сказал Михаил Илларионович, – я же тебе говорил, на совете уже выспался.
   На том мы и разошлись.
   Знаю, что и Кутузов молился, и я молился. А дальше вы всё знаете.
   После Бородинского сражения у нас выбора не было, пришлось Москву оставлять. Все шишки, конечно, на Кутузова посыпались.
   И мне от него досталось: ворчал он: «Послушался тебя, дурака».
   А тут как раз кто-то Москву поджег, и заполыхала Москва, и пришлось Наполеону Москву покидать, а тут уж и Кутузов смекнул, что надо ему, Наполеону, другой дороги не давать, а гнать его по старой, разорённой Смоленской дороге.
   И тут как пошло, как поехало, как погнали французов… Тут уж и сам Михаил Илларионович мне бутыль самогона поставил, хорошего, подмосковного первача.
   И выпили мы с ним, и салом закусили, и сказал он мне:
   – Верно ты мне тогда подсказал, верно. Ведь ежели бы я не заснул тогда на совете, наверняка бы какую-нибудь глупость сморозил. Все бы исполнять кинулись, глядишь, всё бы и по-иному вышло. Дал Бог, выиграли бы мы эту Бородинскую битву. И так мы Москву по-умному оставили, и москвичи её по-умному сожгли. Вот оно всё как разумно получилось. О чём это говорит?
   – О чём? – я спрашиваю.
   – А о том, что на каждую гениальную голову в России пыльный мешок найдётся.
   Вот так он эту фразу и сказал. Это уж потом она преобразилась и стала звучать по-другому. Дескать, на каждую хитрую попу всегда найдётся кое-что с винтом.
   А потом эта поговорка уже приобрела тот вид, который вы все, конечно, знаете.
   Вот такой он был, Михаил Илларионович Кутузов. Мудрый был человек. Как говорится, и хитёр и мудёр.
   И мы его за это помним до сих пор и почитаем.
   И только сейчас, глядя на современную жизнь, понимаешь, как прав был Кутузов: для того, чтобы спасти Россию, надо порой сжечь Москву.

Александр II

   Самое главное, что сделал в своей жизни царь Александр II, – отмена крепостного права. Далось это нелегко. Мы давно ему говорили, что крепостных пора отпускать на волю. Это же был позор нации. Рядом, в Европе, все люди свободны, а у нас – европейская страна и на тебе – крепостные. Причем доходило до маразма, некоторые владельцы крестьян, самые заскорузлые из помещиков, до сих пор использовали право первой ночи. То есть перед свадьбой крепостная девушка должна была прийти на ночь к помещику.
   Жена помещика к этому относилась спокойно. Да и крестьяне, надо признать, так уже к этому привыкли, что порой даже шутили: «А пущай барин черную работу сделает, а мы уж потом будем сливки снимать».
   Вот так иногда шутковали эти развратники. А мы ещё боролись за отмену для них крепостного права.
   Однако время шло, Александр, царь-батюшка, всё хотел отменить это рабство, но почему-то это ему никак не удавалось. Одни «либералы» говорили – надо отменять, другие «ретрограды» кричали: «Ни за что!» И ретроградов было, конечно, больше, чем нас. Кому охота отдавать своё, кровное. А их же не просто отпускать надо было, их же надо было наделять землей, а поскольку денег у крестьян не было, то платить за землю должно было государство. Тогда мы, либералы, предложили царю поговорить с самим народом. Надо же и крестьян спросить: а хотят ли они на свободу?
   – Что за глупый вопрос! – вскричал царь. – Как человек, находящийся в рабстве, может не хотеть свободы?!
   – А вот так, – загадочно говорили ретрограды. – Вы, царь-батюшка, вспомните, как в 12-м году Наполеон листовки разбрасывал, что хочет освободить крестьян от крепостного права. Что получилось?
   – А что? – испуганно спросил царь.
   – А то, – отвечали ретрограды, – что весь народ поднялся на борьбу с Наполеоном. Пока ещё он не объявлял о своём намерении освободить крестьян, – в партизаны шли ни шатко ни валко, но не очень-то. А как объявил, так крестьяне на него. На Наполеона, обозлились, все, кто мог, в партизаны пошли.
   – А чего же они обозлились-то? – спросил царь.
   – А то и обозлились, что Наполеон хотел вековой порядок нарушить. А крестьяне говорили: – «У себя там, во Хранции, чего хочешь делай, а наших отцов родных обижать не смей». Это же его главная ошибка была, Наполеона – пообещать русскому крестьянину свободу. Он-то привык в других странах, свободу пообещал, и все на его стороне. А здесь не прошел номер, здесь крестьяне на него так взъелись, да и смели его. Ошибочка у него в России вышла. Он потом на острове сидел, репу свою чесал и всё думал: «Как же так получилось, что они, русские крестьяне, за ним, то есть за освободителем, не пошли?»
   И невдомек ему было, что у нас кто-то слух пустил, будто этот узурпатор, Наполеон, освободить хочет для того, чтобы своё ярмо на всех крестьян надеть. А ведь никто по-французски из крестьян ничего не понимает. Как, спрашивается, жить? Значит, получалось, чтобы под французами жить, надобно учить французский язык. А это уж, извините. Заставить наших людей учиться? Да вы что?! Мы все что, Ломоносовы, что ли?
   – Да, – вздохнул царь, – сложная ситуация. Я и не знал, что всё здесь так запущенно.
   Однако подумал царь немного и говорит: «Так ведь это же давно было, это же полвека назад было. Должно же что-то за это время в сознании людей произойти. Эволюция, так сказать».
   Вообще-то, надо отметить, что царь Александр Николаевич был человек умный. Он и с умными людьми дружил, например с великим нашим писателем Алексеем Константиновичем Толстым. Он и земство ввёл, он и суды как мог реформировал. Да он, если хотите знать, он даже с турками войну выиграл, освободив болгар. А уж крепостное право – это просто обязательно надо было отменить.
   Подумал он, подумал и говорит: «А позовите-ка вы ко мне самого простого крестьянина».
   Мы все, либералы, аж зааплодировали такому прогрессивному решению нашего царя.
   Аплодисменты стихли, а царь продолжил:
   «Я сам с ним поговорю, сам у него спрошу: хочет он на свободу или нет?»
   Ретрограды тут приумолкли, закручинились, однако делать нечего. Нашли самого среднего крестьянина и привели к царю. Вот он, простой русский человек, Прохор Нефёдов. В тулупе, в валенках, в ушанке. Шапку он, конечно, снял. Да и тулуп с него стащили. Вот он стоит в валенках, штанах, в валенки заправленных, в рубахе ситцевой, пояском подпоясанной. Запах от него такой, что тут же духов принесли и на него вылили. Стоит он, значит, благоухает, трясется весь. Шутка ли – перед царём-батюшкой стоит.
   Александр Николаевич его успокоил, в кресло посадил. Сначала международное положение обрисовал.
   Мужик головой кивал, делал вид, что всё понимает.
   Царю в голову мысль трезвая пришла: «А понимает ли он действительно хоть что-нибудь?»
   – Ты, братец, – сказал царь Прохору, – грамоте обучен?
   – Так, немного есть, – солидно ответил Прохор.
   – А скажи-ка ты мне, Прохор, сколько будет дважды два? – спросил царь.
   Прохор почесал в затылке и сказал: «А сколько вам, царь-батюшка, нужно, столько и будет».
   – Молодец, – сказал царь, – разумно отвечаешь. Соображаешь. – И все вокруг со смеху покатились.
   Как же не смеяться, коли царю ответ понравился.
   И Прохор осмелел, даже высморкаться оземь захотел, да вовремя ему платок принесли, избежали сраму.
   Царь решил, что подготовил Прохора достаточно, и задал ему главный вопрос:
   – А скажи-ка, Прохор, тут мне советуют одни люди уважаемые отменить крепостное право, а другие, не менее уважаемые люди, говорят, что право крепостное отменять ещё рано. Так вот я тебя и спрашиваю, как твоё мнение по этому поводу?
   – Батюшка-царь, – заговорил Прохор, – ума не приложу, про что вы. Ходим мы по воду, ходим, как не ходить.
   Тут уж Александр не понял, о чём он говорит.
   Я на помощь пришел:
   – Ваше величество, он говорит «ходим по воду», то есть за водой, потому что вы спросили его мнение по поводу. Ваше величество, такие сложные фразы ему не по умственным способностям. Мне кажется, не надо употреблять в разговоре с ним сложносочиненных и сложноподчиненных предложений, а также причастных и деепричастных оборотов.
   Услышав мою тираду, Прохор заплакал и сказал:
   – Батюшка, ни в чём не виноват. Единственный грех – в прошлом году корову из соседней деревни увёл, так мы же её тут же зарезали, и я её хозяину, как бы ко дню рождения, четверть самогона поставил, так совесть мучила.
   – О чём это он? – уже в полном замешательстве спросил Александр Николаевич.
   – Позвольте мне, ваше величество, задать ему вопрос в простой, естественной форме, – попросил я.
   Царь позволил, и я задал этот непростой вопрос, разбив его на две части:
   – Скажи, Прохор.
   – Да, ваше высокобродие.
   – Ты ведь сейчас крепостной?
   – Крепостной, ваше высокобродие.
   – Принадлежишь какому помещику?
   – Князю Барятинскому.
   – Хорошо. Царь-батюшка интересуется, не хочешь ли ты уйти от князя на свободу?
   – Никак нет, ваше сиятельство.
   – Ты не понял, – сказал я, – царь хочет всем вам, крестьянам, дать вольную. Всем, по всей России, чтобы вы больше не принадлежали помещикам, чтобы вы вольными были.
   Прохор упал на колени, стал биться головой об пол и кричать: «За что? Батюшка, царь наш, Богом данный, чем прогневали? Живём, никого не трогаем. Верну я ему корову, вот подзаработаю и верну. Христом Богом прошу, не велите казнить, велите миловать».
   – Постой, Прохор, э-э-э… любезнейший, – не выдержал царь, – мы же вам вольную дадим моим указом. Вольные вы будете по повелению моему царскому. Вы свободные будете.
   – За что? – кричал Прохор. – Князюшка нам как отец родной. Семья у меня большая, мужиков-то всего двое: отец мой, да я с отцом. Куда мы пойдём?
   – Никуда ходить не надо будет, – увещевал царь, – землю вам выделим. Помещик вам землю свою даст, а я за это помещикам заплачу, и вы будете свободно работать на своей земле. И платить государству налог.
   – Ещё и налог? – зарыдал Прохор. – Батюшка-царь, да зачем же это? Так ведь мы справно живём. С князем не ссоримся, работаем и на него, и на себя. Зачем же вам его-то обижать и нас нищими оставлять? Вот, – он показал на меня рукой, – и его высокородие не даст соврать.
   И сколько мы с царем ни бились с этим Прохором, ничего не помогало, он стоял на своем.
   И других приводили к царю: и бедных, и богатых, справных мужиков, и лентяев, все они твердили одно и то же. Не хотели они свободы.
   Один даже сказал: «Царь, отец наш родной, ежели нас отпустят силком, так мы все усадьбы барские сожжем. Я наш народ знаю. Вот ежели барин только скажет: «Идите от меня, более вы мне не дети», – так и сожжем».
   Оттого и реформа забуксовала и шли эти нескончаемые совещания, бои, между ретроградами и либералами годами, и ничего не мог царь поделать.
   А что ты сделаешь, если сам народ не хочет, чтобы его освобождали?
   Царь даже плакал, оттого, что народ его не понимает:
   – Как же так? – убивался он. – Для них же всё делается, а им это, оказывается, не нужно.
   Шёл, как сейчас помню, 1860 год. Ехали мы с царем и со свитой, в которой были и противники, и защитники отмены. Остановились в каком-то небольшом городке. Царь – у купца в хорошем доме, мы тоже кое-как разместились. Вспомнил, городок тот Боровском звался.
   Отправились мы пешей прогулкой за город, проходили мимо какой-то избы, и вдруг мне в голову ударило. Говорю царю: «Ваше высочество, не хотите воды деревенской из колодца попробовать?»
   Он так посмотрел на меня внимательно. «Хочу», – говорит. Подошли мы к колодцу, тут же крестьяне из ближайших домов сбежались. Налили нам воды. Стоим мы с царем, друг рядом с другом, пьём воду, и я ему тихо так говорю:
   – Вот где про отмену крепостного права спрашивать надо.
   Он на меня опять же внимательно посмотрел, вижу, понял он, чего я от него жду, выбрал самого на вид справного мужика и говорит: «Скажи-ка нам, братец, только честно, хотел бы ты, чтобы крепостное право отменили?»
   Тот говорит: «Конечно, хотел бы, дак ведь как его отменишь?»
   – А почему бы ты этого хотел? – далее спрашивает царь.
   – Так ведь свободные будем, работать будем на себя. На себя же по-другому работается. Ежели налог разумный будет, так и себя, и всю страну хлебом обеспечим. Только бы землицы получить.
   – Вот, – сказал царь и оглядел приближенных.
   Вы бы лица ретроградов в этот момент видели. Будто у всех у них разом зубы заболели. Тогда царь ко всем остальным рядом стоящим крестьянам обратился:
   – А вы-то хотели бы свободными быть?
   Те все упали на колени и кричат: «Батюшка-царь, ещё как хотели бы!»
   – Вот так, – сказал царь и всем выдал по пятаку. Не сам, конечно, а приказал, кому надо, всех наградить, а тому, первому, справному мужику лично рубль подарил. Быстро прогулку закончил, в Боровск вернулись, а затем прямым ходом через Москву в Петербург.
   Тут же Госсовет собрал. Речь такую закатил. И что вы думаете, сдвинулось дело. Понял царь, что ему ретрограды своих запуганных крестьян доставляли, а те, что им велено было, то и говорили.
   Вот так, в 1861 году, крестьянское право и отменили.
   Хороший царь был, чего только для народа своего не делал. И чем больше делал, тем больше не любили его. И тем больше и больше покушались на жизнь его, пока, наконец, не убили.
   Вот ведь как бывает, а, допустим, другой царь, Иван IX, прозванный Грозным, как только он над своим народом не издевался. Казнил сплошь и рядом. Боялись его хуже, чем чумы. А поди ж ты, почему-то любили. Боялись и любили.
   Но это совсем другая история.

В.И. Ленин

   Году это было в 1917-м. Жили мы с приятелем недалеко от Петрограда, в деревне. Деревенька небольшая, окруженная лесами. В деревеньке в основном дачники жили. Народ местный летом переходил в сараи, летние кухни, а нам сдавали избы. Кто-то уже из городских и землю там выкупил да построился, так что и на дачах люди жили. Охота там была прекрасная. Мы с приятелем, Артём его звали, в лесу на опушке шалаш себе построили. Иногда охотились, рыбачили, да и ночевали в этом шалаше. Он не так далеко от деревни был, может километра два, не больше.
   И вот однажды сидим мы в шалаше. Приходят два приличных человека. Поздоровались, вежливо так разговаривают. Слово за слово, наконец, к делу перешли. Предложили они нам за деньги шалаш уступить. Дескать, к ним друг приезжает из Швейцарии, и они ему хотели подарок сделать. Экзотику нашу показать. Он поживет несколько дней, а мы вам за это заплатим.
   Но мы с Артёмом люди благородные, от денег, конечно, отказались, а шалаш, пожалуйста, только условие, чтобы здесь всё чисто было, мусор не бросать, а сжигать или закапывать в землю. На том и порешили.
   Дня через два проходим мимо, Артём говорит: «Пойдём, заглянем в шалаш». Мы и пошли. Подошли, а там уже двое. Костерок разожгли, что-то в котелке варят. Мы извинились, попросили разрешения присесть к ним.
   Один из них лысый небольшого роста, довольно сильно картавит, но не противно, а даже как-то по-французски. Второй простого, видно, звания. Серьезный и напряженный.
   Стали знакомиться.
   Лысый говорит: «Володя».
   Я говорю: «Как-то неудобно вас называть Володей, вы всё же старше нас».
   – Нет, – говорит, – зовите просто Володя. Это для конспигации. Если сказать, что меня зовут, допустим, Владимиг Ильич, то уже больше шансов меня найти.
   Второй тоже представился, но я не запомнил его имени, предположим, его звали Иван.
   – Мы пголетагии, – продолжал Володя, – вот, Иван, он потомственный, настоящий пголетагий, а я тоже пголетагий, но умственного тгуда.
   Мы тоже представились: Артём – юрист, я – писатель. Я всегда писателем представляюсь, может, потому что на самом деле был писателем.
   В первую нашу встречу мы совсем немного разговаривали, посидели, от чая отказались и ушли.
   Артём по дороге говорит мне: «Странные они какие-то».
   – Да что же странного? – спрашиваю я.
   – Почему-то он о конспирации заговорил.
   – В шутку он сказал. С юмором человек, вот и шутит. Если бы действительно конспирировался, то вряд ли об этом стал говорить.
   – И этот, второй, который пролетарий, – тоже какой-то подозрительный, смотрит вопрошающе, будто с опаскою. Оглядывается всё время.
   – Знаешь, люди чужие пришли, лес вокруг, конечно, будешь подозрительным.
   Два следующих дня пролетарий прибегал к нам то за солью, то за спичками, то за ведром. Судя по всему, наши туристы не были готовы к жизни в лесу.
   На третий день я пришел к Володе и Ивану один. Мой друг не захотел идти, сказал: «Не нравятся они мне».
   Сели у костра, вскипятили чай, и я спросил у Володи:
   – А почему бы вам не снять избу, вам там будет удобнее?
   – Нельзя, – с ласковым прищуром ответил Володя, – конспигация. Никто не должен знать, что мы здесь, – и засмеялся заливисто.
   Смех у него был веселый, просто мальчишеский.
   Иван пояснил: «Шуткует Владимир Ильич, шуткует. Нам здесь, в лесу, лучше. Воздух чище».
   – А чем вы, батенька, занимаетесь сейчас? – спросил Владимир Ильич, заложив пальцы рук за жилетку. И тут же он стал жутко похож на задиристого петушка.
   – Пишу, – скромно сказал я.
   – Это я понимаю. А о чём пишете?
   – О сомнениях. О сомнениях интеллигентного человека.
   – Вот, – сказал Владимир Ильич, – вечные сомнения интеллигентного человека. Из-за этих сомнений страна наша стоит на месте и не сдвигается впегёт ни на агшин.
   – Вы считаете, что ей лучше двигаться так, как двигаются Соединенные Штаты к цивилизации, которая губит лучшие человеческие чувства и стремления?
   – Вот именно это и есть вечная пгоблема нашей интеллигенции. Вместо того чтобы повести стгану впегёд, вы жалко плететесь в хвосте общества.
   Желая перевести тему, я спросил:
   – А чем вы занимаетесь, Владимир Ильич?
   Владимир Ильич захохотал и сказал:
   – Хочу пегевегнуть миг.
   И они оба засмеялись.
   – А точку опоры вы уже нашли?
   – Геволюция – вот наша точка опогы.
   – Шуткует всё, – сказал Иван, будто извиняясь передо мной.
   – Мало вам одной революции?
   – Мало, – закричал Владимир Ильич, – это была всего лишь гепетиция. А мы сделаем настоящую.
   – Кто это мы? – спросил я.
   – Мы с пголетагиатом, то есть вот с ним.
   Тут уж и я засмеялся, понимая, что меня разыгрывают.
   – Да, батенька, мы постгоим новую жизнь и создадим новое госудагство, в котогом не будет места сомневающимся.
   – Интересно, – спросил я, уже понимая, что меня разыгрывают, – как же вы видите это своё будущее государство?
   – Землю – кгестьянам, – сказал Владимир Ильич, – фабгики – габочим.
   – А кто же управлять будет этими фабриками?
   – Спецы стагой Госсии, пока мы у них не научимся этому делу. А потом их всех в гасход.
   – Прямо-таки всех?
   – Ну, некотогых оставим для газвода, – и снова весело засмеялся.
   – Ну, а что с царем будете делать?
   – Гасстгеляем, – коротко и жизнеутверждающе сказал Владимир Ильич.
   – А правительсво нынешнее?
   – Обязательно гасстгеляем.
   – Помилуйте, вы, Владимир Ильич, в Бога-то верите?
   – Ни в коем случае, – сказал Владимир Ильич и, заговорщически подмигнув, добавил: – И всех церковников гасстгеляем. Мы дадим новую идеологию нагоду.
   – Какую же?
   – Счастье нагода – вот наш Бог.
   – И всё?
   – Всё.
   – Кто же это всё будет делать?
   – Пагтия, а за ней и весь нагод.
   – И вы думаете, что народ пойдёт за вами, если узнает о ваших наполеоновсех планах?
   – Тс-с-с, – Владимир Ильич прижал палец к губам. – Никому ни слова. Это будем знать пока только мы тгое и ещё пага десятков товагищей.
   – Скажите, Владимир Ильич, – показал я на рваные его башмаки, – и всё это вы будете делать в этих башмаках?
   – Это дело наживное, – сказал Владимир Ильич и опять засмеялся.
   – Завтра я вам принесу ботинки, у меня есть здесь лишние.
   Назавтра, когда я принёс Владимиру Ильичу ботинки, они с Иваном уже собрали вещи и собирались уезжать.
   Ботинки Владимир Ильич взял, тут же в них переобулся и сказал:
   – Пгощайте, любезнейший, я вас не забуду, когда мы сделаем геволюцию.
   Они с Иваном сели в машину, которая каким-то невероятным образом проехала сюда, на опушку, и укатили.
   Вначале я думал, что он просто сумасшедший, но через несколько лет, когда мы встретились с Артёмом в ЧК в качестве заключённых, мы вспомнили и подробно обсудили всё, что мне когда-то говорил Владимир Ильич. Вспомнили и поняли, что многое из того, что он тогда пообещал мне, он уже осуществил.
   И остальное тоже было не за горами.
   Артём тихо сказал мне: «Помнишь, он мне сразу не понравился».
   В это время нас куда-то повели, Артёма и меня.
   В коридоре, как ни странно, мы встретили Владимира Ильича.
   – Куда ведём? – спросил Владимир Ильич конвоиров.
   – В расход пускать, – ответил главный.
   – Нет, батенька, так дело не пойдёт, – и, повернувшись ко мне, он сказал: – А помните, что я вам тогда обещал?
   – Помню, – сказал я, – слово в слово помню.
   – А это помните? – показал он мне ботинки.
   – Конечно, Владимир Ильич.
   – Вот, видите, а вы мне тогда не повегили, я видел, что не повегили.
   – Я думал, вы шутите, – честно признался я.
   – Нет, батенька, какие уж тут шутки, – сказал он, – и пошёл дальше по коридору.
   А нас повели на расстрел.
   Вот и вся история.
   Не верите? И напгасно. Людям надо вегить, особенно таким.

Лжедмитрий I

   А я вам так скажу, всегда надо делать то, к чему душа лежит. Если любишь – женись. На любимой женись, а не на деньгах. Там, у нас в душе, компас такой есть, очень точный, он всегда показывает в нужную сторону, но мы очень часто не обращаем внимание на стрелку этого компаса. Идём вслед жадности, похоти, властолюбия и в результате обязательно проигрываем. Однажды из-за этого жизнь всей нашей страны в другую сторону пошла.
   Конечно, историки со мной могут не согласиться, но это их дело, а моё дело – рассказать то, чему сам я был свидетель. Было это, как сейчас помню, в начале XVII века. Смеркалось. Причем смеркалось каждый день. Жизнь тогда – в начале ХVII века – была мерзопакостная. Одним словом, два слова – смутное время.
   И вот на тебе, вдруг, ни с того ни с сего появляется этот Лжедмитрий. Идёт из Польши с войском. И все города русские ему сдаются. Почему? Потому что народ терпеть не мог Годунова.
   Во-первых, потому что именно с его подачи закрепили всех крестьян. Это же при нём царем Фё-дором Иоанновичем было введено крепостное право – «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Вот откуда идёт эта пословица. Раньше-то в Юрьев день крестьяне могли уходить к любому помещику, но Годунов это дело прекратил.
   Во-вторых, был он, Годунов, подозрителен и мстителен, по всей стране продолжал вслед за Грозным поощрять доносительство и слежку. Сажал, ссылал и казнил лучших людей русских, боясь за свой трон. Один только пример с Романовыми. Он боялся их, потому что они должны были царствовать, и народ их любил.
   Так вот, родственник Бориса Семён Годунов подкупил казначея Романовых, который спрятал в кладовой у них мешок с кореньями и донёс, что они замышляют извести царя отравой. Этого одного было достаточно, чтобы Фёдора Никитича Романова насильно постригли, назвали Филаретом, шестилетнего его сына Михаила, супругу, тоже насильно постриженную, и всех его родных сослали в разные места.
   Это уж потом, через десять лет, Михаил стал царём, а Филарет стал Патриархом.
   И ещё один момент нельзя допускать. Народ всё же не верил в то, что царевич Дмитрий сам себя заколол. Хотя ещё не родился Чехов и неизвестна была фраза «унтер-офицерская вдова сама себя высекла».
   Не верил народ в случайное самоубийство, несмотря на уверения Василия Шуйского, который это дело в Угличе расследовал.
   Короче, народ его, Бориса Годунова, недолюбливал, а если быть совсем точным, терпеть он его не мог.
   А Дмитрий, не будем его пока называть «лже», ещё мы не дошли до этого «лже», Дмитрий, он вёл дело по-умному. Он посылал грамоты, в которых очень живо описывал, как ему удалось выжить, завоёвывая города, не казнил своих противников, а щадил их, и многие переходили на его сторону. Парень он был неглупый, роста небольшого, не шибко красив, но обаятелен и находчив. В Польше он всем всего наобещал: города русские, деньги, и что Русь перейдёт в католичество, и что женится на дочке знатного поляка Мнишека, то есть, на Марине. Не шибко, надо сказать, красивая была. Я лично её знал и могу сказать, что была она маленькая, хитрая, одним словом, пше-пше-пше пани.
   И вот вся эта гоп-компания: поляки, русские, недовольные Годуновым, донские и запорожские казаки, немцы-наёмники – двигалась на Москву.
   Организм Бориса не выдержал, и он, Борис, дал дуба на 54-м году. То есть хватил его, Годунова, Кондратий.
   Сыну Годунова, Фёдору, было 16 лет. Очень симпатичный был парень, умный, добрый. Москва и войско присягнули ему.
   Но Дмитрий всё более входил в силу. Стали говорить, что Бог покарал Годунова за грехи, и что, дескать, нечего защищать сына такого плохого человека. А главное, многие решали и не скрывали своих мыслей о том, что, если даже Дмитрий и не царевич, судя по делам его, будет он царствовать хорошо.
   Духовенство защищало нового царя, а в церквях проклинало Григория Отрепьева, а народ считал, что Дмитрию нет дела до проклятий Отрепьева. Они-то его Отрепьевым не считали.
   Одна надежда у Фёдора была на Басманова, руководившего войском, но и Басманов вдруг перешёл на сторону Дмитрия.
   Тут же Фёдора с матерью убили, Дмитрий вступил в Москву и сделался государем.
   Вот тут я с ним и познакомился. Он, конечно, сильно отличался от прежних русских царей. Не носил он на себе по пять шуб, а ходил в легком одеянии, не сажали его на коня три человека, а сам он взлетал в седло, высоко подпрыгнув. Ходил на охоту на медведя и сам его убивал.
   В играх участвовал. В потешных сражениях сам бился и не обижался, если его сшибали с ног. Ещё очень метко стрелял из пушек и очень споро делал государственные дела. Бояре этому очень удивлялись.
   Дмитрий вернул из ссылки Романовых и других, наказанных при Годунове. Это всё было хорошо, но были и какие-то не очень приятные его промахи. Вместо патриарха Иова он выбрал патриархом грека Игнатия. Одевался он, Дмитрий, по-польски. Поляки и немцы гуляли в Москве по буфету, грабили, дрались и издевались над московским народом. Вели себя как завоеватели.
   С Иовом такая была история. Иов, он когда-то полюбил Григория Отрепьева. Тот был умный, толковый, но, прослышав его речи о том, что он будет царём, хотел его сослать в монастырь, но Григория кто-то упредил, и он сбежал.
   Многие говорили, что Дмитрий и есть тот самый Гришка Отрепьев. Однако у меня на этот счет были тогда большие сомнения. Чудов монастырь, в котором служил Гришка, находился в Кремле.
   Я понимал, что Иов, которого скинули с патриаршества, мог бояться обличать Дмитрия, но не могу себе представить, чтобы настоятель Чудова монастыря, который почти ежедневно видел Дмитрия, стал бы молчать. Он мужчина был суровый и отважный. Не смолчал бы. Однако же молчал. В чём тут дело? То, что Дмитрий не Дмитрий, это было понятно. Лишь самые наивные и простые люди верили в эту легенду.
   Люди пограмотнее в неё не верили, но поддерживали – выгодно было и безопасно. Тем более что царица Марфа, привезённая из монастыря, признала Дмитрия сыном. Но это нетрудно было сделать. Договорились с ней: либо признаешь, либо сама за сыном пойдешь в мир иной. Она и признала.
   Правил Дмитрий вначале хорошо. Наказал многих неправедных судей, заботился о правосудии. Он правил всего-то одиннадцать месяцев. Но за эти одиннадцать месяцев благосостояние у россиян сильно поднялось. Вы не поверите, но к концу его правления даже простые люди могли есть такие деликатесы, как осетрина.
   Не скрою, я в этом помог ему. А совет мой был до невероятности прост: отменить на время пошлины для иностранных купцов. Он меня послушался, отменил. И вернуть из ссылки врагов Годунова тоже я ему посоветовал. Ему позарез нужны были свои люди, на которых он мог опереться. Они появились. Однако с появлением этих людей обострились отношения с теми, кто был на стороне Годунова.
   Василий Шуйский, который лучше других знал, что сын Грозного погиб, стал плести сети заговора. На Шуйского донесли. Бояре, близкие к Димитрию, потребовали головы Шуйского. Василия взяли и собрались казнить. Шуйский, как ни странно, оказался мужественным человеком. Уже на лобном месте закричал на всю площадь: «Братья! Умираю за правду!»
   Умереть ему не дали. Прискакал посланец царский, и Шуйского с братьями отправили в ссылку.
   Дмитрий старался расплатиться со всеми польскими панами, которые помогли ему взойти на престол.
   А пока он пировал, гулял с боярами. А я потихоньку старался выведать, откуда же он взялся. Постепенно из его речей я понял, что военному искусству он учился в Запорожской сечи. Потом в Литве, в школе, выучился латыни и другим наукам. Потом поступил на службу к богатому поляку – пану Адаму Вишневецкому. Там он сделал один хитрый ход. Вишневецкий любил его как сына. А Дмитрий однажды притворился больным и, якобы умирая, на исповеди сказал иезуиту, чтобы после смерти его он нашел под постелью свиток, где всё написано. Иезуит не стал ждать его смерти, тут же стащил свиток и показал его Вишневецкому. А в свитке было написано, что он – сын Ивана Грозного, и вместо него убили другого мальчика, сына священника, а верные бояре перевезли его в Литву. Вот такая интрига.
   Прибежал к постели умирающего Вишневецкий, и Дмитрий стал с подробностями рассказывать ему о своей жизни царевича и даже показал нательный крест с дорогими камнями, подаренный его крёстным отцом, боярином Мстиславским.
   Вот с того момента всё и закрутилось. Но вернёмся в Москву. Часто поговаривал Димитрий о том, что надо послать за Мариной, однако не посылал, потому что начались у него особые отношения с Ксенией, дочкой Бориса Годунова. Ксения была милейшим существом, запуганным и постоянно дрожавшим за свою жизнь. Дмитрий обогрел её, сказал, что никто её трогать не собирается. Никто её, кроме самого Дмитрия, и не трогал. Она, Ксения, Дмитрию нравилась, и роман становился серьёзным. Однако на Дмитрия всё время наседали поляки, требуя денег и женитьбы на Мнишек. Шутка ли, полька могла стать царицей Руси.
   Я предупреждал Дмитрия, по-дружески советовал ему отказаться от роскоши, но он не внимал этим моим советам. Престол его был отлит из чистого золота, колесница и сани были окованы серебром, обиты бархатом и соболями. Стены своего дворца он украсил шелковыми персидскими тканями. Печи были с серебряными решётками.
   Второе: я ему советовал укоротить поляков, которые вели себя непотребно.
   Третье: я был категорически против того, чтобы он возвращал из ссылки Василия Шуйского. Не убил, слава Богу, но возвращать ни к чему. Шуйский человек коварный и большой интриган, простить Дмитрию плахи никогда не сможет.
   И ещё, видя его отношения с Ксенией, я посоветовал ему жениться на ней, а не на Марине. Женись он на Ксении, легитимность его, как царя, упрочилась бы. Всё-таки Ксения была православной и дочкой законного царя. Как-никак, а он, Дмитрий, взял престол силой, а так бы сомнительный царь, женившись на дочке законного царя, и сам бы стал царем настоящим.
   Увы, Дмитрий, которому слава вскружила голову, перестал меня слушаться. Он ничего не мог сделать с поляками. Я предлагал ему, настойчиво предлагал, опереться на русских бояр, на стрельцов и прогнать поляков, заплатив им, и тем самым прекратить их бесчинства. После этого забыть навсегда о Мнишек и жениться на Ксении.
   – Как же так? – недоумевал он. – Как я могу обмануть панов Вишневецкого и Мнишек? Я же им обещал.
   – А так, – говорил я, – ты сам слово дал, сам и взял. Ты же политик, а политики все всегда что-нибудь обещают, но редко выполняют.
   – Но они же на меня деньги потратили.
   – Отдай им в два раза больше. Ты пойми, русский народ долго этих поляков, которых ты сюда привёл, и всю эту шваль, которая пьяная по улицам валяется, не выдержит. Погонят их скоро, вместе с тобой. Ты уже два заговора раскрыл, а заговорщиков простил, глупо и несовременно. У нас это не принято, не поймёт тебя народ. Ты вернул Шуйского, вот он тебе первый в спину нож и воткнёт.
   На что он мне ответил: «Я держу в руке Москву и государство: никто не двинется без моей воли».
   Тогда я пустил в ход последний козырь: «Не женись на Марине. Ты только представь, католичка – царица православного государства, это же абсурд, или, по-вашему, нонсенс».
   – Я её заставлю принять православие, – пафосно сказал Дмитрий.
   Не смог я его ни в чём убедить. Ксению он бросил – выслал в монастырь. Приехала Мнишек в окружении множества поляков. Казанский митрополит Гермоген сказал, что прежде свадьбы она, Марина, должна сделаться православною, но Дмитрий сослал этого святителя. И не только женился на Марине, но ещё короновал её венцом Мономаха.
   Более всего неприятно поразило москвичей то, что Марина, подходя к иконам, целовала святых в уста. Этого народ перенести не мог. Не мог перенести народ и того, что Дмитрий собирался русских обратить в католическую веру. Он, конечно, этого не хотел, но слухи такие про него распускались. Я-то понимал, кто автор этих слухов. Князь Василий Шуйский очень ловко плёл интригу. Он явно льстил и угождал самозванцу, а сам составил заговор, в котором участвовало множество людей из всех сословий.
   А что было дальше, всем известно. Заговорщики кинулись в Кремль ночью и всем встречным говорили, что идут защищать Дмитрия от поляков. Это делалось потому, что многие всё же полюбили Дмитрия, а стрельцы все были за него. Толпа ворвалась в Кремль. Дмитрий спал. Немцы-телохранители, человек пятьдесят, стали обороняться. Басманов выбежал к боярам, стал увещевать их, но Татищев убил его.
   Дмитрий, спасаясь от заговорщиков, спрыгнул со второго этажа и подвернул ногу. Толпа бросилась к нему, но стрельцы стали стеною и решительно защищали своего царя.
   Тогда заговорщики пригрозили стрельцам, что перебьют их семьи в слободе, после этого стрельцы выдали раненого Дмитрия, которого тут же и убили.
   Народ всё же хотел знать правду, позвали царицу Марфу и спросили её: «Сын ли это твой?»
   – Что ж теперь спрашивать, коли он мёртв?
   Однако её заставили ответить. И она призналась, что это самозванец, а признавала она его под страхом смерти.
   Вот так и закончилась история Самозванца.
   А послушался бы он меня, и вся история России пошла бы по иному пути. Неглупый был человек и удачливый. Да сколько их, неглупых, пропало из-за головокружения от успехов.
   Как говорил один мой знакомый: «Политика – это искусство возможного». Тоже болтун был. Однако время другое уже было, потому и жив остался, а ведь тоже перестал умных людей слушаться и трона своего лишился. Всё от того же, в какой-то момент человек, взошедший на вершину власти, богатства, славы, не хочет слышать о себе ничего плохого, а воспринимает только лесть. Она-то его и губит. Ещё один мой хороший знакомый, писатель, говорил: «Человек – есть дробь, в числителе то, что он есть, в знаменателе – то, что он о себе думает».
   Этот человек всё понимал, но и он, к сожалению, плохо кончил. Умер на станции Астахово.
   Но это уже совсем другая история.

Иван Грозный

   Иван Грозный был, конечно, суровый человек. Детство у него тяжёлое было. И юмор у него, у Грозного, был какой-то своеобразный. Чёрный какой-то юмор.
   Ездил на коляске и верхом с такой скоростью, что сбивал людей на дорогах и радовался. Собьёт и хохочет.
   Иногда кошек и собак сбрасывал с высоты и тоже смеялся. Я же говорю – чёрный юмор с детства. А уж как взрослым стал, так вообще посмурнел. И то правда, семь жён имел, не до юмора ему было. Это не каждый вынесет.
   А был у нас шут, жутко смешной. Выйдет перед столами на пиру и давай выступать, такое иной раз загибал, что все животики надрывали, до слёз доводил. Сам маленький, с такими ужимками. Лицо такое сделает, глазками поморгает, и уже смешно. И вот он однажды, не было царя за столом, и он, этот шут, выскочил, как чёрт из табакерки. Чего-то болтал, болтал, потом вдруг историю такую начал талдычить, дескать, намедни раков продавали по пять целковых, но больших, а нонеча по три, но маленьких.
   Вначале никто на его слова не реагировал. Ишь, невидаль, надысь по пять, а нонеча по три! Ну, и что тут такого? Но когда он то раз пять повторил, почему-то смешно стало. А где-то на десятый раз все со смеху поумирали. То ли он говорил так смешно, то ли действительно смешно. Одним словом – укатайка.
   А на другой день пир уже с царем был. Ели, пили, веселились. И вдруг ни с того ни с сего сынишка царев на весь стол кричит: «Батюшка-царь, вы слыхали, намедни раков продавали по пять, но больших, а нонеча маленьких, но по три. И все вокруг давай хохотать. Разинули хохотальники и надрываются.
   Один царь сидит, смотрит на них, серьёзно смотрит. А они слезами умываются, умирают и повторяют «вчера по пять, а сегодня по три».
   Честно говоря, я и сам не очень-то понимал, почему это смешно. Но смешно, потому что мы все эту физиономию шута себе представляли, а он-то, Грозный, он только нас видит и понять не может, что происходит.
   Он, царь, насупился и говорит: «А в чём здесь юмор?»
   Сынишка ему, конечно, объяснять стал. Дескать, надысь по пять были, но большие, а нонеча маленькие, но уже по три. И все опять захохотали. Жутко смешная ситуация, а царь опять понять не может, что за история такая дурацкая. Все вокруг со смеху помирают, а он вроде как в дураках. Он как звезданет жезлом по полу! Все тут же стихли. Он сынишку выводит в соседнюю комнату:
   – А ну, – говорит, – объясни, в чём тут юмор?
   Сынок опять за своё: «Понимаете, батюшка, вчерась раков продавали по пять, но больших, а сегодня по три, но маленьких».
   Царь Иоанн говорит: «Это что, смешно оттого, что раки стали дешевле? А почему это смешно? В этом, по-моему, ничего смешного нет».
   – Да нет, – говорит сынок, – не оттого, что подешевели, а оттого, что вчера были по пять, но большие, а сегодня по три, но маленькие.
   Опять Иоанн понять не может, говорит: «Может, продавцы были какие-то не такие, а смешные? Может, жиды какие?».
   Сынок опять за своё: «Да какая разница, какие продавцы, не в этом дело».
   – А в чём? – спрашивает царь.
   – Ну, как вы, батюшка, не понимаете? Надысь раки были по пять, но большие, а нонеча по три, но маленькие.
   Царь говорит: «Это же естественно, если раки большие, то они и стоят больше, а те, которые меньше, они и должны стоить меньше. А ну-ка, повтори снова».
   Сынок опять повторяет: «Надысь раки были большие, но по пять, а нонеча маленькие, но по три», – и опять захохотал.
   Ах, если бы он хоть сейчас не захохотал, может быть, и пронесло, а тут Иван как услышал этот хохот, так и звезданул сыну жезлом по башке. Тот упал, кровь хлещет. Ну, и концы отдал, то есть «дал дуба» или, говоря иначе, обнял его Кондратий. Тут уж царь как заголосил! Народ сбежался, спрашивает: «Что случилось? За что?»
   А царь говорит: «За то, что раки дорогие».
   То есть, так получилось, что вроде бы он за народ свой болел душой и не мог позволить, чтобы цены на раков были такие высокие. Жутко он горевал потом, особенно, когда ему рассказали, что историю эту дурацкую всем шут рассказал.
   Уж он того шута сгноить хотел, но чем шут-то виноват? Он потом заставил этого шута прилюдно всю эту историю снова продемонстрировать. Ну, тот снова её перед столами рассказывать начал, и опять все со смеху покатились. И, самое главное, царь тоже смеяться начал. Оценил, так сказать, мастерство актёра.
   И ещё сказал: «Так это же другое дело!» История-то никакая, а что из неё настоящий шут сделать может».
   И смеялся от души, хотя, конечно, смех этот был сквозь слёзы. Потому что, отсмеявшись, царь вспомнил, что от этой дурацкой истории получилось, и сказал: «Этого шута сослать куда подальше». Его и сослали куда-то на юг, к Чёрному морю. Но это теперь оно Чёрное, а тогда Поит Эвксинский был. Там он, шут, и доживал остаток своей жизни. А историю эту передавали в его семье как коронную историю семейную из поколения в поколение. И где-то она дожила до ХХ века.
   А что дальше было с ней, вы и сами знаете.

Переписка А.С. Пушкина и Н.В. Гоголя

   «Милостивый государь, Николай Васильевич!
   Собрался Вам написать только потому, что расстроен сведениями, дошедшими до меня о странных событиях, связанных с Вами.
   Мне казалось, что моё отношение к Вам всегда было недвусмысленно доброжелательным и Вами принималось именно как таковое.
   Однако сие не даёт Вам права слова, сказанные при Вас, использовать в своих корыстных целях. Вы и раньше неоднократно обращались ко мне с просьбой подарить Вам какой-либо сюжет. Вам же, как опытному литератору, известно, сколь трудны бывают находки острых сюжетов. Вы сейчас всюду распространяете легенду о подаренном Вам мною анекдоте. Я имею в виду историю, услышанную мною в городе Устюжие и превращённую Вами в пьесу «Ревизор».
   Однако, если Вы сумеете напрячь Вашу память, то наверняка вспомните, что анекдот этот я вам не дарил, а неосмотрительно рассказал в Вашем присутствии, что и явилось поводом для написания Вашей «бессмертной комедии».
   Впоследствии, при объяснении, Вы слёзно умоляли меня не разглашать тайны и не предъявлять претензий по этому поводу.
   Более того, милостивый государь, вы обещались прислать мне после премьеры 500 рублей ассигнациями, от чего я категорически отказался. Так или иначе, это теперь дело прошлое, и напомнил я Вам о нём только в связи со следующим.
   Не далее как месяц назад, находясь вместе с Вами в доме госпожи Куракиной, я рассказал за обедом историю об одном осуждённом чиновнике, скупавшем мёртвые души. Помнится, Вы над этим много смеялись и сетовали на то, что это замечено не Вами.
   Не желая ничего говорить о вас плохого, но, памятуя случай, описанный выше, убедительно прошу Вас не использовать нигде этот анекдот, ибо я эту историю намерен описать сам и отдавать её кому бы то ни было не желаю.
   С почтением, всё ещё уважающий Вас,
   А. Пушкин».
* * *
   «Милостивый государь, Александр Сергеевич!
   Искренне рад письму, полученному от Вас.
   Благодарю судьбу, хоть таким способом пославшую мне общение с Вами.
   Письмо Ваше сохраню на всю жизнь и оставлю в наследство потомкам в знак утверждения моего с Вами знакомства.
   Александр Сергеевич, гений Вы наш, не знаю, чем разгневал Вас, почему легли на меня Ваши убийственные подозрения.
   Что касается комедии моей пустячной, то кроме неприятностей ничего я от неё не имею и потому считаю, что провидению было угодно наказать меня за проступок мой перед Вами, хотя и проступком-то его назвать нельзя ввиду малости. Тем более если память Вам не изменяет, вспомните Вы, что просил я у Вас анекдота малейшего, а взамен обещал наисмешнейшую комедию, не менее как в пять актов, что и выполнил, найдя эту кроху с Вашего стола.
   А Вам, гению, что та кроха, одной меньше, да Вы и не заметите. Как у нас в Малороссии говорят: «Кура изменила, а петух и не заметил». К тому же и напиши Вы на этот анекдот повесть какую или даже драму – какой бы в ней смех был? А так люди посмеялись. А в наш мрачный век разве мало этого для общества нашего, для царя нашего всемилостивейшего, побывавшего на комедии и похвалившего за неё почему-то господина Бенкендорфа.
   Что же касается денег, то беден я, как церковная крыса. Еле царскую стипендию выклянчил на каникулы в Италию.
   Теперь же, что касается анекдота, якобы рассказанного Вами в доме госпожи Куракиной, то помню я его отлично, но делать с ним ничего не намерен, поскольку история эта мне не приглянулась нисколько. А кроме того, она Ваша, раз уж Вы её открыли.
   Так что не беспокойтесь понапрасну, Солнце Вы нашей отечественной словесности! Мне ли не понимать, как дороги для пишущего человека алмазы замыслов, да ведь их ещё гранить и гранить надо. Вам же, со многими заботами по журналу да по семейству, хранить своё здоровье надобно.
   А без разрешения Вашего ничего делать не собираюсь, а и будет оно, разрешение Ваше на то, так и то трижды подумаю, прежде чем слово первое написать решусь.
   С почтением, любящий Вас,
   Н.В. Гоголь».
* * *
   «Милостивый государь, настоятельно требую ни в коем случае не использовать истории с мёртвыми душами. Никакого на то разрешения я Вам не даю и давать не собираюсь. Зная мой горячий нрав, не сомневайтесь в скандальной ситуации, последующей за Вашим возможным опрометчивым поступком.
   С почтением, А. Пушкин».
* * *
   «Гений Вы наш, Александр Сергеевич! Что бы мы все значили без Вас, куда бы шли, не освещённые светом могучего Вашего поэтического дара!
   Не мыслю обидеть Вас или нанести Вам по неосмотрительности какое-либо неудобство.
   О мёртвых душах, упоминаемых Вами с такой настойчивостью, я давно забыл, и думать не думаю, и знать не хочу. Наоборот, не только не могу взять Вашей темы, напротив, Вам хочу предложить любую из своих.
   Может, помните рассказ мой под названием «Шинель»? Издан он небольшим тиражом. Ежели есть у Вас желание, перепишите его стихами, да и считайте своим. Ни слова поперёк не скажу.
   А взамен этого прошу Вас, дорогой и горячо любимый Александр Сергеевич, если не трудно Вам, подскажите мне несколько строк в кусок, начатый словами: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит он сквозь леса и горы полные воды свои». Это из повести о запорожских казаках.
   Видите, Александр Сергеевич, вроде бы неплохое начало, а дальше ерунда какая-то лезет:
   «Редкая птица долетит до середины Днепра, редкая рыба доплывёт до его середины…»
   Если можно, помогите, чем сможете, а уж я Вас по гроб жизни не забуду.
   Кланяйтесь Надежде Николаевне, супруге Вашей. Привет ей от меня и нижайший поклон».
* * *
   «Милостивый государь, попытаюсь поверить Вашему обещанию, хотя и не без некоторого опасения. Ну, да Бог с Вами. Что же касается этого Вашего Днепра, то это просто ерунда какая-то. Птицы, да будет Вам известно, пролетают тысячи вёрст через моря и океаны, посему долететь им до середины Вашего Днепра не составит никакого труда. Не говоря уже о рыбах, но Вас, я думаю, такая формальная сторона этого дела мало волнует, а потому – пишите, что хотите.
   Что касается жены моей, то зовут её не Надежда, а Наталья Николаевна.
   Так вот, Ваша Надежда Николаевна, то есть моя Наталья Николаевна, благодарит Вас и ответно кланяется.
   Ваш А. Пушкин».
* * *
   «Милостивый государь, благодетель! Спасибо Вам огромное за доброе письмо, за слова Ваши чудные, и совет Ваш выполняю тот же час.
   Молю Вас, живите дольше и благодетельствуйте нам далее.
    Любящий Вас Н. Гоголь»
* * *
   «Беспардонный Н.В.! Увидел и прочёл книгу Вашу «Мёртвые души».
   Вопреки обещаниям и заверениям Вы всё-таки использовали анекдот, рассказанный мной, вопреки моей воле.
   Последствия будут печальны, как я и предупреждал. Дуэль наша с Вами неминуема, и откладываю я её только лишь в связи с личными моими делами, наверняка Вам известными.
   А. Пушкин».
* * *
   «Высокочтимый, горячо любимый Александр Сергеевич! Не могу в толк взять, почему Вы сердитесь? Привожу Вам цитаты из Вашего же письма: «Пишите, что хотите» и ещё «Ну, да Бог с Вами».
   Как же мне было после этого Вашего благословения не написать «Мёртвые души», если Вы сами мне это позволили?
   Может быть, мы не поняли друг друга, но о дуэли между нами не может быть и речи. Я вообще против дуэлей. А тем более между мной и Вами. Ладно если Вы меня убьёте, а если наоборот? Так я себе в жизни этого не прощу. Не гневайтесь, прошу Вас. Хотите, посвящу сию поэму Вам и всю жизнь говорить буду, что Вы мной руководили при создании сего труда? Тем более что я, по Вашей указке, действительно снял рыб, которые не доплывут до середины Днепра. Если бы это океан был, тогда другое дело, а так Вы совершенно правы.
   А что касается птиц, то тут не могу с Вами согласиться. Лично видел птицу, которая, не долетев до середины Днепра, рухнула замертво. Редкая птица.
   Люблю Вас, нижайше кланяюсь, по гроб обязанный Вам
   Н. Гоголь».
* * *
   «Милостивый государь! Примите мой вызов. Дальнейшие объяснения бессмысленны.
   А. Пушкин».
   20 января 1837 г.

История пьянки

   А я тебе так скажу, вся история пьянки на Руси вот здесь, у меня, в генах сидит.
   Чего мы только в жизни своей не пили! И брагу, и медовуху, и смирновскую, и столичную, коленчатый вал, горный дубняк, спотыкач, сучок самогон и денатурат, вплоть до мазута.
   А какой в 70-е годы из клея БФ напиток гнали! Нос пальцами зажмешь и пьёшь до потери пульса. Некоторые не приходя в сознание так и переходили в мир иной, и долго ещё потом из могилки попахивало резиной.
   И с кем я только не пил.
   Вот, Горбачева помню, как тебя. Многие тогда из наших полегли во время антинародной борьбы за трезвость.
   Помню, вызвали они меня с Лигачевым на ЦК, песочили, песочили, потом Горбачев и говорит:
   – Скажи, будешь теперь пить?
   Я говорю: «Если нальете – буду».
   Лигачев кричит: «Тогда положишь партбилет на стол!»
   Я говорю: «Если другой закуски нет – положу».
   Ой, чего тогда только не пили. Некоторые умельцы даже из стирального порошка гнали. А уж когда Чумак по телику воду заряжать стал, так наши мужики перед экраном брагу ставили. Вот пока они её незаряженную пили, так плохо было. У кого язва, у кого гастрит. А как заряженную стали пить, так ни язвы, ни гастрита, приняли – и сразу на кладбище.
   С Брежневым, помню, частенько выпивали. Он поддать-то с комсомола любил. Правда, на первом месте у него бабы были, на втором – выпивка, а уж на третьем – строительство коммунизма. К концу жизни он, конечно, всё это стал сильно путать. Сначала выпивал, потом бабы, а до коммунизма дело вообще уже не дошло.
   Я его уважал. Бывалочи за столом сидим, он только руку к бутылке протянет, как я тут же бутылку схвачу, стакан налью и в рот себе опрокину. Ох, он хохотал! До упаду. Иногда после этого домой на бровях приходил. А его свои так и звали – «наш бровеносец».
   С Хрущевым пить не любил. Он как горилки хватанет, как кукурузным початком занюхает, и давай всем Кузькину мать показывать. И всегда одну и ту же.
   Со Сталиным, врать не буду, не пил. Примета плохая. Кто с ним выпьет, куда-то пропадает. И кто с ним только не пил: Фрунзе, Троцкий, Орджоникидзе, Каменев, Зиновьев. Куда они все потом подевались?
   А в последний раз они с Берией выпивали. И вишь как, Берия остался, а Сталина как не бывало. Вот пойди и разбери, то ли закуска несвежая была, то ли «Киндзмараули» было мытищинского розлива.
   Ленин, тот плохо пил. Как выпьет с Наденькой, так начинает буржуазию ругать, и тошнит его не поймёшь от чего: то ли от буржуазии, то ли от Наденьки. И давай Бетховена слушать «Лунную сонату». Слушает и спрашивает: «Это что, человеческая музыка?» И сам же себе отвечает: «Нечеловеческая музыка».
   А как совсем наклюкается, так либо на балкон вылезет, либо на броневик и кричит: «Пролетарии всех стран, извините!»
   С Николаем Вторым вот как с тобой пил. Бывалочи сядем втроем: я, Николай и Гришка Распутин. Гришка, тот вообще пил, как лошадь, в смысле, не разбрызгивая.
   Выпьем, и вот они между собой спорят, кто из них на Руси первый. А чего спорить-то? Ясно же, что Николай – второй. Или того пуще, спорят, кто больше выпьет. А чего спорить, ясно же, кому больше нальют, тот больше и выпьет. Столыпина хорошо помню. Его народ вешателем называл. А потому, что у него привычка такая была, чуть что, людей вешать.
   А дело было вот в чём. В те времена столыпинские перед тем, как вешать кого, давали бесплатно кружку водки. Ну, народ как про то узнал, так валом повалил. Кому ж неохота задарма кружку водки получить.
   Чуть выпить нечего, так сразу к Столыпину: «Сволочь ты, – дескать, – и тьфу тебе в физиономию».
   Столыпин, конечно, тут же психанет и кричит: «Повесить негодяя!»
   Потом он, конечно, хватился, понял, что его дурят. Хотел без водки вешать, ан не тут-то было. Он раз без водки повесил, два, а на третий его самого прикончили. Наш народ никаких шуток с водкой не потерпит.
   Не веришь? Вот попробуй на глазах у всей очереди разбить бутылку водки. Двух минут не проживешь. Одно мокрое место останется. А народ землю соберет, водку отожмет и по назначению её использует.
   Пушкина отлично помню. Хороший был мужик, но рассеянный. Выпить захочет, а кружки нет. Ходит за нянькой: «Нянь, где кружка? Нянь, где кружка?»
   Хорошо нянька потом сообразила, кружку цепочкой к бачку прикрутила, а то бы он так и ходил вокруг, как кот ученый. Духарной был мужик. Как выпьет, так дурковать начинает. Кому щелобан даст, кому саечку, а кому и пендаля отвесит. Свои-то не обижались. А он как-то раздухарился с шампанского, хлоп одному по лбу, а тот Дантес оказался. Ну, и дохлопался.
   А в то время дворяне чуть что – сразу на дуэли драться. Напьются шипучего и давай перчатки в лицо бросать. Ежели попал – считай дуэль.
   Помню, два офицера стрелялись. Один стрелял, стрелял, никак попасть не мог, а второй – вообще не пришел. Только записку прислал: «Задерживаюсь, начинайте без меня».
   Суворова я уважал. Крепкий был мужичок. Солдата знал вдоль и поперек, а особенно изнутри, со стороны выпивки и закуски. Шли мы, значит, как сейчас помню, через Альпы. Париж надо было брать на той стороне. А сил никаких. И тут наш Суворов встаёт и кричит: «Орлы! Будённовцы! Сейчас пять часов. На той стороне Альп, в Париже, магазин работает до семи. Кто не успел – тот опоздал!».
   Слушай, как все рванули! Без пяти минут семь взяли магазин вместе с Парижем.
   И Петра Первого неплохо знал. Высокий был, как Киркоров, только пел похуже, а женился получше. У него жена была Екатерина Первая. Она как выпьет, так начинает ему:
   – Ты у меня Пётр Первый.
   А он ей тоже поддамши: «Нет, это ты у меня Екатерина Первая».
   И вот так сидят и долдонят: «Ты первый, нет, ты первая». До драки дело доходило.
   Однажды Меншиков не выдержал, говорит Петру:
   – Какой же ты у неё первый, если я был 37-й?
   И только когда царь Пётр чуть ему башку не оторвал, до него, дурака, дошло, что она у Петра, как царица, первая была.
   А вот Екатерина Вторая хоть и была второй, но пила почище первой.
   Ну, до чего ж мужиков любила, особенно по пьянке!
   Посадит меня с бодуна напротив себя и говорит: «До чего же жалко, что ты не мужик!»
   Я говорю: «А кто же я?»
   Она говорит: «Сволочь ты, а не мужик».
   Конечно, во мне уже под литр было, какой из меня мужик?
   Татарское иго помню, но уже плохо. Помню, татары жестокие были, все самогонные аппараты на Руси порубили.
   Как же мы под ихним игом натерпелись! Все под ними стонали: и жена моя, и тёща, и дочка, и свояченица – все стонали.
   А потом как-то привыкли, дети общие пошли. Татары тоже пить начали. Самогонные аппараты восстановили и погнали, сначала самогон, а потом уж заодно и татар.
   Помню, правда, уже совсем плохо, шапку мы покупали Мономаху. Была у него одна богатая шапка, но, говорит, тяжёлая. Как трезвый – нормальная шапка, как выпьет, так голова клонится, аж до пола. И чего мы ему только не предлагали. И с шитьём, и с дутьём, и с чешской бижутерией – всё не то. Но мы ему всё-таки нашли шапку. Примерил, говорит: «В самый раз».
   А это та же самая шапка, только мы с неё все бриллианты пропили.
   А Владимира Красное Солнышко не помню. То есть солнышко помню, и красное крымское помню, а Владимира – нет. Или наоборот. А вот так, чтобы всех вместе, ну никак.
   И вот стою я сейчас перед вами и думаю, сколько же мы за всю свою историю выпили! Это же страшное дело. А если бы мы не пили и все эти века деньги копили, мы бы сейчас такими богатыми были, что могли бы всей страной ничего не делать и до конца своих дней только пить, пить и выпивать!

История юмора в анекдотах

   История юмора уходит в глубокую древность. Сколько существует человечество, столько существует и человеческий юмор. У животных, как мне кажется, нет чувства юмора. Чувство радости бывает, а вот юмор… Несмотря на то, что лошади иногда ржут, я ни разу не видел, чтобы какая-нибудь лошадь рассказывала анекдот или собака умирала со смеху от того, что какая-нибудь другая собака поскользнулась на арбузной корке и упала.
   А вот люди шутили уже в каменном веке. Об этом рассказывают наскальные рисунки, найденные совсем недавно. На первом рисунке изображён человек в позе Жванецкого. Одна рука поднята, другая держит каменный манускрипт. Лицо такое, будто он шутит.
   Лица сидящих вокруг дикарей мрачные. Чувствуется, что оратору не удалось разбудить древнее чувство юмора.
   На втором наскальном рисунке лица всего племени радостные, а посреди поляны на вертеле жарится первый в мире сатирик. Расшифрована и надпись, выбитая под рисунками. Оказывается, вся эта композиция называется «Шутка не прошла». Прошла или не прошла – это вопрос второй. Важно, что шутки тогда уже были и население в основном понимало их правильно.
   От тех далёких времён осталось немало шуток, связанных с людоедством, ну, что ж, это было отражением насущных проблем, как сейчас – приватизация. Народ жил этим и, естественно, шутил по этому поводу. Так, один людоед долго не мог уснуть, ворочался на своём ложе. Потом сел, разбудил жену и сказал: «Зачем я живу? Какова цель моей жизни?»
   Жена отвечает: «Сколько раз говорила, не ешь на ночь интеллигентов».
   Вот такая вот леденящая душу история.
   В Древнем Египте шутили много и весело. При фараоне, как правило, кормились шуты.
   Общеизвестно, что когда фараон умирал, то вместе с ним в гробницу клали утварь, еду, лошадь, жену, собаку. Шута же замуровывали в гробнице живым, чтобы он веселил всю эту компанию.
   Юмор помогал древнему человеку выжить. Известно, что сегодняшний обычай пропускать даму вперёд появился в глубочайшей древности. Древние люди жили в пещерах и на ночь заваливали вход огромным камнем, опасаясь хищных зверей. Утром, перед тем как выйти, камень отваливали от входа. Но выйти из пещеры охотник не решался, потому что не знал, кто там его подстерегает. Вот тогда-то и стали выпускать женщину вперёд. Дама выходила первой, а хищник уже сам отбивался, как мог.
   Вот такая вот древняя шутка, дошедшая до нашего с вами времени. Конечно, в те древние времена многое было связано с охотой, и юмор тоже был охотничий.
   Муж однажды возвращается с охоты в шкуре, с копьём, весёлый. Забирается в пещеру и говорит жене:
   – Ну, всё, дорогая, месяц теперь мяса не будешь покупать.
   – Что, лося убил?
   – Нет, зарплату пропил.
   От древних финикийцев до нас дошёл такой случай. Один финикиец (жутко древний) ловил рыбу удочкой на берегу древней финикийской реки. Вдруг он видит, как вверх по леске ползёт не менее древний червяк. Финикиец говорит: «Ты что, сдурел, куда ты ползёшь?» Червяк говорит: «Ты сам сдурел, меня там чуть не сожрали».
   Древние евреи тоже были большие юмористы. Так, у одного древнего еврея (где-то веке во втором новой эры) был сын. И вот этот сын взял и принял христианство. И этот древний еврей обращается к Господу и говорит: «Господи! Ну, что же это такое, я – правоверный еврей, воспитывал сына в лучших иудейских традициях, а он взял и стал христианином. Помоги, Господи, не знаю, что мне делать».
   Проходит мимо другой еврей, но тоже древний, и говорит: «Отстань от Господа. У него с сыном точно такая же история».
   Вообще эти древние евреи, они странный были народ. И отношения у них с Богом тоже какие-то были странные. Ну, например, один еврей долго просил у Бога, чтобы он (еврей) выиграл в лотерею. Просил его где-то около года. И ныл, что он никак не выигрывает, до тех пор, пока, наконец, Бог не выдержал и сказал: «Но дай же мне хоть шанс, купи хоть один лотерейный билет!»
   Что касается средних веков, то по мере развития цивилизации юмора становилось всё больше и больше. Японцы, например, всегда были жутко юморные ребята. По-своему, конечно. Хохотали, как говорится, до упаду. Некоторые смеялись так, что не выдерживали и делали себе харакири. Отсюда и пошло выражение – животики надорвать…
   Был однажды в древней Японии такой случай. Один самурай уехал в командировку. Возвращается домой, а у его самураихи в постели уже другой, но тоже самурай. С мечом, естественно, обнажённым. Этот первый самурай говорит: «Но аната-ва, сто ето вы тута делаете, самурай-сан?» Жена говорит второму самураю: «Вот, видишь, я говорила, что он дурак». Этот самурай стал хохотать, а тот, который дурак, сделал харакири. Гостю.
   Китайцы тоже народ весёлый. Но смеются над такими вещами, которые нам, европейцам, кажутся странными.
   Вот, например, им, китайцам, почему-то становится жутко смешно, когда рождаются дети. Ну, вот родился новый ребёнок, и все вокруг умирают во смеху.
   Жутко смешливый народ. Очень любят посмеяться. И вот так, смехом-смехом, а их уже миллиард. Когда они образумятся, станут серьёзными, поймут, наконец, что это всё не шуточки?
   Но вернёмся в Европу. В Средние века в Европе много было сексуального юмора. Так, один король, проезжая через деревню, встретил молодого человека, как две капли воды похожего на него:
   – Сколько вам лет? – спросил король крестьянина.
   – Тридцать, – ответил тот.
   – По всей видимости, – сказал король, – приблизительно тридцать один год назад через вашу деревню проезжал мой отец.
   – Нет, – ответил крестьянин, – ваша матушка.
   Да, много было юмора, связанного с супружеской неверностью. И это можно понять. Телевидения не было, кино – тоже. Электричество и в помине не существовало. Ну, представьте себе вечер, темень, хоть глаз выколи, что бы вы на их месте делали?
   Рассказывают, был такой случай. Один рыцарь, уезжая в крестовый поход, оставил ключ от пояса невинности своей жены ближайшему своему другу. Единственному человеку, которому он безгранично доверял. Не успел рыцарь доехать до городской стены, как его догоняет этот самый друг и говорит:
   – Хорошо, что ты не успел далеко уехать, ты перепутал и оставил мне какой-то другой ключ.
   Во времена инквизиции, когда люди от недостатка зрелищ жарили друг друга на кострах, много было этого «жареного» юмора.
   Ну, например, одного мужика обвинили ни с того ни с сего в колдовстве и собрались сжечь. Разложили хворост под ним. Великий инквизитор скомандовал: «Давай!» Только собрались поджечь хворост, как этот, привязанный к столбу, начал ржать, как лошадь. Хохочет, слёзы по лицу текут. Его спрашивают: «Ты чего?» Он говорит: «Анекдот вспомнил. Жутко смешной». Ему говорят: «Расскажи». Он говорит: «А отпустите?» Ему говорят: «Если Великий инквизитор засмеётся, отпустим».
   Правда, тот вообще никогда не смеялся. Дуб дубом. А приговорённому терять уже нечего, он и рассказывает: «Встречаются два крепко пьющих еретика. Один жутко мрачный.
   – Ты чего?
   – Да вот, как пьяный домой приду, жена в дом не пускает.
   Второй говорит:
   – А ты разденься догола, она дверь откроет, ты одежду всю брось внутрь, не оставит же она тебя голым на лестничной площадке.
   Дня через три они встречаются. Первый, ещё более мрачный:
   – Представляешь, – говорит, – стою перед дверями, разделся, дверь открывается, я бросаю туда всю одежду и слышу: «Следующая станция – «Павелецкая»…
   Все вокруг, конечно, заржали, а инквизитор спрашивает: «А что тут смешного?» Ну, и сожгли мужика. А жаль. Анекдот-то хороший. Просто мужик этот своё время опередил. Родился раньше времени. Он семимесячным родился, когда ещё не было метро.
   Что касается России, то на наших бескрайних просторах люди шутили широко и бесшабашно, иногда до смертоубийства.
   Ещё во времена дохристианские такое творилось! Народ разгульный был, поклонялись Перуну, устраивали на полянах всякие танцы, обнимались, мёд пили, портвешком лакировали, во жуть была, все голые!
   И где-то в веке восьмом, под Новгородом было дело (эта история на берестяных грамотах до нас дошла). Один, значит, добрый молодец, который по профессии был ходок из варяг в греки, часа в три ночи вдупель пьяный возвращается домой и волочёт с собой красну девицу, тоже в умат, что в переводе с древнерусского означает вдрабадан.
   И вот этот добрый молодец стучится в дверь своей курной избы. Дверь открывает жена в одной ночной сорочке и с батогом в руках. Он ей, жене, говорит: «Т-с-с, скажи, что ты – моя сестра».
   Ну, потом, конечно, до конца жизни ходил с одним глазом, но шутка удалась. Эта девица чуть со смеху не померла.
   Да, любили тогда пошутить. Во времена Василия Третьего такая, например, история приключилась. Идёт похоронная процессия. Несут, стало быть, гроб. А в гробу сидит мужик в лаптях, шапке и на гармошке наяривает.
   Навстречу дружбан:
   – Кольк, ты, что ли?
   – Ну.
   – Так тебя же хоронят!
   – Ну.
   – Так ты же ещё живой!
   – А их это колышет?
   Во времена Екатерины жуткий был разврат. Она сама любила погулять, ну, и придворные не отставали. Чуть что не так, давай изменять друг другу. Так, помнится, осталась от тех времен история.
   Один боярин, а может, и дворянин, Василий, возвращается из деревенского имения домой, в столицу. Внезапно возвращается, не предупредив. Входит в комнату жены, а она в постели и больная. Кричит: «Ой, умираю! Ой, зови лекаря».
   Василий свет Гаврилович кидается из жениной комнаты за врачом, а в коридоре сынишка говорит: «Папк, там в шкафу дядя Петя сидит».
   Василий возвращается в комнату, открывает шкаф, а там действительно дядя Петя сидит под одеждой.
   Василий посмотрел на Петра и говорит:
   – Петя, ты что, сдурел? Жена помирает, а ты с сыном в пряталки играешь».
   И всё. Жена тут же на поправку пошла. Всё наладилось. Они долго жили, счастливо и умерли в один день, но в разные годы.
   А во времена Павла какая история была. В то смутное время очень были в ходе карточные игры. Вот, однажды павловские вельможи играли в преферанс. Втроем играли. И один из них сел на мизере сразу на 3 взятки. Кто играет в преферанс, знает, что это такое, а кто не играет, поверьте – это плохо.
   И так этому проигравшему плохо стало, что он дал дуба, то есть тут же прямо за столом он отбросил сандалии и его обнял Кондратий.
   И вот идёт похоронная процессия, и несут гроб среди прочих и двое его друзей.
   И один из них говорит:
   – А вот если бы пошли с семёрки пик, то он схватил бы не три, а все пять взяток.
   А второй отвечает:
   – Да ладно, и так хорошо.
   А царь Павел, который рядом был, он это всё услышал и говорит:
   – Какие же вы бессердечные люди.
   И точно, как в воду смотрел, они же, эти два типа, потом участвовали в его убийстве.
   Но, правда, были пьяными, хотя это и не послужило им смягчающим вину обстоятельством. И, что интересно, Александр Первый заставил их, цареубийц, нести гроб с телом Павла. Исторический факт. И тут им уже не до разговоров было о мизере. Тут лишь бы ноги унести.
   А то ещё при Александре Третьем была история. Он, Александр Третий, не очень любил евреев. Любил, но не очень. Ну, и народ, конечно, в соответствии с этим, тоже не шибко евреев жаловал.
   И вот едут как-то в поезде генерал с собакой и еврей. И генерал издевательски так говорит собаке:
   – А ну, Мойша, служи!
   И собака служит.
   – А ну, Мойша, сидеть!
   И собака сидит.
   – Лежать, Мойша! – и собака лежит.
   Генерал всё это продемонстрировал еврею, а потом говорит:
   – Ну что, умная собака?
   Еврей говорит: «Такая умная, что, если бы не была евреем, запросто могла бы стать генералом».
   Генерал юмор оценил и захохотал, а потом, когда шутка до него дошла, хохотать перестал и насупился.
   Вот такие вот дела. Бабка внучку родила.
   В последующие века тоже, конечно, было много смешного, но об этом я вам расскажу как-нибудь в другой раз.
   Честно говоря, мне все эти анекдоты надоели, кроме одного, детского, который мог быть в любом веке в любой стране.
   На уроке в школе учитель говорит: «Кто считает себя тупицей, пусть сам добровольно встанет».
   Никто, конечно, не встаёт. Вдруг один ученик поднимается.
   Учитель говорит: «Ты действительно считаешь себя законченным тупицей?»
   – Нет, – говорит ученик, – просто неудобно, что вы один стоите.
   Вот такая курага, кто не верит, тот врага.

Как выбирали Мухабат

   Однажды Иосифу Виссарионовичу близкий ему по партийной работе человек сказал:
   – Товарищ Сталин, есть предложение, чтобы вам и другим членам правительства на первомайском параде дети выносили цветы.
   Сталин подумал: «С одной стороны, хорошо, красиво, а с другой стороны, в цветы можно спрятать взрывное устройство». Потом пыхнул трубкой и сказал:
   – Думаю, что политически незрелое решение.
   Он даже не стал объяснять, в чём это решение незрелое и почему именно политически. Сказал и сказал.
   А через год, когда «близкий» уже сидел в лагерях, Сталин вдруг на заседании Политбюро заявил:
   – Есть предложение, не знаю, как вы отнесётесь к нему… А что, если на первомайском параде нам на трибуну Мавзолея дети вынесут цветы и конфеты?
   Одним членам Политбюро это предложение понравилось, другим – не очень, а Ворошилов спросил:
   – А чьё это предложение?
   – Моё, – скромно сказал Сталин.
   И все сразу согласились, что предложение замечательное, все стали говорить, какой И.В. гениальный и почему они все вместе до этого не додумались.
   – Я полагаю, – сказал Сталин, – что это будет политически верное решение.
   – Да-да, – заговорили все, – именно политическое и именно решение.
   Но Сталин на этом не успокоился. На одном из заседаний Политбюро был поставлен вопрос о том, что за дети и каким именно образом они будут выносить цветы.
   В основном Сталина волновало, кто ему будет эти цветы выносить. Он сказал:
   – Это должна быть девочка, иначе кое-кто из врагов может этот факт истолковать неправильно.
   Теперь надо было подумать, какой национальности будет девочка.
   – Она, – сказал Сталин, – не должна быть грузинкой, потому что те же враги могут истолковать это как национализм.
   С другой стороны, Сталин несколько недолюбливал грузин, остальных он просто не любил, а грузин лишь недолюбливал.
   Отказавшись от грузин, Сталин отказался от остальных кавказцев, чтобы грузинам не было обидно.
   Сибирь тоже отпадала, чтобы враги не обвинили Сталина в великодержавном шовинизме.
   После этого невозможно было заикаться о белорусах и украинцах, чтобы не оскорблять русских.
   Оставалась Средняя Азия. Казахи отпали сразу, поскольку Сталин вообще подумывал, а не стереть ли этих казахов с лица земли. Странные они какие-то. Из остальных среднеазиатских республик Сталин запомнил только Узбекистан; Таджикистан, Киргизия и Туркмения как-то выпали из сталинской памяти в тот момент. Сталин предъявлял к этой девочке вполне определённые требования.
   Значит, девочка должна быть узбечкой. Она, естественно, должна быть из простой крестьянской семьи дехканина. Должна быть отличницей, симпатичной на вид и рекордсменкой.
   В лагерь под Ташкентом стали свозить со всего Узбекистана девочек двенадцати лет. Нужную долго найти не удавалось. Либо не отличница, либо в роду были баи, либо некрасивая, либо не узбечка.
   Наконец нашли одну умницу, красавицу, отличницу, но не рекордистку.
   Её научили собирать хлопок. И через месяц она, по сводкам, собирала столько хлопка, сколько не могли бы собрать два передовых колхоза.
   Её звали Мухабат.
   В НКВД стали поступать письма, в которых указывалось, что в роду Мухабат были и баи, и басмачи. Когда басмачей стало больше, чем населения Узбекистана, доброжелателей нашли и расстреляли.
   Заодно посадили и родителей Мухабат на всякий случай, чтобы они в будущем что-либо не выкинули. Но кто-то сообразил, что теперь Мухабат – дочь репрессированных, и родителей тут же выпустили и наградили.
   Наконец девочку представили Сталину… Он долго смотрел на неё, потом взял за ухо. Подержал ухо в руке и спросил:
   – А ты по-русски понимаешь?
   – Да, – сказала Мухабат.
   – Молодец, – сказал Сталин.
   Он мучительно думал, о чём ещё спросить девочку, но придумать никак не мог.
   «И зачем это всё нужно, – подумал Сталин, – девочка, цветы? И так ведь все боготворят».
   Но Сталин был «железный» человек и все свои действия подчинял служению революции, а именно укреплению своей личной власти. Сталин отлично понимал, что, потерпев в течение нескольких минут девочку возле себя, он тем самым вызовет новый прилив всенародной любви, и поэтому шёл на жертвы. Сделав нечеловеческое усилие воли, он спросил:
   – Скажи, как тебя зовут, Мухабат?
   – Мухабат, – ответила Мухабат.
   – Правильно, – сказал Сталин и задумался.
   Он вдруг вспомнил, что у него есть дочка такого же примерно возраста, и есть смысл, чтобы она вынесла ему цветы. И надёжнее, и приятнее. Но враги могли обвинить его в семейственности, и Сталин отогнал от себя эту политически невыдержанную мысль.
   Он ещё немного подумал и спросил:
   – Хочешь посидеть на коленях у товарища Сталина?
   Девочка была непосредственной настолько, что даже не робела в присутствии вождя мирового пролетариата. Она уселась на колени к «отцу народов» и, так как привыкла крутить нос своему отцу, одной рукой обняла дедушку Сталина за шею, а другой стала накручивать довольно большой, рябой и маслянистый нос Иосифа Виссарионовича.
   Сталину такая фамильярность юной хлопкоробки не очень понравилась, но неудобно было перед подчинёнными сбрасывать девочку с колен.
   «Экая гадина», – подумал Сталин и улыбнулся девочке, обнажив жёлтые зубы.
   Сталин глянул своим жёлтым в крапинку глазом в сторону секретаря, и тот, моментально учуяв смертельную опасность, сказал:
   – Пойдём, девочка, Иосиф Виссарионович должен ещё работать.
   – Да, девочка, иди, – попрощался Сталин и, когда она ушла, отряхнул после неё свой мундир так, будто он запылился, и пошёл мыть руки.
   Теперь Сталин был занят ещё одной проблемой. Суть её была вот в чём. Девочка поднесёт цветы. Сталин возьмёт её на руки. Иначе её никто не увидит на трибуне. И что же, он так и будет стоять и держать её на руках?
   И сколько держать? Сразу не сбросишь, надо, чтобы как можно больше народу увидело ребёнка в объятиях вождя.
   Дано было задание, и целый научно-исследовательский институт, отложив разработку нового отечественного линкора, стал создавать специальное устройство – мухабатодержатель. Получилась жесткая конструкция, позволяющая девочке вроде бы сидеть на руках у Сталина, и в то же время вождь не прилагал к этому ни малейших усилий. При этом конструкция с Красной площади была практически не видна.
   Устройство сделали досрочно, всю бригаду разработчиков наградили Сталинской премией и сослали в лагеря, чтобы не было утечки информации.
   Два заседания Политбюро были посвящены вопросу, какие цветы выносить на трибуну Мавзолея. Сначала решили, что Сталину Мухабат вынесет розы, а остальным членам другие дети преподнесут тюльпаны.
   Но уже к следующему заседанию Сталину стало известно, что у роз бывают шипы. И всё второе заседание Сталин выяснял, кто же это додумался сделать такое предложение.
   Оказалось, розы предложил Будённый, он вовремя сориентировался и сказал, что имел в виду шипы на розах сбрить.
   Встал было вопрос вырастить к празднику розы без шипов, но потом Сталин решил: «Пусть будут мне тюльпаны, а вам розы». Он где-то слышал, что есть голландские тюльпаны, но случайно оговорился и сказал:
   – Пусть мне дарят монгольские тюльпаны.
   И пришлось ещё долгие годы возить тюльпаны из Голландии в Монголию, а уж потом из Монголии в Москву. Зато на этом деле два монгола получили по ордену Трудового Красного Знамени, а тридцать расстреляли.
   Но вот пришёл наконец праздник, и всё правительство выстроилось на трибуне, а дети понесли цветы вождям.
   Мухабат, которая перед этим всю ночь репетировала, ловко взобралась на сиденье, обняла левой рукой вождя за шею и только хотела по привычке ухватиться правой за рябой нос, как большой друг детворы, улыбаясь, сказал сквозь зубы:
   – Если схватишь за нос – расстреляю, а всех узбеков запишу евреями и сошлю в Биробиджан.
   Девочка хоть и была маленькой, но сообразила, чем дело пахнет, отдёрнула руку и сидела молча.
   Сталин улыбался, махал рукой народу, а другой обнимал хрупкое тельце Мухабат. Это продолжалось минут сорок, и где-то на тридцатой минуте Сталин вдруг ощутил, что обнимать девочку приятно. Под рукой было тёплое, пусть детское, но тело.
   Какие-то воспоминания закружились в голове у продолжателя дела Ленина, и он спросил Мухабат:
   – Любишь дедушку Сталина?
   – Очень, – сказала Мухабат.
   – То-то же, – сказал Сталин.
   После парада Сталин разрешил Мухабат посидеть у себя на коленях и угощал её конфетами, специально для этого случая сделанными на фабрике «Рот-Фронт».
   Девочка была даже приятна Сталину. От неё пахло каким-то незнакомым Сталину запахом, скорее всего хлопком.
   – Как тебя зовут, Мухабат? – пошутил Сталин.
   – Мухабат, – сказала Мухабат.
   Затем Сталин повёл девочку за руку и показал ей Ленина.
   Они постояли возле мумии. И Сталин вдруг спросил Мухабат:
   – А ты знаешь, от чего умер дедушка Ленин?
   – От болезни, – сказала Мухабат.
   – Нет, – сказал Сталин, – он умер оттого, что недостаточно хорошо понимал марксизм-ленинизм. Подумал и добавил: – Он умер оттого, что не мог жить.
   Расставаясь, Сталин подарил Мухабат целую коробку шоколадных конфет.
   – Бери, – сказал Сталин, – у меня ещё две коробки остались. Одну сам съем, другую подарю Максиму Горькому, чтобы ему слаще жилось.
   Вот так Мухабат стала ежегодно выносить Сталину цветы. И чем становилась старше, тем приятнее и приятнее было Сталину держать её у себя на руках.
   А через несколько лет, когда девочка стала уже девушкой, один из помощников Сталина сказал:
   – Иосиф Виссарионович, вам не тяжело её на руках держать, ведь она уже скоро в институт будет поступать?
   Сталин расстрелял помощника, однако приказал, чтобы Мухабат ему больше цветы не выносила.
   И это было политически правильное решение.

Сталин и Миров

   Лев Борисович Миров, в 60-е годы очень известный артист эстрады, рассказывал.
   В 40—50-е годы Миров работал в паре с Евсеем Дарским, и они неоднократно выступали перед Сталиным в Кремле.
   Однажды, когда они закончили выступление, Сталин позвал Мирова к своему столу. Лев Борисович подошёл.
   Сталин его поблагодарил, вместе с ним выпил и сказал:
   – Садитесь, Лев Борисович.
   Миров огляделся, сесть было некуда.
   – Что же вы не садитесь, Лев Борисович?
   – Так ведь некуда, Иосиф Виссарионович.
   – Как некуда? – удивился Сталин. – А вот Вячеслав Михайлович подвинется, и вы к нему сядете. В тесноте, да не в обиде. Верно, Вячеслав Михайлович?
   Молотов подвинулся на стуле, а Лев Борисович стоял и думал, что делать? Не сесть – нельзя. Сесть – тоже опасно. Вячеслав Михайлович был вторым человеком в стране.
   – Садитесь, Лев Борисович, не стесняйтесь. В ногах правды нет, – повторил Сталин, и Миров сел на краешек стула.
   Так они и сидели, вдвоём с Молотовым, пока Сталин не отпустил Мирова, ещё раз поблагодарив его за выступление.
   Вот так он, отец народов, развлекался.

Как проводили коллективизацию

   Однажды грузин Сталин поручил еврею Кагановичу провести коллективизацию в русском селе.
   Каганович пригорюнился и пошёл советоваться с братом.
   Брат Кагановича сказал:
   – Лазарь, зачем тебе это нужно? Ты в сельском хозяйстве ничего не понимаешь, тем более ты еврей, а должен заниматься этим в русском селе. Лучше займись метро, это под землёй, и никто не увидит, что ты там делаешь.
   Тут Лазарь вспылил и начал кричать на брата:
   – Я не еврей, это вы все евреи, а меня, куда партия послала, там я и буду! Пошлёт в Киргизию – буду киргизом. А если пошлёт в Палестину, тогда буду евреем. Учти, – сказал он брату, – я от тебя откажусь.
   – Лазарь, – сказал брат, – ты же был хорошим сапожником, а должен теперь заниматься не своим делом. Представь себе, Лазарь, если бы Ленин шил сапоги, ну разве он смог бы сшить такие сапоги? – И брат показал Лазарю свою ногу, обутую в изящный сапог.
   Лазарь собственноручно снял с ноги брата сапог, долго его щупал, нюхал и даже пробовал на зуб.
   – Хороший сапог, – сказал он наконец. – Кто его сделал?
   – Ты, – закричал брат, – ты его создал ещё до революции, и я эти сапоги с гордостью ношу до сих пор!
   Лазарь Моисеевич действительно был приличным сапожником. И любил это дело настолько, что, даже будучи наркомом, всегда сам себе чинил обувь и любого, с кем встречался впервые, начинал рассматривать с обуви. Он не собирался никогда становиться революционером. Но вот революция позвала его в строй, и он бросил всё: семью, местечко и даже блестящую карьеру сапожника. А ведь со временем он мог заиметь свою сапожную мастерскую. А его в наркомы потянуло.
   Грянула революция, и что-то проснулось в душе у Лазаря такое, что он, бросив всё, пошёл вперёд к победе коммунизма.
   Занимался первые годы после революции обычной большевистской работой: интриговал, сплачивал, вёл за собой, расстреливал. И справлялся с этим довольно неплохо, у него даже какой-то талант появился организационный. Мало кто мог так умело дать отпор или, допустим, организовать аресты и расстрелы. Ну, может быть, Дзержинский и ещё пара-тройка большевиков. Но они были плохими революционерами, не поняли вовремя, за кем надо идти, а Лазарь понял, он шёл за всеми сразу, пока наконец не выбрал настоящий, революционный путь, проложенный верным ленинцем.
   И вот теперь Сталин вызвал его к себе и сказал:
   – Лазарь, ты знаешь, я не антисемит, у меня даже есть один друг – еврей.
   – Ну, конечно, Иосиф Виссарионович.
   – Но, – продолжал Сталин, – ты, конечно, не можешь знать, что при этом евреев я не люблю.
   – А за что их любить, товарищ Сталин? – закричал Каганович. – Я сам их терпеть не могу.
   – Постой, – сказал Сталин, – да ты ведь, кажется, и сам еврей?
   – Еврей.
   – Мать кто?
   – Еврейка.
   – А ты кто?
   – А я коммунист! – гордо сказал Каганович.
   – Ай, молодец, – сказал Сталин, – настоящий интернационалист. Но ты, – продолжал Сталин, – можно сказать, безродный космополит.
   Каганович университетов не кончал и не знал, что это такое – безродный космополит, поэтому ответил:
   – Я, товарищ Сталин, коммунист, преданный делу Сталина.
   – А как ты думаешь, – сказал Сталин, – Ленин был еврей?
   – Нет, товарищ Сталин, не мог основоположник нашего пролетарского государства оказаться евреем.
   – То-то же, смотри у меня, – сказал Сталин.
   – Он же вождь наш и отец, – неосторожно добавил Каганович.
   – Отец народов? – насторожился Сталин.
   – Нет, товарищ Сталин, отец народов у нас один – это вы, а Ленин, он хоть и отец, но только одного, а не всех народов.
   – Ох, хитрец, – сказал Сталин, улыбаясь, – и вот потому, что ты такой ушлый, я тебя, Лазарь, пожалуй, пошлю проводить на селе коллективизацию.
   – Товарищ Сталин, – испугался Каганович, – за что такая великая честь? Есть ведь более достойные люди: Калинин – он из народа, в конце концов, Будённый – он и с лошадьми хорошо знаком.
   – Нет, Лазарь, ты пойдёшь проводить коллективизацию, и я тебе объясню почему. А потому, Лазарь, что ты хоть и коммунист, а всё же еврей. Если коллективизация не удаётся, то мы так прямо и скажем народу, что проводил её еврей Каганович, который не любит русский народ за то, что он русский. И тогда народ сам решит, что с тобой делать. А если коллективизация всё-таки получится, тогда все будут благодарить нас за то, что я дал крестьянам настоящее коллективное счастье, и я тебя тогда не забуду.
   – Гениально, товарищ Сталин.
   – А вообще-то, скажу тебе честно, я крестьян не люблю, поэтому и хочу сделать их колхозниками. Не люблю я их. Помню, когда-то в Туруханском крае, когда бежал я из ссылки, одна крестьянка…
   Сталин закурил трубку, и глаза его сверкнули жёлтыми огоньками.
   – А впрочем, это не твоего еврейского ума дело. Не люблю я крестьян, поэтому и посылаю именно тебя, дорогой, на это нужное и ответственное дело. Думаю, ты не подведёшь. А потом, надо смотреть далеко вперёд. Через много-много лет, когда нас с тобой не будет… – Сталин сделал паузу, во время которой Каганович подумал: «Тебя не будет, а я-то собираюсь жить долго», – но тут же запретил себе эти мысли, поскольку предполагал, что этот усатый дьявол мог и мысли читать. – Так вот, – продолжал Сталин, – через много-много лет, когда нас с тобой не будет, – он внимательно посмотрел на Кагановича, и у того душа ушла в подмётки самодельных сапог, – и тебя не будет, – уточнил Сталин, – и когда в нашей стране начнётся черт-те что, вспомнят, что коллективизацию проводил еврей, и она вам, жидам, откликнется. – Сталин ухмыльнулся, что у него означало высшую степень самодовольства. – Потому что я, ты, Лазарь, знаешь, евреев не люблю, хотя, и это ты тоже знаешь, я антисемитом никогда не был.
   – Конечно, товарищ Сталин, вы – известный интернационалист и всех любите одинаково.
   – Ты прав, Лазарь, я всех одинаково не люблю, – сказал Сталин, – но особенно не люблю евреев, русских, армян, азербайджанцев, татар не люблю. Ты знаешь, Лазарь, ты будешь смеяться, но я и грузин не люблю. Но евреев больше не люблю. Ты знаешь, как ни странно, Лазарь, чуть-чуть меньше не люблю адыгейцев, может, потому, что никогда в жизни их не видел, калмыков этих, мордву не видел, – спокойно к ним отношусь, но вот когда я вижу тебя…
   – Я же не еврей, товарищ Сталин, – взмолился Каганович.
   – Ну, ладно, иди, – сказал Сталин, – дьявол с тобой, иди и делай что хочешь, но чтоб коллективизация была. Иначе ты у меня снова евреем станешь и будешь им до конца жизни, который я тебе гарантирую в ближайшем будущем.
   Ну, а дальше всё известно. Каганович пошёл и стал проводить коллективизацию. Он, конечно, в этом сельском хозяйстве понимал меньше, чем баран в рыбной ловле на блесну, но зато хорошо разбирался в страхе, ужасе, жадности – в общем, в человеческой психологии. Потому он вызвал секретарей обкомов и райкомов и сказал:
   – Сталин поручил мне провести коллективизацию, и я её проведу, а кто в колхоз не пойдёт, того будем рассматривать как личного врага товарища Сталина.
   И пошло, и поехало. Никто не хотел быть личным врагом вождя мирового пролетариата.
   И вот сегодня, когда уже нет в живых Сталина, а совсем недавно и Каганович отправился к своему усатому дьяволу, никто не говорит, что Сталин проводил коллективизацию или что партия объединила всех в колхозы. Нет, находятся люди, и их немало, которые говорят:
   – Во всём виноват Каганович. Он боролся один на один с русским народом.
   И я думаю: какой же всё-таки поистине дьявольской изобретательностью обладал Сталин. Ведь колхозы есть и по сей день. И на сколько лет вперёд отравил он сознание миллионов людей. И в этом его главная заслуга перед дьяволом.
   За это ему гореть в адском пламени теперь уже вместе с Лазарем Моисеевичем, который, по его убеждениям, никогда не был евреем, а всегда честным и бескомпромиссным коммунистом-интернационалистом.
   Спаси нас, Господи, от них! И помилуй. И во веки веков. Аминь!

Л. И. Брежнев

   Однажды Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова. Это было ещё тогда, когда он не был ни маршалом, ни лауреатом Ленинской премии, а был он тогда простым и скромным генсеком. Человек он, как утверждают очевидцы, был добрый и по-своему честный, а потому решил стать лауреатом по-честному. Он с детства любил стихи и даже сам иногда их пописывал. У него даже была одно время мысль стать поэтом и получить Ленинскую премию по поэзии.
   Но куда-то запропастились его детские стихи. А читать те, которые он написал бы заново, у него не было ни малейшего желания.
   – Стихи, – говорил Леонид Ильич, – и не только стихи, а вообще поэзия более присуща юному возрасту, а я из него, как мне кажется, не так давно вышел.
   Здесь все окружающие начинали смеяться, потому что Леонид Ильич шутил. Он вообще человек был с юмором и неплохо шутил.
   Так, однажды, когда уже перешли в мир иной Суслов, Косыгин и Подгорный, Леонид Ильич на заседании Политбюро сказал:
   – Что-то дисциплина у нас в Политбюро стала хромать. Вот и сегодня, как всегда, опаздывают Суслов, Косыгин, Подгорный.
   Референт тихо шепнул ему:
   – Они умерли.
   И тут Леонид Ильич пошутил:
   – А-а-а, то-то я смотрю, они перестали ходить на заседания.
   Вот такая шутка получилась. Но вернёмся к поэзии.
   Леонид Ильич поискал свои детские стихи и, не найдя их, раздумал становиться поэтом. Но окружающие об этом не знали. И один из ближайших сподвижников продолжал раскопки. И нашёл где-то на Днепропетровщине детские стихи Лёни Брежнева и даже ухитрился прочесть их с трибуны очередного основополагающего съезда, однако к тому времени Леонид Ильич уже прочно решил стать прозаиком. Но это было значительно позже, а я пишу о том времени, когда Леонид Ильич всерьёз задумался стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова.
   Надо, кстати, заметить, что в то золотое брежневское время он ещё довольно прилично выговаривал многие слова. Конечно, он уже не мог произнести чётко слово «Египет» и произносил его как «Египа». «Социалистические страны» тоже звучали как «плохие сосиски», а с Азербайджаном была просто беда. Но это слово – «Азербайджан» – не удавалось за всю историю КПСС ни одному из генсеков – от первого и до последнего.
   Но в основном то, что говорил Леонид Ильич, понять было можно. А так как он с детства любил поэзию и при этом выступал с многочасовыми докладами на всю страну, то можно понять и его стремление к лауреатству. Кроме того, Леонид Ильич вообще любил в узком кругу почитать вслух стихи Есенина. Он знал довольно много, шесть есенинских стихов и читал их все шесть долгими зимними вечерами.
   Бывало, соберутся члены Политбюро после какого-нибудь пленума, выпьют немного, граммов по восемьсот, а затем Леонид Ильич, если у него хорошее настроение, откроет свой личный сейф и даст подержать ближайшим сподвижникам свои любимые игрушки: звёзды Героя, ордена зарубежных государств, модели машинок, милицейский свисток, который ему подарил Щёлоков, и шахтёрскую каску, оставшуюся от Хрущёва.
   Ну, уж потом, когда все наиграются и нахвалят игрушки Леонида Ильича, он их отбирал назад. Бывало даже, что игрушек оставалось меньше, и в последнее время Леонид Ильич завёл амбарную книгу и игрушки выдавал только под расписку.
   Ну, а уж потом все садились поудобнее и Леонид Ильич начинал читать стихи:
   – Ты жива ещё, моя старушка, жив и я, привет тебе, привет.
   Причём Леонид Ильич сам себе был и режиссёром и при словах «привет тебе, привет» махал рукой так, будто он сходит с самолёта и приветствует встречающих.
   Или он читал стихотворение:
   – Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного некрасив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив. – При этом он слегка расставлял руки и подёргивал плечами, будто собирался танцевать цыганочку, а ордена и медали начинали позвякивать, как цыганские мониста.
   Иногда Леонид Ильич забывал слова, и тогда посылали референта в Ленинскую библиотеку, и тот привозил прижизненное издание Есенина, находил нужную страницу, а Леонид Ильич напяливал на нос очки и, посмотрев в книгу, будил соратников и продолжал читать стихотворение наизусть.
   И так он читал первое, второе, третье, а на четвёртом, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной!», всегда плакал. Он вообще любил собак, и что-то его в этих словах трогало до глубины его генсековской души. Он плакал, прерывал чтение, наливал бокал «Столичной» и произносил тост:
   – Дорогие друзья, сегодня в обстановке мира и созидания социализма в одной, отдельно взятой нами стране я с особым чувством невозвратимой потери пью за нашу интеллигенцию, ярким представителем которой был поэт Сергей Есенин. Жаль, что его нет с нами. Если бы он был жив, мы бы его наградили званием Героя Соцтруда, и он бы сегодня в памятнике стоял с Золотой звездой Героя. Лыхаем, – и выпивал.
   Потом он дочитывал пятое и шестое стихотворения и так как больше наизусть ничего не помнил, то брал в руки книгу и дальше читал по напечатанному до тех пор, пока не засыпал, а слушатели его спали уже давно.
   И вот, когда Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса чтецов-декламаторов, особо остро встал вопрос, какие стихи он будет читать на этом конкурсе. Собрали поэтов самых лучших, самых маститых лауреатов, авторов многотомных собраний сочинений.
   Они читали свои стихи, Леонид Ильич плакал, слушая их. Потом думали, что это за стихи так растрогали вождя. Но он потом сказал жене:
   – Страну жалко, народ. Сколько денег уходит на этих дармоедов.
   И ещё плакал он оттого, что видел, как далеки эти поэты от него, а значит, и от народа, потому что никогда в жизни Леонид Ильич не смог бы выучить эти стихи, а если и выучит, то произнести не сможет. Поэтому всех поэтов накормили, напоили, развезли по домам, а на следующий день в газетах напечатали отчёт о встрече Леонида Ильича с творческой интеллигенцией, а тех, чьи стихи Леонид Ильич понял и чьи фамилии он запомнил, – а некоторых Леонид Ильич запомнил чисто визуально: «вон тот длинный с носом или короткий с усами», – через неделю наградили орденами «Знак Почёта» и «За дружбу между народами».
   А одному, который, напившись, ухитрился поцеловать руку Леониду Ильичу, даже дали звание Героя Соцтруда, но он оказался не поэтом, а работником охраны, поэтому ему пришлось потом учиться заочно в Литинституте, а затем идти на афганскую войну, чтобы звание отработать.
   В общем, не подошли Леониду Ильичу современные стихи, и решено было провести конкурс на лучшее прочтение стихов Есенина, а для того, чтобы у всех были равные условия, постановили читать именно те шесть стихотворений, которые знал наизусть Леонид Ильич. И Леонид Ильич начал усиленно готовиться к конкурсу. К нему пришёл педагог-репетитор, и Леонид Ильич стал разучивать скороговорки. Леонид Ильич с удовольствием медленно произносил: «Шла Маша по шоссе и сосала сушку», потом «От топота копыт пыль по полю летит». Но на фразе: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо его переколпаковать» – что-то у Леонида Ильича в челюстях заклинило. И они с преподавателем сели выпивать.
   После двухсот и хорошей закуски Леонид Ильич стал произносить скороговорки значительно лучше, а у преподавателя язык стал заплетаться. После семисот Леонид Ильич и репетитор абсолютно сравнялись в произношении, и Леонид Ильич сказал:
   – Вот в таком состоянии и надо проводить конкурс.
   А тут как раз должно было состояться совещание «в верхах». И надо же было, чтобы без ведома Леонида Ильича это совещание назначили именно на тот день, когда должен был состояться конкурс! Так все Министерство иностранных дел «стояло на ушах», десять иностранных дипломатов получили звание Героев Соцтруда, одной женщине-дипломату дали медаль «Мать-героиня». Отменили революцию в одной африканской стране, две страны «третьего мира» под давлением отказались от социалистического выбора и вернулись в капитализм, была понижена цена на советскую нефть, но перенесли совещание «в верхах» на более поздний срок.
   И вот, допустим, завтра должен был состояться конкурс, а сегодня на Политбюро Леонид Ильич решил устроить генеральную репетицию.
   Он прямо на заседании Политбюро в разделе «разное» стал читать стихи.
   Декламация Леонида Ильича членам очень понравилась. Представитель Азербайджана сказал, что он такое наслаждение испытывал только в молодости, да и то от женщины.
   Представитель Узбекистана сказал, что чтение так прекрасно, что надо поставить на эти стихи балет: Леонид Ильич на сцене Большого театра с трибуны читает стихи, а балет танцует и собаку, и Качалова, и «Ты жива ещё, моя старушка».
   Всем остальным чтение тоже очень понравилось, а представитель Казахстана даже предложил, чтобы Леонид Ильич на каждом заседании ничего больше не говорил, а лишь читал стихи Есенина.
   И только жена Леонида Ильича сказала ему вечером:
   – Ты что, старый дурень, удумал? Ты представь себе совещание «в верхах». Объявляют: Рейган – президент США, Маргарет Тэтчер – премьер-министр Англии и Леонид Брежнев – лауреат конкурса чтецов-декламаторов.
   Леонид Ильич страшно обиделся и сказал:
   – Если бы ты только слышала, как я сегодня великолепно читал и как меня принимала публика, ты бы так не говорила.
   Но с другой стороны, обидевшись на жену, он не спал всю ночь, ворочался с боку на бок, а под утро, нацепив на грудь все ордена и медали, в одних кальсонах и кителе читал в ванной «Собаку Качалова», при этом клал своей овчарке руку на морду, а собака скулила и пыталась лизнуть Леонида Ильича в лицо.
   – Ты меня понимаешь, – сказал Леонид Ильич собаки и нацепил ей на ошейник медаль «За взятие Будапешта».
   Днём в Большом театре состоялось торжественное открытие конкурса чтецов.
   В зале сидели лучшие чтецы страны и гости из-за рубежа. На сцене, в президиуме, сидело Политбюро в полном составе, на заднике висели портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Есенина.
   Леонид Ильич прочёл трехчасовой доклад «О перспективах развития речевого жанра в условиях построения развитого социализма». Потом всех участников конкурса пригласили на банкет. Поели, попили. И начался концерт. В начале концерта выходили чтецы и хвалили доклад Леонида Ильича, поражались его дикции, умению построить фразу, его литературному таланту, его способности оратора. Некоторые плакали и благодарили партию, правительство и лично Леонида Ильича за то, что он живёт на этом свете, а не на том.
   А затем вышел сам Леонид Ильич и стал читать стихи Есенина. После каждого стихотворения зал вставал и устраивал овацию. Кричали «бис» и «браво», слышны были здравицы и крики «ура».
   На четвёртом стихотворении, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука», Леонид Ильич не выдержал и заплакал и под бурные, долго не смолкающие аплодисменты уехал домой.
   Медаль лауреата и грамоту ему привезли на квартиру и торжественно надели на него ленту, где золотом было вышито: «Лауреат первой премии конкурса чтецов Леонид Ильич Брежнев».
   Официально это звание не было обнародовано, и в печати об этом конкурсе не было ни слова. Написали опять, что была встреча с очередной интеллигенцией. Но через некоторое время кому из чтецов квартиру дали, кому звание, а кого в Израиль отпустили. А на собрании в филармонии, где обсуждалось это событие, один известный чтец спросил:
   – Скажите, а тех, кто останется, как-нибудь отметят?
   Но это к слову. Шло время. Леонид Ильич быстро отошёл от конкурса и успокоился, решив стать членом Союза писателей; вступил он в этот союз по рекомендации министра госбезопасности и сделал блестящую писательскую карьеру. За один присест написал три эпохальные вещи и получил Ленинскую премию.
   В этом смысле он обогнал всех генеральных секретарей, кроме К.У. Черненко, который тоже получил Ленинскую премию, но в области ракетостроения. Он был, видно, большим специалистом в этой области, как, впрочем, и в других областях страны. Правда, в отличие от Черненко, Леонид Ильич был ещё и маршалом. Но думается, поживи Черненко подольше, он бы догнал Леонида Ильича и в военном деле.

Балет

   Мне повезло. Я достал билет на балет «Ромео и Джульетта» в Большой. Прихожу, сажусь в восьмом ряду возле прохода. Окружение театральное. Правда, рядом со мной мужчина совсем небалетных габаритов. За ним англичанин, который всё время извинялся. «Эскьюз ми», – говорил, особенно когда интеллигентно отдавил мне обе ноги.
   Оркестр инструменты настраивает. Сосед справа поворачивается ко мне и говорит:
   – Шибко орут.
   Я говорю:
   – Ничего, сейчас настроятся и перестанут.
   Моего соседа ответ, по-видимому, не удовлетворил, потому что он повернулся к англичанину и повторил:
   – Я говорю, шибко орут.
   Англичанин сказал:
   – Эскьюз ми, я плохо говорить по-русски.
   Сосед сказал:
   – Ты, по-моему, и по-английски-то не очень, – и переспросил англичанина: – Шпрехен зи дойч?
   В это время зазвучала увертюра, подняли занавес, стала видна площадь Вероны, замки, дворцы. Сосед поглядел на сцену, потом повернулся ко мне и спросил:
   – А где же озеро?
   – Какое озеро?
   – Лебединое.
   Я говорю:
   – Какое же здесь озеро, если это – «Ромео и Джульетта»?
   – Ни фига себе, – сказал сосед, – за такие бабки, и без озера.
   А на сцене в это время уже разворачивалась драка между Монтекки и Капулетти.
   – Во дают! – оживился сосед. – Слышь, это чего, разборка?
   – Это так по музыке написано, – ответил я.
   – Да я вижу, – сказал сосед, – если б музыка не мешала, они бы вообще его давно замочили.
   Я сказал:
   – Давайте смотреть.
   – Смотреть так смотреть, – сказал сосед, потом повернулся к англичанину и ни с того ни с сего сказал: – Эвритайм, после еды во рту нарушается кислотно-щелочной баланс.
   – Ес, ес, – сказал англичанин, – эвритайм.
   – Тупой, тупой, – сказал сосед, – а тоже туда же.
   Раздались аплодисменты. Мужчина, сидевший впереди нас, так громко крикнул «браво», что я вздрогнул.
   – Слышь, ты, – сказал сосед, тронув за плечо впереди сидящего, – ещё раз так гаркнешь – не узнаешь, чем здесь дело кончится.
   – Что вы имеете в виду? – возмутился впереди сидящий.
   Сосед вынул ножик и сказал:
   – Не знаю, что ты имеешь в виду, а я что имею, то и введу.
   – Понял, – сказал впереди сидящий и больше «браво» не кричал.
   Занавес опустился, я пошёл в буфет. Сосед догнал меня и сказал:
   – Слышь, мужик, ты, я вижу, человек грамотный, объясни, чего они только ногами дрыгают, а петь когда начнут?
   Я сказал:
   – Это балет, все чувства выражают только движениями.
   – Не скажи, – ответил он, – у меня один дружбан балет смотрел в казино. Заплатил, и балерина спела.
   Второе действие мой сосед начал смотреть во всеоружии знаний. Он прочитал две страницы либретто и знал буквально всё. Показывая на пожилую кормилицу, он громко сказал:
   – Это – Джульетта!
   Я тихо прошептал ему:
   – Джульетте тринадцать лет.
   Сосед подумал и сказал:
   – Статья 119 пункт два, от трёх до восьми.
   Потом он повернулся ко мне и сказал:
   – Слушай, ты, смотрю, всё здесь знаешь, скажи мне, этот Ромео действительно такой могучий мужик или ему в колготки чего подкладывают?
   Я не успел ответить на этот потрясающий вопрос, как начался антракт, я пошёл в буфет.
   В буфете сосед нашёл меня, держа в руках бутылку коньяка и два стакана.
   – Давай, – сказал он мне, – тяпнем за здоровье Ромки с Джулей, за автора давай тяпнем, как его, кстати?
   – Прокофьев, – ответил я.
   Он сказал:
   – Ну что ж, про кофе так про кофе. Кофе «Якобс-аромат» – лучшее начало дня. – После чего он опрокинул стакан в рот.
   Мы пошли в зал, стали усаживаться. Сосед дыхнул на англичанина. Англичанин сказал:
   – Эскьюз ми, – и помахал рукой, дескать, амбрэ.
   Сосед сказал:
   – Я ж тебе говорил, кислотно-щелочной баланс нарушается, блин.
   – Блин, блин, – радостно согласился англичанин. – Блин, икра, водка, – вспомнил он всё, что знал по-русски.
   – Соображать начал, – сказал сосед и добавил: – Эскьюз ми.
   Англичанин тут же ответил:
   – Эвритайм, блин.
   В это время Ромео на глазах у всех вынул яд. По лицу соседа я понял, что он попытается предотвратить неизбежное, но не успел я ничего сказать, как мой сосед встал и заорал на весь зал:
   – Не пей, козлёночком станешь!
   Зал замер, а потом разразился хохотом. У Ромео затряслись руки, и он едва не пронёс яд мимо рта. Джульетта стала делать фуэте, наполовину сделала, упала и досрочно закололась.
   – Жалко девку, – сказал сосед, – с ней бы ещё жить да жить.
   Подошла сотрудница театра и сказала:
   – Покиньте зал, иначе я вызову милицию!
   – Ага, – сказал сосед, – они там людей мочат, а милицию ко мне.
   Монтекки и Капулетти пожали друг другу руки, навстречу нам по проходу двигалась охрана. Мы с соседом кинулись к выходу. На улице я спросил его:
   – А зачем вы вообще пошли в Большой театр?
   – Да от братвы прятался, ведь они меня где хочешь найдут, но только не в театре.

Случай с артистом

   Один артист, народный, знаменитый, красавец, секс-символ восьмидесятых… Это не важно, что у него сейчас только символ остался, но женщины до сих пор по нему умирают.
   И вот, этот артист приехал с женой отдыхать в санаторий. Жена от него ни на шаг не отстаёт, зная его любвеобильный характер. А он по старой привычке всё равно вокруг поглядывает. Особенно одна довольно молодая женщина ему приглянулась. Миловидная, стройная, веселая и озорно так на него поглядывает.
   Они дня три в гляделки так играли, играли. Он мимоходом стал ей знаки внимания оказывать, если без жены оставался. Она, жена, на процедуры, а артист девице то цветок подарит, то безделушку какую-нибудь подкинет.
   А однажды совершенно случайно встретились в коридоре. Нет вокруг никого. Он её за руку хвать и говорит:
   – Послушай, красавица, мы люди взрослые. Вы мне нравитесь, я вам, по-моему, тоже.
   Она говорит:
   – А вы меня не помните?
   Он говорит:
   – Постой, постой, кажется, вспоминаю. – Он, конечно, ничего не помнил, столько в его жизни этих хорошеньких было. – Ну-ка, напомни, где это было?
   – А вы в наш город приезжали пять лет назад. Мы даже встречались с вами два раза.
   – Ну, как же, Тверь, да?
   – Да, – говорит она, – правильно, Новгород.
   – А потом что было?
   – А потом вы уехали, обещали звонить, писать, обещали в Москву перевезти.
   – Это я, точно, мой почерк. Ну, и что, писал, звонил?
   – Нет.
   – Ну, точно я, – погрустнел, – жизнь затюкала, а я ведь долго потом вспоминал тебя. Но такая вот жизнь.
   – Да, – опустив глаза, сказала Галя, – жизнь у вас тяжелая, не то что у нас.
   – А что у вас?
   – А у нас жизнь лёгкая, мы всё помним.
   – Короче, – говорит он, – ты видишь, как меня жена пасет.
   – Вижу, – говорит Галя, – пасет, как редкого племенного быка. Знает, видно, ваш характер.
   – Характер, – говорит Александр, – это единственное, что у меня хорошего.
   – И талант, – сказала Галя.
   – Ладно, – согласился Александр, – талант и характер. Но давай к делу. Я время выкрою. Слиняю сегодня на два часа, пока жена в кино пойдет. Я это кино уже смотрел, когда в нём снимался.
   – Ой, мне так вы в этом фильме понравились, я, пожалуй, тоже в кино пойду, на вас посмотрю.
   – Посмотришь живьём, – сказал, как отрезал Александр, – я тебе так всё покажу. Ты в каком номере живешь?
   Галя опять глаза опустила, видно, покорилась судьбе:
   – В третьем, второй коттедж на первом этаже.
   – На первом, – повторил Александр, – там шторы есть?
   – Есть.
   – Значит, шторы закрой и свет погаси, чтобы никто ничего не подумал, я к тебе в 8 вечера приду. Лады?
   – Лады, – покраснела Галя, – а вы потом опять не позвоните, не напишете?
   – Я тебе когда-нибудь в жизни врал? – с пафосом сказал Александр. – Ты извини, что я так по-деловому, просто нет другого варианта.
   – Хорошо, – тихо сказала Галя.
   Александр подумал и добавил: «Хватит тебе в твоей Твери прозябать. В Москву тебе пора, в модели, в актрисы, с такой фигурой, с таким лицом. Иди, и в 8 вечера чтоб как пионер была готова. Да, на вот тебе деньги, купи чего-нибудь выпить и закусить, я-то этого сделать не могу».
   Женщина совсем пятнами пошла, но кивнула, деньги взяла и пунцовая пошла в свой коттедж.
   Ровно в восемь артист, красавец, кинозвезда, лёгкой походкой приблизился к коттеджу, нашёл номер три и юркнул в него, не стучась. В номере было совсем темно.
   – Молодец, – подумал артист, – полная конспирация.
   – Ты здесь? – спросил он на всякий случай.
   – Здесь, – раздался откуда-то слева тихий Галин голос, – я уже в постели, раздевайся, иди сюда.
   Он разделся до трусов, подумал, потом снял и трусы, дошёл до постели, никакого одеяла не было. Он прыгнул в постель и тут же оказался в объятьях своей желанной. Он сомкнул свои руки у ней на спине, почувствовал что-то странное, но сообразить не успел что. Тут же зажегся яркий свет, и он увидел, что обнимает какого-то волосатого с огромным носом армянина.
   Вокруг раздался оглушительный хохот. Артист боялся повернуться и обнимал армянина до тех пор, пока тот не сказал:
   – Слушай, хватит уже, отпусти!
   Тогда артист оглянулся и увидел стол. За столом человек десять мужчин и женщин, а он голый, без одеяла, в объятиях волосатого армянина.
   Галя сказал: «Саша, я так рада видеть тебя у нас в гостях».
   – И мы тоже! – закричали гости.
   Саша взял протянутую ему сигарету, закурил, попросил стакан, выпил и сказал всего одну фразу: «Хорошо, что жену не догадались пригласить».
   Александр не дрался, не буянил, оделся, хватанул ещё полстакана, собрался уходить.
   Галя сказала:
   – Оставайтесь, чего уж теперь, я же вам и телефон ещё свой не дала. Или вы опять не позвоните?
   – Ну, вы даёте! – только и сказал Александр и пошёл, даже не взял номера телефона.

Украли жену

   Не могу сказать, что я плохо женился. Нет, моя жена – симпатичная женщина. Некоторые даже могут назвать её красивой, кто других не видел. Она симпатичная, миниатюрная. Метр восемьдесят. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, губки мозолистые. И косая сажень. Причём не только в плечах. По всему телу косая сажень. А рукодельница какая! Ой, что руками выделывает! Вот к чему своими золотыми руками ни притронется, того уже нет.
   А если, допустим, на неё косо взглянул… Или, предположим, в дверь вошёл, а её, как женщину, забыл вперёд пропустить, всё, так головой об косяк долбанёт, что потом неделю косяк ремонтируешь. Но отходчивая, сразу отходит и с разбега – ногой в живот. Но зато незлопамятная. Сразу всё забывает и поёт себе, и поёт. Слуха вообще нет, голос сильный, но противный. Так что уж лучше головой об косяк, чем эта пытка пением. И вот всё это счастье мне одному досталось. Я даже от неё один раз уходил, вернее – попытался. Так она вены вскрыла. Да не себе – мне. И с тех пор живу, как за каменной стеной. Правда, стена эта с решётками.
   А тут вдруг мода пошла – людей воруют, а потом выкуп требуют. Ну, думаю, мне-то вряд ли так повезёт. Но на всякий случай стал слухи распускать, что наследство из Парижа получил. Вот-вот документы оформлю и стану миллионером. «Ходить у меня, – говорю, – Люся, будешь вся в шелках, пить только шампанское, закусывать только золотыми зубами». А сам думаю: «Хоть бы ты пропала».
   Она и пропала. День нет, другой нет, а на третий день звонит какой-то тип и говорит:
   – Если хочешь видеть свою жену живой и здоровой, положи в свой почтовый ящик пятьдесят штук зелёных!
   – Щас, – говорю, – только штаны надену.
   Пошёл, положил в свой почтовый ящик три рубля. Ночью тот опять звонит:
   – Ты свою жену видеть хочешь?
   Я говорю: «Конечно, конечно… нет».
   Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришёл, говорит:
   – Ну, тогда ты её сейчас услышишь.
   И тут же Люська трубку взяла:
   – Ты, козёл, собираешься меня выкупать?
   – Ну да, – говорю, – подпрыгни сначала.
   Она говорит:
   – Домой вернусь – убью!
   Я говорю:
   – Ты попробуй сначала вернись.
   И слышу крики, удары, вопль какой-то:
   – Ой, мамочка, больно!
   Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.
   На другой день снова звонок:
   – Сейчас с тобой пахан говорить будет.
   А по мне хоть президент.
   Пахан трубку взял, говорит:
   – Ты свою жену собираешься выкупать?
   Я говорю: «Ты посмотри на неё внимательно. Ты бы такую стал выкупать?»
   Он даже в трубку плюнул.
   На другой день снова звонит: «Забирай жену!».
   Я говорю:
   – За сколько?
   Он говорит:
   – Тысяч за пятнадцать.
   Я говорю:
   – Нет, только за двадцать.
   Он говорит:
   – За двадцать мы лучше тебя самого пришьём.
   Я говорю:
   – Тогда Люська у вас навсегда останется.
   А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.
   На следующий день этот пахан опять звонит:
   – Как человека прошу, забери жену.
   Я говорю:
   – Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и всё.
   – Пробовали, упирается, прижилась, бьёт нас, стерва.
   – А споить не пробовали?
   – Пробовали, все вокруг вдупель, у неё – ни в одном глазу, – и заплакал. – А ведь она как напьётся, петь начинает, вот где пытка-то, – и зарыдал. Потом успокоился, говорит: – Может, в милицию заявить?
   Я говорю:
   – Ну, вы, братаны, даёте – в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.
   Он говорит:
   – Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.
   Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.
   – Иди, – говорят, – освободи пацанов, она их в заложники взяла.
   Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит – посуду моет, второй сидит – картошку чистит, третий лежит – пятки Люськины чешет.
   Увидели меня, на колени упали:
   – Братан, не дай погибнуть, спасай.
   Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против неё знаю, у неё за ухом такая точка эрогенная есть, если я её туда поцелую, она как шёлковая становится. Так вот, пять ментов с собакой её держали, пока я до этой точки дотянуться смог.

Отстаньте

   Она и ходит как-то не так. Походка у неё какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.
   Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на неё, в голову почему-то всё время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».
   Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нона Мордюкова. Скорее уж Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.
   А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины – Львов. Но это проблема не её, а Украины.
   Я ничего этого не замечал. Я был очарован её обаянием. Я как увидел её впервые, сразу понял, что это – любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь, после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял – эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у неё уже был один. Муж.
   – Что с ним? – только и спросил я. – Где он сейчас? На каком кладбище?
   Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.
   А как она готовила! Боже мой! Вершина её кулинарного искусства – пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.
   Вот почему у меня рост – метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, от того, что я на ней в 18 лет женился.
   – Если бы, – говорят, – хотя бы до двадцати подождал на её харчи переходить, успел бы подрасти.
   Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слёзы и так солёные.
   К нам как-то в гости один мой друг пришёл, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Всё переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего один стручок съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил: «А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?»
   Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.
   И причёска у неё какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они всё время туда пытались яйца откладывать.
   Она и меня под бокс стригла. Была такая причёска после войны. Многие её забыли, и те боксёры уже давно вымерли. А она помнит и меня всё стригла под них. И после её стрижки дня два собаки от меня врассыпную и на Луну выть начинали.
   Нет, конечно, и мне не всё в её внешности нравилось. Не всё у неё с личиком, конечно, получилось. Глазки подозрительные, как у вахтёра, ножки багорчиком, ручки ухватиком, и губки мозолистые. А носик таким шнобелем торчит, что голову от ветра разворачивает.
   А какая у неё родня! Помню, только поженились, прихожу домой. На полу ковёр восточный лежит. Я думал – приданое. Шагнул на него. Такой хай поднялся! Оказывается, это не ковёр, а её родственник в халате и тюбетейке, из Ташкента, отдохнуть прилёг.
   У неё полно родственников, и нет чтобы в Швейцарии, чтоб денег занять. Тут братец из Сибири телеграмму мне дал: «Вышли денег на дорогу». Я выслал. Он приезжает. Я спрашиваю: «Зачем приехал?» Он говорит: «Как зачем, денег у тебя занять».
   А она и садовод-любитель. Весь наш участок, шесть соток, цветами засеяла. Хоть бы одна тычинка взошла. Я уж не говорю о пестиках. Кучу денег на семена истратила, а весь участок голый, как череп Фантомаса. А она поливает всё лето, удобрения сыпет. Осенью говорит: «Наверное, я семена не тем кончиком посеяла, все цветы внутрь земли выросли».
   Ох, и умная. Тут где-то на рынке на все деньги, что были, долларов накупила. По выгодному курсу. У цыган. Довольная такая пришла.
   Говорит: «Я проверила – настоящие. Зелёного цвета и на них американский президент нарисован».
   Я посмотрел. Зелёные-то они зелёные, только Джорж Вашингтон на них с бородкой, в кепке, и написано по-русски «сто долларов».
   Я о ней часами могу рассказывать. Ровно столько, сколько она в гости собирается. Мы как-то к друзьям на Новый год ходили. Уже и президент всех поздравил, и куранты двенадцать пробили. Соседи за стенкой напиться и подраться успели, а она только вторую ресницу красить начала.
   Уж эти друзья звонят, говорят: «Если вы ещё приходить не раздумали, зайдите по дороге в магазин, водку с закуской захватите, а то мы уже всё съели».
   Она вообще у меня везучая на редкость. Вот если поскользнётся и на спину упадёт, обязательно нос расшибёт.
   А аккуратная какая! Полы каждую неделю тряпкой моет, а её, тряпку, раз в полгода стирает.
   Я как-то летом, по рассеянности, в домашних тапочках на улицу вышел. Так мне дворник замечание сделал, что я асфальт пачкаю.
   И при этом такая педантка, такая аккуратистка. Вот ночью встанешь водички попить, назад в спальню возвращаешься, а кровать твоя уже застелена.
   И в то же время храпит так, что стёкла дребезжат. Пока с ней жил, три ушанки сносил, причём на улицу ни разу не надевал, только по ночам.
   И с характером у неё всё тоже в полном порядке. Всегда и во всём виноват я. Даже когда американцы вторглись в Афганистан, она влетела в комнату с криком: «Допрыгался, козёл?»
   Видно, спутала меня с Бен Ладеном.
   Сижу как-то у телевизора, слушаю песню, вдруг она как заорёт: «Что ты уставился на эту певицу? Что у тебя с ней было?»
   А что у меня могло быть с Сергеем Пенкиным?
   А то как-то сижу за столом, никого не трогаю. Она входит в комнату с чашкой. Чашка падает на пол и разбивается. Она на меня зло так смотрит. Я говорю: «Ну что, не придумала ничего?». Сижу, молчу. Она как заорёт: «Молчишь тут под руку!» Нашлась, умница.
   А когда её спрашивают: «Ты своего мужа любишь?»
   Она отвечает: «А как же, я вообще мужчин люблю».
   Мне, конечно, друзья намекали, что не всё в моей жизни хорошо складывается, не всё получается, как у нормальных людей. Говорили, что если бы я взял себя в руки, ушёл бы от неё, переоделся, хотя бы в телогрейку, постригся, хотя бы наголо, и перестал бы всякие лишние слова употреблять, которым у неё научился, то лет бы через пять, когда выветрится запах её духов, от которого вянут не только цветы, но и уши, удалось бы мне жениться на какой-нибудь женщине, которой тоже нечего терять.
   И я послушался, собрал свою волю в кулак и ушёл от неё. И долго жил один. Дня три. А потом сложил все свои вещи в целлофановый пакетик и вернулся назад. А она увидела меня и заплакала.
   Мне и сейчас часто говорят: «Брось ты её, не пара она тебе».
   А мне она нравится.
   И отстаньте вы все от нас!

Здоровье минус

   Теперь людей лечат по телевизору. Все рассказывают о болезнях, иногда так рассказывают, что потом не уснёшь, щупаешь себя, симптомы увиденного ищешь. В некоторых передачах не только врачи, но и целители участвуют, лекари, вразумляют народ, а бывает, и просто обычные люди рассказывают, как они от чего-то вылечились, и другим советуют.
   Вот, к примеру, один мужик рассказывал по ТВ, что он нашёл верный способ снятия нервных напряжений. Он с утра берёт пачку дрожжей, съедает её, потом полкило сахару, запивает всё это литром кипяченой воды, потом на два часа садится на тёплую батарею. И всё. К 12 часам весёлый, жизнерадостный и главное, весь день потом свободен.
   Одна женщина рассказывала, как можно быстро похудеть. Значит, берёшь сало, хлеб, чеснок, борщ, котлеты с картошкой и ничего этого не ешь. День, другой, третий, через неделю – худой такой, что утром себя в постели не можешь найти.
   А другая женщина рассказывала, что у неё суставы скрипели, причём так, что собака выть начинала и шарахалась от неё. И чего она только не делала: и горячий песок, и клизмы, – ничего не помогало.
   И вот, представляете, сосед смазал ей машинным маслом пол, и всё – никакого скрипа.
   А у одного мужика была жутчайшая импотенция. Просто кошмарная. Не то что с женой, а вообще ни с кем, включая соседей. И что только он не делал: сок сельдерея пил – ничего, кроме энуреза; грецкие орехи на спирту – такой запор, что из туалета не вылезал; и женьшень привязывал – ничего. Жена его бросила. Он уже вешаться хотел. А потом вдруг, бац, женился на другой. И всё как рукой сняло. И живут душа в душу, трое детей, и все – копия соседа. Вот какие чудеса.
   А один мужик пришёл прямо на телепередачу. Заика. Два слова за полчаса выговаривал. Его в детстве напугали. Так один знахарь вылечил его прямо в прямом эфире. Говорит: «Клин надо вышибать клином. Надо его снова напугать». Взял киянку – это кувалда такая деревянная, подкрался незаметно сзади и как даст заике по башке этой кувалдой! И всё. Никакого заикания. Лежит в реанимации и вообще не заикается.
   А ещё одна женщина пришла. У неё диарея. Это если по-учёному. Понос по-нашему. Если у нас, то понос, если у учёных, то диарея. И чего только не делали. Профессоров приглашали к ней. Но они даже подойти к ней боялись, не то что рецепт выписать. Издали выписывали.
   И вот пришла она на передачу и там даже сидеть не могла, каждые пять минут убегала и возвращалась. Стали её лечить, дали водки с солью. Она при всех выпила, и на две недели – запор. Тогда ей на следующей передаче дают стакан водки с касторкой. Опять понос. И вот она через день стала принимать: день – водку с солью, день – водку с касторкой. Через месяц спилась, но зато никакой диареи. Ни диареи, ни поноса. Одна белая горячка.
   А то ещё одна семья пришла. Их всех пучит. И чего только не делали – пучит, и всё. На передачу пришли – пучит. При всех – пучит, на всю страну. Целитель их спрашивает: «А чего вы едите?» Они говорят: «Да ничего особенного. Суп гороховый, свёклу варёную, солёные огурцы, потом запиваем всё это молоком».
   Целитель говорит: «Нормальная здоровая еда. Даже не знаю, в чём дело».
   И тут одна тётка говорит: «А пусть они к газовой трубе подключатся, хоть на газе сэкономят».
   На том и разошлись. Хоть какая-то польза.
   Один народный умелец всех научил народному средству, как избавиться от ячменя. Вытащили из публики мужика. У него, правда, ячменя никакого не было, но сказали: «Представьте себе, что у вас ячмень».
   – Представил.
   – На каком глазу?
   – На правом.
   Умелец разгоняется, подбегает к мужику, как плюнет ему в глаз с разбега. Мужик обалдел и со всего размаху как даст умельцу кулаком в глаз. И вот результат – у умельца синяк под глазом, а у мужика никакого ячменя, но ушёл со сцены как оплёванный.
   И ещё один импотент приходил. Вообще на женщин не реагировал. Ну, ничего, кроме желания перестать краснеть. Принял один сеанс у психотерапевта, и всё. Не пропускал ни одной, косил всё, что движется и колышется. Допустим, уборщица идёт с ведром – всё, его. Причем ему всё равно, что уборщица, что ведро. Пришлось пойти к другому целителю. Три сеанса, и как рукой сняло, никаких проблем, кроме энуреза. Но не всегда, а только днём и только на людях. А ночью – спи спокойно, дорогой товарищ.
   А как-то девица одна пришла и научила всех женщин, как быстро и безболезненно избавиться от веснушек.
   Оказывается, чтобы избавиться от веснушек, надо лицо на 2—3 часа опустить в муравейник.
   А как избавиться за 5 минут от ангины? Одна женщина показала. Оказывается, надо часто-часто дышать вблизи на жабу.
   Принесли жабу, большую, зелёную. Эта тётка приблизила своё лицо к жабе. А у тётки такое лицо, что жаба как сблизи её увидела, так глаза выпучила, начала орать и вырываться. Подействовало. У жабы ангина прошла.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать