Назад

Купить и читать книгу за 350 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Терминологическая деривация в языке науки: когнитивность, семиотичность, функциональность

   В монографии излагается концепция современного русского терминообразования как когнитивно-семиотической процессуальности. Рассмотрены основы теории терминологической функциональной дериватологии – собственно деривационный, метаязыковой, когнитивный, семиотический и прагматический аспекты деривации и терминологической концептуализации языка науки.
   Монография адресована терминологам, терминографам, дериватологам, дериватографам, специалистам в области когнитивного терминоведения, преподавателям русского языка, теории языка, когнитологии, социолингвистики, психолингвистики; студентам, бакалаврам, магистрам, аспирантам и докторантам гуманитарных и естественных факультетов вузов. Рекомендуется в качестве учебного пособия для спецкурсов и спецсеминаров по проблемам терминообразования, терминологической концептологии и семиотики языка науки.


Л. Ю. Буянова Терминологическая деривация в языке науки: когнитивность, семиотичность, функциональность

Предисловие

   В предлагаемой монографии на материале современного русского языка продолжается изложение основ терминологической функциональной дериватологии – собственно деривационный, метаязыковой, семиотический и прагматический аспекты терминологической деривации и концептуализации языка науки (см. «Термин как единица логоса» 2002). Объектом изучения выступает терминообразовательная система в основном естественнонаучного подвида научной прозы, объединяющей в одно лингвистическое целое множество метаязыковых образований: метаязыки (субъязыки) биологии, вирусологии, микробиологии, генетики, генной инженерии, химии, экологии бактерий и др. – с учётом узкоспециальных и интегральных дисциплин их насчитывается в настоящее время несколько сотен. Исследуются также деривационные системы и других когнитивных сфер – экономики, лингвистики, медицины, юриспруденции («язык права»), компьютерных технологий, информатики и др.
   Антропологический акцент в современной лингвистике наиболее последовательно реализуется в анализе языка науки в целом, что обусловлено необходимостью его всестороннего параметрирования, потребностями языковой реализации, рационализации и кодификации, отражающих целенаправленную, сознательную деятельность человека (лингвокреативный феномен).
   В основе терминологической деривации языка науки, как показано в работе, лежит принцип приоритетности понятийно-концептуального семиозиса, что обусловливает как семантическую, семиотическую, так и структурно-функциональную аспектность всех лингвистических ингредиентов, образующих деривационную систему научного континуума.
   Констатация стратификационного взаимодействия метаязыковых образований предполагает, что дифференциация каждой научной сферы на понятийные фрагменты – как репрезентация соответствующих фрагментов языковой картины мира – связана с прагматикой метаязыковых образований. С учётом этого в книге впервые предпринята попытка постановки проблемы метааспектности нелингвистической терминологии.
   Предлагаемая работа – опыт системного, комплексного, полиаспектного исследования русского терминообразования как самостоятельной, эволюционирующей, многоуровневой системы (оппозиция – система общелитературного словообразования), функционирующей в языковой действительности, что должно быть представлено в лингвистическом пространстве меняющейся научной парадигмы гуманитарного знания. Данная монография основывается также на материале нашей работы «Терминологическая деривация в современном русском языке (метаязыковой аспект)», опубликованной в 1996 году (г. Краснодар).

Введение

   …Изучение науки может быть целиком включено в изучение языка науки, поскольку изучение языка науки предполагает не просто изучение его формальной структуры, но и изучение его отношения к обозначаемым объектам, а также к людям, которые используют этот язык.
Ч.У. Моррис
   Эволюция когнитивно-коммуникативных аспектов современной лингвистики связана с инновационным осмыслением стратегии деривационных процессов в терминологическом пространстве (поле) языка научного стиля изложения. Вопросы русского терминообразования остаются актуальнейшими, так как в ситуации «терминологического взрыва» конца XX – начала XXI в. количество создаваемых терминов различных научных сфер превышает число неспециальных единиц языка.
   Наиболее рельефно терминообразовательный «всплеск» обнаруживается в естественнонаучной сфере функционирования терминов (влияние и экстралингвистического фактора, связанного с процессами возникновения множества новых наук и научных направлений в естествознании в целом).
   Отмечается, что «исчерпавшая себя в значительной степени к 60-70-м годам XX в. теория словообразования приобрела к концу столетия второе дыхание – фокус исследований сместился на уровень речи, где многое стало яснее, а многое потребовало ещё более тонкого изучения с учётом коммуникативных и прагматических установок отправителя сообщения» (Архипов 1995: 31). К этому следует добавить, что латентно формировавшаяся в недрах лингвистики система русского терминообразования как особый феномен представляет собой сегодня реальный факт и требует адекватного исследования и презентации.
   Совокупность различных отраслей научного знания представляет собой уникальный континуум, стратификации которого способствуют системы терминов. Важнейшим характерологическим свойством науки как специфической части культуры является её интегральность. Главным средством интегрирования науки выступает язык, основа которого представлена терминологией.
   В стратификационной панораме языка науки как социолингвистического феномена в настоящее время наименее изученным во всех аспектах остаётся язык естественнонаучного подвида, выступающего специфической оппозицией научно-техническому, социально-экономическому, медицинскому, юридически-правовому и гуманитарному подстилям научной прозы в целом.
   Интегральность и континуальность научной парадигмы реализуется в языке науки, особенно в терминологии. Постулирование стратификационного, а не иерархического взаимодействия субъектов предопределяет адекватный анализ деривационного пути создания метаязыковых систем, что релевантно в аспекте становления терминообразовательного яруса современного русского национального языка. Однако вопросы эволюции, тенденций и специфики механизмов деривации терминов различных сфер знаний почти не поднимались в отечественном терминоведении: приоритет традиционного, словообразовательного подхода несколько «затушевывал» гносеологический статус и роль языка науки в исследовании когнитивных и мыслительных механизмов языковой личности, сознательно творящей текст(ы) и выражающей себя посредством языка.
   Аспекты деривации и функционирования терминов рассматриваются как специфический и относительно самостоятельный речевой (языковой) механизм, конституирующий разносегментное деривационное пространство, формирующееся на основе регулярных деривационных процессов.
   Деривационная система языка науки базируется на фундаментальных принципах когнитивности, открытости, целостности/дискретности, иерархичности, гомогенности, функциональности.
   Направленность и специфичность деривационного процесса в терминосистеме языка науки отражена и легко прослеживается при анализе деривационного материала, извлечённого из сферы функционирования – текстов научноестественного профиля, сферы коммуникации (энциклопедии, энциклопедические словари, монографии, научные статьи, справочники, учебники и пособия и т. п.).
   Около 30 % терминодериватов не зафиксировано в лексикографических источниках разных жанров, что позволяет говорить о неразработанности терминографических основ фиксации результатов терминообразования в оптимальной форме.
   Таким образом, наиболее эффективной при исследовании русского терминообразования признаётся интеграция классических, традиционных направлений и подходов с подходами, использующими результаты, методы, принципы новейших из современных лингвистических направлений.
   В монографии предпринята попытка разработки теоретических основ функциональной терминологической деривации с учётом принципов когнитивизма и антропоцентризма, в связи с чем ставится вопрос о существовании билингвизма иного качественного уровня: ведь в центре гибкой функционально-коммуникативной, когнитивной системы находится Человек (ученый, исследователь), интерпретирующий внеязыковую действительность, что проецируется на систему языка и речевое пространство – дискурс, текст как живую, пульсирующую среду. Для реализации своих гносеологических, когнитивно коммуникативных потенций субъект науки должен владеть не одним языком (общелитературным, литературным в их общепринятом понимании, опирающемся в основном на фактор обыденного сознания), а двумя: в том числе языком науки, функционирующим по собственным законам, обладающим специфическими понятийно-концептуальными и структурно стилистическими параметрами и закономерностями их актуализации.
   Феномен гносеологического билингвизма в рамках рассматриваемой проблемы напрямую связан с прагматикой языка науки и прагматическим аспектом метаязыка научного стиля изложения; с когнитивной теорией употребления языка. При формировании и презентации теоретических основ терминологической деривации языка науки релевантны и актуальны семиотические, когнитивные, синергетические аспекты интерпретации терминообразования как начального (из лингвистической бесконечности) звена цепи речеобразования (дискурса), что предполагает и предопределяет единство всех этих подходов.
   Именно с учетом вышеизложенных позиций осуществляется в монографии исследование и аранжировка деривационной системы терминологического яруса современного русского национального языка.

Глава 1. К ОБОСНОВАНИЮ ПОЗИЦИИ В ИССЛЕДОВАНИИ РУССКОГО ТЕРМИНООБРАЗОВАНИЯ

   Каждая наука и каждая специальная отрасль техники обладают большим числом собственных слов, которые можно узнать, только посвятив себя этим дисциплинам или искусствам. Эти слова необходимы, прежде всего, потому, что человеческая мысль, посвящая себя исследованию какой-нибудь определенной области, открывает нам множество значений, которые не могут быть выражены средствами общего языка.
А. Карнуа
   Наука – в самом широком аспекте – на рубеже XX и XXI столетий приобретает статус исключительно эффективного и динамичного инструментария человеческой деятельности, что детерминирует интерес ученых к прагматическим аспектам и проблемам теории познания с целью повышения эффективности научной работы – традиционными классическими средствами и на основе инновационных систем искусственного интеллекта. Появляются фундаментальные исследования специфики процессов научного познания и философии творчества (например, «Бостонская серия философии науки», работы И.И. Берегового, В.В. Налимова, А.Н. Уайтхеда и др.); разрабатываются когнитивно-гносеологические аспекты моделирования процессов человеческого мышления в компьютерных системах искусственного интеллекта с учетом последних достижений теоретико-множественной и трансформационной технологий и различных информационно-вероятностных подходов.
   Человеческие знания, структурирующие концепцию научной картины мира, в наиболее обобщенном виде репрезентированы как системно организованная совокупность понятий и отношений между ними. Учитывая, что концепции научной картины мира отражательно соответствует языковая модель бытия и что понятия выражаются в языке с помощью (и посредством) терминов, приоритетным следует считать системное исследование проблем появления, эволюции, модификации, усвоения и моделирования научных знаний на уровне терминологических пространств (систем, полей, ярусов).
   Адекватное лингвистическое осмысление и решение данных проблем находится в компетенции «новой самостоятельной области знания – терминоведения – комплексной научной дисциплины, изучающей специальную лексику. Эта дисциплина тесно связана с наукой, и значение ее постоянно увеличивается вместе с увеличением роли науки в жизни людей. Так, бурный рост научно-технических знаний конца XX столетия отразился в том, что свыше 90 % новых слов, появляющихся в современных языках, составляет специальная лексика» (Гринев 1993а: 5). Статус терминоведения как сравнительно новой самостоятельной лингвистической дисциплины поддерживается и принимается многими исследователями (см. работы А.В. Суперанской, Н.В. Подольской, Н.В. Васильевой, С.В. Гринева, Б.Н. Головина, В.М. Лейчика, В.П. Петушкова, Т.Л. Канделаки, В.И. Сифорова, В.А. Татаринова и др.), дискуссионным же до сих пор является вопрос о ее наименовании: терминоведение (В.П. Петушков, С.В. Гринев, Л.Ю. Буянова, В.А. Татаринов, Б.Н. Головин, В.М. Лейчик, Р.Ю. Кобрин и др.) или терминология (А.В.Суперанская, Н.В. Подольская, Н.В.Васильева, В.П. Даниленко, Т.Л. Канделаки и др.). Оценивая должным образом аргументы представителей обоих направлений, мы отдаем предпочтение номену «терминоведение» (предложен в 1967 году), обозначающему как общую теорию термина, так и комплексное учение о продуцировании, деривации, функционировании и лингвистических параметрах терминов как когнитивных языковых знаках специальных и узкоспециальных научных концептов. Думается, не совсем доказательно утверждение, что термин «„терминология“ шире термина „терминоведение“…» (Суперанская, Подольская, Васильева 1989: 16), так как, например, определение терминоведения как науки (учения) о терминах и, соответственно, терминологиях(-ии) – корректно и логично, а постулирование аналогичным образом терминологии (как учения или науки о терминах и терминоведении) – некорректно и невозможно.
   Отсутствие единства взглядов уже в вопросе номинации самой дисциплины и в других аспектах отражает актуальность и необходимость дальнейшего исследования терминологического яруса (объекта и предмета терминоведения в широком смысле слова), рассматриваемого как уникальная автономная открытая система, обладающая как понятийно-концептуальными, семантическими, логико-гносеологическими, так и структурными, формальными, функциональными особенностями в плане системной организации и специфики механизмов регулирования, эволюции, взаимоотношения частей сложных целостностей, самоорганизации и развития этой системы.
   Как наука молодая, новая (ее самостоятельное оформление, рождение датируется ведущими специалистами рамками 70-80-х годов XX столетия), терминоведение конца XX – начала XXI в. отличается крайне широким диапазоном понимания и трактовок основополагающих, концептуальных терминов; отсутствует единство в определении статуса и места общей теории терминоведения среди научных дисциплин; в стадии формирования, развития находится и метаязык терминоведения, что в совокупности свидетельствует как о незавершенности, так и о постоянном росте, саморазвитии, эволюции данной отрасли лингвистического знания. Несмотря на длительную историю терминологических исследований в разных областях континуума (см. работы Г.О. Винокура, П.А. Флоренского, А.Ф. Лесохина, Э.К. Дрезена, Д.С. Лотте, А.А. Реформатского; Э. Вюстера, X. Фельбера (представители Австрийского терминологического центра); Г. Рондо (Канада) и многих других), эта наука «до сих пор… была до некоторой степени запущенной областью лингвистики. Но не случайно языковеды долгое время уделяли терминологии так мало внимания. Ведь изучение её основано на принципах, лежащих в значительной мере за пределами компетенции традиционного лингвиста» (Sager 1974: 74–75).
   Закрепление за терминоведением статуса лингвистической науки признается далеко не всеми исследователями: отмечается, что в Европе современная теория терминологии оформлялась вне лингвистики на концептуальных основах формальной логики Г. Фреге и постулатах экономической лингвистики, что было обусловлено промышленным «бумом» в начале XX в. (Дрозд 1979).
   В России традиционен подход к терминологии как особой дисциплине, представляющей собой своеобразный «триумвират» логики, предметного знания и лингвистики, однако до сих пор вопрос о месте терминологии в структуре современного русского языка является спорным и открытым.
   Актуальность системного исследования и лингвистического параметрирования терминологического яруса общенационального языка неоднократно подчеркивалась языковедами: «Лингвистика вплоть до последних десятилетий разрабатывала… традиционные системы (литературный язык, территориальные знаковые системы) и лишь сравнительно недавно обратилась к языку науки и техники. По-видимому, общей задачей, стоящей перед лингвистами в этом плане, является активное обращение к материалу, выходящему за пределы очередных традиций» (Сифоров 1975: 19).
   В современном отечественном терминоведении как самостоятельной лингвистической дисциплине стратифицируются гетерогенные, с точки зрения их научного статуса, методологии, принципов, подходов, аспекту альности, актуальности, направления: общая теория терминоведения; сопоставительное (компаративное) терминоведение; историческое терминоведение; история терминоведения; прескриптивное (ортологическое) терминоведение; прикладное терминоведение; филологическое терминоведение; гносеологическое терминоведение; лингво-дидактическое терминоведение; когнитивное терминоведение; терминография; ономасиологическое терминоведение; семасиологическое терминоведение; типологическое терминоведение; функциональное терминоведение; терминоведческая теория текста; частичное терминологическое терминоведение (например, биологическое) и др. Многие из них, в свою очередь, оформляются в настоящее время в самостоятельные научные дисциплины. Все они являются конституентами единого лингвистического учения (науки) о терминах, имеющего собственный предмет, объект, методологию, методы исследования, опирающегося на активно формирующийся концептуально-понятийный аппарат и первичный метаязык.
   Данная работа посвящена комплексному системному исследованию и разработке теоретических основ нового многоаспектного направления в терминоведении – функциональной терминологической дериватологии, которая еще не становилась самостоятельным объектом исследования в лингвистике.
   Актуальность проблематики обусловлена целым комплексом причин, ведущими из которых являются объективная необходимость в адекватной системной репрезентации деривационного яруса терминологического континуума современного русского языка; неразработанность теоретических аспектов терминологической дериватологии в русле функциональной и коммуникативной направленности; отсутствие исчерпывающих, комплексных, системно организованных исследований (описаний) реестра терминологических деривационных моделей и способов терминообразования, банка данных производящей базы терминодериватов, деривационных значений, инвентаря деривационных формантов, в совокупности обеспечивающих реализацию деривационных актов с учетом объективных закономерностей и принципов, важнейшим из которых выступает принцип развития во взаимосвязи с магистральными тенденциями терминологической деривации.
   Именно системный подход к отмеченным проблемам позволяет «не только выделить, но и связать в единое целое компоненты, структуру, функции системы» (Каде 1993: 4), упорядочить исходную интеллективную и лингвистическую информацию, осуществить многоуровневое квалификативное и квантитативное параметрирование деривационного материала в соответствии с конкретными целями и методологическими основаниями.
   Следует подчеркнуть, что научные изыскания в области терминологии, особенно в 80-е годы XX в., были ориентированы преимущественно на анализ и систематизацию логико-понятийного, концептуального аппарата различных терминосистем, стратификацию терминов в зависимости от их когнитивной, гносеологической и семантико-понятийной характеристик. В то же время актуальные проблемы исследования регуляционных механизмов, тенденций, путей и способов, эволюции и специфики деривации терминов различных сфер знания почти не поднимались в отечественном терминоведении, так как традиционно аспекты словообразования и терминообразования не дифференцировались по принципиальным основаниям и объединялись при анализе в один лингвистический блок. Этому способствовала и «официальная» узуальность: так, ни в одной из академических грамматик (1952 г., 1970 г., 1980 г.) нет раздела «Терминообразование», а разрозненные лингвистические данные (факты), реализующие потенции и представляющие процессы и результаты терминологической деривации, носят асистемный, часто случайный характер презентации и зафиксированы в разделе «Словообразование» как маргинальные, периферийные феномены. В «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (ЛЭС 1990 г.) также отсутствует словарная статья, посвященная проблеме терминологической деривации, терминообразования, а в разделе «Словообразование» даже не упоминается прагматический аспект образования (создания), строения, классификации и функционирования производных и сложных терминов как единиц специфического – терминологического – яруса русского языка.
   Существенно затрудняет комплексное изучение и адекватную презентацию терминологической деривации как системы – с учетом ее собственного статуса, условий организации и принципов формирования, перспектив развития – почти полное отсутствие лингвистического аппарата исследования, соответствующего метаязыка для описания основ теории терминообразования. До сих пор для этих целей по традиции используются термины, отражающие основные понятия словообразования, что не всегда является лингвистически корректным и адекватным языковым фактам и, соответственно, языковым функциям.
   Номен «терминообразование» еще не занял «пустую клетку», свободную нишу в системе лингвистической терминологии, традиционно заменяясь в большинстве случаев (что имеет концептуально обусловленный характер) термином «словообразование», например: «Структурно-семантические особенности термина проявляются в сфере словообразования…» (раздел «Термин», ЛЭС: 509); «Терминологическое словообразование» (название статьи В.И. Кодухова 1993) – и одновременно в самой статье как эквиваленты употребляются термины «терминологическое словообразование» и «терминообразование». В исследовании «Русская терминология» также иногда наблюдается отсутствие принципиальной дифференциации понятий, репрезентированных этими терминами разных, на наш взгляд, уровней. Так, в главе Ш – «Терминообразование» – первый раздел озаглавлен: «Общая характеристика особенностей терминологического словообразования» (Даниленко 1977а: 89), в тексте эти термины также используются на паритетных началах, свободно замещая друг друга.
   В «Общей терминологии» (Суперанская, Подольская, Васильева 1989) в главе Ш – «Терминологическая номинация» – представлен раздел «Терминологическое словообразование» (105–107), а в главе V – «Терминотворчество» – один из разделов назван «Терминообразование на базе греко-латинских элементов» (204–212). Следовательно, анализ терминологического словообразования и терминообразования осуществляется, на первый взгляд, с различных концептуальных позиций, а дистанциированность этих понятийных фрагментов отражает ослабление их интегрирующих связей, актуализируя следующие типы корреляции: номинация: словообразование = терминотворчество: терминообразование. В то же время в работе отмечается использование этих терминов как синонимов, а иногда – как эквивалентов, что репрезентирует в определенной степени неразработанность понятийно-концептуальных и метаязыковых основ именно терминообразования как самостоятельного аспекта языка.
   Терминологическая двойственность, синонимичность, нерасчлененность лингвистических номинаций характерны почти для абсолютного большинства языковедческих работ, посвященных исследованию тех или иных аспектов терминологии. С одной стороны, это является признаком, показателем сопротивления общеязыковой системы наличию и функционированию двух, на первый взгляд, концептуально изоморфных – и, следовательно, избыточных – элементов, в силу чего предпочтителен традиционный термин – «словообразование».
   С другой стороны, подобная терминологическая «дуплетность», недифференцированность отражает смешение, неразличение самих терминируемых концептов (понятий), что указывает на необходимость разграничения языковых феноменов и понятий «словообразование» и «терминообразование» на основе выделенных в процессе их комплексного исследования дифференциальных признаков, оппозиций, различий объектов анализа и познания. Это нужно для изучения, систематизации, описания терминологического деривационного материала адекватными метаязыковыми средствами. В связи с этим, на наш взгляд, в рамках терминологического деривационного поля актуален и предпочтителен номен «терминообразование», репрезентирующий фундаментальный по своей значимости аспект терминоведения.
   Итак, «имя – первичная форма существования единиц языка. Все в языке начинается с имени. В то же время все также стремится концептуально исчерпать себя, завершиться в форме имени – на путях движения из области употребления в область системы» (Луценко 1994: 17). Становление терминообразования как самостоятельной системы, квалифицирующейся сущностными признаками – достаточной целостностью, иерархичностью, наличием элементов, совокупностью связей и отношений между ними, – сопровождается и адекватным дифференцирующим «наречением» данной дисциплины, изучающей все аспекты деривации (образования), функционирования, строения и классификации производных и сложных терминов (оппозиция: общелитературное словообразование).
   Термин как «языковой знак специального (научного, технического, экономического и т. п.) понятия, иначе говоря, концепта» (Лейчик 1994: 5), являясь прямым объектом различных научных сфер – философии, лингвистики, семиотики, логики, прагматики, – в то же время представляет собой объект и предмет терминоведения и терминообразования, что необходимо закрепить и зафиксировать в адекватном лингвистическом обозначении рассматриваемой области: терминообразование ≠  словообразование.
   Следует также отметить, что неразграничение этих понятий, отсутствие жёсткой закрепленности номена «терминообразование» за соответствующей самостоятельной языковой сферой (явлением) свидетельствуют о недостаточной разработанности и непредставленности этого специфического лингвистического феномена как в языковой системе в целом, так и в системе дисциплин науки о языке.
   Как отмечается в литературе вопроса, с начала 1980-х годов приоритетными направлениями терминологических исследований становятся разработки теории терминографии и терминологических банков данных (А.Я. Шайкевич, А.С. Герд, С.В. Гринев, Ю.Н. Марчук); прикладных вопросов терминологического редактирования (В.М. Лейчик), перевода (Ю.Н. Марчук) и информационно-терминологического обслуживания; философских и социолингвистических аспектов терминоведения (В.М. Лейчик, С.Е. Никитина); сопоставительного (Ф.А. Циткина), отраслевого (Э.И. Хан-Пира) и гносеологического (Н.Б. Гвишиани, С.В. Гринев) терминоведения (Гринев 19936: 286).
   Проблемы общей теории термиологической деривации, терминообразования как системы, не включены в этот реестр основных направлений терминоведческих исследований, что косвенным образом свидетельствует о сохраняющейся в лингвистике тенденции относить эти аспекты к периферийным областям языковедческих интересов. В результате такого подхода общая теория (концепция) функционального терминообразования, конституированного нами как деятельностно-динамическая многоуровневая система, подменяется иногда фрагментарными, логично и концептуально не связанными друг с другом в одну когнитивную парадигму, разрозненными исследованиями отдельных терминологических блоков и элементов в традиционном – словообразовательном – русле и на самом гетерогенном материале. Например, Горьковская школа терминоведения (Б.Н. Головин, Р.Ю Кобрин, В.Н. Немченко, К.Я. Авербух, О.А. Макарихина и др.) известна в данной связи разработками в основном проблемы поиска наиболее распространённых моделей терминообразования, преимущественно в области филологической терминологии. К ней примыкает в этом плане Воронежская школа (С.З. Иванов, Е.С. Анюшкин и др.), активно занимающаяся выявлением также наиболее продуктивных моделей терминов – с использованием статистических методов – в основном на материале основных европейских языков, а не русского, причем объектом исследования являются различные подъязыки технических терминологий.
   Наиболее рельефно фрагментарность и тематико-концептуальная дробность в направлениях исследований терминологической деривации обнаруживается, на наш взгляд, при анализе диссертационных работ терминоведческого характера. По данным 90-х годов прошлого века (1993–1994 гг.), в период с 1940-х по конец 1980-х годов, т. е. примерно за 50 лет, по терминологической (терминоведческой) проблематике подготовлено 2162 работы (данные для нашего анализа взяты из: Гринев 19936: 288–297).
   В хронологическом плане прогрессирующая тенденция к увеличению объема исследований отражена в следующей таблице:
   Таблица 1
Динамика исследования терминологических проблем

   Следует учитывать относительность, приблизительность данного статистического материала ввиду очень широкого объекта выборки и некоторой размытости самих критериев отбора: для анализа отбирались не только работы, название которых прямо «соотносило» объект исследования с терминоведением, но также диссертации, «названия которых позволяли с определенной степенью вероятности предполагать отнесенность к терминологической проблематике…» (Гринев 19936: 288). Но в целом динамика роста исследований по терминоведческим аспектам сохранена и отражена адекватно.
   Из всех 50 линий тематических исследований С.В. Гриневым обобщено и выделено 9 наиболее крупных терминоведческих блоков, среди которых не представлено дериватологическое, или терминообразовательное, направление в качестве самостоятельного целостного объекта изучения, что видно из списка тематики блоков диссертационных работ за период с 1940-х по конец 1980-х гг.:
   1. Общее терминоведение.
   2. Типологическое терминоведение.
   3. Описательное терминоведение.
   4. Семасиологическое терминоведение.
   5. Ономасиологическое терминоведение.
   6. Функциональное терминоведение.
   7. Прикладное терминоведение.
   8. Когнитивное терминоведение.
   9. Терминография.
   (Гринев 19936: 296)
   Как видно из дальнейшего анализа, в блоке «Ономасиологическое терминоведение» объединены тематические исследования, относящиеся к различным аспектам терминообразования: а) семантическое терминообразование (1,4 % работ от общего числа диссертационных исследований терминоведческого характера); б) морфологическое терминообразование (соответственно 3 %); в) синтаксическое терминообразование (4 %); г) морфолого-синтаксическое терминообразование (1,2 %); д) терминоэлементы (0,7 %); е) мотивированность терминов (1 %); ж) терминообразование в общем (2,7 %; все процентные соотношения определены нами. – Л.Б.).
   Такой тематический «разброс» свидетельствует о сохраняющейся до сих пор тенденции к осмыслению и изучению не целостного лингвистического объекта – терминологической деривации как системы, а лишь его ингредиентов, элементов различных уровней:
   – способы образования терминов в их дифференциации;
   – аспекты мотивированности терминов;
   – формантный инвентарь (терминоэлементы).
   Именно к этим трем позициям – иногда в отрыве друг от друга – сводятся в основном почти все тематические линии диссертационных исследований терминологической аспектуальности за 50 лет развития отечественного терминоведения, причем разработке этих и всех других терминологических проблем на материале русского языка посвящена только 1/3 всех диссертаций (667 работ за 50 лет).
   Все эти данные и многие другие факты убедительно свидетельствуют, что русское терминообразование – как целостная самостоятельная функционально-стилевая система – еще всесторонне не исследовано, не описано, не представлено в системе лингвистических уровней и концептуальных парадигм. Изучение отдельных явлений и фрагментов терминообразования до настоящего времени шло в основном по пути констатации и инвентаризации терминообразовательных типов, приемов и способов, причем в терминах теории словообразования, что не совсем корректно с научной точки зрения: «… ведь лингвистически это целая проблема – обиходное слово и термин» (Реформатский 1968: 113). Связи и корреляции между ними, общие принципы и закономерности аффиксации и терминосложения и их взаимодействие, производящий фонд, специфика терминообразовательного значения, а также зависимости между всеми указанными явлениями и системой языка науки, – а также системой русского национального языка – в целом все еще не привлекли к себе достаточного внимания, и в функциональной терминологической дериватологии еще предстоит большая работа по глубинному, всестороннему осмыслению и адекватной презентации проблемы системной организации элементов терминообразовательного уровня языка как специфичной «системы в системе». Необходимо «разрешить» противоречие между огромным фактическим материалом, накопленным за 60 лет в процессе весьма фрагментарного и часто бессистемного изучения частных явлений терминообразования в различных подъязыках (микроязыках) научного стиля изложения, преимущественно лингвистической и технической спецификации, и неразработанностью основ общей теории терминологической деривации, терминообразования.
   Решение этих задач особенно актуально в связи с дальнейшим развитием теории термина, теории познания; напрямую связано с теорией речевых реализаций знаков языка и, следовательно, с семиотикой и прагматикой метаязыкового образования. Такой подход выводит проблему терминологической деривации языка науки на качественно иной концептуальный уровень, отграничивая её от собственно (и исключительно) ономасиологического терминоведения, в рамках которого в некоторых работах рассматриваются вопросы терминообразования (см.: Гринев 19936: 295–296). Актуальность всех этих задач поддерживается и диктуется объективной необходимостью принципиальной коррекции и введения в парадигму лингвотерминологического исследования деривационного и метаязыкового аспектов языка научного стиля изложения в их функциональном единстве.
   Особое значение в решении этих вопросов имеет постулирование важности и приоритетности когнитивно-функционального подхода в лингвистике. Отмечается, что «современная лингвистика переживает новый период функционального развития, функциональной интерпретации языка, восходящей к идеям В. фон Гумбольдта, А.А. Потебни, И.А. Бодуэна де Куртенэ, т. е. представления о языке как о деятельности» (Абрамов 1992: 9). «Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia). Его истинное определение может быть поэтому только генетическим» (Гумбольдт 1984: 70).
   Эта цитата довольно часто встречается в общефилологических и терминоведческих исследованиях, но обычно осмыслению и интерпретации подвергается в основном её первая часть. При освещении проблем терминологической деривации особую актуальность приобретает логико-понятийная «расшифровка» и экспликация второй части: об истинности только генетического определения языка.
   В логике принято выделять особую разновидность дефиниции – так называемое генетическое определение (греч. «генезис» – происхождение). В генетических определениях указывается на происхождение предмета (объекта исследования), на способ его образования, причем фиксируется такой способ образования или происхождения определяемого предмета, который принадлежит только данному предмету. Раскрывая способ образования предмета, его происхождение, генетическое определение реализует гносеологическую функцию и широко используется в ряде наук – математике, химии, биологии, геологии и др. Для лингвистики характерны, традиционны иные виды определений: номинальные (раскрывают значение термина); реальные (раскрывают существенные признаки предмета); определение через род и видовое отличие – наиболее распространенный вид, широко применяемый во многих научных областях.
   Введение Гумбольдтом в лингвистический «обиход» генетического определения для «деятельностной» интерпретации и представления языка в каком-то смысле равнозначно, на наш взгляд, научному «перевороту», давшему новый импульс и наметившему принципиально иные ориентиры в анализе деятельностнофункционального аспекта языка: по мысли Гумбольдта, первичной внутренней потребностью человека выступает само производство языка как деятельность.
   Общетеоретическая, методологическая значимость и перспективность такого подхода к определению языка еще недостаточно оценены в плане учета и реализации когнитивно-функционального и прагматического потенциала языка. Генетическое представление предмета языковой действительности через указание на его происхождение, способ образования, на наш взгляд, должно дополняться т. н. функциональным определением (такой вид дефиниций в логике отсутствует), указывающим на функции (функционирование) предмета (объекта), так как функциональность является релевантным, необходимым, существенным признаком, свойством языка в целом, его уровней и единиц уровней (ярусов). Функциональное определение можно трактовать через генетическое и наоборот: генетическое определение – это потенциально (имманентно) функциональное определение, так как прежде чем реализуется функция того или иного предмета, предмет должен реализовать свое бытие, то есть должен быть создан. Функционирование в этой плоскости можно определить как реализацию создания, происхождения: то, что создано, создано для определенной функции (о логико-лингви-стическом осмыслении понятия функции см.: Г. Фреге, Л. Витгенштейн, А. Черч, Р. Карнап, Л. Ельмслев, Е. Курилович и др.). В таком широком понимании заложены определенные возможности для коррекции некоторых спорных проблем в лингвистике (теория функциональных стилей, теория специальной лексики и др.).
   Для исследования теоретических основ терминологической деривации (терминообразования) данный аспект можно рассматривать как определяющий: «деривация (от лат. derivatio – отведение; образование) – процесс создания одних языковых единиц (дериватов) на базе других, принимаемых за исходные…» (ЛЭС: 129). «Деривация – образование новых слов при помощи словообразовательных средств и в соответствии со словообразовательными моделями данного языка» (СИС: 159). Сема «образование» («создание») выступает ключевой в семантическом пространстве термина «деривация».
   Анализ деривационной системы языка русской науки (естественнонаучный, экономический, юридический, медицинский, лингвистический и др. подвиды научной прозы) и рассмотрение актуальных вопросов терминообразования осуществляется в монографии с учетом концепции В. Гумбольдта, что под определенным углом лингвистического «зрения» можно квалифицировать как экстраполяцию, проекцию «деятельностного» понимания языка В. Гумбольдтом на современную лингвистическую (терминоведческую) реальность.
   Системный подход к исследованию теоретических проблем терминологической деривации в современном русском языке позволяет выделить приоритетные аспекты терминообразования: ономасиологический, собственно деривационный, гносеологический, когнитивный, семиотический, прагматический, метаязыковой – в их единстве и взаимодополняемости.
   Согласно принципу преемственности, при разработке теоретических позиций и общих вопросов терминообразования учитываются общетеоретические и методологические основы, заложенные в отечественном языкознании трудами крупнейших исследователей в области терминоведения и словообразования: Г.О. Винокура, В.В. Виноградова, Д.С. Лотте, А.А. Реформатского, Р.А. Будагова, В.П. Даниленко, О.Д. Митрофановой, А.И. Моисеева, А.Н. Тихонова, П.Н. Денисова, А.Г. Лыкова, Е.С. Кубряковой, В.А. Татаринова, С.Д. Шелова, В.М. Лейчика и др.
   Попытка осмысления и обоснования метаязыковой субстанциональности терминологической деривации (терминообразования), проблемы метааспектности нелингвистической терминологии и прагматики метаязыкового образования как реализации деривационной процессуальности научного стиля изложения опираются в данном исследовании на общетеоретические положения и концепции металингвистики и семиотики языка науки.

Глава 2. ЯЗЫК НАУКИ КАК КОГНИТИВНОСЕМИОТИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО

   Наука и знаки – неотъемлемы друг от друга, поскольку наука даёт в распоряжение людей все более надежные знаки и представляет свои результаты в форме знаковых систем. Человеческая цивилизация невозможна без знаков и знаковых систем, человеческий разум неотделим от функционирования знаков – а возможно, и вообще интеллект следует отождествить именно с функционированием знаков.
Ч.У. Моррис

2.1. О моделировании концепции языка науки

   Разработка и презентация лингвистических основ проблемы терминологической деривации языка современной научной прозы (функциональный и метаязыковой аспекты) требуют также адекватной интерпретации и системного параметрирования феномена – и понятия – язык науки, или язык научного стиля изложения. Ретроспективный подход позволяет отметить в этой связи в истории вопроса значительный разброс мнений, вплоть до диаметрально противоположных концепций, в отношении правомерности, механизма и принципов выделения, статусирования конституирующих признаков и системной организации языка науки как целостного лингвистического объекта (например, работы В. Уэвелля, Дж. Ст. Милля, А. Пуанкаре, А.Я. Климовицкого, В.П. Петушкова, Л.B. Успенского, В.М. Жирмунского, Л. Ольшки, Г.В. Степанова, Ю.С. Степанова, Р.А. Будагова, Н.Д. Андреева, П.Н. Денисова, К. Гаузенбласа, О.Б. Сиротининой, Л.Л. Кутиной, В.М. Лейчика, В.А. Звягинцева, О.Д. Митрофановой, В.П. Даниленко, А.В. Суперанской, Н.Б. Гвишиани, Л. Дрозд, С.В. Гринева, А.И. Комаровой и др.).

   В начале XXI в. усиливается интерес к проблеме языка науки в философии (см. Чепкасова 2006; Иванеско 2007 и др.). Так, Е.В. Чепкасова при рассмотрении языка науки как предмета философского анализа отмечает, что цельный философский анализ языка науки включает в себя философско-лингвистический, философско-логический и философско-семиотический подходы. «Философско-логический подход подразумевает понимание языка науки как понятийного состава науки, то есть выражает логико-понятийный аспект семантики языка науки, причём считается, что семантико-синтаксические свойства логической системы не зависят от конкретной языковой формы выражения. Язык науки рассматривается с точки зрения его возможностей прояснения содержания научных теорий, анализируется природа и гносеологический статус языка науки как предмета логического исследования, гносеологический статус принципов и методов, используемых при анализе и реконструкции языка науки. Философско-лингвистический подход включает в себя генетическое рассмотрение языка науки, то есть объяснение необходимости возникновения последнего; анализ особенностей языка науки, то есть того, каким образом свойства, структура и функции естественного языка преобразовались в рамках языка науки; исследование взаимоотношений естественного и искусственного уровней, взаимосвязь с естественной языковой основой, причины выделения в языке науки особого формализованного языкового фрагмента; гносеологические и мировоззренческие основания взаимовлияния и взаимопроникновения обыденного, художественного и научного сознаний, так как помимо терминов в языке науки всегда присутствуют эмоциональные и оценочные компоненты» (Чепкасова 2006: 4) (выделено нами. – Л.Б.). Исследователь констатирует далее, что философско-семиотический подход включает в себя объяснение природы знака и знаковой деятельности, их гносеологическое и социальное обоснование; рассмотрение естественных и искусственных знаков, каждый из которых имеет определённое значение и выполняет специфические функции; анализ соотношения означающего и означаемого внутри естественных и искусственных знаков в языке науки (там же). Е.В. Чепкасова интерпретирует языка науки как «постоянно изменяющееся явление»; представляя его как «систему естественного и искусственного языков, которая отличается по своей структуре, функциям, служит для выражения научных понятий, законов и явлений» (Чепкасова 2006: 5). Релевантен вывод о том, что конкретные проявления языка науки преобразуются в зависимости от конкретных научных целей и позволяют описать конкретные типы языков науки, их особенности и взаимосвязь (там же).

   В целом в терминоведении различным аспектам проблематики языка науки посвящена обширная научная литература, детальный анализ которой мы оставляем за рамками нашего исследования[1].
   В то же время необходимо представить методологически значимые, фундаментальные позиции в этом вопросе для аргументации избираемого ракурса проблемной ситуации в лингвистической теории, так как «само исследование языка науки (как, впрочем, и функциональная стилистика в целом) не имеет еще четкого определения в аспекте лингвистического статуса этого направления. Пока ясно то, что диапазон подходов к исследованию этой проблемы в XX в. был довольно широким. От отрицания профессиональных языков (в том числе языка науки) через признание, как минимум, стилистических особенностей научной литературы до утверждения или научного стиля изложения, или его расчленения на отдельные подъязыки» (Татаринов 1995: 50).
   Как показывает материал и логика исследования, целесообразно рассматривать лингвистическую модель развития концепции языка науки (и формирование понятия) через соотношение с моделью вертикальной спирали, состоящей, по нашему мнению, из трех витков (этапов).
   Развитие как гносеологический процесс осуществляется по принципу «от простого – к сложному», для него характерна спиралевидная форма.
   Всякий отдельный процесс (виток, этап) развития концепции имеет начальную и конечную стадии, а завершение каждого его цикла (этапа) кладет начало новому, в котором неизбежно повторяются – уже на более высоком когнитивно-гносеологическом основании – некоторые особенности предыдущего цикла, содержащего имманентные тенденции, реализующиеся на новом витке спирали развития научного знания.
   Формирование понятия «язык науки» в ракурсе рассматриваемой концепции является результатом (продуктом) развивающегося познания соответствующего лингвистического феномена. Это познание, «поднимаясь с низшей ступени на высшую, резюмирует на основе практики добытые результаты во все более глубоких понятиях, совершенствует, уточняет старые и формирует новые понятия» (ФС 1972: 321). В силу этого формирующееся понятие «язык науки» параметрируется как не статичное, не окончательное, не абсолютное, а находящееся в состоянии развития, изменения, прогрессируя в сторону адекватного отражения лингвистической экзистенции, действительности, составляя сущностно концентрированную основу ее качественной специфики.
   При анализе формирования понятия «язык науки» в контексте развития концепции языка науки следует исходить из положения о том, что любое понятие имеет содержание и объем, которые коррелируют друг с другом. Адекватность и достаточность логиколингвистического параметрирования феномена и понятия «язык науки» детерминируется в этом аспекте уровнем исследования и познания его содержания и объема, его связей с другими понятиями терминоведения и шире – лингвистики – с учетом их гибкости, корреляции, взаимосвязи, а также отношений между смежными и дистанцированными понятиями и точности их дефиниций, определений.
   Эти позиции, в свою очередь, обусловливают и предполагают коррекцию, конкретизацию, формирование и презентацию адекватного понятийного аппарата данной сферы (зоны) лингвистического континуума, что релевантно в аспекте «общей тенденции совершенствования понятийного аппарата. Здесь имеется в виду стремление к эволюционному изменению аппарата, то есть к переходу некоторых гипотез в ранг законов науки» (Лихин 1974: 41).
   Логико-лингвистический подход к понятию как важнейшей форме мышления, отражающей объекты (предметы) в существенных свойствах и признаках, дает основания трактовать его как систему знаний – совокупность как основных, так и производных признаков, мыслимых в концепте, а также как специфический «способ связи частей содержания мысли, ее строение, благодаря которому содержание существует и отражает действительность» (Кириллов, Старченко 1982: 9).
   Как система, репрезентирующая множество элементов, находящихся в отношениях и связях между собой, понятие может в то же время входить в качестве элемента (компонента) в систему других понятий или включать последние в свое понятийное пространство.
   Отмеченные аспекты позволяют объективно определить содержание и место каждого понятия, имеющего методологическую и когнитивно-концептуальную значимость, в понятийной системе функциональной терминологической дериватологии как самостоятельной области знания. Логическая системность детерминируется понятийной взаимосвязью, отражающейся в классификации, и определяет статус отдельного понятия в соответствующей системе. Лингвистическая системность реализуется в деривационном, метаязыковом и семантическом аспектах и является «отражением» отношений, существующих между терминами как единицами терминологической системы данной области знания (науки).
   Перспективность и результативность комплексного исследования проблем терминологической деривации языка науки с позиций когнитивного, философского, логического, гносеологического, лингвистического подходов обусловлены и тем, что «большой интерес к структурам представления знаний и специфике такого представления в сфере языка связан с распространением в современной науке когнитивного подхода, диктующего необходимость объединить данные разных научных дисциплин. Исследования в этой области, осуществляемые совместными усилиями философов, логиков, лингвистов, психологов, специалистов по информатике… способствуют углублению теоретических представлений о скрытых механизмах языковой коммуникации, общих закономерностях интеллектуальной деятельности людей» (Панкрац 1995: 403). Приходится признать, что, «как мы видим, проблема „языков науки“ – проблема сложная и многоаспектная. Она одинаково интересна и лингвистам, и представителям всех других наук, которые сознательно или бессознательно имеют с ней дело» (Будагов 1976: 252).
   Избираемый многоаспектный подход, методы и принципы исследования развития концепции языка науки имеют в данной работе универсальный характер и экстраполируются в основном на все изучаемые объекты.
   На первом, начальном, витке развития лингвистическая концепция языка науки традиционно формировалась, как правило, в одномерном классификационном пространстве, с позиций терминологического, терминоведческого подхода: «рассмотрение термина может быть начато и от анализа его соотношения с системой терминов, его места в терминологии… или даже несколько шире – от языка науки (языка для специальных целей)» (Гринев 19936: 26). При таком осмыслении иногда наблюдается определенный изоморфизм, сближение понятий «язык науки» и «терминология», которая в этом аспекте квалифицируется как «общая совокупность специальных наименований разных областей науки и техники, функционирующих в сфере профессионального общения» (Даниленко 1977а: 3), а язык науки выступает «средством профессионального общения специалистов разных областей знания…» (там же: 13).
   В контексте данного подхода релевантна и трехчленная корреляция концептов: термин – терминология – язык науки, где термин трактуется как единица, «имеющая специальное значение, выражающее и формирующее профессиональное понятие, и применяемая в процессе познания и освоения научных и профессионально-технических объектов и отношений между ними», а терминология определяется как «соотнесенная с профессиональной сферой деятельности (областью знания, техники, управления, культуры) совокупность терминов, связанных друг с другом на понятийном, лексико-семантическом, словообразовательном и грамматическом уровнях» (Головин, Кобрин 1987: 5). Язык науки в этой триаде «обеспечивает общение… в специально-профессиональной… сфере человеческой деятельности» (там же: 4).
   В литературе вопроса, особенно в хронологических рамках вплоть до 70-80-х годов XX в., при всем естественном разнообразии и широком диапазоне формулировок и определений указанных аспектов и позиций в целом все же сохраняется их концептуальнопонятийное единство (тождество): «… терминология – это основа языка науки, и ее изучение не может быть обособлено от изучения языка науки» (Головин 1972: 57), а «когда мы говорим о том, что язык (науки) является средством фиксирования и сохранения накопленных знаний и передачи их… то имеем в виду в первую очередь терминологию» (Гринев 19936: 218).
   Приоритетность данного аспекта на первом этапе развития концепции языка науки констатируется и в исследованиях конца 90-х годов прошлого века: «… с опубликованием книги Р.А. Будагова „Литературные языки и языковые стили“ стал очевидным факт закрепления в языкознании категории „терминология и научный стиль/язык науки“. Автор… говорит о недостаточности внимания со стороны исследователей к научному языку» (Татаринов 1995: 48).
   Адекватность описания и интерпретации структурно-семантических и функциональных характеристик терминосистем, формирование ключевых положений в активно эволюционирующей общей теории терминоведения требовали в качестве своей предпосылки освещения фундаментальной методологической проблемы соотношения блока понятий более сложного яруса: язык науки и общелитературный язык; язык науки и научный стиль речи (изложения); язык науки и подъязык; язык науки – язык(и) для специальных целей, а также ряда смежных понятий.
   В связи с этим второй виток (этап) эволюции концепции языка науки детерминируется уже потребностью его многоаспектного, многомерного изучения – с точки зрения филологического (условно противополагаемого терминоведческому), функционального и текстологического подходов как доминирующих в их единстве и взаимокорреляции, с учетом позиций предыдущего витка развития.
   На современном этапе также актуально положение о том, что «в употреблении и квалификации понятия „язык науки“, к сожалению, нет желательной терминологической строгости. Создается впечатление, что термин „язык науки“ не обрел еще самостоятельного содержания, поэтому он легко применяется в лингвистической литературе то как синоним языка научной литературы, то как аналог научного стиля…» (Даниленко 1977а: 8). Этот синонимический ряд активно пополняется новыми единицами: язык научной прозы (Глушко 1982); общенаучный язык (Глушко 1974; Гвишиани 1986); язык научно-технической литературы; стиль научно-технической литературы (Митрофанова 1975); язык научного изложения; язык научного общения (Гвишиани 1986); научный язык (Гринев 19936); язык для специальных целей, язык научных произведений (Суперанская, Подольская, Васильева 1989) и т. д., что отражает сохраняющуюся концептуально-онтологическую дифференцированность и неадекватность репрезентируемого содержания аналогичных понятий у разных исследователей. В один понятийный «узел» при такой широкой интерпретации стянуты в основном разноплановые явления (объекты): язык (науки, прозы, изложения, общения), стиль (изложения, текстов; научный), речь (научная; научный стиль речи).
   По проблеме соотношения понятий «язык» и «речь» в лингвистике (как в отечественной, так и зарубежной) выявляются разные точки зрения. Впервые на их взаимосвязь и взаимодействие указал Ф. де Соссюр: «Без сомнения, оба эти предмета тесно между собою связаны и друг друга взаимно предполагают: язык необходим, чтобы речь была понята и производила свое действие; речь же в свою очередь необходима для того, чтобы установился язык; исторически факт речи всегда предшествует языку… Наконец, явлениями речи обусловлена эволюция языка… Таким образом, устанавливается взаимозависимость между языком и речью: язык одновременно и орудие и продукт речи» (Соссюр Ф. де 1993: 42).
   Многие исследователи (О.С. Ахманова, А. Гардинер, Л.P. Зиндер, Т.П. Ломтев, А.И. Смирницкий и др.), опираясь на тезис Ф. де Соссюра о том, что «это две вещи, совершенно различные» (там же), разграничивают эти понятия по общеметодологическим и лингвистическим основаниям: система средств общения – реализация этой системы; совокупность элементов в парадигматическом пространстве – их совокупность в синтагматическом пространстве; сущность – явление; системное – несистемное; узуальность – окказиональность; средство – цель; код – обмен сообщениями и т. д. Отрицание различия между языком и речью, вплоть до отождествления и взаимной подмены этих понятий, постулируется в работах ученых иного направления (В.М. Жирмунский, Г.В. Колшанский, А.С. Чикобава и др.).
   Представители третьего направления в подходе к данной корреляции понятий (В.Н. Ярцева, В.А. Звягинцев, Е.М. Галкина-Федорук, А.М. Моисеев и др.) жестко не противопоставляют и не отождествляют язык и речь, квалифицируя их как две стороны одного явления, характеризующиеся взаимодополняющими и взаимосвязанными свойствами: «язык – зависимая от речи система… В силу взаимообусловленности… не представляется возможным дать исчерпывающее и адекватное описание единиц языка или единиц речи без обращения к взаимной помощи… Язык тем и отличается от всех прочих… систем, что неразрывно связан с речью. Именно в силу наличия этой связи он наряду с семантикой и синтагматикой обладает еще и прагматикой» (Звягинцев 1967: 120).
   Имеющее место в литературе вопроса представление отношений «язык» – «речь» как лингвистическая дихотомия (гр. trichaотдельно, врозь; на две части + tomé сечение) – «последовательное деление целого на две части…» (СИС: 176) – не является дихотомией в классическом смысле, когда происходит деление объема делимого понятия на два противоречащих понятия; к тому же не совсем ясно, объем какого концепта представляют в совокупности понятия «язык» и «речь».
   Разные подходы к данной проблеме отнюдь не опровергают и не исключают друг друга, а взаимно дополняют и корректируют. Само существование явлений языка возможно постольку, поскольку существуют соответствующие явления речи, «ведь система языка, какой бы она абстрактной, постоянной и вневременной ни была, доступна нам лишь в своем речевом выражении, т. е. в определенной материальной реализации…» (Звягинцев 1967: 109).
   Анализ, сопоставление и систематизация определений лексем «язык» и «речь», зафиксированных в нормативных академических изданиях («Русская грамматика», «Словарь-справочник лингвистических терминов» (CCЛT), «Учебный словарь сочетаемости слов русского языка» (УССС РЯ), «Лингвистический энциклопедический словарь» (ЛЭС), «Советский энциклопедический словарь» (СЭС), «Словарь русского языка» – в 4-х томах (СРЯ), «Учебный словарь синонимов русского языка» (УССРЯ), «Краткий словарь по философии» (КСФ), «Философский словарь» (ФС) и др.), а также извлеченных из фундаментальных монографических исследований (работы В.А. Богородицкого, В.В. Виноградова, Ф. де Соссюра, Р.А. Будагова, В.П. Даниленко, В.А. Звягинцева, П.Н. Денисова, А.И. Моисеева, А. Мартине, А.В. Суперанской и др.), показывает наличие в некоторых дефинициях корреляционных терминов разных дополнительных семантических компонентов, обусловливающих возможность употребления этих терминов и производных от них – как элементов соответствующих микросистем «язык» и «речь» – для обозначения нескольких дифференцированных понятий. Системно организованы как язык и речь в целом, так и их компоненты; характер и специфика связей и отношений между образующими эти системы (и субсистемы) элементами (конституентами) детерминируются взаимоотношениями как друг с другом, так и со средой (языковым контекстом, языковой действительностью, языковым пространством, коммуникативной реальностью). С другой стороны, исчерпывающе репрезентировать системные связи этих понятий ни одна дефиниция не может; функционально-эволюционная и прагматическая система координат этой целостности в единстве и корреляции элементов предопределяет условия ее перехода в качественно (онтологически, гносеологически) иную парадигму, в связи с чем даже максимально точное обозначение понятия (например, «язык», «речь», «стиль», «метаязык», «деривация» и др.) со временем становится не совсем адекватным, перестает вполне ему соответствовать (плюс пульсации явлений синонимии, полисемии, омонимии, дефиниционной синонимии, гипонимии, вариативности, субституции, паронимии, или, по определению Ш. Балли, «квазиомонимии», «псевдоомонимии» и т. п.).
   С учётом этого следует признать, что «современные оценки научного познания и научности познания окружающей действительности все более активно выходят за рамки общепринятых в каждой области исследования анахронизмов и традиционно сложившихся методологий, а также методов и методик, порожденных архаичностью путей поиска. Особое место в ряду наук, подверженных коррекции возможностями человеческих достижений в системе эмпирически накопленных закономерностей, занимает дихотомия „язык – речь“. Каждый приближающийся к аксиоматическому блок (или компонент) реализации теснейшим образом связан с целым рядом традиций, зафиксированных в лингвистической литературе как процесс фразеологизаций» (Немец 1993: 7).
   Задачи и рамки настоящего исследования не позволяют привести обширную лингвистическую «партитуру» и подчеркнуть нюансировку позиций по проблеме статуса и соотношения понятий языка и речи для иллюстрации всего вышеизложенного (автором проанализировано около 100 определений), однако есть необходимость выделить узловые, гносеологически значимые аспекты данного вопроса для обоснования собственного подхода, органично связанного с параметрированием концептуально обусловленного понятия «язык науки» и смежных с ним объектов, включенных в сферу исследования терминологической деривации.
   Как отмечалось выше, на втором витке развития концепция языка науки формируется в условиях уже трехмерного классификационного пространства с учетом собственно филологического, функционального и текстологического аспектов как приоритетных. Этим трем аспектам, по нашим наблюдениям, соответствует трихотомия (гр. tricha на три части + tomé сечение; ср. дихотомия) «язык – речь – стиль», имплицитно «сменяющая» традиционную конъюнкцию (язык и речь) – дизъюнкцию (язык или речь) языка и речи. Понятийное расщепление (деление) затрагивает в основном концептуальное пространство речи, увеличив его объем на основе семантического сближения признаков понятий речи и стиля и даже речи и текста, что условно можно рассматривать как проявление частного случая их конвергенции: например, интерпретация речи (дискурса) как «текста, взятого в событийном аспекте», или «связного текста в совокупности с экстралингвистическими… факторами» (Арутюнова 1990: 136); констатация факта, что «язык как деятельность находит свое воплощение в тексте, ставшем в настоящее время полноправным объектом лингвистического анализа…» (Яркина 1995: 4); признание, что «стилевая, т. е. по существу, речевая характеристика прилагается к системе языка» (Звягинцев 1967: 101) и т. д. Апелляция к текстам как уровням речи, репрезентантам гетерогенных функционально-речевых сфер, как речевым произведениям, «решающим единую коммуникативную задачу», имеющим «ярко выраженную функциональностилистическую однородность» (Денисов 1993: 190) и т. п. обнаруживает латентную тенденцию квалифицировать речь и текст в коммуникативнофункциональном осмыслении как понятийные корреляты, обладающие свойствами взаимной дополнительности, субституции и реляции (см. также: теория речевых актов; общая теория текста; подход к стилистике научных текстов как к самостоятельной дисциплине «речевой» ориентации; разработка классификации (типологии) текстов как речевых произведений, «принадлежащих к тому или иному функциональностилистическому регистру» в прикладных целях в исследованиях Г.А. Битехтиной и Л.П. Клобуковой и др.). При таком подходе релевантно определение слова как «основной единицы речи (текстов)… В системе „язык – речь“ слово едино, будучи диалектически противоречивым»; сама система – «лингвистическая абстракция»: «понятия максимальной лексической системы языка и генеральной совокупности текстов являются абстракциями, двумя основными формами лингвистической бесконечности, прямыми свидетелями того, что понятия языка и текста, языка и речи, как понятия научные, изучаемые в лингвистике языка и лингвистике текстов (речи), являются понятиями отвлеченными… Во всей конкретности эти вопросы должны изучаться при анализе речевой деятельности в связи с прочими видами человеческой деятельности…» (Денисов 1993: 13; 33). С учетом этого трихотомия «язык – речь – стиль» может быть скорректирована как «язык – речь/текст – стиль», – под эгидой языка как уникальной лингвосферы, что отражает (и детерминирует) возможность разносторонних подходов к определению языка науки через функционально-коммуникативную призму.
   Примечательна следующая версия: «Если взять не только терминологию, а всю специальную речь в какой-либо области науки или техники, то в первом рассмотрении (место терминологии в лексике языка…
   место специальной речи в общей массе речи) можно говорить о научно-техническом стиле, во втором (терминология как самодовлеющая система) – о языке науки» (Денисов 1974: 161). Аналогичная акцентуация в литературе вопроса характерна в целом для второго этапа развития данной концепции: «при текстовом анализе терминов решается ряд проблем функционирования текста и в первую очередь проблема соотношения терминов языка и терминов речи… Предполагается, что термины речи, в отличие от терминов языка, свободно производятся в речи для выражения новых понятий…» (Гринев 19936: 213) (деривационно-метаязыковой аспект языка науки).
   Диалектическое триединство языка, речи и текста отмечается при семиотическом и функциональном осмыслении феномена языка: «Принципиально важно различать язык как средство общения, речь как процесс использования этого средства и текст как результат процесса использования этого средства (ср. у Л.В. Щербы)» (Кретов 1995: 268). Существенны эти корреляции при логико-математических подходах к анализу языка науки: «… речь (текст) нельзя рассматривать как простую реализацию языковых структур… речевая, или текстопроизводящая, деятельность рассматривается как рассуждение, вопрошание и отвечание, оперирование некоторой совокупностью знаний» (Попович 1987: 25–26).
   Ряд позиций, характеризующих состояние научной разработки вопроса, позволяет отметить как недостаточную дискредитацию объекта в целом, так и невыявленность координационных отношений между характеристиками, доминирование терминов, используемых параллельно в широком и в узком смысле, чем также обусловлен значительный разброс мнений о понятии языка науки на втором этапе развития его концепции.
   Анализ дефиниций терминов «язык», «речь», «стиль», извлеченных из сферы фиксации (словари, энциклопедии) и сферы функционирования (монографии, статьи, учебники и т. д.: см. выше), показывает, при общей гетерогенности их уточнителей (квалификаторов), сохранение традиции определять данные термины через «близкородственные», отражающие двустороннюю сущность языкового феномена (о многообразии подходов и аспектов отношений феноменов «язык» и «речь» см.: Серебренников 1970: 85–91 и др.).
   В таблице 2 зафиксированы наиболее частотные детерминанты-квалификаторы рассматриваемых терминов.
   Таблица 2
Детерминанты-квалификаторы терминов «язык» и «речь»


   Как видно из таблицы 1, полностью идентифицируются концептуальные детерминанты по 7 позициям из 22 (эффект соразмерности понятий): и речь, и язык квалифицируются как 1) стиль; 2) система; 3) деятельность; 4) способ, манера…; 5) форма; 6) вид, разновидность…; 7) способность… По остальным пятнадцати видам наблюдается четкая дистрибуция, основанная на разнопорядковости их понятийных сущностей и отношении пересечения (перекрещивания) данных понятий (см. таблицу), когда объем одного понятия частично входит в объем другого при различном содержании каждого из них.
   Отмечаются явления концептуально-терминологической субституции и взаимной идентификации, когда язык трактуется «через» речь, речь – через язык; речь – посредством стиля, стиль – посредством речи (ср.: в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. Даля определение речи посредством языка отсутствует).
   В микропарадигме «язык», по нашим данным, максимальная корреляция (идентификация) зафиксирована с концептом «стиль» (26,4 % всех случаев из проанализированного фрагмента – блока дефиниций); с концептом «речь» – 18,7 %; «система» – 17,6 %; «средство» – 14,7 %).
   В микропарадигме «речь» доминирует трактовка через «язык» – 26 %; определение через «форма» – 21,7 %), «стиль» – 19 %.
   С другой стороны, в аспекте функционального подхода (как оппозиции формальному), связанного с развитием функциональной грамматики (С. Дик, В.Г. Гак, А.В. Бондарко, Г. Хельбиг и др.), с функциональным моделированием речевой деятельности (Г.М. Ильин, Г.С. Цейтин и др.), разработкой теории языка по оси «система – функция» (А. Мартине) и т. д., отсутствие в функциональной системе координат детерминанта-квалификатора «функция», на наш взгляд, несколько искаженно представляет современный уровень развития прагматики языка и речи и их реальный статус, т. н. лингвистический modus vivendi.
   Резюмируя, следует признать, что не совсем корректно в логико-философском и языковедческом плане рассматривать язык в отрыве от речи: в реальном познавательном процессе они находятся в неразрывном единстве, составляют стороны, моменты единого процесса познания. Думается, уместно употребление составных обозначений типа «язык-речь», «языкоречевой» в ряде исследований по данной проблеме (см.: Павлов 1985: 8–9),
   Перспективна идея о том, что «каждый факт имеет два сечения, две плоскости… Принимая положение о неразрывной связи отношения на принципе взаимообусловленности, мы не должны отказываться от тех методических преимуществ, которые дает в руки языковедов рассмотрение языка и речи как двух отдельных явлений. Это различение, бесспорно, создает условия для применения новых и необычных для языкознания методов, значительно расширяет традиционную научную проблематику, открывает новые аспекты в старых проблемах и дает возможность более глубокого и более точно дифференцированного познания изучаемых явлений» (Звягинцев 1967: 107). Особую актуальность сегодня данная позиция имеет при исследовании и определении понятия языка науки, соответствующего объективным фактам лингвистической реальности конца XX – начала XXI века.
   Подача во многих словарях терминов «язык» и «речь» как многозначных, что обусловлено качественной природой слова и связано с законом его многозначимости, с «законом лексической полисемии» (Будагов 1972: 140), отражает сложность семантической структуры этих номенов и особенность характера внутрисловных семантических связей, специфику их семантической позиции. В этом разрезе язык и речь также рационально рассматривать как явления взаимно идентифицируемые, взаимозаменяемые, связанные отношениями субституции, являющейся как бы функциональным следствием полисемии.
   Возможно, именно этими причинами обусловливается (и объясняется) многогранность и внешняя гетерогенность в интерпретации языка науки на втором этапе концептуальной эволюции.
   Язык науки признается то как «функциональная подсистема общелитературного языка», «целостная и самостоятельная функциональная разновидность общелитературного языка» (Даниленко 1977: 10; 1986: 9), как функционально-речевая разновидность общелитературного языка или «научный стиль речи… как совокупность ресурсов общелитературного языка, получивших определенное функциональное назначение» (Митрофанова 1975: 13; 1985: 10) и т. п., то как «функциональная разновидность современного русского литературного языка, выходящая, подобно языку художественной литературы, за пределы общелитературного языка» (Денисов 1993: 174). Он квалифицируется уже «не в виде единого функционального стиля речи, а в виде ряда жанровых стилей…: стиль учебников и учебных пособий, научно-популярный стиль… и т. д.» (там же: 174); определяется и как «разновидность русской речи, входящая в русский национальный язык как в единую систему, объединяющую все разновидности речевого функционирования» (Головин, Кобрин 1987: 9).
   С позиций «интеллектуализации языка» и «деформации единого (реального) языкового сознания под воздействием научной формы общественного сознания» «язык науки» выступает в некоторых работах «прежде всего как системы научных понятий в том виде, в котором они, взаимодействуя с высшими формами теоретического мышления, составляют план содержания многочисленных научных терминологий» (Денисов 1974: 80; 87). Развивая семиотический аспект данного положения, автор далее приходит к необходимости разграничивать: «…языки (концептуальные схемы) науки…» и «функциональные стили, имеющие тематические… прагматические, речевые… теоретико-информационные различия, проявляющиеся в противопоставлениях форм и уровней общественного сознания, видов деятельности, условий общения, форм и видов реализации языка в речи и т. д.» (ср.: дизъюнкция «язык – речь») – с последующим введением «третьего подразделения: языки и стили научно-технической литературы» (ср.: конъюнкция «язык и речь») (там же: 90; о разграничении понятий языка науки и функционального научно-технического стиля речи см.: Денисов 1970).
   На несформированность однозначной позиции при статусировании понятия языка науки, кроме уже отмеченных аспектов, указывает отсутствие единства и в принципиальном вопросе: континуум это или совокупность дискретных феноменов: язык науки (см.: Даниленко 1977; Рубашкин 1973; Кутина 1964; Гвишиани 1986; Моррис 1983; Чиныбаева 1984 и др.) – или языки науки (см.: Звягинцев 1967; Денисов 1969; 1970; Левитский 1971; Лихин 1974; Андрющенко, Караулов 1987 и др.); результат (продукт) ли это универсальной тенденции к интеграции (феномен центростремительности) – или следствие дезинтеграционных процессов (феномен центробежности).
   Эволюция прикладного языкознания (особенно лингводидактический аспект) обусловила как в отечественной, так и в зарубежной лингвистике появление и функционирование соответствующих понятий: «подъязык» (с 1959 г.) (о теоретико-методологических основах см.: Андреев 1967; Городецкий, Раскин 1971; Левитский 1971; Лейчик 1979 и др.), «субъязык» (Звягинцев 1967), «микроязык», «подстиль научной речи», «подвид научной прозы» (Левитский 1971; Митрофанова 1985; Буянова 1989; 1991; 1992 и др.) и т. п. как конституентов более широкого концепта – язык специальности (термины отечественной русистики). Это детерминировалось разработкой научных основ современных интенсивных методов обучения русскому языку как одному из мировых языков (ср.: существовавшая до 1993 года номенклатурная единица по филологическим наукам – специальность 10.02.01 – Русский язык (как иностранный), охватывавшая широкий спектр теоретических проблем в русле разработки научных основ презентации русского языка как средства овладения той или иной специальностью, комплекснотипологического изучения функциональноструктурной дифференциации специализированного (профессионального) речевого общения, исследования возможности особого моделирования подъязыков специальности и т. п.).
   Все эти линии объединяются в отечественном языкознании многоаспектным филологическим – с учетом коммуникативно-прагматических установок – подходом, ориентацией на приоритетное исследование языка науки – в пределах самостоятельных подъязыков, рассматриваемых как «набор языковых элементов и их отношений в текстах с однородной тематикой» (Андреев 1967: 23); как «жанрово-тематическая разновидность языка науки, ограниченная определенными учебными дисциплинами» (Левитский 1971: 3), «минимальный набор лексических и грамматических категорий и элементов, необходимых для общения в узкой сфере деятельности и описания определенной предметной области» (Митрофанова 1985: 16) и т. д.
   До недавнего времени исследования в этой сфере проводились преимущественно с «дезинтеграционных» позиций с целью выявления специфики, различий между подъязыками. Современный этап развития русистики выдвигает актуальную задачу интеграции и обобщения результатов многолетних разработок среза «языка специальности», сближения теоретических исследований и прикладных инноваций в рамках общеметодологической проблемы онтологии (природы) языка науки как уникальной рефлексии целостной концептуально-языковой картины мира, существующей в единстве многообразия стратификационно-иерархических расслоений и дифференциации.
   Тенденция к выделению подъязыков прослеживается, помимо сферы языка специальности, и в связи с созданием систем комплексной автоматизации и информационного обеспечения лингвистических исследований, опирающихся на достижения вычислительной и компьютерной технологий последнего поколения, и др. Исследователи этого аспекта языка науки признают, что «ныне в понятие литературного языка необходимо включать также и язык деловой и научно-технической письменности… Необходимо преодолеть отставание лексикографических трудов от реального содержания текстов научно-технической и производственной сферы общения, большинство слов и выражений которой не зафиксированы словарями» (Андрющенко, Караулов 1987: 7).
   Понятие «подъязык» в последние десятилетия функционирует ещё в одной плоскости: терминологи, изучающие специфику профессионально ориентированной лексики (вплоть до профессионального просторечия), считают возможным ставить вопрос «о существовании в рамках общенационально языка некоторого количества автономных, более узких по объему и специализированных подъязыков, или языков для специальных целей» (Суперанская, Подольская, Васильева 1989: 56) (далее – ЯСЦ). Подъязыки в такой интерпретации являются областью существования специальной лексики, к которой «в полной мере приложимо понятие „лексическое поле“» (там же: 29), предложенное И. Триром (Trier 1931), и дифференцированное им от «понятийного» поля.
   Понятие ЯСЦ для русской лингвистической науки конца XX столетия было сравнительно новым, представляя собой транспозицию возникшего в 70-е годы XX в. в германоязычных странах Европы концепта (и термина) «Language for special purposes (LSP)» «язык для специальных целей» (фр. «banque de Spécialité», нем. «Fach sprache»). В 1979 г. начинает выходить новый журнал «Fachsprache» (Австрия), постулирующий необходимость дальнейшей разработки основ теории LSP, «нормативной стилистики» LSP, создания банка данных морфемных, синтаксических и синтагматических единиц (структур), экстрагированных в процессе анализа научных (специальных) текстов, а также определения полного инвентаря техники словообразования для номинации новых понятий. Последнее подтверждает актуальность и перспективность исследования терминообразования языка науки в целом как в общетеоретическом плане, так и для развития прикладной лингвистики во всех отмеченных аспектах.
   Первоначально понятия LSP и языка специальности были изоморфны: «„язык для специальных целей“ все более проникает в литературу по преподаванию языков», – отмечал теоретик LSP Рональд Маккей (Маскау 1975: 25). Постепенно функциональная амплитуда LSP увеличивается, он признается средством (компонентом) реализации функций общения, сообщения в различных сферах человеческой деятельности. В связи с этим, согласно Г. Рондо, вся совокупность лексики национального языка может дифференцироваться на общую и лексику языков для специальных целей; последняя занимает периферийное положение и делится на секторы в зависимости от специфики предметной субстанции (Rondeau 1980).
   Релевантным и определяющим многие положения терии LSP в зарубежной лингвистике, как и в русистике, оказалось понятие функционального стиля, или регистра (термин англистики). По мнению Рондо, следует различать общий научно-технический стиль и частные научно-технические стили, дифференцирующиеся по специфике предметных областей и языковых уровней.
   Существуют и полярные мнения по рассматриваемым проблемам. Так, Р. Хартли отвергает идею «специальных языков», или специальных разновидностей языков (как, например, «научный немецкий» и др.) с позиций существования соответствующих языков: немецкого, французского и др. – как таковых (целостность объекта) и многообразия регистров (Hartley 1969), В таком осмыслении прослеживается, на наш взгляд, весьма перспективная концептуализация: по логике Хартли, факт доминирования определенных конструкций в данном регистре (стиле) не дает оснований считать этот регистр специальным языком. То, на что обращается максимальное внимание при обучении языку (те или иные лексические единицы, грамматические формы и т. п.), является особенностью данного регистра использования языка (коммуникативнопрагматическая ориентация), но не «делает» сам язык специальным.
   Анализ источников по проблемам языка науки и интернационального научного общения на основе английского языка как одного из мировых языков (работы P. Robinson, Т. Savory, R. Quirk, L. Selinker, L. Trimble, R. Vroman, J. Spenser, P. Strevens, C. Ogden и др.) позволяет сделать вывод о своеобразной понятийной интерференции и неадекватности содержания понятий ЯСЦ (русистика) и LSP (соответственно «подъязык»/«регистр»/«стиль»), с одной стороны, и понятий LSP и ESP (English for Special Purposes) – с другой. Постепенно в термине ESP адъектив special («специальный») заменяется на specific («специфический», «особый», «особенный»), характеризующий специфику целей изучающих различные регистры английского языка науки. При такой интерпретации на первый план выдвигается коммуникативно-прагматический аспект научного общения (ср.: понятие языка специальности в русистике), при котором релевантна ориентация обучаемого на выполнение определенной социальной роли, обусловливающей набор и степень ограничения («degree of restriction») инвентаря языковых средств.
   Примечательно указание теоретиков ESP (Л. Трим, Дж. Манби, П. Стревенс и др.) на то, что «язык для специальных целей» логично рассматривать как соединение специального (профессионально ориентированного) лексикона (словаря) и слоя «общего ядра» языка, остающегося константным независимо от социальной/профессиональной роли коммуникантов научного общения.
   С подобной трактовкой данного подвида английского «языка для специальных целей» коррелирует вывод ряда отечественных исследователей русского ЯСЦ: «Нетермины в языке для специальных целей – обычное явление, способствующее поддержанию коммуникации. Любой специальный текст… не может не включать слов общей лексики в их общепринятом значении» (Суперанская, Подольская, Васильева 1989: 66).
   Для зарубежной (особенно английской) лингвистики характерна дифференциация понятия и феномена «язык для специальных целей» (LSP), сопровождающаяся соответствующим размежеванием терминов.
   Помимо отмеченных выше, активно функционирует понятие «английский для академических целей» «English for Academic Purposes» (EAP), репрезентирующее использование английского языка в целях овладения профессиональными знаниями в области той или иной науки. Это предполагает углубленное проникновение в онтологию научной прозы; язык научного общения рассматривается как «открытая» система, постоянно взаимодействующая с национальным языком: изучение общенаучного языка и овладение им обусловливается осмыслением и представлением о национальном языке и особенностях его функционирования. Характерно, что различные концептуально-понятийные сферы научного континуума в профессионально ориентированных пособиях данного курса (ЕАР) представлены неравномерно. По данным библиографического указателя Британского Совета, максимально представлена в жанрах научной прозы коммерческая (36 %) и техническая информация (28 %); естественнонаучная сфера отражена в основном подъязыком (регистром) физики (17 %), медицины (около 9 %) и др. (см. Robinson 1980).
   Данная тенденция сохраняется в целом до настоящего времени: приоритет в разработке и исследовании технического подвида научной прозы отмечается еще в одном стратуме LSPв «языке науки и техники»«English for SCIENCE and Technology» (EST), выполняющем двойственную функцию и служащем целям научного общения профессионалов и целям обучения конкретному научному предмету.
   Итак, лингвистическое сканирование (т. е. упорядоченное поэлементное просматривание объекта) единой сферы языка для специальных целей (ЯСЦ/LSP/ESP/EAP/EST) и анализ ее соотношения с понятием языка науки как континуума, способного к дискретизации для оптимального языкового обслуживания любого стратифицированного научного субконтинуума (подъязыка, стиля/регистра, микроязыка, субъязыка и т. п.), обнаруживает гетерогенность разработки проблемы, неоднородность референтных характеристик и масштаба когерентности узкого и широкого понимания функционирующих терминов. Различные интерпретации концептов и термина(-ов) зачастую обусловлены разными сферами наблюдений и спецификой избранного подхода: «Множественность различных интерпретаций одного и того же гуманитарного факта является реальным и нормальным состоянием научного знания» (Кузнецов 1991: 144).
   Концептуальное пространство ЯСЦ в русистике обнаруживает определенную изоморфность понятию «язык специальности», но не накладывается адекватно на стратификационную сетку обобщенного концепта LSP. В то же время и в последних терминоведческих работах встречаются случаи нерасчлененного (субституционно-тождественного) оперирования неравнозначными, на наш взгляд, терминами и понятиями, в результате чего иногда в качестве идентичных вычленяются разноаспектные концептуальные блоки: «язык специальности/терминология/LSP/специальный язык» (Алексеева 1994: 110–118); «ЯСЦ»/«LSP studies»/функциональный стиль/интеллективный функциональный стиль/регистр интеллективного функционального стиля» (Комарова 1994: 193–194);
   «ЯСЦ/регистр функционального стиля/терминология/специальная лексика/интеллективный регистр» (Комарова, Лиигарт 1993: 24–26) и др. Подобная тенденция отражает также незавершенность формирования терминологического аппарата данной сферы исследования, возможность отрыва трансферируемого термина (LSP и др. на русскую «почву») от выражаемого им и присущего ему концептуального содержания: в отечественной концепции ЯСЦ//язык специальности превалирует коммуникативно-филологический подход, ставящий во главу угла сам язык (науки, научного общения).
   В концепции LSP//ESP доминирует коммуникативно-прагматическая ориентация; приоритетны исследования самой специальной цели (научного общения, обучения и т. п.), в связи с чем констатируется, что «природа (онтология) языка для специальных целей, особенно в тех случаях, когда этот язык представляет собой… вполне развитую систему языковых средств, ограниченную лишь коммуникативным заданием данного функционального стиля, до сих пор остается неясной» (Гвишиани 1986: 228).
   К.Я. Авербух выделяет 5 главных тенденций развития современных языков для специальных целей в 21 веке: интеграция, дифференциация, интернационализация, унификация, экономизация (закон экономии языковых ресурсов) (см. Авербух 2005: 9).
   Полиаспектность, сложность механизма соотнесения (приложения, преломления) феномена языка науки с коррелирующими сферами, неоднозначность характеризации дискретных явлений и в прикладной плоскости обнажает еще одну грань соответствующего теоретического конструкта, который должен быть достаточно простым, но вместе с тем и достаточно широким, охватывающим результаты, полученные с разных позиций, и объединяющим их в единое целое в концепции языка науки. На втором этапе развития этой концепции не меньшую сложность и противоречивость обнаруживает функционально-стилевая интерпретация и обусловленность соответствующих ключевых понятийных блоков.
   Несмотря на то, что большинство исследователей ссылается на приверженность основам теории функциональных стилей В.В. Виноградова (с учетом разработок Л.В. Щербы, Г.О. Винокура, Л.П. Якубинского, В.М. Жирмунского и др.), обнаруживается обилие мнений, вплоть до взаимно исключающих друг друга концепций, по проблеме функциональных стилей (об этом подробнее см.: Федоров 1971; Одинцов 1980).
   Наиболее остро этот вопрос ставится в сфере терминоведческих исследований, где до сих пор дискутируются проблемы квантитативных и квалификативных параметров основных стилевых функций в коммуникативно-гносеологическом, когнитивном акте, соотношения с этими функциями базовых языковых (речевых) стилей; субстанциональности отдельных элементов научного языка как носителей стилистических функций; корреляции и/или идентификации концептов «стиль языка» ~ «стиль речи» ~ «стиль языка/речи» в преломлении к научной сфере и др.
   Всё это актуально для новой исследовательской парадигмы, характеризующейся пристальным вниманием к коммуникативно-прагматическим аспектам реализации деятельностного принципа; к вопросам зон контактности прагматики и стилистики (научной речи); к прагматическим основам метаязыка научного стиля изложения и системы терминов как единого функционального «панно» и т. п.
   При интерпретации стиля: 1) как разновидности языка, характеризующейся особенностями в отборе и организации языковых средств, обусловленных коммуникативными интенциями; 2) как применения, использования языкового стиля в данной речевой сфере (стиль речи: устной или письменной); 3) как системно и функционально организованной совокупности приемов использования средств языка для построения речи; 4) как «вида речи, употребляемого людьми в типовой общественной ситуации, называемого стилем речи или функциональным стилем речи…» (Степанов 1994: 15); 5) как функциональной разновидности литературного языка и т. п. – обнаруживаются обширные зоны синкретизма, базирующегося на фундаментальных языковых функциях и организующем принципе в специфичном отборе и применении элементов языка. Существенно, что в основе понятия «стиль» лежит особое, специфическое отношение средства (совокупности средств) выражения к выражаемому содержанию, имманентно представляющее его оценку. В этой связи релевантно указание на три важнейших стилистических фактора (маркёра): «исходный язык, авторская индивидуальность и функциональный объект» как целеустановка, связанная с условиями и адресатом речи (Матезиус 1967: 465–466).
   Функциональные стили как жанровые стили определенных сфер человеческой коммуникации, в том числе и научной, рассматриваются некоторыми исследователями (Киуру 1995: 223) через концепцию речевого произведения (жанра), опирающуюся на его интерпретацию как «высказывание, ограниченное сменой речевых субъектов» (Бахтин 1979: 240). Актуально в данном разрезе исследование типов (жанров) текстов научных, которые «пересекаются» с функциональными стилями и выделяются по сходным признакам.
   С учетом бесконечного разнообразия научных текстов и различий между разными видами научного изложения выделяется понятие «многостильности» научной речи и «становится возможным говорить о разных уровнях единого функционального стиля: научной речи» (Чаковская 1990: 17). С.В. Ракитина определяет научный текст как явление речевого характера, речетворческое произведение (2006: 14). Исследователь отмечает: «В отличие от научного текста как статического речевого образования, дискур соотносится с познавательным процессом, научной деятельностью, в рамках которой важное место занимают когнитивные образования (структуры)» (Ракитина 2006: 146).
   Примечательно понимание корреляции, взаимозависимости аспектов теории функциональных стилей и концепции языков для специальных целей как «неких особых регистров в составе функционального стиля сообщения»; «терминологии как особой сферы регистра функционального стиля сообщения и, шире, специальной лексики в составе национальных языков» (Комарова, Липгарт 1993: 24–26). С данной позицией соотносится мысль о реализации типов речи «в одном из трех основных функциональных стилей: в функциональном стиле сообщения, в функциональном стиле воздействия и в прагматическом стиле учебного пособия» (Гвишиани 1986: 230). Релевантен тезис о том, «что язык науки на базе данного национального языка является одновременно и определенной разновидностью этого языка, и реализацией особого способа общения, соответствующего данному функциональному стилю…» (там же: 246).
   Подчеркнем, что термины «функция сообщения» (реализуется в стиле научного изложения) и «функция воздействия» (реализуется в стиле художественной литературы), а также «стиль сообщения» и «стиль воздействия» в определенной мере условны и каждый из них может употребляться как в узком, так и в широком смысле: «язык и „распадается“ на отдельные стили и вместе с тем сохраняет свое единство» (Будагов 1989: 54).
   Кардинальная дистрибуция функциональных стилей признается и в зарубежной лингвистике: «общепризнано, что бесконечное многообразие функциональных стилей может быть сведено к основной дихотомии: интеллективная функция (стремящаяся к передаче строгой информации о предмете) и функция воздействия, находящая наиболее полное выражение в художественном творчестве. Это деление может быть объяснено двумя основными тенденциями в развитии языка: информативно-коммуникативной тенденцией (язык науки) и эмотивно-оценочной тенденцией (язык художественных произведений)» (Ogden, Richards 1936: 149).
   Различные версии учения о функциональных стилях обусловлены многогранностью и полиаспектностью его концепций и возможностью широкого подхода к их анализу и интерпретации с самых ранообразных позиций: функционально-семантических, функционально стилистических, коммуникативно-прагматических, ментально-коммуникативных, когнитивно-функциональных, функционально-семиотических, структурно-семантических и др. Случаи концептуально-стилистической дивергенции в процессе его познания коррелируют с явлениями конвергенции. Это обусловлено как презумпцией функциональной предопределенности языка и двуединой природы языка/речи вообще, отсутствием абсолютной противопоставленности научного и художественного способов познания и освоения действительности, идеей синкретизма лингвистики слова и лингвистики текста и т. п., так и общей тенденцией к интеграции подходов в языковедческих (гуманитарных) исследованиях.
   Так, при изучении основ терминодеривации языка науки релевантной, на наш взгляд, является следующая позиция: «каждый язык можно рассматривать как некий код… который представляет собой не что иное, как нормы литературного языка и который разбивается на ряд субкодов – функциональные стили… Литературный язык – это инвариант общей языковой системы, а функциональные стили – язык художественной литературы, язык газеты, язык научной прозы… – являются вариантами этой общей языковой системы» (Гальперин 1981: 30) (выделено нами. – Л.Б.). Прослеживается когеренция данного понимания аспектов стилистики в классических параметральных дефинициях стилей речи: «…на первый план исследования выступают способы употребления языка и его стилей в разных видах… речи и в разных композиционных системах, вызванных или кодифицированных общественной практикой…» (Виноградов 1963: 14).
   Функциональная система координат, в которой язык выступает как функциональная система единиц, предопределяет формирование «функциональной системности, в том числе стилистической, как системы более высокого порядка (чем многоуровневая система языковых единиц, строй языка), а именно: речевой системности, принцип организации которой основан… на собственно коммуникативных основаниях…» (Кожина 1986: 138).
   Для концепции языка науки перспективна и существенна разработка функционально-семантического категориального аспекта, в частности стилистического.
   Репрезентация аспекта функционирования языка вообще и его разновидностей, по мнению исследователей, позволяет выделить функциональные семантико-стилистические категории, например, «категорию смысловой акцентности», применительно к сфере научного общения рассматриваемую как систему языковых средств различных уровней, «выступающих в научных текстах в функции смыслового акцента и тем самым связанных между собой… функционально-стилистически… что обусловлено задачами коммуникации именно в этой сфере (в научном стиле речи)…» (там же: 141). С.В. Ракитина приходит к выводу о том, что «основу когнитивной деятельности составляет его когнитивный компонент, представляющий предметную область научного текста через денотативные и сигнификативные структуры. В когнитивном пространстве субъекта научного текста денотативные структуры составляют прежде всего научные знания о мире и языке; сигнификативные структуры – знания признаков и свойств денотативного производства, необходимые для деятельности, в том числе дискурсивной. В соответствии с таким подходом язык рассматривается как механизм, участвующий в преобразовании речемыслительной задачи в научный текст, как инструмент закрепления и представления результатов познания. Благодаря этой способности языка субъект познания (учёный), познавая окружающий мир, членит его сообразно структуре своего сознания» (Ракитина 2006: 19) (выделено нами. – Л. Б.). Таким образом, когнитивностъ языка науки эксплицируется и на его терминодеривационную систему, что необходимо учитывать при анализе специфики механизмов и закономерностей терминологической деривации в целом.
   Функциональная парадигма языка как системной целостности предопределяет (и предполагает) функциональность всех его категорий. Без обращения к функциональной сущности нельзя понять ни их значений, ни их употреблений, так как процессы когеренции и взаимной обусловленности элементов (компонетов) языка представляют собой именно функционирование.
   Парадигматические и синтагматические пространства (и свойства) определенным образом коррелируют, в связи с чем возможна экстраполяция феномена функциональности – как субстанции парадигматики – на синтагматику как действующую, динамичную систему.
   Функциональный «каркас» языка составляют свыше 25 его функций (ЛЭС 1990: 565), однако только в 70-80-е гг. XX в. наметилась тенденция рассматривать языковые функции соотносительно с аппаратом их реализации в системе и структуре языка (см.: Халлидей 1978).
   Сложность и противоречивость трактовки функционального подхода в лингвистике и соответствующих выводов (результатов) поддерживаются как традицией рассмотрения лингвистических явлений с позиций именно строя языка, так и неоднозначной интерпретацией концепта «функция» во всей полноте и достаточности его объема (функция как исполнение, осуществление; деятельность; явление; роль, назначение, значение; употребление; проявление сущности; внешнее проявление свойств какого-либо объекта в данной системе отношений; специфическая деятельность и др.) и содержания (семантические, лексические, деривационные стилистические признаки и др.).
   В границах данного концептуального спектра обнаруживается возможность функционально детерминированных трактовок многих понятий (явлений) сферы язык/речь/стиль и в пространстве языка науки.
   Единство аспектов языковых оппозиций репрезентируется на различных уровнях (ярусах) лингвистического анализа, что позволяет соотнести и сблизить позиции статики (онтология, субстанция, система, форма, значение и т. п.) и динамики (функция, проявление, деятельность, выражение, употребление и др.) при исследовании и концептуализации языка науки, или, в широкой трактовке, языка научного стиля изложения.
   Изоморфизм концептов «стиль» и «функциональная разновидность языка» определяет функционирование понятий (терминов) «научный стиль» и «научная речь» как разновидность языка (науки).
   Классификационное категориальное деление в лингвистике частей речи (не языка!) на служебные (сема «служащий для…» – т. е. функциональность) и знаменательные, самостоятельные (сема «обладающий самостоятельным значением», «значение – роль, назначение» = «функция – значение, назначение, роль» (СРЯ, т. 1: 617; т. 4: 587) – т. е. функциональность) опирается в целом на функциональное основание (приоритет функции).
   В данном контексте речь (как целостность, состоящая из частей) может рассматриваться как фундаментальная, первичная функция языка, экзистенция которого обобщенно представляется в двух ипостасях: система (форм) и функция (системы и форм).
   Представляется аргументированной позиция, что «функция языка как научное понятие есть практическое проявление сущности языка, реализация его назначения в системе общественных явлений, специфическое действие языка, обусловленное самой его природой, то, без чего язык не может существовать…» (Аврорин 1975: 34), – в аспекте рассматриваемой проблемы именно речь можно определить как эту функцию.
   Итак, для второго этапа (и для третьего) развития концепции языка науки принципиален вопрос о его принадлежности сфере (предмету) функциональной стилистики (П.Н. Денисов, Р.А. Будагов, О.Д. Митрофанова, М.Н. Кожина, Г.П. Немец, М.С. Чаковская, О.Б. Сиротинина, М.А. Кормильцына и др.) или же континууму специальной лексики (функциональной разновидности общелитературного языка) (В.П. Даниленко, А.В.Суперанская, Н.В. Подольская, Н.В. Васильева, Л. Дрозд, Л.И. Скворцов, И.Н. Волкова и др).
   Учитывая изоморфизм (иногда – синкретизм, идентичность) понятий «язык» и «стиль», не представляется убедительным оперирование понятием «функциональный язык» в противоположность концепту «функциональный стиль», как это отмечается, например, в работах Л. Дрозд (развитие ею идей пражской школы 30-х годов XX века; см.: Б. Гавранек о четырех функциональных языках – Havranek 1929). Отсутствуют, на наш взгляд, достаточные логиколингвистические основания и для дифференциации Л. Дрозд двух функциональных языков на подъязык техники и язык науки (Дрозд 1979): два языка логичнее стратифицировать на языки, а не на подъязык… и язык; к тому же не совсем ясны лингвистические признаки и критерии иерархичной, а не стратификационной противопоставленности и выделимости данных объектов (почему не язык техники или подъязык науки?).
   Контрпозиция по проблеме статуса и предметной отнесенности аспектов языка науки представлена в работах А.В. Суперанской: «…мы полагаем, что разрабатываемая нами теория специальной лексики несовместима с теорией функциональных стилей (последнюю мы не признаем). Специальная лексика – это принадлежность отдельных подъязыков….
   Таким же образом не принимаем мы и положение „о терминологической функции“ слов литературного языка….
   Хотя термин принципиально внеположен стилистике, стилистика научных текстов все же может быть выделена как самостоятельная дисциплина…» (Суперанская, Подольская, Васильева 1989: 67–68).
   Заметим в этой связи, что противопоставляемые понятия не находятся в отношении контрарности, а, наоборот, являются в определенной степени равнозначными, ср.: «специальная» (лексика) – сема «предназначенная исключительно для кого-, чего-л… имеющая особое „назначение…“ (СРЯ, т. IV: 222); „функциональный“ (стиль) – сема „прилаг. к функция в знач. значение, назначение, роль“ (там же: 587); „… зависящий от деятельности, а не от структуры, строения чего-н.“ (ТСРЯ: 846) (выделено нами. – Л.Б.). Думается, между понятиями „функциональный язык“ (Л. Дрозд), „специальная лексика“» (А.В. Суперанская) и т. п. и «функциональный стиль» (в общепринятой трактовке) нет никакого внутреннего противоречия и отношений принципиальной противопоставленности, противоположности: исследователи оперируют изоморфными, взаимно соответствующими, равнозначными концептами, используя для аргументации разные понятийные признаки.
   Определенное совпадение рассматриваемых понятийных сфер опирается на изоморфность, корреляцию терминологических концептов «язык», «стиль», «лексика».
   Термин «лексика» используется «и по отношению к отдельным пластам словарного состава… и для обозначения всех слов, употребленных к.-л. писателем… или в к.-л. одном произведении… В каждом языке лексика дифференцируется стилистически» (Кузнецов 1990: 257–258). Расширительное понимание лексики и как «совокупности слов, связанных со сферой их использования», и как «одного из стилистических пластов в словарном составе языка» (ССЛТ: 160), а также как «словарного состава языка, какого-н. его стиля, сферы…» (ТСРЯ: 316) (отношение подчинения, субординации) и т. п. в целом традиционно для отечественной лингвистики и эксплицирует не контрарность, а иерархичность/стратифицированность лексического и/или стилистического членения языкового континуума. В силу этого существуют коммуникативнолексические синонимы «специальный язык» и «функциональная лексика» («функциональный язык» и «специальная лексика»), обусловленные понятийной близостью определений «специальный», «функциональный», «стилистический».
   Итак, для второго этапа (витка) развития концепции языка науки при всей многоаспектности подходов характерна внутренняя возможность их сближения и интеграции, так как лингвистические стратумы взаимосвязаны и взаимообусловлены, между ними нет неподвижных границ, резких разграничительных линий: это в целом противоречило бы теории и фундаментальному закону развития.
   Для третьего этапа развития концепции языка науки характерны полиаспектное классификационное пространство, многомерность и увеличение числа категориальных характеристик языка научного стиля изложения, коррекция более или менее сформировавшихся представлений о его формально-содержательных, коммуникативно-прагматических параметрах и месте в системе общенационального русского языка.
   Отмечается в этой связи динамичность реализации и эволюционность, иррадиация приоритетных тенденций и позиций первого и второго витков, но уже на качественно ином концептуальном уровне, что обусловливается и происходящей к концу XX столетия сменяемостью (и изменением) лингвофилософской и когнитивной парадигм гуманитарного знания[2] как проявлением общих закономерностей развития познания.
   Многомерность классификационных репрезентаций понятия языка науки предполагает на третьем этапе интеграцию логического, когнитивного, гносеологического, семиотического, коммуникативно-прагматического аспектов как приоритетных, с учетом особенностей предыдущих витков развития данной концепции.
   На современном этапе эволюции лингвистического познания адекватное параметрирование и описание языка науки как специфичного явления возможно лишь при таком – интегрированном – подходе, в единстве всех существенных признаков. Это обусловливается особым статусом данного объекта исследования, проявляющегося в его экзистенции как сложного, а не простого, по способу и корреляции связей и характеру организации в систему, а также в полиморфности признаков, свойств и функциональной динамики самого феномена, имеющего бинарную, а не униарную субстанциональность в силу специфичности его генезиса (генерации, порождения): язык науки, в первую очередь, – феномен (продукт и деятельность) языковой личности. В научном тексте «как единице общения находят выражение творческая рефлексия автора, используемые им средства построения текста, экспликация интенций, ориентированных на адресата» (Ракитина 2006:21).
   При антропоцентрическом осмыслении и интерпретации языка науки как способа бытия научного сознания, как средостения человеческой сути неизбежно высвечивается комплекс взаимозависимостей и взаимосвязей иного плана, отражающих роль человеческого (личностного) фактора в языке.
   Думается, пора убрать кавычки у словосочетания «человеческий фактор» в лингвистических работах (см.: Алпатов 1995: 17; Архипов 1995: 31; Николаева 1995: 382 и др.) и в самом прямом смысле учитывать его, особенно в сфере интегративных исследований научной коммуникации, а не противопоставлять систему языка языковой личности.
   Учёные признают: «основные принципы лингвистических исследований с позиций роли человеческого фактора, естественно, укрепившиеся прежде всего в сфере изучения текста и речевой деятельности, оказались плодотворными и в области грамматики» (Архипов 1995: 31) (выделено нами. – Л.Б.).
   Особо отметим совпадение нашей позиции в осмыслении онтологии, статуса, эволюции и принципов презентации языка науки с таким подходом к языку, когда его модель, основанная «на функционально-коммуникативной концепции», представляется как «гибкая объемная динамическая система, в центре которой стоит Человек, как интерпретатор внеязыковой действительности, причем эта интерпретаторская деятельность отражается как в системе самого языка, так и в речевых построениях» (Всеволодова 1995: 108).
   Концептуально-когнитивное пространство языка науки структурировано и организовано; языковые механизмы, определяющие адекватность функционирования всех его уровней, когерентны и имплицитно детерминированы антропоцентрической природой языка в целом. Естественно, научное познание мира (предметно-пространственных и событийно-временных аспектов в их динамической изменчивости), невозможное вне языковой личности, что обусловливает гетерогенность спектра точек зрения на исследуемый объект. Язык науки как специфическое орудие познания предопределяет создание как целостной научной языковой картины мира и ее текстуры, так и субкартин (предметного, атрибутивного, квантитативного, каузального, локально-темпорального и др. миров).
   Итак, возрождение и распространение антропоцентрического подхода в языкознании имеет особую значимость в терминоведческих исследованиях, связанных с проблематикой языка науки во всех аспектах: «…просто оказывается более плодотворным рассматривать развитие науки и познания в целом не как некий монолог разворачивающегося из самого себя аналитического ума, а как диалог – человека с природой и человека с человеком» (Попович 1987: 27). В контексте изучения основ терминологической деривации языка науки данный принцип может рассматриваться как один из главнейших: системы терминов как субстанциональная, материальная основа языка научного стиля изложения не даны априори – их создают: «создать – путем творческих усилий и труда дать существование чему-л….» (СРЯ, т. 4: 183); образуют в результате специфических терминотворческих, терминообразовательных актов субъекты научного познания (поиска) в целях обеспечения материального оформления мыслей, репрезентации и обмена интеллективной информацией между членами социума: «термины не образуются в собственном смысле этого слова, а „создаются“, „творятся“, „придумываются“ (Хаютин 1972: 55). Интерпретация терминообразования в антропологической, когнитивно-креативной и семиотической системе координат позволяет квалифицировать эту процессуальность как творческую, сознательную, целеустремленную мыслительную, духовную деятельность.
   Синкретизм мыслительного и речевого актов осмысляется как деривационный (в широком контексте), текстообразующий процесс, продуцирующий терминологическую ткань научной прозы, в которой неизбежно – и закономерно – отражается своеобразие индивидуального или коллективного „я“, являющегося ее творцом и создателем.
   Такой подход позволяет принципиально по-иному трактовать системность и функциональность терминологической деривации (и терминов) в теоретическом пространстве концепции научной языковой картины мира с позиций принципа антропоцентризма – в противоположность существующим почти на всех этапах развития терминоведения тенденциям анализа континуума специальной лексики и терминосистем в русле их механистического „препарирования“ отдельно, изолированно, вне языковой – творящей – личности. Именно в таком – безличностном – ракурсе актуальны и правомерны призывы к униации, упорядочению, стандартизации, нормализации и т. п. (систем) терминов; требования их моносемии, полнозначности, отсутствия синонимии, неэмоциональности, экспрессивно-стилистической стерильности и т. п.
   Это существенно, например, при разработке и создании ГОСТов, нормативных спецификаций, номенклатурных списков (справочников), стандартов на термины, информационных тезаурусов, систем и т. д. (прикладной, практический аспект), когда данные терминологические единицы являются результатом элиминации, экстрагирования из сферы их жизнедеятельности (бытия) – языка науки как системы систем.
   В то же время при этом происходит как бы транспонирование (переход) совокупностей терминов от автора, языковой личности-творца к языковой личности(-ям) – интерпретатору, что косвенно влияет на объективность, адекватность и эволюционность концептуализации терминосистем, их свойств, признаков, функций ввиду несовпадения интеллектуально-личностных, когнитивно-мыслительных и др. способов и форм восприятия и рефлексии действительности у „я“-творца и „я“-интерпретатора.
   „Обезличенные“ требования к языку науки как к многоуровневой целостности несовместимы с его субстанцией, сущностью, статусом и приводят к нивелированию (а возможно, и уничтожению) индивидуально-творческого аспекта его генезиса и специфичности, что отрицательно сказывается на тенденциях и перспективах его развития и совершенствования. Вот как оценивает, например, требование моносемии в языке науки Р.А. Будагов: „…принцип „одно слово – одно значение“ для любого естественного языка – это не только не идеал, но гибель языка: превращение его в средство, совершенно не способное быть „непосредственной действительностью мысли““ (Будагов 1989: 49).
   В защиту полисемии в языке научного стиля изложения выступают не только лингвисты, но и ученые – представители физико-математических, биологических, медицинских и др. наук (творцы), что особенно показательно. Так, видный американский специалист по компьютерной технике М. Таубе считает: „если бы каждое слово имело только одно значение и каждое его значение выражалось бы только одним словом, было бы невозможно описать словами, что любое данное слово означает“ (Таубе 1964: 39).
   Противоположные взгляды на проблему довольно часто высказываются лингвистами (позиция интерпретатора): „наиболее существенными признаками термина являются: социально регламентированная, точно ограниченная сфера применения и точное соотношение слова и вещи (или явления). Субъективные реакции, отраженные в каждом слове обыденной речи, чужды термину – термин внеэмоционален и объективен. Термин не индивидуален, а социален…“ (Реформатский 1986: 165).
   Думается, более пластична и объективна следующая позиция, релевантная для параметрирования языка науки в целом: „…подлинно большие ученые, в том числе, разумеется, и физики, и математики… всем своим творчеством доказывали противоположное – единство ресурсов языка в самом стиле научного изложения.
   Разумеется, эмоциональность эмоциональности рознь. Хорошо написанный учебник по физике эмоционален иначе, чем учебник по истории или литературе. Но если учебник по физике создан талантливым физиком и с увлечением, то всякий тонкий ценитель характера изложения материала не пройдет мимо если не внешней, то внутренней эмоциональности изложения. В самой простоте и ясности можно обнаружить подобную внутреннюю эмоциональность изложения“ (Будагов 1989: 53). С позиций антропоцентризма выступает Р.А. Будагов против интерпретации стиля научного изложения как имеющего „антиэмоциональный“ характер, против ограничения „понятия языковой эмоциональности рамками лишь стиля художественной литературы“ (там же: 52).
   Отмечающаяся в научной литературе гетерогенность трактовок сегментных единиц понятийного пространства языка науки обусловливается как интра-, так и экстралингвистическими факторами, избираемым подходом и приоритетными принципами исследования; ориентацией при анализе на термин – член языка (макрохарактеристика) или на термин – член терминологии (микрохарактеристика) (Реформатский 1986: 166); ролью и компетенцией творца – или ролью интерпретатора и т. д.
   Подчеркнём, что „терминология и терминотворчество – такие области языка, в которых… сталкиваются вкусы и интересы профессионалов – специалистов, языковедов и… ревнителей чистоты и точности словоупотребления… здесь требуются совместные действия и единство позиций языковедов и специалистов отдельных отраслей науки и техники. К сожалению, ни о каком единстве пока, по-видимому, не может быть и речи…
   Оценка… терминов проводится с разных позиций и обращена к разнородным явлениям“ (Скворцов 1971: 228).
   Итак, третий этап развития концепции языка науки характеризуется как значительной переориентацией, переосмыслением принципиальных основ (позиций) первого и второго витков, так и их дальнейшим развитием, коррекцией в инновационном плане, с учетом реальности новой парадигмы гуманитарного знания.
   Единство коммуникативно-прагматического и антропологического подходов постулируется многими лингвистами. „Соссюровская проекция языка на шахматную доску и уподобление знаков шахматным фигурам, правила движения которых предопределены их значимостями, оставляют в тени игроков. Перефокусировка внимания исследователя с шахматной доски на игроков выявляет иное направление в изучении языка, прагматическое, ставшее приоритетным в наши дни. Отношения не между шахматными фигурами, а играющими… интенции говорящего и интерпретационные возможности слушающего в их совместной речевой деятельности – объект современной лингвистики“ (Чернейко 1995: 550) (выделено нами. – Л.Б.).
   Проблема прагматической аспектуальности языка науки внутренне связана с аспектами прагматики метаязыковых образований, что латентно проецируется на терминообразовательную систему научного континуума и задает ее функционально-структурную перспективу, механизмы регуляции и саморазвития, параметральность производного как формы/функции производящего, обеспечивающей кодификацию наличия и общезначимость тех его понятийно-деривационных свойств, которые определяют условия функционирования дериватов при актуализации схем деривационного „высказывания“ в соответствующей ситуации (контексте, условиях) научной коммуникации.
   Исследование прагматики языка науки и метаязыка определяется нами как эффективный способ (путь) совершенствования научного стиля языкового общения, что создает основу для продуцирования соответствующей стратификационной системы, отражающей субстанциональную сущность метаязыка и метаязыковую субстанциональность нелингвистической терминологии (например, генетики, вирусологии, экологии бактерий, биологии, гистологии, химии и т. д.), терминообразовательного яруса языка науки в целом.
   Отмечается, что прагматика „в значительной степени отвечает требованиям принципа деятельности, и ее появление означает переход лингвистических устремлений в русло новой исследовательской парадигмы… Становление прагматики, вероятно, еще не завершилось. Остается немало дискуссионных вопросов… Это и вопросы об отношении прагматики и стилистики… Это, далее, вопросы, касающиеся понятия языковой личности“ (Сусов 1995: 487–488), а также языки науки и аспектов терминологической деривации (дериватологии).
   Видение дифференцированности, спектральности феномена коммуникации порождает широкий прагматический диапазон анализа коммуникативной функции языка (и языка науки) в аспекте гносеологических, когнитивных, этических, эмоционально-психических, эстетических, ментальных, интенциональных и др. практически значимых отношений носителя языка к языку (науки). Актуально осмысление двуплановости модуса бытия языка науки как целостности – его системной представленности и речевой репрезентации: язык актуализирует явления и свойства, заложенные в нем или имманентно присущие ему.
   В таком контексте коммуникативность как онтологическое свойство языка науки определяется через способность к передаче информации, сообщений, однако этот процесс возникает лишь в рамках какого-либо социума. Отношение „язык – социум“ (как совокупность индивидов), являясь важным методологическим основанием, подчеркивает необходимость включения в амплитуду исследований терминологической деривации языка науки аспекта не абстрактной языковой личности, а языковой личности-ученого, субъекта науки как особой сферы деятельности по выработке и теоретической систематизации объективных знаний о действительности, связанной с описанием, объяснением, прогнозированием изучаемых процессов, свойств и явлений. С учетом этого язык науки как „смысловое профессиональное общение“, реализующееся в особой лингвистической и социальной плоскости (Денисов 1993: 149), возможно трактовать и как личностную ауторефлексию, связанную с нормализаторской, кодификаторской, интеллектуализаторской и др. интенциями. Как признаёт С.В. Ракитина, „применение принципов когнитивно-дискурсивной парадигмы к научному тексту позволяет представить его как результат воображаемого (виртуального) коммуникативного акта, в котором проявляются особенности концептосеры личности учёного“ (2006: 25). В настоящее время актуально изучение проблем языкового онтогенеза в ракурсе формирования языковой личности с позиций бинарного подхода: 1) от психологии языка и речи – психолингвистического; 2) от научения языку – лингводидактического. „Третий же – от языка художественной литературы – … остается практически неразработанным“ (Базжина 1995: 36).
   Добавим, что о возможности четвертого подхода – от языка научной литературы, языка науки – пока даже не упоминается, хотя его необходимость и перспективность обусловлена не только интра-, но и экстралингвистической реальностью: „если раньше вопросы выбора и применения терминов касались в основном ученых и специалистов, то наступающая компьютеризация всех областей человеческой деятельности заставляет все большее число людей сталкиваться с проблемами специальной лексики, составляющей подавляющее большинство слов современных языков“ (Гринёв 1996: 5).
   Констатация информационного взрыва и его иррадиации, развитие теории информации, теории информационной цивилизации; расширение зон информационно-терминологического обслуживания (например, обучения, редактирования, перевода и др.), а также перманентные процессы дифференциации научного континуума и рождение новых наук, отраслей, дисциплин; разработка и создание систем искусственного интеллекта и машинной переработки знаний и многие другие факторы отражают качественно иной – более высокий – статус науки (как когнитивно-социальной системы) в конце XX века и ее непосредственное трансформационное воздействие на все сферы общественной жизни (социосферы), ее уникальную роль как проводника и транслятора инновационных идей и технологий, главного орудия социальной памяти нации и воплощения результатов научно-технического прогресса.
   В этом контексте актуализирующим, репрезентирующим началом, своего рода общим знаменателем данных утилитарно-интеллектуальных стратумов, интеллективным „метасубъектом“ и выступает язык науки, непосредственно вплетенный в производственно-духовную коммуникацию людей.
   Потребность в обмене все возрастающей научной информацией диктует необходимость развития, совершенствования, оптимизации языка научного общения, являющегося основой общечеловеческой языковой интеграции, поскольку „процесс интеграции/дезинтеграции является основной движущей силой любого развития“ (Миньяр-Белоручева 1994: 125).
   В условиях меняющегося информационно-интеллектуального жизненного пространства, в рамках эпохи третьей „техно-лингвистической революции“… эпохи автоматизации форм коммуникации в обществе» (Бокадорова, Ору 1995: 62), современная языковая личность, выполняющая множество социальных ролей, объективно вынуждена в той или иной мере овладевать языком науки для заполнения образующихся концептуально-гносеологических ниш и для адекватной адаптации к новой реальности бытия.
   С учетом изложенных оснований изучение языкового онтогенеза в аспекте формирования языковой личности и с позиций подхода от языка науки, языка научного общения – лингвокогнитивного, лингвогносеологического – представляется нам актуальным и перспективным во многих отношениях.
   Коммуникативно-прагматический и семиотический аспекты исследования феномена языка науки также когеренты и объединены принципом антропоцентризма. В этой связи человек как языковая личность, располагающая установкой, намерениями (интенциональностью), явными и скрытыми целями (иллокуциями, «иллокутивными силами», по Дж. Остину), тактикой и правилами научной коммуникации, пресуппозициями, обусловливающими в комплексе достижение эффекта перлокутивности и адекватности локуции, может интерпретироваться в плоскости его рефлективной способности, указывающей способ дальнейшего языкового освоения мира (науки), в том числе и мира речевых произведений (язык науки, язык научного стиля изложения).
   «Именно в дискурсивном взаимодействии человек вступает в контакт с миром и включается во взаимосвязи с другими людьми. В дискурсивном взаимодействии одна личность обращается к другой и дискурс становится значащим посредником, в котором личность реализуется… Личность нуждается в системе обозначений, в которой она существует… и именно в ней утверждает собственную реальность… Знаки интерпретируются и используются для проявления и самоопределения личности – и эти каскады сообщений должны быть поделены на составляющие элементы и проанализированы с точки зрения внутренних значений и качественных связей между ними» (Перинбаньягам 1990: 66–67). Данная трактовка в лингвофилософском плане созвучна интегративной концепции языка науки, отражая прагматичность и коммуникативность знака языка и релевантность семиотического аспекта разработки основ терминологической деривации языка науки: «но так как ничто нельзя изучать без знаков, обозначающих объекты в изучаемой области, то и при изучении языка науки приходится использовать знаки, указывающие на знаки… Многим сейчас стало ясно, что человек – в том числе человек науки – должен освободить себя от сплетенной им самим паутины слов и что язык – в том числе язык науки – остро нуждается в очищении, упрощении и упорядочении» (Моррис 1983: 39).
   Знаковая и метаязыковая субстанциональность термина как материального субстрата языка науки предполагает неординарность прагматики и специфичность деривационных аспектов в процессе реализации метаязыковых образований.
   При анализе параметров деривационного пространства языка науки принципиально положение о том, что «язык, репрезентирующий понятие, которое обозначается текстом, тоже гносеологичен… коммуникативен. Будучи кодифицированно репрезентативным, гносеологичным, он в то же время является средством обеспечения общения, он способен нести информацию и способствовать человеку в обмене информацией» (Немец 1993: 95). Синергетизм (синергизм) антропологического и семиотического измерений феномена языка науки и его деривации дает основания интерпретировать семиотический процесс как «деятельность по организации знаков», которая осуществляется в актах, «инициированных мыслящим существом во множестве других процессов. Поскольку не существует познания, не детерминированного предшествующим познанием, то отсюда следует, что мышление есть длящийся знаковый процесс. В свете сказанного формирование знаков и их трансформацию нужно считать сознательной деятельностью» (Перинбаньягам 1990: 83).
   Когнитивно-эпистемическая установка научной ситуации общения, скорректированная экспликацией процессуальной, интеракциональной природы научного текста/дискурса – как продукта, результата познавательной деятельности языковой личности, – предполагает выявление также имплицитных компонентов, тенденций (интуиция, интроспекция, рефлексия, терминологическая иодтекстуальиость и др.) в коммуникации, детерминированных прагматико-функциональными, личностно-ролевыми, конвенционально-субъективными и др. факторами.
   Феномен научной коммуникации характеризуется свойствами и признаками интертекстуальности, интеробъективности, диа/полилогичности в эксплицитной или имплицитной форме; адресностью: 1) интерсубъективной – как коммуникативно-прагматической направленностью кванта информации на коммуниканта-реципиента и 2) интертекстуальной, интеринформационной – как концептуально-прагматической корреляцией информационного кванта (блока, текста) с другими. «Эти действия уникальны и индивидуальны и выражают „Я“-личность, какой бы коллективный и общепринятый язык ни использовался» (Перинбаньягам 1990: 70).
   

notes

Примечания

1

   Методологически значимой является констатация: «К сожалению, лингвисты до сих пор не располагают сколько-нибудь удовлетворительной теорией „языков и подъязыков науки“. А такая теория должна быть создана» (Будагов 1976: 252).

2

   Подробнее см.: Лингвистика на исходе XX века: итоги и перспективы: Тез. международ. конфер. В 2-х т. М.: Филология, 1995.
Купить и читать книгу за 350 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать