Назад

Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Фонарщик

   Повесть «Фонарщик» – лучшее произведение американской писательницы Марии Сюзанны Камминз (1827–1866), написанное в жанре сентиментальной литературы и принесшее ей мировую известность.


Мария Камминз Фонарщик



   Maria Susanna Cummins
   The Lamplighter
   © А. Лившиц. Литобработка, 2012
   © А. Власова. Обложка, иллюстрации, 2012
   © ЗАО «ЭНАС-КНИГА», 2012

О книге и ее авторе

   Американская писательница Мария Сюзанна Камминз (1827–1866) родилась в городе Салем, штат Массачусетс. Родители дали девочке классическое образование, старательно развивали ее рано проявившиеся литературные способности и всячески поощряли попытки попробовать свои силы в качестве писателя.
   Первые свои рассказы Мария начала публиковать в периодических изданиях анонимно. Так же анонимно впервые был напечатан и первый роман писательницы под названием «Фонарщик» (1854). Однако скоро имя автора стало широко известно, и роман принес Марии неслыханную популярность: в течение первого года после выхода книги в свет было продано 70 000 экземпляров. «Фонарщик» стал бестселлером 1850-х годов, роман был переведен на шесть иностранных языков и стал известен не только в Америке, но и в Европе.
   Когда книга впервые вышла в свет, начинающей писательнице было всего двадцать шесть лет…
   Несмотря на феноменальный успех, жизнь и привычки Камминз не изменились: она продолжала много работать и посвящала все свободное время своим родным. Позднее были напечатаны еще три романа, также более или менее успешные. Они были приняты публикой с разной степенью теплоты, однако уже не стали столь же популярны, как «Фонарщик».
   Камминз предприняла несколько длительных путешествий и с удовольствием публиковала заметки о них. Последнее турне пошатнуло здоровье писательницы, вскоре после возвращения домой 39-летняя Мария Сюзанна Камминз скончалась.
   Роман «Фонарщик» – это сентиментальная история о жизни юной сироты Герти, душевная стойкость которой помогает ей подняться с глубин социального дна и разыскать своих родных.

Глава I
Свет во тьме



   Вечерние тени постепенно окутывали Бостон. Было еще не поздно, но в узких улицах города, по которым ведет меня этот рассказ, уже совсем стемнело.
   На пороге одного низенького, невзрачного на вид дома сидела маленькая девочка. Она пристально смотрела в конец улицы и, казалось, чего-то с нетерпением ждала. Она не чувствовала даже, что ее босые ножки стыли на мерзлом камне тротуара.
   Был холодный ноябрьский вечер. Шел снег, и под его белым покровом сады и дома казались еще красивее – такие светлые, сияющие. А узкие улицы и переулки выглядели еще грязнее и печальнее. Много народу проходило взад и вперед: одни шли по делам, другие в театры, на вечера. Но никто не замечал маленькой девочки, никому не было до нее дела. Бедняжка была одета в лохмотья, плохо защищавшие ее от холода. Длинные волосы висели космами и казались слишком густыми для ее бледного и болезненного личика с большими темными глазами. Будь у нее мать, она, вероятно, нашла бы ее хорошенькой. Но девочка не знала матери. А теперь она раз двадцать на дню слышала, что она самая некрасивая, самая скверная девчонка в мире. Никто ее не ласкал, не заботился о ней. Ей было только восемь лет, а она была уже одна-одинешенька на белом свете. Девочка не знала радостей, как другие дети, и ее единственным удовольствием было поджидать старика фонарщика. Она любила смотреть, как его толстый фитиль раздувало ветром, когда он влезал на свою лесенку и зажигал фонарь. И вдруг так весело становилось кругом! Будто луч света пробивался в ее бедное маленькое сердечко!
   – Герти! – раздался из-за двери грубый голос. – Ты сходила за молоком?
   Девочка молча вскочила и спряталась за углом дома.
   На пороге показалась старуха.
   – И куда девалась эта глупая девчонка? – ворчала она, глядя по сторонам и недоумевая, куда могла исчезнуть девочка.
   Долго пришлось бы ей ждать, если бы не соседский мальчишка. Он видел, как Герти спряталась, и указал женщине на угол, за которым притаилась девочка.
   И в самом деле, Герти вскоре была извлечена из своей засады. Она получила одну пощечину за лень, другую за непочтительность (потому что сделала гримасу старой Нэнси Грант) и была послана за молоком на ближайшую улицу.
   Герти бросилась бежать: она боялась, что фонарщик придет без нее. Как обрадовалась она, когда, возвращаясь, увидела, что он влезает на лесенку и зажигает фонарь. Девочка остановилась у самой лесенки и так залюбовалась вспыхнувшим огоньком, что не заметила, как фонарщик начал спускаться. Она стояла так близко, что фонарщик, спрыгнув с лесенки, сшиб ее с ног.
   – Вот тебе раз! – воскликнул он. – Что это тут такое? – и нагнулся, чтобы поднять девочку.
   Но Герти привыкла к пинкам и побоям; она была уже на ногах.
   Вот только все молоко пролилось…
   – Ну, вот это плохо! Что же мама-то скажет? – говорил старик, глядя на девочку. «Какой странный ребенок!» – подумал он про себя. – Ну, не бойся! Она не будет очень строга к такой малютке, как ты, не правда ли? Бодрее, моя крошка! Не беспокойся, если она и поворчит немного. Я принесу тебе завтра одну вещь, которая доставит тебе большое удовольствие. Но я не ушиб тебя? Что ты делала возле моей лестницы?
   – Я смотрела, как вы зажигали фонарь, – сказала Герти. – Мне не больно, лучше бы молоко уцелело!..
   В эту минуту на улицу вышла Нэнси Грант. Увидев пролитое молоко, она накинулась на Герти и, ругая ее на чем свет стоит, втолкнула в дом. Фонарщик пытался заступиться за ребенка, но старуха захлопнула дверь у него перед носом. Долго еще она ругала и била несчастную девочку, пока наконец не заперла ее на ночь на чердаке. Бедная маленькая Герти! Нэнси отняла у нее и ту черствую корку, которую обычно давала ей на ужин.
   Мать Герти умерла в доме Нэнси Грант пять лет тому назад. Муж Нэнси жалел Герти и, отправляясь в плавание, уговорил жену оставить ребенка у себя до его возвращения. С тех пор о нем не было никаких известий, а Нэнси, хотя и не любила девочку, все же не решалась отдать ее куда-нибудь, боясь пересудов.
   Когда Герти очутилась на чердаке, где было совсем темно, – а темноты она боялась больше всего на свете, – девочка сначала стояла молча, потом вдруг заметалась и начала кричать, изо всех сил пытаясь выломать дверь:
   – Я ненавижу вас, Нэнси Грант! Старая Нэнси, я вас ненавижу!
   Несмотря на шум, никто не пришел. Мало-помалу она утихла, бросилась на свое жалкое ложе, закрыла ручками лицо и зарыдала так, будто ее сердечко было готово разорваться. Она плакала, пока совсем не обессилела; постепенно всхлипывания стали реже, и, наконец, она успокоилась. Тогда она отняла руки от лица, судорожно сжала их и стала глядеть в маленькое оконце над кроватью.
   В этом оконце было три плохо державшихся стекла, и это было единственное отверстие, через которое в мансарду мог проникать свет. В этот вечер луны не было, но, подняв глаза, Герти увидела звездочку, посылавшую ей свои дрожащие лучи.
   Ей казалось, что она никогда еще не видела ничего подобного. Она часто выходила, когда мириады звезд горели на небе, но не обращала на них внимания. А эта звезда, одна-единственная, большая и яркая, как будто говорила: «Герти, Герти! Бедная, маленькая Герти!..» Девочка подумала, что звезда похожа на чье-то доброе и ласковое лицо, которое она когда-то видела. И вдруг ей в голову пришла мысль: «Кто же зажег ее? Кто-нибудь очень добрый, наверное! Но как же он достал ее? Ведь она так высоко!» И Герти уснула с вопросом: кто же зажег звездочку?

Глава II
Первая привязанность

   Обыкновенно дети просыпаются при нежных звуках веселых голосов или от поцелуя матери, любящие руки которой помогают им одеться, в то время как они думают о предстоящем завтраке.
   Но Герти разбудили грубые мужские голоса. Герти знала, что это пришли завтракать сын и жильцы Нэнси Грант.
   Знала она и то, что если она хочет раздобыть что-нибудь поесть, надо успеть ухватить остатки их завтрака. Девочка тихо толкнула дверь. Та оказалась не заперта, и Герти прокралась по ступенькам. Когда мужчины, шумно разговаривая и ругаясь, вышли, она, робко озираясь, проскользнула в комнату.
   – А, вот и ты, злой уродец! – приветствовала ее Нэнси Грант. – Избавь меня, пожалуйста, от своей кислой рожи! Поешь, если голодна, только не лезь мне под ноги, если не хочешь быть битой покрепче вчерашнего!
   Герти, наскоро поев, закуталась в старый, рваный, доставшийся ей от матери платок, который служил ей в качестве шубы, и выбежала из дома, хотя руки и ноги у нее тут же закоченели от холода.
   За домом, где жила Нэнси Грант, был дровяной двор, выходивший на реку. На этом дворе всегда собиралось много детей, и Герти легко могла бы найти себе друзей. Но она не ладила с детьми. Бедные, оборванные, в большинстве без родительского надзора, они все, однако, знали, что Герти еще более заброшена и презираема, чем они. Они часто видели, как ее били; каждый день слышали, что она уродлива и зла; они знали, что у нее не было ни родителей, ни своего угла. И как ни малы они были, дети сознавали свое превосходство над ней; отвергнутая всеми, Герти была для них предметом ненависти и презрения. Конечно, будь Герти с ними заодно, этого, может быть, и не было бы. Но пока была жива мать, она не позволяла девочке играть с ними. И после смерти матери Герти осталась в стороне. По правде говоря, она была так вспыльчива, так резка, что дети не любили и боялись ее. Однажды они собрались и сговорились дразнить и задирать ее. Однако Нэнси Грант, подошедшая как раз в тот момент, когда одна из девочек бросала в воду сорванные с ног Герти башмаки, надавала виновной затрещин и обратила ее товарищей в бегство. С тех пор Герти больше не носила башмаков. Но все-таки Нэнси Грант, по крайней мере в тот раз, выручила ее, дети с тех пор перестали ее мучить.
   День был солнечный, но холодный.
   В углу дровяного двора была огромная куча досок различной длины. Они были неровно сложены наподобие лестницы, что позволяло легко взобраться наверх. У вершины находилось углубление, образованное несколькими длинными досками и похожее на маленький сарай с видом на воду.
   Это был приют Герти, место, откуда ее никогда не прогоняли.
   Длинными летними днями бедная малютка подолгу сидела там одна со своими горестями, с мыслями о своем уродстве, которым ее ежедневно попрекали, и о несправедливости, жертвой которой она была. Иногда она плакала там целыми часами. Изредка (то есть когда ей удавалось никого не рассердить и избежать розги и заключения в темной комнате) она была веселее, и ей доставляло удовольствие следить за матросами, которые то работали на палубе большой шхуны, то плавали взад и вперед на маленькой лодочке. Солнышко грело так ласково, голоса матросов были так веселы, что бедная малютка на время забывала здесь свое горе.
   Но лето кончилось; шхуна с матросами, к которым она так привыкла, ушла в море. Стало холодно и сыро, так что Герти пришлось несколько дней просидеть дома. Сегодня же она направилась прямо в свое убежище, и – какая радость! – солнышко еще раньше нее забралось на доски, высушило, нагрело их и светило так ярко и весело, что Герти и думать забыла о Нэнси, забыла, как она мерзла и как боялась наступающей долгой зимы. Мысли ее остановились на добром лице и ласковом голосе старого фонарщика. Припомнилось и его обещание что-нибудь ей принести. Он, наверное, не забыл об этом. Он такой добрый! А что же он может ей принести?.. Какое-нибудь лакомство? А вдруг башмаки? Но он, может быть, и не знает, что у нее нет башмаков…
   И Герти решила пораньше сходить за молоком, чтобы не пропустить его прихода. День казался ей бесконечным. Наконец стемнело, и пришел фонарщик, Труман Флинт. Герти уже поджидала его. Старик запоздал и торопился. Он едва успел сказать Герти несколько ласковых слов и погладить ее по головке.
   – Можно ли так бить ребенка! – промолвил он. – Ведь это случилось нечаянно, а не нарочно… А вот тебе и обещанный подарок! – сказал он, доставая что-то из кармана. – Береги его! Не обижай! Если он будет в мать, то ты наверняка его полюбишь! Прощай, малютка!..
   И, взвалив на плечо свою лесенку, старик зашагал дальше, оставив Герти маленького серого, с белыми пятнами, котеночка.
   Герти была так изумлена, увидев у себя в руках живого котенка, – подарок, который она меньше всего ожидала, – что несколько минут простояла без движения, не зная, что с ним делать. Кругом было множество кошек всевозможных цветов, которые, как и Герти, с запуганным видом шмыгали повсюду и часто прятались в кучах угля и дров. Герти часто сочувствовала им, но никогда не пыталась поймать кого-нибудь из них и взять домой, прекрасно понимая, что пища и кров, которые ей так неохотно давали, не распространились бы на ее любимца.
   Сначала она хотела спустить котенка с рук – пусть бежит, куда хочет. Но он и не думал убегать, а крепко прижался к Герти, потом вскарабкался ей на шею и, тихонько мяукая, казалось, просил не бросать его. Эта ласка тронула Герти: она прижала котика к груди и обещала его любить, кормить и, главное, – прятать от Нэнси Грант.
   Трудно передать, как она полюбила котенка! Неуравновешенный характер Герти до сих пор проявлялся только в гневе, упрямстве и даже в ненависти, но в глубине ее души таилась бездна нежности, только искавшая случая, чтобы проявить себя.
   Теперь весь этот запас любви и заботы излился на котенка, который ласкался к ней и искал у нее защиты. Чем больше ей приходилось заботиться о нем, чем больше она за него боялась, тем сильнее любила. Герти держала его в своем убежище на дровяном дворе. Нашла где-то старую шляпу и в ней устроила котику постель. Уделяла ему часть своей скудной еды и делала для него то, чего никогда не сделала бы для себя: каждый вечер отливала немножко молока на ужин котенку. Долго ли было попасться и быть избитой!.. По ее представлениям, она должна была бояться только этого. Ведь ей ничего не говорили о добре и зле. Целыми часами она играла на складе со своим котенком. Она беседовала с ним, целовала его и называла ласковыми именами.
   Когда же наступили холода, она не знала, что делать, как укрыть и себя, и котенка: взять его домой она боялась. Но больше ничего не придумаешь. Ей удавалось иногда прятать его под свою шаль и проносить на чердак, где она спала; в такие дни она напряженно следила за тем, чтобы дверь была заперта, и ей удавалось обмануть бдительность Нэнси. Раза два, правда, отчаянное маленькое животное удирало от нее и бросалось бегом по нижнему коридору и комнатам. Но в этом густонаселенном квартале было слишком много кошек, и Нэнси, ничего не подозревая, выпроваживила его метлой.
   Может показаться странным, что Герти все время проводила в праздности. Почти все дети бедняков рано учатся быть полезными. Часто видишь на наших улицах, во дворах и у дверей домов множество маленьких созданий, согнувшихся под тяжестью большой вязанки дров, корзины, а порой и ребенка, о котором им поручено заботиться. Не раз мы жалели этих маленьких тружеников и вздыхали об их судьбе.
   Но их существование было менее грустным, чем жизнь Герти, которой ничего не нужно было делать и которой поэтому не было знакомо чувство удовлетворения от принесенной кому-нибудь пользы. У Нэнси Грант не было маленьких детей. Сама она была очень деятельна, но никогда не старалась дать Герти работу, предпочитая поменьше видеть ее, так что кроме ежедневного хождения за молоком делать девочке было нечего.
   Нэнси была шотландка, уже немолодая. Характер ее никогда не отличался мягкостью, а с наступлением старости сделался и вовсе несносным. Она всегда много работала, и жизнь казалась ей тяжким испытанием. Ее муж был плотником, но Нэнси создала такую невыносимую жизнь в доме, что он несколько лет назад ушел в море. Тогда она стала прачкой, взяла жильцов и могла бы свободно жить на заработанные деньги, если бы ее милый сынок не тратил львиную долю ее заработков на кутежи. Он мог быть хорошим работником, когда у него появлялось желание трудиться, но жизнь с матерью испортила его.

Глава III
Утешение в горе

   Уже месяц котенок жил у Герти, когда она вдруг сильно простудилась – оттого, что долго была на ветру и под дождем. Нэнси, опасаясь, что она серьезно захворает, а еще больше беспокоясь из-за связанных с болезнью ребенка хлопот, приказала ей сидеть дома и не выходить из комнаты, где топился камин. Герти сильно кашляла, и ей было очень приятно сидеть в тепле, но ее мучила мысль о котенке. Она боялась, как бы он не пропал, не умер бы с голоду, прежде чем она поправится и сможет позаботиться о нем. Котик мог бы пробраться к ней сюда, однако его весь день не было видно. Вечером, когда жильцы пришли ужинать, один из них нечаянно споткнулся обо что-то.
   – Что за черт! – вскричал он. – Чуть не наступил на кошку! У вас, Нэнси, нынче и кошки водятся. А я думал, вы их терпеть не можете!
   – Это не моя кошка, – возразила Нэнси, – прогоните ее!
   Но котенок бросился в сторону, забился под стол, а потом, прошмыгнув между ногами ловивших его мужчин, вскочил на руки Герти, тревожно следившей за каждым его движением.
   – Что это за кошка, Герти? – спросила Нэнси.
   – Моя, – смело ответила девочка.
   – Это еще что за новости? Кто тебе позволил держать кошек?
   Девочка не решалась сказать, кто дал ей котенка: Нэнси и так была сердита на фонарщика за то, что он заступался за Герти. Девочка не умела лгать. Она промолчала и залилась слезами.
   – Ну ладно, оставь ее, Нэнси, – сказал один из жильцов, – и давай нам скорее ужинать!
   Нэнси стала собирать на стол, продолжая ворчать.
   Как только закончился ужин, перед дверью остановился шарманщик. Мужчины вышли и присоединились к толпе, состоявшей главным образом из жильцов их дома, которых особенно забавляла танцующая под музыку обезьянка. Герти подошла к окну, чтобы поглядеть на это увлекательное зрелище. Восхищенная прыжками зверька, не отрывая от него глаз, она не заметила, как котенок выскользнул из ее рук и, запрыгнув на стол, набросился на остатки ужина. Вдруг она услышала сердитый окрик Нэнси и увидела, как та схватила котенка. Девочка вскочила и вцепилась в руку Нэнси, стараясь отнять своего любимца.
   Нэнси грубо оттолкнула ее и швырнула котенка прямо в чан с горячей водой. Котенок недолго бился и вскоре затих.
   Тогда Герти пришла в ярость. Она схватила стоявшее около дверей полено и запустила им в Нэнси. Она метила верно: полено попало прямо в голову женщины. Кровь потекла из раны, но Нэнси почти не заметила этого – так велик был ее гнев. Она набросилась на Герти, схватила ее за плечи и, открыв дверь на улицу, вышвырнула девочку на тротуар.
   – Чтоб и духу твоего здесь больше не было, чертовка! – крикнула она, вернувшись в дом и оставив ребенка на улице в темную, холодную ночь.
   Герти в криках изливала все свое горе и злобу. Она не рыдала, как обыкновенно делают дети, а испускала частые пронзительные вопли. Герти не думала о себе, о том, что она может замерзнуть… Нет, она думала только о единственном существе, которое она любила и которое погибло такой лютой смертью. Обессилев, она легла ничком у стены и не видела и не слышала ничего, что делалось вокруг.
   Вдруг она почувствовала, что кто-то ее поднимает. Это был фонарщик. Узнав Герти, он начал расспрашивать, что с ней случилось. Но Герти только твердила: «Моя кошечка! О, моя кошечка!»
   – Как, та, которую я тебе дал? Ты потеряла ее? Не стоит из-за этого плакать.
   – Нет… Не потеряла… О! Бедная моя кошечка! – в отчаянии кричала девочка.
   В то же самое время бедное дитя кашляло так сильно, что Труман испугался за нее. Старик не знал, как ее успокоить; он говорил, что она сильно заболеет, что ей надо идти домой.
   – Нет, нет, она меня больше не пустит, – ответила Герти, – да я и сама не пойду!..
   – Кто тебя не пустит? Твоя мать?
   – Нэнси Грант.
   – Кто такая Нэнси Грант?
   – Злая женщина, которая утопила моего котеночка в кипятке!
   – А где же твоя мать?
   – У меня нет матери!..
   – Чья же ты, моя бедная крошка?
   – Ничья.
   – У кого же ты живешь?
   – Жила у Нэнси Грант, но я ее ненавижу! Я бросила полено ей в голову, и жаль, что не убила…
   – Молчи, молчи. Нельзя так говорить. Постой, я потолкую с ней.
   Фонарщик пошел к дому и хотел повести за собой Герти, но та сопротивлялась, да так энергично, что он вынужден был оставить ее на улице. Он вошел прямо в комнату, где Нэнси в этот момент перевязывала себе голову старым платком, и стал говорить, что надо взять ребенка с улицы, что девочка замерзнет.
   – Пусть мерзнет! – ответила Нэнси. – С меня довольно! Это какое-то проклятие, какое-то дьявольское отродье! Удивляюсь, как я могла держать ее до сих пор. Надеюсь никогда больше ее не видеть. А что, по-вашему, я должна взять ее? За то, что она пробила мне голову?!
   – Но куда же ей деваться? – сказал Труман. – Ведь в такой мороз она может замерзнуть и умереть.
   – Да вам-то что за забота? Берите ее к себе, коли хотите, а я уж довольно терпела от нее! Пусть замерзает, мне это безразлично. Но не бойтесь: эти дети, которые появляются неизвестно откуда, не так-то легко погибают. Это дитя улицы, пусть город о ней и позаботится; и вы поступите разумнее, если пойдете своей дорогой и займетесь своими делами.
   Труман не стал настаивать. Горящие гневом глаза Нэнси, ее угрожающий вид не предвещали ничего хорошего, и он предпочел благоразумно удалиться, прежде чем разразится буря.
   Когда он вернулся, Герти уже не плакала.
   – Ну, вот, – сказал он, – она не берет тебя.
   – Какое счастье! – воскликнула девочка.
   – Куда же ты пойдешь?
   – Не знаю. Можно мне пойти за вами и смотреть, как вы будете зажигать фонари?
   – А потом? Где ты будешь спать?
   – Уж и не знаю. На улице, наверное. Буду смотреть на звезды. На улице не очень темно. Вот только холодно!..
   – Холодно? Да ведь ты замерзнешь раньше, чем настанет утро.
   – Что же тогда делать?
   Труман со страхом смотрел на Герти. Он не мог оставить ее на улице, да еще в такой холод. Но что делать? Привести ее к себе? Он был беден и жил один.
   Страшный приступ кашля, который в этот момент сотряс грудь ребенка, рассеял неуверенность старика. Взяв Герти за руку, он сказал ей:
   – Идем со мной.
   И Герти, не спрашивая куда, доверчиво пошла за ним.
   Когда старик останавливался зажигать фонари, Герти смотрела на его работу с таким вниманием, как будто это было ее единственной целью. И только когда они повернули за угол и прошли еще некоторое время не останавливаясь, она спросила, куда они идут.
   – Домой, – ответил Труман.
   – И я с вами?
   – И ты со мной. Вот мы уже и пришли.
   Труман отворил калитку, и они вошли в узкий дворик, который тянулся вдоль приличного на вид двухэтажного дома. Они миновали несколько окон и, подойдя к маленькой двери с задней стороны дома, старик открыл ее и ввел девочку в свою комнату. Холод пробирал Герти до костей; от долгой ходьбы по тротуару ее босые ноги посинели.
   Комната была нетоплена; в глаза невольно бросались грязь и беспорядок. Тру поспешил отнести свою лестницу и тряпку за перегородку, затем, вернувшись с охапкой дров, развел огонь в очаге. Через несколько минут пламя весело загудело, и комната быстро прогрелась. Подтащив к очагу старую деревянную скамью, фонарщик постелил на нее свой толстый, подбитый мехом плащ и, взяв маленькую Герти на руки, бережно посадил ее на это теплое и удобное ложе, а сам принялся готовить ужин. Старый холостяк, Труман все умел делать сам.
   Когда чай был готов, он налил большую чашку, положил в нее много сахара, налил молока, вынул из маленького буфета краюшку хлеба, отрезал длинный ломоть и протянул девочке. Видно было, что она не привыкла к такой роскоши; Герти ела и пила с таким удовольствием, что Труман даже не притронулся к еде, а только с нежностью смотрел на свою гостью.
   Труман Флинт в пятнадцать лет остался сиротой. Он брался за любую работу: был и разносчиком газет, и извозчиком, и пильщиком, и носильщиком. Прежде чем стать фонарщиком, он служил чернорабочим на большом складе у одного богатого, но очень хорошего человека. Однажды на работе его придавило тяжелым бочонком, и он чуть не умер. Долгое время его не надеялись спасти, а когда, наконец, опасность миновала, его здоровье восстанавливалось так медленно, что только через год он снова мог начать работать. Эта болезнь поглотила все его сбережения. Хозяин, не оставивший его в нужде, прислал хорошего доктора и заботился о том, чтобы за больным был должный уход. Но поправиться совсем Труман уже не смог. Тяжелая работа стала ему не под силу. И тогда-то хозяин, ставший для него добрым другом, устроил его на место фонарщика. Конечно, жалованье было маленькое, но Труман иногда имел посторонний заработок – он нанимался колоть дрова, сгребать снег.
   Теперь это был коренастый старик лет шестидесяти, с простым добрым лицом. Жил он одиноко, и у него был только один друг – псаломщик в ближней церкви, такой же нелюдим, как и он сам.
   Мы оставили Герти в тот момент, когда она заканчивала свой ужин. Теперь она лежит на широкой скамье и крепко спит под теплым одеялом; под головой у нее подушка. Тру сидит подле нее; он держит в своих грубых руках худенькие пальчики девочки и время от времени поправляет на ней одеяло. Герти тяжело дышит, нервно вскидывается и громко бредит. Тру слышит, как она умоляет: «О, не топите моего котенка! Не топите его!» Потом вдруг пугается и кричит: «Она поймает меня! Она схватит меня!» Или же просит трогательным, молящим голоском: «Добрый старичок, оставьте меня у себя, прошу вас!..»
   Крупные слезы катятся из глаз Трумана Флинта и текут по его морщинистым щекам; он кладет голову на подушку, прижимает к своей щеке личико Герти и гладит рукой ее спутанные волосы.
   – Поймать тебя? – шепчет он. – О нет! Ты останешься у меня, дорогая малютка, обещаю тебе. Ты одна на белом свете, я тоже один…

Глава IV
Будем любить друг друга

   На следующее утро Герти проснулась в лихорадке; голова болела, все тело ныло. Оглядевшись, она увидела, что одна в комнате, но заметила яркий огонь в очаге и приготовления к завтраку.
   Поначалу ей было трудно сообразить, где она. Но вспомнив произошедшее накануне, вспомнив о добром старом Трумане и о новом доме, который он дал ей, девочка просияла.
   Она поднялась и подошла к окну, чтобы посмотреть, что делается во дворе. Вдруг голова у нее закружилась, в глазах потемнело, и Герти упала на пол.
   Когда Труман вернулся, то очень испугался, найдя девочку без чувств. Он сразу понял, что́ с ней случилось. Еще ночью увидев, как сильно больна девочка, он не удивился тому, что она упала в обморок. Старик уложил ее в постель.
   Три недели Герти пролежала в лихорадке между жизнью и смертью. Неуклюжий и неловкий, Труман ухаживал за ней, как самая нежная мать. Когда девочке было очень худо, он носил ее на руках и убаюкивал, как маленького ребенка.
   Герти была само терпение. Иногда она не спала целыми ночами, страдая и от болезни, и от скуки, вызванной долгим лежанием, но – ни стона, ни звука! Она не хотела будить старика, спавшего рядом с ней на полу. А когда он брал ее на руки, Герти старалась не показать даже самой сильной боли; девочка делала вид, что ей лучше, что она спит, чтобы Труман положил ее и сам немного отдохнул. Ее маленькое сердце было полно любви и благодарности к доброму старику, и много времени Герти проводила в размышлениях о том, что́ она могла бы сделать для него, когда выздоровеет, и спрашивала себя, сможет ли быть полезной ему в чем-нибудь.
   В первые дни болезни Труман, уходя, уговаривал девочку лежать смирно, а чтобы ей не вставать, оставлял поблизости все, что могло ей понадобиться.
   У Герти начался бред, и она ничего уже не сознавала.
   Однажды после долгого, спокойного сна девочка пришла в себя и увидела у постели женщину с шитьем. Герти приподнялась, и та тотчас же наклонилась к ней и стала уговаривать больную быть умницей и лежать смирно.
   – А где же дядя Тру? – спросила Герти (так она называла старика).
   – Он сейчас придет, дитя мое, – отвечала женщина. – Ну, что? Лучше тебе?
   – О, гораздо лучше! Я долго спала?
   – Очень долго. Ложись опять и лежи спокойно. Я дам тебе немного ромашки, тебе это будет полезно.
   – А дядя Тру знает, что вы здесь?
   – Конечно, знает. Это он меня позвал.
   – Позвал? Но откуда же?
   – Из моей комнаты; я живу в другой части дома.
   – Мне кажется, вы очень добрая, – сказала Герти. – Почему же я не видела, как вы вошли?
   – Ты была очень больна и никого не узнавала. Но теперь начнешь поправляться.
   Добрая женщина приготовила отвар из ромашки и, напоив маленькую Герти, вновь принялась за шитье. Герти легла, повернулась к своей новой приятельнице и, устремив на нее свои большие черные глаза, смотрела, как та шьет.
   – Ну-ка, – сказала соседка, – как ты думаешь, что я шью?
   – Не знаю, – ответила Герти.
   Тогда женщина расправила свою работу: это было ситцевое платьице для девочки.
   – Какое хорошенькое платьице! – воскликнула Герти. – Это для вашей дочки?
   – У меня нет дочки, у меня только мальчик, Вилли.
   – Какое красивое имя! – сказала Герти. – А он добрый?
   – Добрый? Это лучший мальчик в мире! И самый красивый, – прибавила женщина, бледное, болезненное лицо которой просияло от материнской гордости.
   Герти отвернула голову, и лицо ее стало таким грустным, что соседка, приписывая это утомлению, подумала: больному ребенку надо отдохнуть. Она велела девочке закрыть глаза и постараться заснуть. Герти повиновалась и казалась погруженной в глубокий сон, когда тихо открылась дверь и вошел фонарщик.
   – Как, миссис Салливан, вы еще здесь? – спросил он. – Я вам очень благодарен. Пришлось сегодня проходить дольше, чем предполагал. Как ребенок?
   – Ей лучше, она пришла в себя. Думаю, что при хорошем уходе она скоро поправится. Да вот она и проснулась, – добавила соседка, увидев, что Герти открыла глаза.
   Тру подошел к постели, погладил волосы Герти, уже подстриженные и аккуратно причесанные, пощупал пульс и утвердительно кивнул головой. Герти взяла его за руку и крепко сжала ее. Старик сел на край кровати и, глядя на работу миссис Салливан, сказал:
   – Меня не удивит, если это новое платье понадобится ей раньше, чем мы надеялись. Я думаю, она скоро будет на ногах.
   – Я тоже так думаю, – сказала миссис Салливан, – но не слишком торопитесь. Она была очень больна и еще долго будет слабенькой. Видели вы сегодня мисс Грэм?
   – Как же, видел. Бедная, милая барышня! Уж она расспрашивала, расспрашивала. Дала мне вот эту коробочку мятных леденцов, говорит, хорошо для выздоравливающих.
   – Ой, кажется, отец вернулся, – спохватилась миссис Салливан. – Надо пойти приготовить ему чай. До свидания, мистер Флинт! Я зайду вечером.
   – До свидания, соседка. Спасибо вам!
   В последующие дни, пока Герти выздоравливала, миссис Салливан часто сидела с работой у ее постели. Это была очень добрая женщина с кротким лицом. Однажды, когда Герти уже почти поправилась, девочка сидела на коленях Тру перед камином, тщательно завернутая в одеяло, и неожиданно заговорила о своей новой приятельнице. Вдруг, глядя старику в глаза, она спросила:
   – А ты знаешь, дядя Тру, какой это девочке она шьет платье?
   – А такой, которой нужно и платье, и много кое-чего еще, а то у нее одни лишь лохмотья. Не знаешь ли ты ее, Герти?
   – Кажется, знаю! – отвечала Герти, склонив головку.
   – А где же она?
   – Не сидит ли она у тебя на коленях?
   – А с чего же ты взяла, что миссис Салливан будет шить тебе платье?
   – О! – воскликнула Герти. – Я этого никогда бы не подумала, но ты сам мне сказал…
   – Ишь ты, плутовка! – сказал Труман, целуя ее. – Для тебя и есть. Целых два платья, да еще будут и чулки, и башмаки впридачу!
   Герти широко открыла глаза, засмеялась и захлопала в ладоши. Труман тоже смеялся. Оба были счастливы.
   – Дядя Труман, и все это она купила? Она богатая?
   – Кто? Миссис Салливан? Нет… Все это купила мисс Грэм.
   – Кто такая мисс Грэм?
   – Это одна барышня, она добра как ангел. Я когда-нибудь расскажу тебе про нее. А теперь ты устала, пора спать.
   Однажды в воскресенье Герти чувствовала себя значительно лучше, но так устала за день, что легла еще засветло и крепко проспала пару часов. Проснувшись, она увидела, что Труман не один, с ним был старик, гораздо старше фонарщика; он сидел по другую сторону камина и курил трубку. На нем был опрятный сюртук из грубой материи, старинного покроя; черты лица его были резкими, и ему, казалось, настолько же легко было говорить неприятные вещи, насколько трудно – приятные. Его губы постоянно складывались в саркастическую улыбку, и все лицо выражало глубокое разочарование, что говорило о характере старика мало хорошего.
   Герти догадалась, что это мистер Купер, отец миссис Салливан, псаломщик из ближней церкви.
   Семейные неприятности и материальные неудачи показали ему жизнь с дурной стороны, но в глубине его души сохранилось немало доброго. Труман хорошо знал соседа и любил выявлять его скрытые достоинства. Он ценил искренность и честность старика. Воскресными вечерами они часто сиживали вдвоем у камина и беседовали. Их дружеские отношения ничем не нарушались, хотя Труман был полной противоположностью старому Куперу. В тот вечер, о котором идет речь, они исчерпали уже несколько тем, а когда Герти проснулась, она услышала, что говорят о ней.
   – Где вы ее подобрали? – спросил мистер Купер.
   – У дверей Нэнси Грант, – ответил Тру. – Это та скверная тетка, против сына которой вы когда-то выступали в качестве свидетеля. Вы, несомненно, помните, как она вела себя в этом деле. Она угрожала местью всем, даже судье. Если бы вы знали, как она обращалась с этой бедняжкой! И ругала, и била, и, наконец, просто выгнала из дома…
   – Ах, да! Я ее знаю. Меня удивило бы, если она была бы добра даже к своей родной дочери! Но, Тру, что же вы собираетесь делать с этим ребенком?
   – Оставлю у себя, буду заботиться о ней.
   Мистер Купер расхохотался.
   – Вам кажется странным, – продолжал Труман, – что я в мои годы хочу взять на воспитание ребенка… Быть может, вы правы, но я объясню вам, как было дело. Она замерзла бы в ту ночь, о которой я вам говорю, если бы я не взял ее к себе, а потом умерла от болезни, если бы я не позаботился о ней с помощью вашей дочери. И вот я решил оставить ее у себя, беречь и, что бы ни случилось, делить с ней последний кусок хлеба. Я слишком рано узнал, господин Купер, что такое одиночество – без отца и без матери… Вы оглядываетесь вокруг и находите, что здесь нечего делить; это правда, но все же это приют, это свой угол, а это уже немало для того, кто никогда его не имел.
   Купер с сомнением покачал головой и пробормотал что-то о детях, которые даже для своих родителей отнюдь не являются благословением.
   Но ничто не могло поколебать решимости Трумана.
   – Даже если бы я сам не решился в тот вечер оставить Герти у себя навсегда, Бог мне внушил это устами человека, которого я считаю ангелом. Вы знаете мисс Грэм? Бедная девушка! Если даже мир темен для нее, она сама делает его светлым для других. Она была так добра ко мне – со времени того самого несчастья, которое случилось со мной пятнадцать лет тому назад у ее отца. Я рассказал ей историю Герти, и не успел я закончить, как мы оба заплакали. Она дала мне денег, обещала помогать при любых затруднениях с ребенком и сказала: «Вы сделали то, что следовало сделать, Тру».
   Труман так увлекся рассказом, что не заметил, как Герти встала, подошла к нему, устремив на него широко раскрытые глаза, и, стараясь не дышать, внимательно слушала его слова. Она тронула его за плечо, он протянул к ней руки. Герти бросилась к нему, спрятав лицо у него на груди и плача от радости.
   – Я останусь у вас навсегда? – прерывающимся голосом спросила она.
   – Да, да! – ответил Тру. – И пока я буду жив, ты будешь моей дочерью!..

Глава V
Первые шаги на добром пути

   Был ненастный вечер. Герти у окна поджидала возвращения Трумана. Она чисто одета, волосы причесаны, лицо и руки тщательно умыты. Девочка совсем поправилась. Хотя она все еще худенькая и бледная, но ее обычный несчастный вид уступил место счастливому и даже несколько гордому выражению. Возле нее на подоконнике лежала толстая и красивая кошка – мать ее несчастного любимца.
   Послышался глухой шум в стене. Старый дом был очень удобен для крыс, и они временами устраивали в нем настоящие пиршества. Казалось, камин рушится. Герти не боялась, она слишком часто слышала этот шум у Нэн Грант. Но кошка насторожилась и была готова ринуться в бой. Наверное, ни одна боевая лошадь так не воодушевлялась при трубных звуках, как эта почтенная кошка, заслышавшая своих неприятелей.
   – Сиди спокойно, кисонька, – сказала Герти, – оставь крыс в покое. Знаешь, надо быть умницей и ждать, пока придет дядя Тру.
   Герти с гордостью оглядела комнату, затем влезла на подоконник, откуда можно было видеть двор и входящего фонарщика, но его еще не было.
   Она взяла кошку на руки, оправила платье, с гордостью взглянула на свои чулки и башмаки и запаслась терпением.
   Никогда еще старик так не запаздывал. Наконец – когда уже совсем стемнело – послышались его шаги. Но несмотря на все свое нетерпение Герти не бросилась бежать, как обычно, навстречу дяде, она ждала его, а когда услышала, что он вышел из чулана, где оставлял свою лестницу и тряпку, спряталась за дверь. Несомненно, она готовила ему какой-то сюрприз. Кошка, которая не была посвящена в тайну, выбежала навстречу Тру и стала тереться головой о ноги своего хозяина – это было ее обычное приветствие.
   – Ну, что, усатая, – сказал Труман, погладив ее, – а где же моя девочка?
   Тут из-за двери выпрыгнула Герти и, весело улыбаясь, предстала перед фонарщиком.
   – Да какая же ты нарядная! – воскликнул Труман, поднимая ее на руки. – И кто же это тебя так причесал? Ну, ты теперь совсем хоть куда, просто красавица!
   – Это миссис Салливан меня одела и причесала, а еще… Да что же, дядя, разве ты не видишь?
   Труман окинул взором комнату. Его восхищение даже превзошло ожидания девочки. Да и немудрено: его квартира стала неузнаваемой.
   До Герти ни одна женщина не хозяйничала здесь. Тру жил один и сам убирал или, вернее, не убирал вовсе. Редко когда и подметал-то, а чтобы хорошенько убрать – это ему, конечно, и в голову не приходило. Пыль и копоть покрывали стекла, и хотя в комнате было два окна, но они давали немного света. По углам висела паутина, под решеткой камина лежала куча пепла и мусора, мебель была расставлена как попало, а кровать, которую соорудил себе Тру за время болезни Герти, и разные вещи, необходимые больной, еще больше увеличили беспорядок.
   А миссис Салливан была сама чистота. У нее в квартире все блестело, на ее скромном платье никогда не было ни пятнышка. Одежда отца и сына тоже всегда носила следы ее забот. Маленькая и худенькая, она была энергичнее многих сильных и здоровых и искренне жалела людей, лишенных домашнего ухода.
   До болезни Герти она никогда не заглядывала к соседу. Но увидев, в каком хаосе он живет, она решила, как только Герти поправится, вместе с ней заняться уборкой и чисткой комнаты Трумана. Она всегда считала, что чистота и опрятность необходимы каждому человеку.
   Однажды Герти стояла в коридоре и украдкой заглядывала сквозь полуоткрытую дверь в комнату миссис Салливан.
   – Заходи, Герти, – сказала соседка, увидев ее, – не бойся, подойди ко мне. Посмотри, что я глажу, – это твое платье. Теперь все твои платья готовы. Ты рада, что у тебя все новое?
   – О да, тетя. Все это будет храниться у меня?
   – Конечно!
   – Но куда же я их положу? В нашей комнате совсем нет места.
   – Часть ты наденешь, а остальному мы уж как-нибудь найдем местечко.
   – А какая у вас большая комната!
   – Ваша комната точь-в-точь такая же.
   – О, наша комната совсем не похожа на вашу! У вас тут нет постели, стулья стоят у стены, стол блестит, пол чистый, а камин совсем новый. И солнышко так хорошо светит в окна! А у нас так тесно… Сегодня дядя Тру чуть не упал, споткнувшись о щипцы. Говорит, повернуться негде!
   – Где же эти щипцы лежали?
   – Где-то на полу, тетя.
   – Это для них не место. Если бы ваша комната была прибрана, она была бы такая же, как моя.
   – А постели-то куда деть?
   – Я уже думала об этом. У вас рядом с комнатой есть чуланчик. Там отлично поместятся кровать и стул, а то и два. Вот тебе и комната.
   – Вот было бы чудесно-то! Тогда дядя Тру мог бы спать на своей кровати, а я там, на полу.
   – Почему на полу? У меня есть кроватка, на которой спал Вилли, когда жил дома. Я дам ее тебе, а ты будешь все у себя держать в порядке.
   – О, конечно! Вот только справлюсь ли? Ведь я ничего не умею…
   – Тебя не учили, дитя мое! Но девочка в восемь лет может многое делать, если только она терпелива и старательна.
   – Ну, а что именно?
   – Ты могла бы каждый день подметать комнату, постилать постели, накрывать на стол, поджаривать хлеб к чаю, мыть тарелки. Кто-нибудь тебе всегда поможет. Поначалу будет трудно, но понемножку выучишься и станешь хорошей маленькой хозяйкой!
   – О, я так хотела бы помогать дяде Тру!
   – Сперва надо все прибрать и хорошенько вымыть. Если бы я была уверена, что мистер Флинт не будет против, я пригласила бы Кейти помочь нам; общими силами мы привели бы комнату в порядок.
   – А кто эта Кейти?
   – Это дочь соседки, Мак-Карти. Мистер Флинт колет им дрова и оказывает много разных услуг; за это они стирают ему белье, но они не могут оплатить и половины того, что он для них сделал. Кейти – хорошая девушка, она будет очень рада когда-нибудь поработать для него. Я спрошу ее.
   – Она придет завтра?
   – Может быть.
   – Хорошо, если бы она пришла завтра. Завтра дядя Тру будет занят весь день: он будет перевозить уголь.
   – Очень хорошо, я попрошу Кейти прийти завтра.
   Кейти пришла. Комнату вымыли, выскоблили, все прибрали. Герти одели во все новое, а остальные ее вещи сложили в чемоданчик.
   Конечно, помощь Герти была не такой уж большой, обошлись бы и без нее. Но она не подозревала об этом и старалась изо всех сил.
   Герти показала Труману, как удобно расставили мебель и как просторно стало в комнате.
   – Вот так раз! – только и смог сказать добрый старик.
   Для Герти этот день – благодаря радости дядюшки Тру – остался памятным на всю жизнь: она впервые узнала счастье, которое дает сознание, что ты можешь порадовать кого-нибудь.
   Труман уселся перед камином, который тоже был вычищен и блестел почти так же, как у миссис Салливан. Весело потирая озябшие руки и грея их перед огнем, он осматривал свое жилище и любовался Герти. По совету миссис Салливан девочка накрыла на стол и собиралась поджарить хлеб к ужину. На нижней полке шкафа уже стояла тарелка с аккуратно нарезанными ломтиками хлеба; на верхней полке была установлена вымытая и вычищенная посуда, и Герти, стоя на стуле, доставала оттуда чашки и блюдечки.
   Труман, глядя на нее, думал: «Славная женщина, эта миссис Салливан! Как она это все хорошо устроила! А Герти! Это радость моя, мое истинное счастье!..»

Глава VI
Первая дружба

   В эту минуту кто-то быстро вошел в комнату.
   – Дядя Тру, – сказал гость, – вот ваш пакет. Вы забыли о нем, и я тоже забыл бы; хорошо, мама увидела его на столе… Я был так рад, что пришел домой, что и не подумал о нем.
   – Понятное дело! – сказал Тру. – Спасибо, Вилли, что принес его. А я все боялся его разбить.
   – А что это, дядя Тру?
   – Маленькая игрушка для Герти…
   – Вилли! Вилли! – позвала миссис Салливан. – Ты пил чай, мой мальчик?
   – Нет, мама, а ты?
   – Давно уже. Но я тебе приготовлю.
   – Не стоит, – отозвался Тру. – Оставайся здесь, Вилли.
   – Мама! – крикнул Вилли. – Не беспокойся, я буду пить чай у дяди Тру! А теперь посмотрим, что в этом свертке, да и мне пора познакомиться с Герти. Где она? Она выздоровела?
   – Да, да, она совсем поправилась, – ответил Тру. – Да куда же она делась?
   – Ах! Вот она, за скамейкой. Что ж это она от меня спряталась?
   – Я не знал, что она так застенчива. Ну-ну, глупенькая, – прибавил Тру, направляясь к девочке, – послушай, Герти, иди познакомься с Вилли. Это Вилли Салливан.
   – Не хочу! – ответила Герти.
   – Ты не хочешь видеть Вилли? Да ты не знаешь, что ты говоришь! Вилли – самый лучший мальчик на свете, и я уверен, что вы быстро станете большими друзьями.
   – Он меня не будет любить, – сказала Герти, – я знаю.
   – Это почему же? – перебил Вилли, подходя к углу, где пряталась Герти. – Я уверен, что полюблю тебя, как только увижу.
   И, отняв ее руки от лица, весело сказал:
   – Здравствуй, кузина Герти! Как поживаешь?
   – Я тебе не кузина, – буркнула Герти.
   – Как же не кузина? Труман мне дядя, тебе тоже, значит, ты мне – двоюродная сестра.
   Герти не могла больше сопротивляться добрым словам и дружелюбному тону Вилли. Она позволила вытащить себя из своего угла и постепенно вывести на освещенную часть комнаты. По мере приближения к свету она пыталась освободить свои руки, чтобы снова закрыть лицо, но Вилли не давал. Он отвлек ее внимание пакетом, который еще не был развернут, пробудил в ней любопытство и так развлек ее, что через несколько минут Герти уже чувствовала себя вполне свободно.
   – Что бы это могло быть? – говорил Вилли. – Что-то очень твердое… Сможешь угадать?
   Герти тронула пакет, потом нетерпеливо посмотрела на Тру.
   – Разверни его, Вилли, – сказал старик.
   Вилли достал из кармана ножик, перерезал веревку и вынул гипсовую статуэтку, какие часто продаются в Америке. Статуэтка изображала молящегося ребенка, пророка Самуила.
   – Какая прелесть! – радостно воскликнула Герти.
   – Как это я не догадался? – сказал Вилли.
   – А ты это уж видел? – спросила Герти.
   – Не эту самую, но я видел сотни таких же!
   – А я никогда не видела! Как она мне нравится! Дядя Тру, ты сказал, что это мне? Где ты ее взял?
   – Она мне досталась случайно. Я зажигал на углу фонарь. Вижу, идет один из этих мальчишек, что продают такие фигурки, доску держит на голове. Я еще подумал, как это он ее не уронит. Вдруг – трах!.. Он задел доской за фонарный столб, все полетело… К счастью, большая часть угодила в сугроб, а что попало на тротуар, разбилось вдребезги. Мне стало жаль бедного мальчика; было поздно, и он, верно, мало продал, если у него осталось так много товара, и…
   – И я знаю, что вы сделали, дядя Тру! Конечно, сейчас же бросили и лесенку, и фонарь и принялись помогать ему подбирать товар… – рассмеялся Вилли.
   – И тут же получил награду! – перебил его Труман. – Когда всё собрали и установили, он снял шляпу и что-то сказал, но я не понял ни одного слова. Потом он настоял, чтобы я взял одну из статуэток. Я не хотел, потому что не знал, что с ней делать, как вдруг вспомнил, что она может порадовать Герти.
   – О, дядя, я буду любить этого гипсового мальчика больше… Нет, не больше, а как моего котеночка, хотя тот был живой, а этот нет. А все же он такой хорошенький!
   Труман, видя, что Герти занята подарком, оставил детей, а сам стал готовить чай.
   – Ты его береги, Герти, не разбей! – сказал Вилли. – У нас была точь-в-точь такая статуэтка – пророк Самуил. Я нечаянно уронил ее, и она разбилась.
   – Как ты его назвал? – спросила Герти.
   – Самуилом.
   – Что это значит – Самуил?
   – Это имя ребенка, который здесь изображен.
   – А почему он стоит на коленях?
   – Он молится Богу.
   Герти с недоумением рассматривала статуэтку и, казалось, была в большом затруднении.
   – Боже мой, – сказал Вилли, – разве ты никогда не молишься?
   – Никогда. А что такое Бог? Где он?
   Вилли был поражен вопросами Герти. Он серьезно ответил:
   – Бог на небесах, Герти.
   – А небо – это там, где звезды? Хотелось бы мне побывать на небе!
   – Если будешь доброй, попадешь на небо.
   – Ну, тогда мне там не бывать! Я очень дурная. Нет никого на свете хуже меня!..
   – Кто же тебе сказал, что ты такая дурная?
   – Все. И Нэнси Грант, и другие.
   – Нэнси Грант, у которой ты жила?
   – Да, а ты откуда знаешь?
   – Мне мама говорила. Она тебя ничему не учила и не посылала в школу?
   Герти отрицательно покачала головой.
   – Что же ты у нее делала?
   – Ничего.
   – И ничего не умеешь?
   – Нет, умею. Умею поджаривать хлеб. Твоя мама мне показала.
   Тут она вспомнила, что начала было поджаривать хлеб, да заболталась. Но все было уже готово, и дядя Тру подавал ужин.
   – А я-то хотела сделать чай… – огорчилась Герти.
   – Ну, не беда! – ответил старик. – Завтра ты все приготовишь.
   У Герти на глазах выступили слезы; она очень расстроилась, но смолчала. Сели за ужин. Вилли так шутил и дурачился, что и Герти, забыв о том, что не она приготовила чай, от души смеялась, была весела и беззаботна. После чая она уселась рядом с Вилли и стала рассказывать ему, как она жила у Нэнси Грант. Не забыла рассказать и о своем котеночке. Дети, казалось, подружились. Сидя по другую сторону камина и покуривая трубку, Труман пристально смотрел на детей и внимательно слушал их болтовню.
   Герти закончила свой рассказ и замолчала. Но вспомнив обо всем пережитом, она сжала кулачки и, размахивая руками, принялась бранить Нэнси Грант. Все самые грубые слова, какие она только слышала, полились из ее уст. Труман очень огорчился, он и представить не мог такую горечь и злобу в ребенке. Ему и в голову не приходило, что ее так трудно будет воспитывать. Глядя на сжатые кулачки, которыми она грозила Нэнси, призывая на ее голову всевозможные проклятия, он понял, что взял на себя тяжкий труд. Была минута, когда он даже несколько охладел к своей любимице. Вилли пытался остановить Герти, но напрасно: она не обращала на него внимания. Но мало-помалу злое выражение сошло с лица девочки, и когда Вилли, уходя, прощался с ней, она так ласково упрашивала его прийти снова, что мальчик сказал матери:
   – Странная девочка! Правда, мама? Но я, кажется, полюбил ее.

Глава VII
Вилли

   Хотя и Герти, и Вилли оба жили в бедности, их жизнь сложилась по-разному. Читатель уже знает об испытаниях Герти: покинутая сирота, она не знала ни заботы, ни любви, которыми постоянно был окружен Вилли.
   Муж миссис Салливан был сельским пастором. Он умер, оставив ее без всяких средств с грудным ребенком. Тогда миссис Салливан вернулась к отцу, и с тех пор они всегда жили вместе.
   Они были бедны, но порядок и экономия помогали им избежать нужды. Вилли был гордостью матери, ее надеждой. Она трудилась не покладая рук, чтобы вырастить его здоровым и по возможности дать ему образование.
   И трудно было бы не гордиться сыном, который, благодаря своей редкой красоте, милому характеру и ясному, живому уму, привлекал к себе даже посторонних людей. Вилли шел тринадцатый год, и в нем находили особый род привлекательности, несколько отличный от красоты мальчиков его возраста. Его высокий и широкий лоб, спокойный и ясный взгляд серых глаз, склад рта, мягкий и в то же время энергичный, правильные черты лица, румянец на щеках, говоривший о цветущем здоровье, – все в нем обещало, что в будущем он станет толковым и деятельным человеком. Нельзя было не полюбить его, проведя с ним хотя бы полчаса. Наделенный чутким сердцем и открытой душой, он был необычайно живым, но очень вежливым, особенно со старшими. Вообще это была натура, которая необъяснимым образом влекла к себе сердца.
   Вилли был прилежен и старателен; до двенадцати лет он учился в школе. Несмотря на свою любовь к книгам и учению, Вилли всегда стремился работать, чтобы помочь семье. Когда ему исполнилось двенадцать, он поступил помощником к аптекарю. Жалованье было скромным, но все же это было большое подспорье для миссис Салливан.
   Отсутствие Вилли заметно чувствовалось в доме. В течение недели мальчик разве что изредка забегал к матери повидаться. Зато в субботу он обязательно приходил и оставался на воскресенье. Для миссис Салливан это был двойной праздник.
   Возвратившись в этот вечер домой, Вилли долго беседовал с матерью и дедом. Говорили о хозяине аптеки, о его семье, о делах магазина и о разных происшествиях. Миссис Салливан интересовалась всем, что так или иначе касалось мальчика; дед хотя и делал вид, что не слушает, но подчас тоже вставлял свое слово. И всегда с упреками: он не доверял людям, не верил в их искренность и честность.
   Сегодня мистер Купер был более раздражителен, чем обычно, и, уходя спать, не смог удержаться, чтобы не заметить, что Герти принесет мистеру Флинту немало горя и он поступит глупо, если немедленно не отправит ее в приют.
   Старик ушел. Вилли с матерью сидели молча. Вдруг Вилли воскликнул:
   – Почему, мама, дедушка так ненавидит весь мир?
   – Но он никого не ненавидит, Вилли.
   – О! Да, конечно, я знаю! Я не это хотел сказать. Почему он не верит, что могут быть добрые люди?
   – Не удивляйся, голубчик, – ответила миссис Салливан. – Дедушка был очень несчастлив, перенес много тяжких испытаний, поэтому он все видит в черном свете. Но не надо обращать на это внимания, Вилли. Будь хорошим, старайся добиться лучшего в жизни, и он будет гордиться тобой. Не сомневайся, что он очень доволен, когда слышит хорошее о тебе. Он возлагает большие надежды на твое будущее.
   И в душе Вилли не осталось обиды на деда.
   У Вилли с этих почти еще детских лет уже была определенная цель в жизни, и он умел идти к ней твердо и неуклонно. Дед был стар, мать – слабая женщина; оба смотрели на Вилли как на свою опору в старости.
   И мальчик решил, что оправдает их надежды; он будет работать и обеспечивать стариков. Но это было дело будущего. А сейчас следовало заняться уроками. Закончив их, Вилли, как обычно, прочитал главу из Библии и отправился спать.
   После ухода Вилли Герти долго молча рассматривала беленькую статуэтку и о чем-то думала.
   Труман подошел к девочке и, взяв ее за подбородок, спросил:
   – Ну, как тебе понравился Вилли? Умный мальчик, правда?
   – Да, – ответила Герти.
   – Хочешь с ним подружиться?
   – Очень.
   Но все ее внимание поглощал теперь маленький молящийся Самуил.
   – Да, – рассеянно повторила Герти. – Дядя, – вдруг спросила она, – а зачем мой Самуил молится Богу? Вили говорит, что этого мальчика зовут Самуил и что он стоит на коленях, потому что молится Богу, который живет на небе. Я что-то не понимаю… А ты?
   Труман взял статуэтку, повертел ее и сказал:
   – Пожалуй, что и так. Ребенок молится, это верно. Но почему он назвал его Самуилом – не знаю.
   – А зачем он молится, дядя Тру?
   – Просит, чтобы Бог помог ему быть хорошим и добрым.
   – Разве Бог может сделать нас хорошими?
   – Конечно, ведь Бог всемогущ.
   – Как же Он может нас слышать?
   – Он видит и слышит все, что делается на свете.
   Герти еще долго расспрашивала, но Труман смог ей ответить не на все вопросы: он просто никогда об этом не думал. Он веровал в Бога по-детски и поступал так, как подсказывала ему совесть. И, может быть, лучше других выполнял заповеди Христа. Герти должна была удовлетвориться тем, что Бог на небесах, что Он всемогущ и что молитва помогает людям быть хорошими и добрыми.
   Было уже поздно.
   Герти улеглась в своей новой спальне, но долго еще лежала с открытыми глазами. И здесь, как когда-то на чердаке у Нэнси Грант, возле ее постели было окно. Звезды ярко сияли. Глядя на них, она почувствовала прежнее желание узнать, кто зажег эти далекие огоньки.
   И вот в ее голове внезапно мелькнула мысль: «Это же Бог зажег звезды! Как же Он должен быть велик!»
   Герти встала с постели и подошла к окну; опустившись на колени, она сложила руки, как маленький Самуил, и подняла глаза к небу. Она ничего не говорила, ни о чем не просила. Сердце ее сильно билось. И каждая ее слеза, каждое биение ее сердца были молитвой. И Бог услышал и внял этой мольбе бедного ребенка, и благословение снизошло на эту душу.

Глава VIII
Детская месть

   На следующий день было воскресенье. Обычно Труман ходил в церковь вместе с семьей Купера, но так как у Герти еще не было теплого верхнего платья и она не могла пойти с ними, то и Труман на этот раз остался дома. Он закутал Герти в ее старый платок и повел гулять. После обеда Труман заснул, сидя у камина, а Герти играла с кошкой.
   Вечером Вилли забежал проститься. Он очень спешил: хозяин был строг и любил, чтобы работники возвращались вовремя. Потом, по обыкновению, пришел мистер Купер. Посидев недолго, ушел и он. А Тру, увидев, что Герти уснула крепким сном на скамье, пожалел ее будить и уложил одетую.
   Наутро, удивленная тем, что лежит в платье, она встала и побежала спросить Тру, как это получилось. Старик зажигал огонь в камине; получив ответы на свои многочисленные вопросы, Герти принялась убирать комнату и готовить завтрак.
   Она вспоминала все советы миссис Салливан и следовала им. За несколько недель она научилась быть полезной. Недаром миссис Салливан думала, что из нее выйдет хорошая хозяйка. Конечно, ее помощь была не такой уж значительной, но все же она избавляла Тру от множества мелких хлопот, а ее маленькие ловкие ручки поддерживали чистоту в квартире, что составляло теперь гордость старика.
   Иногда миссис Салливан приходила посмотреть на ее работу; она хвалила Герти и понемногу помогала ей. И ничто не доставляло ребенку большего удовольствия, чем возможность научиться чему-нибудь новому. Были, конечно, и неудачи. Однажды, поджаривая хлеб, она сожгла его; в другой раз разбила чайную чашку. Это стоило ей много слез, но так как Труман никогда не бранил ее, то она скоро утешилась, а потом привыкла и стала аккуратнее.
   Кейти тоже не забывала ее и приходила иногда вымыть пол и сделать что-нибудь, что было не под силу ребенку. Таким образом, хозяйство Герти шло недурно, и она становилась все более полезной Труману.
   Однажды в воскресенье Герти возвращалась из церкви с дядей Тру, мистером Купером и Вилли. Старики разговаривали о своих делах, а дети болтали между собой. Девочка расспрашивала о церкви, о службе, об игре на органе – все это было для нее ново.
   Подходя к дому, Вилли спросил у Герти, смотрела ли она когда-нибудь, как Труман зажигает фонари.
   – Смотрела, но давно. Я не ходила с того вечера, как дядя увел меня к себе, – ответила Герти. – Я бы очень хотела, но было холодно, и дядя Тру говорил, что я простужусь.
   – Хочешь, пойдем сегодня вечером, – предложил Вилли. – Погода теплая, и, если дядя позволит, мы пойдем с ним. Я часто ходил. Это так весело! В окнах видишь людей, которые пьют чай или беседуют у огня…
   – Я очень люблю смотреть, как зажигаются фонари! – перебила его Герти. – Они так славно освещают все вокруг! Давай догоним дядю и спросим.
   – Нет, подожди, он разговаривает с дедушкой. Около дома спросим.
   Но ему трудно было сдержать нетерпение Герти; не успели они подойти к дому, как она побежала вперед и выпросила у Трумана обещание взять ее с собой. Герти едва дождалась вечера, когда они с Вилли пошли вместе с Труманом зажигать фонари.
   Сперва она только восхищенно смотрела на фонари, загоравшиеся один за другим, но когда они дошли до угла и очутились напротив большой аптеки, ее восторг перешел все границы. Хрустальные сосуды, наполненные разноцветными жидкостями, ярко сияли при свете ламп. А когда Вилли сказал, что аптека его хозяина почти такая же, она решила, что он должен быть очень счастлив. Дети замешкались, любуясь аптекой, и фонарщик ушел далеко вперед. Когда они догнали его, он зажигал фонари напротив богатых домов. Бо́льшая часть окон на улицу была закрыта, но на некоторых не было ставней, а занавеси еще не опустили. Они увидели в одной из гостиных красивый зажженный камин, вокруг которого собралась семья; дальше, в другом окне, зажгли блестящую люстру, и хотя в комнате никого не было, но мебель была так великолепна, что Герти радостно захлопала в ладоши. Вилли смог убедить ее отойти, только пообещав, что дальше есть такой же чудесный дом, где они, быть может, увидят очень милых детей.
   – Откуда ты знаешь? – спросила она по дороге.
   – Я не уверен, но прошлой зимой они всегда стояли у окна, когда приходил дядя Тру.
   – А сколько их?
   – Две девочки. Одна из них – с чудными волосами и таким кротким личиком! Она походила на восковую куклу, но гораздо красивее.
   – Ах, как я хотела бы ее увидеть! – воскликнула Герти.
   – Вот они! – сказал Вилли.
   – Где?
   – Вон, напротив, в этом большом каменном доме. Перейдем на ту сторону, будет лучше видно…
   Тру еще не подошел. Это его ждали девочки в окне: не одна Герти любила смотреть, как зажигали фонари. Из освещенной комнаты ничего не было видно на улице, а Вилли и Герти, напротив, было очень удобно ее рассматривать.
   Комната была роскошно обставлена; по всей вероятности, тут жили богатые люди. Огонь в камине и висячая лампа ярко освещали комнату. Мягкие ковры, драпировки, картины в золоченых рамах, огромные зеркала поразили Герти. Среди той бедности, в которой она жила с детства, она не видела ничего подобного. Девочка не могла наглядеться на стол, накрытый белоснежной скатертью и уставленный печеньем и пирожными, на блестящую сервировку. Какой-то господин уселся в кресле у огня; нарядная дама присматривала за горничной, накрывавшей на стол, а дети стояли у окна и смотрели на улицу. Это были прелестные девочки, особенно одна из них, по виду – ровесница Герти. Вьющиеся белокурые волосы падали на кружевной воротник, большие голубые глаза, розовые щечки – точно ангелочек. Герти не знала, как выразить свой восторг:
   – Ах, какая хорошенькая девочка! А дама-то какая нарядная! Посмотри, Вилли, что это там, на столе? Вот вкусно-то должно быть! А какое там большое зеркало!
   Тут подошел Труман.
   Свет от фонаря осветил тротуар, и дети заметили Вилли и Герти. Не было слышно, что они говорили, но Герти поняла, что речь идет о ней. Ей это было неприятно, и она спряталась за фонарный столб. Уходя, она еще раз заглянула в окно, чтобы увидеть детей: они усаживались за стол, а горничная стала опускать шторы.
   Герти взяла Вилли за руку, и они побежали догонять дядю Тру.
   – Хотела бы ты жить в таком доме, Герти? – спросил Вилли.
   – Конечно! – не задумываясь, ответила Герти.
   – И я тоже, и я добьюсь этого!
   – А как?
   – Буду работать, разбогатею и куплю себе такой дом.
   – Да ведь на это нужно кучу денег.
   – Я и хочу заработать много денег. Хозяин этого дома приехал в Бостон без гроша. Если он сумел разбогатеть, почему же я не сумею?
   – Как же он нажил столько денег?
   – Не знаю. Да мало ли, как можно. Говорят, нужно счастье… А я думаю, что важнее умение.
   – А знаешь, что бы я сделала, если бы была богата? – сказала Герти.
   – Ну, что?
   – Я бы купила дяде Труману кресло с мягкими подушками, потом завела бы много-много больших ламп и зажигала бы их, чтобы в комнате было светло, как днем!
   – Ты так любишь свет, Герти?
   – О, еще бы! – воскликнула девочка. – Я люблю звезды, люблю солнце, люблю фонари дяди Трумана…
   Герти весело прыгала. Дети говорили о своем будущем и о том, как они разбогатеют.
   Герти тоже стала мечтать, что она будет работать и заработает много денег. Вилли рассказывал, как хорошо и богато они будут жить с дедушкой, с его матерью и с дядей Труманом.
   При повороте на другую улицу Герти вдруг остановилась и отказалась идти дальше.
   – Ты устала? – спросил Вилли.
   – Нет! Но дальше я не пойду!
   – Почему же?
   – Потому что… – Герти понизила голос и почти прошептала на ухо Вилли: – Там живет Нэнси Грант; вот ее дом, и я не могу дальше идти. Я боюсь!..
   – О! – сказал Вилли, гордо вскинув голову. – Хотел бы я знать, чего ты боишься, если ты со мной! Пусть кто-нибудь только посмеет тебя тронуть! А дядя Тру? Смешно, право!..
   Это убедило Герти, и ее страх пропал. По своей природе она вовсе не была робкой, и ей захотелось показать Вили свою бывшую мучительницу. Они подошли к дому. Нельзя было найти лучшего случая: стоя у открытого окна, Нэнси ссорилась с одной из соседок. Вся ее поза выражала гнев; ее лицо было обезображено злобой, и по нему можно было судить о характере этой женщины.
   – Которая же из них Нэнси Грант? – спросил Вилли. – Вот эта высокая, с кофейником в руке?
   – Да, – ответила Герти. – Она сейчас подерется с миссис Бирч. – Ведь она просто не может с кем-нибудь не подраться! Она нас не видит?
   – Нет, не бойся. К тому же она слишком сердита. Пойдем дальше, не будем останавливаться.
   Но Герти не двигалась с места. Уверенная в защите Вилли, она смотрела прямо на Нэнси; глаза ее сверкали, но не блеском радости и веселья, как раньше, а мрачным огнем ненависти, которую вид Нэнси вызвал с новой силой.
   Вилли спешил домой; увидев, что Труман уже далеко, он пошел вперед, полагая, что Герти последует за ним.
   – Идем, Герти, я не могу ждать; пора домой, – не оборачиваясь, позвал он.
   Герти оглянулась и увидела, что осталась одна. Нагнувшись, она подняла с дороги камень и бросила его в окно. Стекло разлетелось вдребезги; раздался яростный крик; но Герти не стала дожидаться последствий своей проделки. Вне себя от страха, она пустилась бежать со всех ног, обогнала Вилли и остановилась только возле Трумана.
   – Ты что там наделала? – подойдя, спросил Вилли.
   Она пожала плечами, надулась и объявила, что сделала это нарочно.
   Труман с Вилли переглянулись, но промолчали. Герти до самого дома больше не сказала ни слова.
   Вилли пожелал у ворот им спокойной ночи, и, как всегда, они не видели его всю следующую неделю.

Глава IX
Новый друг

   Однажды после полудня мистер Купер собрался в церковь, чтобы приготовить все необходимое к воскресной службе. Ему приходилось брать с собой множество разных вещей, которые могли ему понадобиться.
   – Папа, – сказала миссис Салливан, – отчего бы вам не взять с собой маленькую Герти? Вам трудно все нести одному, она помогла бы вам.
   – Ну, вот еще! Только будет мешать! – сердито буркнул мистер Купер. – Я и сам отнесу.
   Но когда он взял в одну руку фонарь и ведро с углем, взвалил на плечо лесенку, а в другой рукой подхватил корзину с растопкой, то оказалось, что действительно остались еще молоток и большой сверток гвоздей.
   Миссис Салливан попросила Герти пойти с ее отцом и помочь ему. Девочка взяла молоток и гвозди и весело пошла со стариком. Когда они дошли до церкви, мистер Купер сказал, что она может играть, как хочет, до ухода, только чтобы ничего не портить и не шуметь, и отправился по своим делам.
   Сначала Герти стала рассматривать скамьи и все, что до сих пор не разглядела как следует, затем взобралась на кафедру и вообразила себя говорящей проповедь. Однако вскоре она заскучала, но тут органист, вошедший незаметно для нее, начал играть что-то тихое и очень красивое. Герти уселась на ступеньках кафедры и с удовольствием стала слушать певучие звуки органа. Через некоторое время большая дверь открылась, впуская двух посетителей, которые тут же привлекли внимание Герти.
   Один, худощавый, маленького роста человек, с редкими седыми волосами, судя по одежде, был пастором. Во всей его наружности чувствовалось какое-то особенное спокойствие и кротость. Он вел под руку молодую даму лет двадцати пяти, немного ниже среднего роста и хорошо сложенную; черты лица у нее были тонкими и правильными. Одета и причесана она была просто и аккуратно. Она медленно шла по церкви, не поднимая глаз, и длинные ресницы почти касались щек. Посетители дошли до того места, где сидела Герти, но не заметили ее.
   – Я очень рад, – говорил господин, – что вы любите игру на органе. Хотя я сам и не знаток, но слышал, что этот инструмент очень хорош и что Герман мастерски на нем играет.
   – Я очень люблю музыку, – отвечала дама, – а эта вещь мне особенно нравится. Быть может, это настроение дополняет торжественный покой, который царит здесь. Я очень люблю пустую церковь, и вы были очень добры, что зашли ко мне. Как это вам пришло в голову?
   – Я знал, в котором часу Герман будет играть, а когда увидел, какая вы бледная, то нашел, что вам не мешает прогуляться.
   – Это правда, мне нужно гулять; но миссис Эллис была занята, а одна я не могу выходить.
   – Я думаю, мистер Купер здесь. Надо поговорить с ним насчет освещения. Дни теперь такие короткие и так рано темнеет, что я хочу попросить его немного больше открыть жалюзи, иначе завтра я не смогу читать проповедь.
   В эту минуту мистер Купер вошел в церковь. Увидев пастора, он подошел к нему и стал просить куда-то пойти с ним. Тот не решался, посматривая на даму, но все же сказал ей:
   – Эмилия, мистер Купер просит меня пойти с ним к миссис Гласс. Это, правда, недалеко, но оставлять вас одну мне не хочется.
   – Конечно, идите, – ответила Эмилия. – Я с удовольствием останусь здесь и послушаю музыку. Не торопитесь из-за меня, господин Арнольд.
   Пастор довел Эмилию до стула, заботливо усадил ее и ушел с мистером Купером.
   Никто не обратил внимания на Герти. Она сидела на верхних ступеньках кафедры, и ее совсем не было видно. Но когда дверь стукнула, она стала спускаться с лестницы. При первом ее движении дама вздрогнула и испуганно вскрикнула:
   – Кто там?
   – Я, – ответила Герти, глядя на даму, и подошла к ней.
   У дамы был такой тихий, нежный голос, что она не боялась. Незнакомка положила руку на головку Герти и спросила:
   – Кто ты такая?
   – Я – Герти.
   – Как ты сюда попала?
   – Мистер Купер взял меня с собой, чтобы помочь ему кое-что нести.
   – Сядь пока возле меня и поговорим. Где ты живешь?
   – У дяди Тру. Он взял меня к себе, когда Нэнси Грант меня выгнала.
   – Так это ты? Я слышала о тебе. Мистер Флинт мне рассказывал.
   – Вы знаете дядю Тру?
   – Очень хорошо.
   – А как вас зовут?
   – Эмилия Грэм.
   – О, я вас знаю! – радостно воскликнула Герти. – Я вас знаю. Это вы упросили его взять меня. Вы подарили мне платья! Вы такая добрая, я вас очень люблю. О, как я вас люблю!
   Восторженный тон Герти, по-видимому, тронул мисс Грэм. Она обняла девочку и молча привлекла ее к себе.
   Теперь Герти видела ее совсем близко и смотрела на нее с недоумением. Наконец она заговорила.
   – Вы хотите спать? – спросила она.
   – Нет, почему ты так думаешь?
   – Да у вас глаза закрыты.
   – Они всегда закрыты, дитя мое.
   – Всегда? Почему?
   – Я слепая, Герти. Я ничего не вижу.
   – И меня не видите?
   – Нет, – сказала мисс Грэм.
   – О, как хорошо! – с облегчением вздохнула Герти.
   – Хорошо? – удивилась Эмилия.
   – Я рада, что вы не можете меня видеть. Может быть, вы и полюбите меня.
   – Значит, если бы я тебя видела, то не полюбила бы?
   – Нет, я слишком безобразна! Я очень рада, что вы меня не видите…
   – Но подумай, Герти, – перебила ее Эмилия. – Что бы ты сказала, если бы не могла видеть дневного света и вообще ничего-ничего вокруг себя?
   – Так вы не видите ни солнца, ни звезд, ни неба, ни этой церкви? Для вас всегда ночь?
   – Да, всегда, всегда ночь!..
   Из глаз Герти вдруг полились слезы. Она так искренне огорчилась, что и Эмилия, давно примирившаяся со своей слепотой, вместе с ней горько заплакала.
   – Успокойся! – сказала она наконец. – Не плачь! Я уже привыкла, и это не мешает мне быть счастливой.
   – Ах, разве можно быть счастливой, живя во тьме? – воскликнула Герти. – Уж лучше бы вы все видели, хотя бы тогда и не полюбили меня. Разве вам никак нельзя открыть глаза?
   – Нет, – со вздохом ответила Эмилия. – Поговорим лучше о тебе. Откуда ты взяла, что ты безобразна?
   – Все так говорят, а ведь никто не любит некрасивых детей.
   – Если это хорошие, добрые дети, то их любят, пусть даже они и некрасивы, – заметила Эмилия.
   – Но я не добрая, – созналась Герти, – я очень злая.
   – Если постараешься исправиться, все будут тебя любить. Ты знаешь, дядя Флинт очень любит свою девочку. Так что тебе нужно приложить все старания, чтобы он был тобой доволен.
   Мисс Грэм много расспрашивала Герти о том, как она жила прежде. Печальная повесть девочки так заинтересовала Эмилию, что она не заметила, как прошло время и как ушел органист. Герти всегда легко поддавалась ласке. Приветливость Эмилии, ее тихий, ласковый голос покорили сердце девочки, и она доверчиво и охотно отвечала на все вопросы.
   Эмилии Герти тоже понравилась; но она поняла, как мало на нее обращали внимания до сих пор и как необходимо ей хорошее воспитание. Между тем вернулся мистер Арнольд.
   – Милая моя, – сказал он Эмилии, – вы, вероятно, подумали, что я забыл о вас; меня задержали дольше, чем я думал.
   – А разве вы долго там пробыли? – ответила Эмилия. – Я и не заметила. У меня была интересная собеседница.
   – Откуда же взялась эта крошка?
   – Она была в церкви с мистером Купером. Разве он не пришел за ней?
   – Купер? Нет, он пошел прямо домой. Верно, забыл о ребенке. Что же нам с ней делать?
   – А далеко это? Не можем ли мы ее проводить?
   – Да порядочно. И нам не по дороге. Вы устанете.
   – Нет-нет, я не устану. Я хорошо отдохнула. Да и нельзя же отпустить ее одну. Я все равно буду беспокоиться.
   У дверей дома, где жил Труман, Эмилия поцеловала девочку и простилась с ней; Герти потом всю ночь снилась эта славная, милая барышня.

Глава X
Мрак души

   Мисс Эмилия Грэм была очень доброй и сердечной девушкой. Собственное несчастье – потеря зрения – сделало ее еще более отзывчивой к страданиям других. Она никогда не отказывала в помощи тем, кто в ней нуждался. Она не забыла Герти и часто думала о ней. Не только горькая доля этого ребенка вызывала сочувствие; ее привлекала сама девочка. Ей вспоминалось, как доверчиво Герти отнеслась к ней в первую минуту их знакомства; как потом девочка искренне горевала, узнав, что она слепа, как старалась выразить ей свое участие.
   Спустя несколько дней она попросила позвать Трумана и долго говорила с ним о Герти.
   Между прочим, Эмилия спросила его, намерен ли он отправить девочку в школу.
   – Уж, право, не знаю, – ответил фонарщик, – она такой странный ребенок, пожалуй, не поладит с другими детьми; да и мне будет без нее тоскливо, я так к ней привык.
   Эмилия убеждала его, что Герти уже пора учиться, и чем раньше она начнет ходить в школу, тем легче ей будет ужиться с другими детьми.
   – Это верно, мисс Эмилия. Если вы находите, что ее надо отдать в школу, я с ней поговорю.
   – Непременно поговорите, Труман. – Я уверена, что ей там понравится, и дело пойдет на лад. Если нужно что из платья, я…
   – О, нет, нет, мисс Эмилия, ничего не нужно! Благодаря вам у нее всего вдоволь…
   – Хорошо. Но если что-нибудь понадобится, вы мне скажете. Вы ведь знаете, что мы взяли ее на воспитание вместе. К тому же мой отец считает себя вашим вечным должником за службу, которая обошлась вам так дорого. Не забудьте же, что мне всегда будет приятно сделать что-нибудь для Герти. И пришлите ее как-нибудь ко мне.
   Труман горячо поблагодарил ее и обещал привести Герти.
   Но когда через несколько дней они пришли, экономка сказала, что барышня больна и никого не принимает. Это их очень огорчило.
   Эмилия действительно простудилась, долго пробыв в холодной пустой церкви, и захворала.
   В субботу вечером, при Вилли, Труман завел речь о школе. Герти сперва и слушать не хотела, но Вилли настойчиво советовал ей поступить в школу. Когда же она узнала, что это также желание мисс Грэм, то решила начать ходить в школу прямо с будущей недели.
   В понедельник Труман отвел Герти в школу; ее приняли, и она начала учиться. Когда в следующую субботу Вилли пришел домой, то прежде всего отправился к Труману: ему не терпелось узнать, как идут дела у Герти. Она сидела за столом; в руках у нее была азбука. Увидев его, девочка закричала:
   – Вилли! Вилли! Послушай, как я читаю!
   Она уже знала азбуку и умела прочесть по складам несколько слов. Вилли с удивлением узнал, что Герти охотно ходит в школу, что учительница и подруги ей нравятся и во время перемен ей очень весело. А он, по правде сказать, боялся, как бы у Герти не случилось с учительницей или с подругами какой-нибудь такой вспышки, какие у нее часто бывали. Но пока все шло прекрасно, и Герти была довольна и весела.
   Вилли обещал помогать девочке, если что-то покажется ей трудным.
   Так продолжалось недели две-три; Герти аккуратно ходила в школу и делала большие успехи. Каждую субботу Вилли проверял ее знания, помогал ей, поощрял ее. Он по-прежнему боялся за отношение Герти к другим девочкам, тем более что она уже не раз их бранила. Увы, его опасения вскоре оправдались.
   Однажды в большую перемену дети играли во дворе школы. Вдруг Герти увидела Трумана, который проходил по улице со своей лесенкой на плече и жестянкой масла в руке.
   Обрадовавшись, девочка бросилась за ним. Через несколько минут она вернулась, запыхавшаяся, но очень довольная неожиданной встречей. Некоторые девочки видели это и, когда она вернулась, спросили ее:
   – Что это за старик?
   – Это мой дядя Тру, – сказала Герти.
   – Кто такой?
   – Мой дядя, мистер Флинт, у которого я живу!
   – Так вот ты чья! – сказала со смехом одна девочка. – Старого табачника… Вот уж!..
   Нашлись и другие, которые подхватили эту злую насмешку, и прозвище «старый табачник» раздавалось со всех сторон.
   Герти пришла в бешенство; сжав кулаки, она бросилась на детей. Ничего не видя перед собой, она била направо и налево, но ее враги, конечно, взяли верх и вытолкали ее со двора. Она во весь дух пустилась домой. По дороге она толкнула какую-то женщину, которая важно шла по тротуару, ведя под руку другую даму, гораздо меньше ростом.
   – Ах ты, дрянь! – закричала высокая женщина. Но девочка еще быстрее понеслась к дому.
   Там она забилась в угол за кроватью в комнате Трумана, уткнувшись в стену и закрыв лицо руками. Никого, даже миссис Салливан, не было дома, и она могла кричать, не стесняясь.
   Вдруг стукнула калитка, и чьи-то незнакомые шаги приблизились к комнате мистера Флинта. Герти притихла. Постучали в дверь. Она молчала. Не дождавшись ответа, дверь отворили и вошли.
   – Кажется, никого нет, – произнес громкий женский голос.
   – Очень жаль, – отозвался другой, и Герти тут же узнала голос мисс Грэм.
   – Я говорила, что незачем было идти, – продолжала миссис Эллис, та самая женщина, которую Герти испугала на улице.
   – А я вовсе не жалею, что пришла, – возразила Эмилия. – Можете оставить меня здесь, пока сходите к вашей сестре. Наверное, мистер Флинт или девочка скоро вернутся.
   – Но, мисс Эмилия, вы только что поправились, того гляди, опять простудитесь. Да и ваш отец будет недоволен.
   – Нет, нет, миссис Эллис, здесь тепло. Доведите меня до кресла. Мне там будет удобно.
   – Ну хорошо. Но я все же сначала растоплю камин.
   Женщина разожгла уголь, не жалея растопки, и ушла только тогда, когда камин уже ярко пылал. Как только стукнула дверь за миссис Эллис, Герти перестала сдерживаться и, тяжело вздохнув, всхлипнула:
   – О Господи!
   – Как, Герти? Ты тут?
   – Да.
   – Подойди же сюда!
   Девочка тут же встала и кинулась к ногам Эмилии; она спрятала лицо в складках платья и громко зарыдала. Все ее тело дрожало.
   – Ну, что с тобой случилось? – спросила Эмилия.
   Но Герти не смогла ответить; пришлось подождать, пока она немного успокоится.
   Тогда Эмилия взяла девочку на колени, обняла ее и, отирая ей слезы, спросила, ходит ли она в школу.
   – Ходила, – ответила Герти, – но больше не пойду.
   – Почему же?
   – Потому, – вскакивая, сердито воскликнула Герти, – что я ненавижу всех этих девчонок!..
   – Герти!.. – прервала ее Эмилия. – Никогда не говори так, не надо никого ненавидеть.
   – Почему?
   – Потому что это плохо.
   – Нет, это не плохо, и я их ненавижу! И Нэнси Грант ненавижу! И всегда буду ненавидеть! А вы разве никого не ненавидите?
   – Никого!
   – А кто-нибудь топил вашего котенка? Кто-нибудь называл вашего отца старым табачником? Если бы все это с вами случилось, вы бы тоже ненавидели этих людей, как и я!
   – Герти, – строго ответила Эмилия, – ты же мне говорила, что хочешь постараться исправиться и заслужить, чтобы тебя любили. Если ты хочешь, чтобы тебе прощали и тебя любили, надо прощать обиды другим и любить их.
   – Да, – ответила Герти.
   – Так вот, если хочешь, чтобы прощали тебе, надо уметь прощать другим.
   Герти молчала.
   – Мисс Эмилия, – наконец сказала она глухим голосом, – я попытаюсь, но думаю, что из этого ничего не выйдет.
   Мало-помалу по дыханию девочки Эмилия заметила, что та крепко уснула, утомленная пережитым волнением.
   Когда вернулась миссис Эллис, она нашла Герти спящей на коленях Эмилии. Мисс Грэм попросила экономку переложить ребенка на постель. С удивлением всмотревшись в лицо девочки, та обернулась к Эмилии:
   – Да ведь это девчонка, которая сегодня на улице чуть не сбила нас с ног!
   Смешно было представить себе, чтобы восьмилетний ребенок мог сбить с ног такую крупную даму, как миссис Эллис. Но Эмилия промолчала.
   Эта сцена произвела тяжелое впечатление на мисс Грэм. Никто лучше ее не мог понять, какую трудную жизнь сулил Герти ее необузданный нрав. Ночью она долго не спала, размышляя о том, как помочь девочке, и усердно моля Бога научить ее, как спасти несчастного ребенка.

Глава XI
Ангел мира

   В следующее воскресенье Герти сидела на скамеечке перед камином в комнате Эмилии. Она впилась глазами в лицо мисс Грэм и с благоговением слушала ее наставления и советы. Герти чувствовала, что Эмилия не похожа на других людей, что она гораздо лучше их, и невольно подчинялась ее влиянию.
   И хотя Эмилия не видела задумчивого личика, обращенного к ней, но неподвижная поза ребенка и маленькая ручка, сжимавшая ее руку, говорили ей о том, что сказанные слова захватили внимание ребенка и принесут свои плоды.
   После той схватки со «старшими» Герти не ходила в школу. Все увещевания Трумана ни к чему не привели. Герти ни за что не соглашалась идти в школу. Тогда за дело взялась Эмилия. Она ласково объясняла девочке, что хотя та и была обижена оскорблением, нанесенным ее приемному отцу, и не ходит в школу, чтобы не встречаться с обидчицами, между тем, зная, как хочется Труману, чтобы она ходила в школу, ей следовало исполнить его желание и тем самым доказать ему свою любовь.
   Она говорила так убедительно, что Герти, наконец, обещала пойти на другой день в школу.
   Мисс Грэм посоветовала, как держать себя с девочками, и обещала, что мистер Флинт пойдет с ней и извинится перед учительницей за ее отсутствие, и что в этом отношении у нее не будет неприятностей. На следующее утро Труман действительно повел Герти в школу. Попросив доложить о себе учительнице, он рассказал ей все, как было, и просил ее присмотреть за девочкой.
   Мисс Браун была умной и сердечной женщиной. Она пристыдила девочек, которые своими нападками вывели Герти из себя, и взяла с них обещание больше ее не обижать. Вскоре Герти сошлась с тихими, скромными девочками одного с ней возраста. Они вместе играли на переменах, и никаких столкновений больше не было.
   Герти всю зиму аккуратно посещала школу и делала быстрые успехи.
   Прошла зима; наступила весна, а с ней – ясные, солнечные дни.
   Окна и двери были раскрыты настежь; птички весело распевали. Герти стала такой веселой и так радостно бегала по дому, что дядя Труман говорил: девочка летает, как птичка.
   Добрый старик любил Герти, как родную дочь. В хорошую погоду они усаживались рядом на скамью, и Герти читала ему вслух. Старый фонарщик внимательно слушал бесчисленные рассказы о маленьких девочках, которые никогда не лгали, или о мальчиках, которые никогда не шалили, или, еще чаще, о детях, которые смогли преодолеть свой характер. Опершись локтями о колени, Тру слушал эти детские рассказы, смеясь вместе с Герти, вместе с ней сочувствуя горестям маленьких героинь и радуясь торжеству правды, послушания и терпения.
   Зная, какое сильное впечатление производит на детей чтение, Эмилия старательно выбирала книги для Герти.
   Жизнь последней была теперь настолько спокойной и счастливой, насколько тревожной и безрадостной она была в прежние времена; полгода тому назад она была одна на свете, без покровителей, без друзей. Теперь у нее было много друзей, и она знала, что значит любовь, забота, ласка.
   Она была счастлива всю неделю, но суббота и воскресенье были для нее, как и для миссис Салливан, особенными днями, настоящими праздниками, потому что в субботу приходил Вилли. Они вместе готовили уроки, гуляли, смеялись и играли. Никто лучше него не умел рассказывать, играть с ней, развлекать ее. Уже с понедельника Герти начинала считать, сколько дней осталось до субботы. Если в течение недели что-нибудь не ладилось, например, останавливались старые часы с кукушкой, что-то трудное встречалось в уроке или кто-нибудь обижал или огорчал ее, – Вилли умел все уладить. И Герти так же нетерпеливо ждала мальчика, как и его мать.
   Послеобеденное время по воскресеньям Герти проводила в комнате Эмилии, слушая ее кроткий голос и незаметно для себя заряжаясь ее добротой. Мисс Грэм не читала ей нравоучений. Герти и не подозревала, что она ходит туда учиться; между тем слепая девушка мало-помалу зажгла свет в душе ребенка. И через много лет, когда доброта свила себе прочное гнездо в ее сердце, Герти, глядя в прошлое, чувствовала, что в эти воскресные дни, сидя у ног Эмилии, она получила первые искры этого бессмертного пламени, которое уже никогда не погаснет.
   Весной Герти узнала, что мистер Грэм с дочерью собираются провести лето за городом, в шести милях от Бостона. Мистер Грэм всю зиму был занят своими делами, но едва наступало лето, его тянуло к природе. Все дела откладывались и заменялись работой в саду, уходом за растениями.
   Эмилия обещала как-нибудь в хорошую погоду прислать за Герти. Девочка была в восторге от этого предложения, а когда побывала на даче, то целых три месяца не переставала вспоминать об этой поездке.
   Дни стали длиннее, и Вилли часто мог отлучаться из аптеки домой на час-другой. Это было вознаграждением за отсутствие Эмилии, тем более что Вилли всегда умел развлечь и утешить Герти.

Глава XII
Успехи в учении

   Был чудный вечер в конце апреля, когда Герти ходила прощаться с мисс Грэм перед ее отъездом в деревню. Вернувшись, она даже не зашла в комнату и горько плакала, стоя во дворе. В руках у нее были новая книга и новая грифельная доска, которые ей подарила на прощание Эмилия. Книгу она даже не развернула, а по доске ручьем текли слезы. Девочка была так поглощена своим горем, что не заметила, как подошел Вилли.
   – Что же, Герти, так-то меня нынче встречают? Ни мамы, ни дедушки нет дома, а ты плачешь так, что я не вижу твоего лица из-за слез… Ну, полно, пожалуйста, перестань плакать!
   – Вилли, – всхлипывая, ответила девочка, – ты знаешь, что мисс Эмилия уехала?
   – Уехала? Куда?
   – Очень далеко! Шесть миль отсюда! И на все лето!
   – Шесть миль! Да, это действительно ужасно далеко! – расхохотался Вилли.
   – Но я ведь больше не смогу видеться с ней!
   – Ты увидишь ее будущей зимой.
   – О, этого так долго ждать!
   – А за что ты ее так любишь?
   – Да ведь и она меня любит, хоть и не видит. А так, как она, кроме дяди Тру, меня никто не любит.
   – Это невозможно. Она никогда не видела тебя и не может любить тебя так, как я, который видит тебя всегда; а я люблю тебя больше всех на свете после мамы.
   Герти недоверчиво покачала головой.
   – Не веришь? А я по дороге сюда всегда говорю себе: «Сегодня увижу Герти», а если что случится, то: «Я расскажу об этом Герти».
   – Я не думала, что ты меня любишь.
   – А почему?
   – Потому что девочки говорят, что я самая безобразная в классе.
   – Ну и что? – возразил Вилли. – Я уверен, что это просто глупые девчонки. Конечно, не сказать, что ты красавица. Но мне нет никакого дела до того, что говорят другие, – мне ты нравишься. Когда ты плачешь, я тоже готов плакать. Вчера Джордж Брэй побил свою сестренку за то, что она разорвала его змея; а я никогда не побил бы тебя, хоть бы ты все у меня переломала.
   И они действительно любили друг друга, как ни различны были их натуры. Вилли был прилежен, терпелив, с ровным и спокойным характером, и все относились к нему с симпатией. Герти же была раздражительна, вспыльчива, резка, чрезвычайно обидчива.
   И даже теперь ее любили лишь немногие, только те, кто знал ее очень близко.
   За лето дети сошлись еще больше: Вилли заменил Герти Эмилию, хотя девочка не забывала своей покровительницы. Когда в октябре Эмилия вернулась, то была поражена успехами Герти за ее отсутствие. Уже прошлой зимой она иногда читала Эмилии вслух; теперь она стала читать гораздо лучше. Как для своего удовольствия, так и для пользы ребенка Эмилия просила ее приходить ежедневно, чтобы почитать часок. Герти была счастлива, что может хоть что-то сделать своей дорогой мисс, которая говорила об этом как о личном для нее одолжении. Отправляясь зажигать фонари, Труман отводил девочку к мисс Грэм, а на обратном пути заходил за ней.
   Эмилия давала Герти не только детские книги.
   Она видела, что девочка очень живая и способная, и чтение посерьезнее не могло повредить ей, а напротив, должно развить ее любознательность. Герти нравилось серьезное чтение, так как Эмилия объясняла ей все, чего она не понимала. Так она многое узнала.
   Герти быстро продвигалась в своем развитии, и этим в огромной мере была обязана своим беседам с мисс Грэм и разговорам с Вилли. Как мы уже знаем, Вилли очень любил учение, и успехи Герти доставляли ему большое удовольствие. После двухлетней дружбы Вилли уже не был ребенком, ему шел пятнадцатый год, и страсть, которую Герти проявляла к учению, еще больше воодушевляла его. Ведь если десятилетняя девочка может сидеть за книжками после девяти часов вечера, пятнадцатилетнему юноше стыдно при ней тереть глаза и жаловаться на усталость.
   К этому времени они начали вместе изучать французский язык.
   Бывший учитель Вилли очень любил мальчика, который был у него лучшим учеником. Всякий раз, встречая его, он справлялся о том, что тот делает и продолжает ли заниматься.
   Когда Вилли поступил на работу, учитель нашел, что у мальчика достаточно много свободного времени, и еще настойчивее советовал ему учиться дальше. Он и уговорил Вилли заняться французским, который мог ему пригодиться в жизни; он же дал Вилли и все необходимые учебники.
   Само собой разумеется, что Герти не могла отстать от Вилли; у нее тоже возникло желание учиться французскому языку. Скоро выяснилось, что у нее большие способности к учебе, и она не уступала Вилли.
   По вечерам в субботу Труман усаживался на скамью и сидел тихо, чтобы не мешать детям, а Вилли и Герти сидели, склонясь над книгой, и занимались переводами.
   Работа шла дружно: Герти искала слова в словаре, а Вилли составлял фразы.
   Итак, умственное развитие Герти быстро продвигалось вперед.
   А как же шло ее нравственное развитие? Научилась ли она владеть собой, отличать добро от зла, правду от лжи?
   Да, тяжелый труд, который мисс Грэм взяла на себя по отношению к заброшенному ребенку, не пропал даром; надо признать, что многое далось даже легче, чем можно было ожидать: характер Герти сделался прямым и благородным. Добром от нее можно было добиться всего; строгость же всегда ее только раздражала.
   За эти два года Герти переродилась настолько, что Эмилия теперь не беспокоится за ее будущее, Труман гордится ею, миссис Салливан и даже старик Купер постоянно говорят, что Герти во всех отношениях изменилась к лучшему.

Глава XIII
Радость и горе

   Однажды декабрьским вечером (это была третья зима, которую Герти проводила у Трумана Флинта) вошел Вилли с французскими книгами под мышкой. После обычного приветствия он воскликнул, бросив словарь и грамматику на стол:
   – Герти, прежде чем сесть заниматься, я должен рассказать тебе самую смешную историю в мире. Это приключилось со мной сегодня. Я так хохотал дома, когда рассказывал маме!
   – Я слышала, как вы смеялись, – ответила Герти, – и если бы я не была так занята, то непременно прибежала бы послушать. Ну, рассказывай скорей!
   – А вот что, – начал Вилли. – Вы, вероятно, заметили, как утром все покрылось льдом. А как блестело! Когда солнечные лучи упали на большой вяз против нашей аптеки, мне казалось, что ничего красивее я в жизни не видал. Но это к рассказу не относится, разве только то, что тротуары были, как и все остальное, просто ослепительны.
   – Я знаю, – прервала Герти, – я упала, когда шла в школу.
   – Больно ударилась?
   – Нет. Что же было дальше?
   – Часов около одиннадцати стою я у дверей магазина и смотрю на прохожих и вдруг вижу: идет по улице самая смешная особа, какую только можно себе представить. Надо тебе сказать, на ней было что-то вроде платья, шелковое или атласное, черное, узкое-преузкое и отделанное рыжеватыми кружевами, которые некогда были, вероятно, черными, а теперь утратили цвет. Еще на ней был серый плащ, тоже шелковый; ты, вероятно, подумала бы, что он времен Ноева ковчега. Шляпу описать нельзя. Я могу только сказать, что она была вдвое больше всякой другой дамской шляпы, а к ней была привязана вуаль, которая спускалась чуть не до пят. Но замечательнее всего были очки. Я не видел ничего огромнее и ужаснее! Кроме того, она несла рабочий мешок, черный, шелковый, на котором были зигзагами нашиты лоскутки всевозможных цветов; носовой платок был пристегнут к мешку булавкой; и в такое время года, подумай только, на шнурочке болтался огромный веер из перьев, а в довершение всего – большой журнал, завязанный в платок! Боже! Я не могу без смеха вспомнить и половины того, что она несла, все это было пристегнуто большими желтыми булавками и общей кучей висело на левой руке вокруг мешка. И все-таки платье было в ней не самое смешное. Надо было видеть ее походку! Она казалась старой и слабой, и видно было, что ей очень трудно держаться на гололедице; несмотря на это на лице сияла такая улыбочка!.. Герти, жаль, что ты ее не видела, а то смеялась бы до сих пор.
   – Какая-нибудь несчастная безумная? – спросил Тру.
   – Нет, нет, – ответил Вилли, – просто большая оригиналка, но, я думаю, не сумасшедшая. Как раз напротив аптеки она поскользнулась и во весь рост растянулась на тротуаре. Я бросился к ней, испугавшись, что такое падение может убить это бедное маленькое создание. Мистер Брэй и какой-то покупатель выбежали за мной. Сначала она растерялась; мы перенесли ее в аптеку, и она через минуту-другую пришла в себя. Вы сказали «сумасшедшая», дядя Тру? О, ничего подобного! Она все прекрасно понимает, ручаюсь вам. Как только она открыла глаза и сообразила, что случилось, она стала искать свой рабочий мешок с его принадлежностями; все пересчитала, чтобы убедиться, что ничего не пропало, и с довольным видом покачала головой. Хороша сумасшедшая! Мистер Брэй налил в стакан укрепляющего и преподнес ей. Все грациозные ужимки и гримаски вернулись к ней, и когда мистер Брэй предложил старушке выпить, она отступила немного, сделав старинный реверанс, и вытянула вперед руки, чтобы выразить ужас, который внушало ей подобное предложение. Господин, который переносил даму, улыбнулся и сказал, что это ей не повредит. Тогда она быстро обернулась к нему, сделала еще один реверанс и ответила надорванным голосом: «Можете ли вы, сударь, честным словом благородного человека заверить меня, что это не опьяняющее лекарство?» Он с большим трудом удержался от смеха, но сказал ей, что она может быть спокойна. «В таком случае я рискну принять это питье, – милостиво согласилась дама, – оно довольно ароматно». Ей, видно, понравился также и вкус, потому что она выпила все до последней капли и поставила стакан.
   Она уже оправилась и собиралась идти дальше, но ей было очень опасно идти одной по такой гололедице. Мистер Брэй, вероятно, был того же мнения, потому что он спросил, куда она идет. Она ответила, что шла в гости к госпоже такой-то, которая живет около бульвара. Я тронул за руку мистера Брэя и тихо сказал ему, что если он может минутку обойтись без меня, я пойду проводить ее. Он ответил, что я ему не понадоблюсь раньше, чем через час. Я предложил даме руку и сказал, что буду очень рад проводить ее. Надо было видеть ее в этот момент! Однако она взяла меня под руку, и мы отправились в путь. Наверное, мистер Брэй и другой господин очень смеялись, глядя на нас; но мне было жаль пожилую даму, и я не хотел, чтобы она упала еще раз. Все встречные останавливались и глядели на нас: мы были смешной парой. Она не только оперлась на мою руку, но ухватилась за нее обеими руками, так что я тащил ее, как корзину. Мне интересно было узнать, кто она такая.
   – Ты знаешь, как ее зовут? – спросила Герти.
   – Нет, – ответил Вилли, – она не захотела мне сказать. Я спросил ее, но она дребезжащим голоском ответила мне (тут Вилли расхохотался), что это тайна и что настоящий рыцарь должен сам узнать имя своей прекрасной дамы. О! Это было комичное приключение! Я спросил, сколько ей лет. Мама находит, что это было невежливо, но как бы там ни было, это единственная невежливость, которую я позволил себе, и дама сама могла бы это подтвердить.
   – Сколько же ей лет?
   – Шестнадцать!
   – Да что ты, Вилли!
   – Так, по крайней мере, она мне сказала! А верный и вежливый рыцарь должен верить своей красавице.
   – Бедняжка! – сказал Тру. – Она, должно быть, впала в детство.
   – Да нисколько, дядя Тру, – возразил Вилли. – Конечно, иногда, слушая ее бессмыслицы, можно предположить такое; но потом она начинает говорить вполне разумно. Она сказала, что премного мне обязана за внимание, которое я оказал ей, старой женщине. Придя на улицу Бэкона, мы встретили целый пансион молодых девушек, красивых, юных. Как только она издали их заметила, то решила, что я покину ее и пойду с ними. Но она затаила месть! И счастье для меня, что у меня не было подобного намерения, потому что это невозможно было бы выполнить. Некоторые останавливались и смотрели на нас с любопытством. Меня это нисколько не беспокоило, но дама думала, что мне это очень неприятно, и когда мы миновали девушек, она похвалила меня за мою «благосклонность» – это оказалось ее любимым выражением.
   Вилли остановился, чтобы передохнуть. Тру похлопал его по плечу.
   – Хороший мальчик, Вилли! – воскликнул он. – Славный парень! Он всегда уважает старость. Это очень хорошо, хотя твой дед уверяет, что теперь это уже не в моде.
   – Я не знаю моды, дядя Тру, но мне всегда казалось, что любой человек обязан помочь пожилой леди, поскользнувшейся на льду…
   – Вилли ко всем внимателен, – заметила Герти.
   – Вилли герой, – смеясь, прибавил Тру. – Или же таким его представляют себе друзья…
   – Я склоняюсь ко второму предположению. Но, Герти, нас ждет Карл XII, и надо заниматься. Может быть, такой случай еще не скоро представится, потому что мистер Брэй не совсем здоров сегодня; его лихорадит, и я обещал прийти в аптеку завтра после обеда. Если он расхворается, у меня будет слишком много дел, и я не смогу приходить домой.
   – О! Будем надеяться, что мистер Брэй поправится! – в один голос сказали Тру и Герти.
   – Это такой милый человек! – продолжал Тру.
   – Он так добр к тебе, Вилли, – подхватила Герти.
   Вилли тоже надеялся, что это было лишь легкое недомогание, но его надежда сменилась страхом, когда на следующий день он узнал, что хозяин не может подняться с постели и доктор нашел тревожные признаки.
   Разыгрался тиф, и через несколько дней добрый аптекарь умер. Смерть мистера Брэя была для Вилли столь же ужасным, сколь и неожиданным ударом. Сначала он не понял всех ее последствий для своей судьбы, но вскоре аптека была закрыта, и вдова поспешила продать ее, чтобы как можно скорее уехать в деревню.
   Таким образом, Вилли остался без места и, что еще хуже, без помощи и хорошей рекомендации мистера Брэя.
   Он неплохо зарабатывал в последнее время и существенно помогал матери и деду, который теперь мог позволить себе немного отдохнуть. Мысль быть им в тягость хотя бы один день была нестерпима для мальчика с таким независимым и энергичным характером, как у Вилли, и он активно стал искать новое место.
   Сперва, конечно, он обратился к другим аптекарям; но никому из них мальчик не был нужен. Целый день пропал даром; Вилли вернулся домой очень усталый.
   Ну что ж! Если он не может заняться прежним делом, он возьмется за другое.
   Но за что? Это был непростой вопрос. Вилли долго говорил с матерью. Она считала, что способности и образование позволяют ее сыну занять место, по крайней мере, не ниже того, которое он потерял.
   Вилли думал так же, хотя и не был о себе такого уж высокого мнения. Однако если не будет того, чего ему хотелось бы, он готов взяться за что угодно.
   Он вновь принялся за поиски, но у него не было рекомендаций и, соответственно, надежды на доверие к незнакомому столь молодому человеку.
   Его попытки были безуспешны, и он приходил с каждым днем все более мрачным и удрученным. После каждой не удачи ему все тяжелее было видеть мать и деда. Озабоченное лицо матери обращалось к нему с такой надеждой, что он не решался огорчать ее рассказом о новых неудачах; дед же был уверен, что он ничего никогда не найдет, и Вилли мучило, что он не может доказать обратного. Через пару недель миссис Салливан перестала спрашивать сына о результатах его поисков, поняв, что эти расспросы мучительны для него, и ждала, пока он сам ей расскажет.
   А бедный Вилли предпринял столько бесполезных попыток и получил столько оскорбительных отказов, сколько его бедная мать даже не могла себе представить…

Глава XIV
Горизонт проясняется

   Это было новое испытание, одно из самых тяжких для Вилли, но он мужественно переносил его. О самых тяжелых моментах борьбы он никому не говорил – ни своей обеспокоенной матери, ни раздраженному деду. Герти стала теперь его главным утешением. Только ей он рассказывал о всех неприятностях, и, несмотря на свой возраст, она прекрасно научилась его поддерживать. Всегда стараясь предполагать лучшее, всегда предсказывая ему успех на следующий день, она много сделала, чтобы сохранить в нем надежду и укрепить его решимость.
   Ум Герти, наблюдательный и живой, был не по-детски проницателен; она быстро схватывала суть дела. Часто она давала прекрасные советы, которым Вилли охотно следовал.
   Однажды им попалось объявление в газете, которое казалось подходящим для Вилли. Требовался мальчик лет пятнадцати, ловкий, способный и честный. Пробыв несколько лет в учении, он получал долю в деле хозяина и становился его компаньоном.
   Это было не место, а клад. Герти сияла, отправляя своего друга по указанному адресу.
   Хозяин, маленький человечек, с хитрым выражением лица и острым взглядом, послушал его некоторое время, потом задал целую кучу вопросов и поставил Вилли в очень неловкое положение, выразив сомнение относительно его способностей и честности. А в конце беседы заявил, что даже при самых лучших рекомендациях он не рискнул бы заключить договор с молодым человеком, если его родители не согласятся принять участие в деле и вложить на его имя небольшую сумму.
   Такой тон вовсе не понравился Вилли; он догадался, что это просто мошенничество или что-то в этом роде.
   Отчаяние овладело мальчиком. Он не решался показаться на глаза матери и прямо прошел к Труману. Был рождественский сочельник. Дома была одна Герти. Замирающее пламя камина и последние отблески вечерней зари слабо освещали комнату. Герти собиралась делать печенье к чаю. Она вышла из кладовой с чашкой муки в руках, когда Вилли бросил свою фуражку на скамью и сел, обхватив голову руками. Герти тотчас же поняла, что бедный мальчик потерпел новую неудачу. Безмолвный приход был так необычен для него, так странно было видеть его красивую голову склоненной под тяжестью горя и всю его фигуру, усталую и будто постаревшую, что Герти стало ясно, что его сердце готово разорваться. Отложив в сторону кружку и тихо подойдя к нему, она с беспокойством тронула его за руку. Дружеское прикосновение и сочувствующий взгляд оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения мальчика. Он уронил голову на стол; спустя мгновение раздались тяжелые рыдания, раздиравшие душу Герти. Она часто плакала, и это было естественно; но Вилли, всегда такой веселый и жизнерадостный!.. Она никогда не видела, чтобы он плакал, и не думала, что это возможно. Обняв его, она тихо сказала:
   – Это ничего, Вилли, что ты не получил это место; я не думаю, чтобы оно было таким уж хорошим.
   – Я тоже, – отозвался Вилли, приподняв голову, – но что же делать? Я не в силах ничего найти! Но не могу же я сидеть сложа руки!..
   – Ну, нам приятно, что ты сидишь дома.
   – И мне было очень приятно приходить домой, когда я служил у мистера Брэя и кое-что зарабатывал. Тогда я чувствовал, что все рады меня видеть.
   – И теперь мы рады не меньше.
   – Теперь не то, что раньше! – горько воскликнул Вилли. – Теперь мать постоянно смотрит на меня так, точно ждет, что я вот-вот скажу ей, что наконец нашел место. А дедушка – тот, кажется, и раньше считал, что я ни на что не годен!
   – Но ведь ты не виноват, Вилли, что мистер Брэй умер. За что же тебя бранить?
   – Да он и не бранит меня! Мне как раз было бы легче, если б меня бранили. А то сидит вечером в своем кресле, вздыхает и смотрит так, будто говорит: «Ничего, братец, из тебя не выйдет, я всегда это говорил».
   – А я верю, что выйдет! – возразила Герти. – В один прекрасный день ты разбогатеешь. Вот он удивится!
   – Герти! Ах, если бы я когда-нибудь разбогател, я непременно поделился бы с тобой… Но, – разочарованно прибавил он, – это не так просто, как я думал раньше…
   Герти взяла его за руки.
   – Послушай, Вилли, – сказала она, – не думай больше об этом. У каждого есть свое горе, и каждый его превозмогает. Быть может, через неделю тебе будет лучше, чем у мистера Брэя, и мы снова будем счастливы! А знаешь, – она решила переменить разговор, – знаешь, что сегодня вечером исполняется два года, как я здесь?
   – Правда? Разве дядя Тру взял тебя к себе в сочельник?
   – Конечно.
   – Вот так штука! Значит, тебя привел сам Санта-Клаус!
   Оказалось, что Герти ничего не знала о Санта-Клаусе, который приносит детям подарки на Рождество. Вилли начал рассказывать и постепенно увлекся.
   Когда Герти увидела, что интересный рассказ разогнал его грусть, она принялась за свое печенье; глаза ее горели таким задорным огоньком, что Вилли, заметив это, воскликнул:
   – О чем ты думаешь, Герти? Отчего у тебя стало такое лукавое личико?
   – Я думаю, быть может, Санта-Клаус принесет тебе что-нибудь сегодня. И отведет тебя куда-нибудь на службу, где ты будешь хорошо зарабатывать.
   – Только на него и остается надеяться, потому что если я не найду места к Новому году, не знаю, что со мной будет…
   В эту минуту вошел Труман. Старик принес жирную индейку, подарок на Рождество от мисс Грэм. Герти она прислала книгу.
   – А для Вилли, дядя, у тебя ничего нет? – спросила Герти.
   – Как же, есть! Только боюсь, подарок-то неважный. Так, просто записочка!..
   – Записочка? Мне? – удивленно воскликнул Вилли. – От кого же?
   – Не знаю, – ответил Труман, роясь в своих карманах. – Я только повернул на нашу улицу, как встретил человека, который спросил, не знаю ли я, где живет миссис Салливан. Я ему указал дом, а когда он увидел, что я иду туда же, то попросил меня передать эту записочку мистеру Вильяму Салливану, – и он протянул Вилли записку.
   Мальчик громко прочел:
   «Р. X. Клинтон просит Вильяма Салливана быть у него в будущий четверг утром между 10 и 11 часами…»
   – Что это значит? – спросил Вилли. – Я не знаю этого имени.
   – Зато я хорошо знаю, – ответил Тру. – Он живет в том большом каменном доме… Это очень богатый человек, и тут адрес его конторы.
   – Как? Отец тех красивых детей, которыми мы любовались вечером под их окном?
   – Он самый.
   – Для чего же я ему нужен?
   – Для службы.
   – Значит, это место! – воскликнула Герти. – Настоящее, хорошее место, и это Санта-Клаус тебе принес! Ведь я же говорила! О, Вилли, как я рада!..
   Вилли не знал, радоваться ему или нет. Приглашение от незнакомого человека казалось ему в высшей степени странным, и он взял с друзей обещание пока ничего не говорить матери и деду.
   На второй день Рождества Вилли отправился в назначенный час по указанному адресу. Мистер Клинтон, очень любезный и приветливый человек, принял его ласково, недолго расспрашивал и даже не потребовал аттестата. Сказал, что ему нужен мальчик при конторе, и предложил Вилли эту должность. Вилли ответил не сразу.
   Предложение было очень заманчивым и много обещало в будущем. Но мистер Клинтон не упомянул о жалованье, а Вилли не мог работать без вознаграждения, что бы новое место ни сулило в будущем.
   Увидев нерешительность мальчика, мистер Клинтон спросил:
   – Быть может, мое предложение вам не подходит? Или же вы уже нашли другое место?
   – О, нет, – ответил Вилли. – Вы очень добры, доверяя работу в конторе незнакомому человеку, и ваше предложение для меня столь же привлекательно, сколь и неожиданно; но до этого я служил у аптекаря и имел определенный заработок, необходимый для поддержки моей матери и деда. Я многим другим местам предпочел бы такую контору, как ваша, сударь, и я надеюсь, что был бы вам полезен. Я знаю также, что есть немало молодых людей, детей богатых родителей, которые были бы очень рады работать у вас без всякого вознаграждения. Я не могу надеяться на жалованье у вас раньше, чем через несколько лет. Конечно, к этому времени я буду с избытком вознагражден опытом и знаниями, которые приобрету в деле, но, к несчастью, сударь, мое положение не позволяет мне поступить как на такую службу, так и на учение в колледже.
   Мистер Клинтон улыбнулся:
   – Откуда, милый юноша, вы это знаете?
   – Я слышал, сударь, от бывших школьных товарищей, которые теперь служат в больших торговых домах, что они не получают вознаграждения, и считаю это справедливым. По той же причине я должен был довольствоваться своим скромным местом в аптеке. Хотя это и не соответствовало моим вкусам, но давало, по крайней мере, возможность содержать себя и помогать матери-вдове и деду, который уже стар и беден.
   – А кто ваш дедушка?
   – Мистер Купер, псаломщик в церкви у мистера Арнольда.
   – Купер? Да, да, я его знаю… Ну, так вот что: мы действительно не даем жалованья мальчикам при конторе, это совершенно верно, и тем не менее к нам охотно идут на службу. Но я слышал о вас хорошие отзывы и думаю, что буду доволен вами. Я дам вам то же жалованье, какое вы получали у мистера Брэя; если вы будете стараться, то потом и прибавлю… Так вот, если вы согласны, то с первого января можете приступить к работе.
   Вилли поблагодарил мистера Клинтона и поспешил домой.
   Старший конторщик, который присутствовал при этом разговоре, нашел, что Вилли слишком сухо поблагодарил хозяина. Но мистер Клинтон следил за выражением лица мальчика и понял, что тот просто не смог выразить свою признательность словами.
   И ему припомнилось то далекое время, когда он сам пришел в Бостон искать работу, чтобы содержать свою мать. С тех пор прошло больше двадцати лет; старушка мать давно в могиле; на его лице пролегли морщины – следы трудов и забот, но как живо припомнилось ему то восторженное письмо, которое он послал матери, чтобы порадовать ее известием: после долгих неудач он наконец нашел место. Нет, он не счел Вилли неблагодарным. И недаром пробудились в нем эти далекие воспоминания!..
   Ничто не сравнится с восторгом доброй миссис Салливан, когда она услышала эту чудесную новость. Мистер Купер и Герти радовались, но каждый по-своему: усталые глаза старика горели необычным для него огнем надежды, а девочка, как маленькая сестра, гордилась тем, что другие тоже оценили достоинства ее брата. Дядя Труман, похлопывая мальчика по плечу, приговаривал:
   – Вот видишь, мистер Вилли, нечего было падать духом! Я ведь не раз говорил дедушке, что дело скоро опять пойдет на лад!
   Кто рассказал мистеру Клинтону о Вилли, так и осталось неизвестным. Миссис Салливан перебрала всех своих знакомых, думала то на одного, то на другого, но так ничего и не решила.
   Пришлось согласиться с Герти, что Вилли помог Санта-Клаус.

Глава XV
Ангел-хранитель

   – Посмотри, Белла, – говорила одна молоденькая девушка другой, – вон опять та девочка, которую мы встречаем каждый день по дороге в школу. Мне она очень нравится. Посмотри, как она ласково говорит с этим старичком.
   – Но, Китти, ты всегда любуешься тем, что все находят безобразным.
   – Безобразным? – рассердилась Китти. – Наоборот, по-моему, она прелестна! Посмотри, когда они поравняются с нами, какой у нее кроткий взгляд, когда она говорит со стариком. Хотела бы я знать, что с ним. Как его рука дрожит! Та самая, которую поддерживает девушка…
   – У нее очень красивые глаза, это правда, – согласилась Белла, – но в ней нет ничего особенного. И чего это она все время гуляет по улице с этим стариком; он едва-едва ходит, а ей солнце светит прямо в лицо. Я ни за что не стала бы так прогуливаться!
   – О, Белла! – воскликнула Китти. – Как можно так говорить! Мне так жаль старичка!..
   – Ну, – возразила Белла, – если начать всех жалеть, так больше ничего и делать не останется! Смотри, вот идет Вилли Салливан, папин конторщик. Я остановлю его и заговорю!..
   Но Вилли шел очень быстро. Поравнявшись с девушками, он вежливо поклонился.
   – С добрым утром, мисс Изабелла, мисс Китти, – поздоровался он и, прежде чем они успели произнести хоть слово, был уже далеко.
   – Смотри, Белла, – заметила Китти, обернувшись, – он догнал старика и мою девочку. Смотри, смотри, он взял старика под руку, и они пошли втроем. Странно!..
   – Ничего странного, просто, наверное, он с ними знаком. Пойдем скорей, а то опоздаем на урок.
   Нетрудно угадать, что этот старик с девочкой были не кто иные, как Труман Флинт с Герти. Но теперь роли переменились: бедная, покинутая сиротка, которой он заменил и отца, и мать, стала его опорой и утешением.
   У дядюшки Трумана случился удар, и он больше не может ходить один. Если он не гуляет под руку с Герти, то целыми днями сидит в своем кресле. Прошло почти пять лет с тех пор, как он взял к себе девочку; едва она успела подрасти и окрепнуть, как пришел ее черед поддерживать старика. С утра до ночи ходила она за ним, занималась хозяйством; Герти работала без устали и действительно сделалась отрадой его немощной старости, его последних дней…
   Случилось это два месяца тому назад. Правда, уже раньше здоровье Трумана пошатнулось; он прихварывал, но мог еще работать. Но однажды утром Герти вошла к нему и очень удивилась, что он еще не встал. Она подошла к постели, заговорила с ним, но Труман не отвечал. В ужасе она кинулась к миссис Салливан.
   Пришел доктор и сказал, что это паралич. Некоторое время боялись, что Труман не встанет. Однако он стал понемногу поправляться; к нему вернулась речь, и недели через две он уже мог с помощью Герти вставать.
   Доктор советовал ему как можно больше двигаться. Поэтому каждое утро в хорошую погоду, пока еще не было жарко, Герти отправлялась с ним на прогулку. Заодно она обычно покупала все, что ей было нужно для хозяйства, чтобы потом не выходить и не оставлять Трумана одного.
   В это утро Вилли догнал их и проводил до лавки, где Герти покупала провизию. Усадив Трумана, он отправился в свою контору, а Герти подошла к прилавку, чтобы взять, что нужно к обеду. Она отложила кусок мяса и только мельком взглянула на овощи: надо было быть экономной; нечего и думать о зеленом горошке, который так любил Труман.
   – Сколько стоит мясо? – спросила она у мясника.
   Сумма, которую он назвал, была так мала, что Герти показалось, будто он увидел содержимое ее кошелька и прочел ее мысли.
   Протягивая ей сдачу, продавец нагнулся к ней через прилавок и тихонько спросил, какая пища рекомендована мистеру Флинту доктором.
   – Ну, например, зеленый горошек ему можно? Я только что получил его из деревни и с удовольствием пришлю вам.
   – Доктор сказал, можно все питательное, – ответила Герти.
   – Я не сомневаюсь, что зеленый горошек доставит ему удовольствие.
   – Я очень благодарна вам, – сказала Герти, – он страшно любит зеленый горошек.
   – Отлично! Я пришлю вам, он очень хорош!
   Мясник быстро отвернулся к другому покупателю, и Герти надеялась, что он не заметил, как она вспыхнула и что на глазах у нее выступили слезы.
   Труман, у которого сохранился прекрасный аппетит, вкусно пообедал и заснул, сидя в своем кресле.
   Когда он проснулся, Герти прыгала возле него и радостно кричала:
   – Дядя Тру, мисс Эмилия пришла нас навестить!
   – Благослови вас Бог, милая барышня! – поздоровался Тру, силясь приподняться и сделать несколько шагов ей навстречу.
   – Не вставайте, пожалуйста, мистер Флинт, – сказала Эмилия, угадав его движение, – ведь вам это трудно. Дай мне стул, Герти, я сяду поближе к мистеру Флинту.
   – Вот, мисс Эмилия, – промолвил Труман, – я уже не тот, каким вы знали меня раньше; похоже, мне недолго осталось жить…
   – Я так огорчена, что ничего об этом не знала. Только сегодня Георг, наш кучер, увидел вас с Герти в лавке и, вернувшись на дачу, рассказал мне. Я уже побранила Герти, что она мне не написала.
   Герти стояла у кресла Тру, лаская своими тонкими пальцами его седые волосы. Когда Эмилия упомянула ее имя, Тру повернул к ней голову. Сколько любви было в его взгляде! Герти потом никогда не забывала его…
   – Ну зачем было вас беспокоить. Никакие доктора и сиделки не сделали бы для меня больше, чем это милое дитя. Когда пять лет тому назад я взял ее к себе, думал ли я, что так скоро свалюсь и буду нуждаться в ее помощи?
   – О, дядя, голубчик! – воскликнула Герти. – Я все готова сделать, чтобы ты был снова здоров!
   – Знаю, знаю, дитя мое. Но на все воля Божья… А уж вас, мисс Эмилия, – сказал он, помолчав, – мы оба должны благодарить. Я любил свою птичку, но был неразумен и мог бы испортить ее. Вы лучше знали, что хорошо и для нее, и для меня. Если бы кто-нибудь сказал мне шесть лет тому назад, что я стану беспомощным стариком, прикованным к креслу, не зная, кто прокормит меня и моего птенчика, я ответил бы, что никогда не перенесу такого горя. Но эта малютка сумела научить меня бодрости и терпению. Когда я в первый раз после удара смог заговорить и выразить свою мысль, я был так взволнован, думая о своем положении и нужде, которая ожидала Герти, что мне стало еще хуже. «Что мы будем делать? – говорил я. – Что с нами будет?» И тогда она шепнула мне на ухо: «Дядя Тру, Бог не покинет нас!» А когда, забыв ее слова, я снова спросил: «Кто же теперь накормит и оденет нас?» – она опять ответила: «Бог поможет нам». Когда же ночью, в тоске, думая о своем ребенке, я, забывшись, сказал вслух: «Кто позаботится о Герти, если я умру?», эта моя милая крошка, которую я считал спящей в ее постельке, положила голову рядом с моей и сказала: «Дядя Тру, когда меня выгнали на улицу темной ночью, и я никому не была нужна, и у меня не было ни родных, ни крова, вы пришли ко мне; теперь же, если я не умру вместе с вами, найдется еще кто-нибудь, кто позаботится обо мне». После этого, мисс Эмилия, я больше не отчаивался. Эти слова глубоко запали в мою душу и принесли ей мир. Я думал: если я буду жить и сохраню силы, Герти сможет еще долго ходить в школу и многому научиться, потому что у нее большие способности и охота к учению. Ведь это слабое дитя, и я не мог допустить мысли, что ей придется тяжелым трудом добывать себе кусок хлеба; мне кажется, она не создана для этого. Я питал надежду, что она вырастет и станет учительницей, как мисс Браун. И я перестал мучиться. Я знаю, что все к лучшему – как она сказала.
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать