Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Шпионские игры

   Миссия в Венесуэле закончилась для агента Киры Страйкер провалом и ранением. После излечения она попадает в специальный аналитический отдел ЦРУ «Красная ячейка», которому поручаются операции самой высокой важности. Джонатана Берка, назначенного Кире в напарники, коллеги недолюбливают за его неординарные методы и привычку всегда оказываться правым, не задумываясь о политических последствиях.
   А тем временем Китай тайно создал оружие первого удара. Теперь он готов силой подкрепить свои претензии на Тайвань. Если не будет раскрыт секрет «Смертоносного жезла», локальный конфликт может перерасти в Третью мировую войну.


Марк Хеншоу Шпионские игры

   Жанне – за идею,
   а также Расселу, Адаму и Натали —
   за поддержку
   В течение столетий Китай был одной из развитых цивилизаций, опережая весь остальной мир в области искусства и науки, но в XIX и в начале XX века в стране начались массовые беспорядки, острая нехватка продовольствия, Китай проигрывал в войнах, его территорию оккупировали другие государства.
   После Второй мировой войны коммунисты во главе с Мао Цзэдуном установили авторитарное социалистическое правление, которое обеспечивало суверенитет Китая, однако строжайшим образом контролировало жизнь простых людей и стоило жизни десяткам миллионов.
   После победы коммунистического режима на материке в 1949 году два миллиона националистов во главе с Чан Кайши бежали на Тайвань. В течение последующих пятидесяти лет там происходили демократические изменения, и в 2000 году власть на Тайване мирным путем перешла от Китайской национальной народной партии (Гоминьдан) к Демократической прогрессивной партии.
   Главной политической проблемой для обеих стран остается вопрос о возможном объединении.
Информационный бюллетень ЦРУ

Пролог

Сантьяго-де-Леон-де-Каракас
Боливарианская Республика Венесуэла
   В этом году от наводнений погибли еще человек десять – безымянные каракенос, обитатели бедных районов, разбросанных на холмах вокруг столицы. Оползни, пропахавшие трущобы неделю назад, сбросили мертвецов в бетонное русло канала, который разделял Каракас на две части и с трудом удерживал реку Гуайра в ее берегах. Канал до краев был заполнен грязной декабрьской водой, перемешанной с отбросами с тех улиц Каракаса, что теснились между холмами и центром города. В реку постоянно летели брызги от проносившихся над ней автомобилей, придавая странный оттенок шуму бурлящего потока, будто сам Господь рвал на части листы бумаги. Под этим участком автострады имени Франсиско Фахардо коричневая вода казалась почти невидимой в лунном свете. Тени превращали граффити на стенах канала в молчаливых чудовищ, которые наблюдали за наводнением, готовые посмеяться над глупцом, который рискнет приблизиться к кромке воды.
   Кира Страйкер устало брела вдоль северного берега реки, держась подальше от замусоренной набережной, чтобы ненароком не упасть в воду. Стены канала были слишком крутые, а течение в нем слишком быстрое, чтобы суметь выбраться, и вариантов в этом случае было только два: сразу захлебнуться в грязной воде или утонуть по пути в Карибское море. Кира дала себе слово, что, если придется умереть, ее смерть будет не такой.
   Здесь к ней легко мог подкрасться враг. Она давно перестала предполагать, откуда на нее набросятся из засады, – таких мест было слишком много, а река – идеальный способ убить сотрудника ЦРУ и без особых хлопот избавиться от тела, если подобное желание вдруг возникло бы у СЕБИН[1], Боливарианской службы разведки. Пока они не позволяли себе столь опрометчивых поступков, но ее исчезновение можно было легко объяснить высоким уровнем преступности в Каракасе. Полиция, такая же продажная, как и гангстеры, просто отмахнулась бы от представителя посольства, если бы он обратился с заявлением о пропавшей. «Женщина гуляла одна в темном баррио?[2] Американцам следует быть осторожнее» – вот и все, что бы они сказали.
   Заплетенные в косу светлые, но грязные волосы Киры уже намокли под моросящим дождем, и она сунула руки в карманы, чтобы хоть они остались сухими. Дождь загнал большинство местных жителей в дома, и она чувствовала себя в еще большей опасности. Высокая блондинка в джинсах и коричневой кожаной куртке в этом городе выделялась в уличной толпе. Впрочем, могло быть и хуже. Многие из ее товарищей по «Ферме» получили назначение в Африку или на Ближний Восток – места, каждое по-своему смертельно опасные для американцев, она смогла бы там скрыться разве что под абайей[3]. А в Каракасе жизнь вполне цивилизованная, его обитатели гораздо дружелюбнее, чем правительство, относятся к американцам, так что столица Венесуэлы представляет собой хоть и враждебное, но не смертоносное окружение, и это позволяет совершенствовать свое мастерство – по крайней мере, в светлое время суток.
   Пробираться же по улицам столицы под покровом ночи – совсем другое дело.
   Речь шла о самой обычной встрече – так, по крайней мере, утверждал шеф резидентуры. Однако Кира была далеко не единственной, кто считал Сэма Ригдона дураком. Ригдон позволил агенту-информатору, высокопоставленному сотруднику СЕБИН, самому выбрать место и время встречи. Агент заявил, что знает город лучше любого американца – что, вероятно, соответствовало действительности, но в данном случае не имело значения, – и Ригдон согласился. Кира покинула «Ферму» ЦРУ около полугода назад, но даже она понимала, что идти на поводу у агента в подобных вопросах просто глупо. А в их деле глупость – синоним опасности и очень быстро может привести к гибели.
   – Этот человек предоставил нам ценную информацию, – сказал Ригдон, но его заявление было по меньшей мере сомнительно.
   Сигары и карибский ром агента оказались куда лучше, чем предоставленные им сведения. Кира пыталась взывать к разуму Ригдона, что для нее было довольно смелым поступком. Начальники резидентуры ЦРУ считали себя корольками: в их власти было вышвырнуть из страны любого младшего сотрудника. Некоторые, не отличавшиеся постоянством, находили для этого самые разные причины, но Ригдона, при всем его высокомерии, нельзя было назвать непредсказуемым, а это еще хуже. Человек импульсивный может, по крайней мере, осознать свою ошибку. На сторону Киры встали некоторые старшие сотрудники, и, сидя перед закрытой дверью кабинета Ригдона, она слышала доносившиеся оттуда громкие голоса. Но шеф лишь раздраженно отмахнулся.
   – Агент остается на нашей стороне и продолжает работать на нас, – заявил он. – Его лояльность гарантирует вашу безопасность.
   Кира была уверена, что никогда еще не слышала подобной глупости.
   И вот теперь она оказалась на улице одна и без оружия: СЕБИН не объяснишь, зачем ей «глок». Надо быть предельно осторожной, но в уши врывался шум автострады и плеск стремительно текущей воды, а в неверном свете уличных фонарей обнаружить слежку не так-то просто. Любой путь к месту встречи из всех возможных не вызывал у нее энтузиазма.
   Кира обругала себя за трусость и за то, что не отказалась выполнять приказ Ригдона.
   Наконец после часа ходьбы впереди показался пешеходный мост – больше похожий на недостроенное временное сооружение из металлической решетки, метров двадцать в длину и два в ширину, вероятно проржавевший насквозь за годы захлестывавших его наводнений. Кира не удивилась бы, увидев, что его поддерживает виноградная лоза.
   В десяти метрах от моста Кира наконец заметила сквозь деревья силуэт агента, но не смогла различить никаких подробностей. Освещения на мосту не было: то ли лампочки перегорели, то ли проводка. Она увидела, как огонек сигары поднялся ко рту агента, на долю секунды разгорелся сильнее, полетел в воду и исчез.
   В том месте, где ближе к мосту заканчивался тротуар, горел фонарь. Кира встала так, чтобы свет падал у нее за спиной. Агент мог видеть ее силуэт, но не лицо.
   Затаив дыхание, она огляделась. Фонарь освещал ряд деревьев впереди, но дальше было темно. Ни движения, ни звука – только шум воды и шоссе.
   Что-то было не так. Но что именно?
   Агент увидел ее и повернулся. Вне всякого сомнения, он ее заметил. Достал еще одну сигару, щелкнул зажигалкой, и Кира на мгновение увидела его лицо. Нахмурившись, он спрятал зажигалку в карман. Агент мог различить ее в темноте, но Кира была уверена, что он ждал мужчину, а не женщину.
   И тут он сделал то, чего делать не следовало.
   Он помахал ей, приглашая подойти ближе.
   Кира сжала кулаки, пытаясь успокоить нервы. С бесстрастным выражением лица, слегка наклонив голову, она лихорадочно обдумывала ситуацию. Ей потребовалась лишь доля секунды.
   «Ты меня не знаешь», – решила она.
   Они никогда прежде не встречались, и Кира не была его связным. Агент, которого больше всего беспокоит собственная безопасность, отнесся бы с подозрением к незнакомцу, пришедшему на встречу в уединенное место. Кира могла оказаться просто туристкой, хотя в такое время и в таком месте это маловероятно, или, что больше похоже на правду, сотрудником венесуэльской службы безопасности, так что для него логичнее было бы не обращать на нее внимания, как на обычного прохожего. Это в ее задачу входило дать ему заранее условленный сигнал, подтверждая, что она и есть та самая, кого он ждет, и что за ней нет слежки. Затем агент должен был ответить ей своим условным сигналом. Он нарушил это элементарное правило.
   «Нервничаешь?»
   Это было единственным объяснением его поведения. Он опытный сотрудник СЕБИН, профессионал. Но сейчас просто забыл о том, чему его учили.
   «Почему ты нервничаешь?»
   Вариантов было два. Либо он подозревал слежку, но тогда он должен был дать ей знак. Или он точно знал о слежке, но тогда ему вообще не надо было приходить. Оба варианта предполагали, что это предатель, которому в случае ареста грозит заключение или смертная казнь.
   Но если ему ничто не угрожало, значит он нервничал по какой-то совершенно иной причине.
   «Ты пришел, амиго. Не подал сигнал. И нервничаешь».
   СЕБИН здесь. Но агент все равно хотел, чтобы она шагнула на мост.
   Он не боялся, что его схватят. Боялся, что не схватят ее. Что в финале игры, ставкой в которой был он сам, его ждет поражение.
   И тут Кира все поняла – настолько отчетливо, как будто все уже случилось.
   Венесуэльский «эль президенте» имел полную власть над судами. В том, что арестованного сотрудника ЦРУ обвинят во всех мыcлимых и немыслимых грехах, можно не сомневаться. Ее бы использовали, чтобы добиться извинений и уступок от США. Президент сделает публичным процесс, который затянется на недели, а возможно и месяцы. Он захотел бы поставить на колени ее, ЦРУ, Соединенные Штаты. Он заявил бы, что ее арест – доказательство того, что США хотят его свергнуть, возможно, убить, и все для того, чтобы прибавить себе популярности в глазах союзников здесь и за рубежом. Он объявил бы каждого американца в посольстве персоной нон грата и в наказание выслал бы их из Венесуэлы. А когда бы все закончилось, вовсе не обязательно, что из страны выслали бы и ее. Он держал бы ее на виду, как запылившийся трофей, – скорее на злость врагам (единственному врагу), чем на радость союзникам.
   Подобно тому как северокорейцы держали военный корабль США «Пуэбло» в порту Вонсан, СЕБИН держал бы Киру Страйкер в тюрьме Лос-Текес.
   Агент замер с поднятой рукой. Он понял свою ошибку.
   Ближайшая конспиративная квартира была в шести кварталах.
   Кира бросилась бежать.

   Из темноты высыпали штурмовые отряды СЕБИН – люди в черных масках, шлемах и бронежилетах, вооруженные пистолетами и карабинами. Все что-то кричали по-испански. Три отряда, человек по шесть в каждом, заняли позиции по обеим сторонам моста среди деревьев, где темнота обеспечивала им почти идеальное прикрытие. Прямо на середине моста неожиданно возник еще один отряд солдат, которые до этого лежали в узком пространстве под грязной решеткой. Наверняка их было больше, – вероятно, наблюдатели сидели в ближайших зданиях и даже на крышах. Кира оказалась бы в ловушке, едва ступив на мост.
   Первый отряд, прятавшийся под мостом, пытался выбраться из-под решетки. Мост был узкий, а их снаряжение – довольно громоздкое. Им требовалось секунд тридцать, чтобы добраться до берега.
   Второй отряд находился на другой стороне реки, в двадцати метрах от Киры. Они были уже на мосту, но вылезавшие из-под решетки преградили им путь. Второй отряд не мог начать действовать еще почти минуту.
   Третий отряд на ее стороне моста расположился в самом низу набережной, прямо над каналом и за деревьями, всего в десяти метрах, но, чтобы добраться до Киры, им приходилось продираться сквозь заросли, которыми был покрыт земляной вал. Ближайший солдат мог выбраться наверх за три секунды, но было уже слишком поздно. С Кирой их разделяло тридцать метров.
   Она бежала изо всех сил, и никто из солдат, которым мешало оружие и амуниция, не мог ее догнать. Устремляясь к переулку слева от нее, Кира молилась, чтобы в темноте не оказалось еще одного отряда.
   Свернув за угол, она не увидела света в конце переулка.
   «Нет света – нет СЕБИН, – поняла она. – И выхода тоже нет».
   Попытавшись затормозить, она поскользнулась на грязном бетоне и поняла, что сейчас ударится о стену. Выставив перед собой руки, чтобы смягчить удар, оттолкнулась от стены и снова побежала.
   От второго переулка ее отделяло еще метров десять, которые она преодолела за три секунды и вдруг увидела, как стоявший за углом человек в черном начал поднимать оружие. Кира продолжала бежать так быстро, как только могла, и не смогла бы остановиться по его приказу, даже если бы захотела. Подняв руку, она ударила его по горлу ребром ладони, а он толкнул ее на мокрую землю. Но солдату пришлось намного хуже. От ее удара он не удержал равновесия и, опрокинувшись, рухнул на бетон, сломав ребра, ключицу и порвав сухожилия на руке. Вряд ли в ближайшие месяцы он сможет снова поднять оружие.
   Шум автострады нарушили отрывистые щелчки.
   «Идиота!» – крикнул кто-то по-испански.
   Кира метнулась в темноту, молясь, чтобы не налететь на кучу мусора, бездомного или какие-нибудь отбросы.
   Она услышала позади шаги – ей показалось, не меньше шести человек, – но она не стала оборачиваться. Судя по звуку, они вошли в тот самый переулок, из которого она только что выбежала.
   Кира слегка замедлила бег. Перевалило за полночь, и улицы были почти пустынны. Свернув направо, она продолжала бежать, не совсем уверенная, куда именно направляется. Впереди, метрах в двухстах, находился «Эль мусео де лос ниньос» – Детский музей, куда она и понеслась. Кира тяжело дышала, сердце отчаянно колотилось в груди. Одна рука почему-то онемела.
   Она добралась до музея – странного творения современной южноамериканской архитектуры, с тысячами граней, в окружении деревьев, киосков и табличек: тут было множество мест, где беглец мог оторваться от преследователей. Кира побежала вокруг здания. Шаги теперь слышались на еще большем отдалении, почти теряясь на фоне шума редких машин. Где-то завыла сирена, и Кира подумала, что бы это могло значить. Штурмовые отряды наверняка вызывают подкрепление по закодированным радиоканалам. Пока что ей удалось ускользнуть, но, если погоня затянется, они наверняка будут преследовать ее на машинах. Ничего не оставалось, как попытаться сбить их со следа.
   Кира пересекала территорию музейного комплекса так быстро, что едва успевала огибать углы. Наконец она выбежала на улицу.
   Четыре квартала до конспиративной квартиры.
   Нужно было подальше уйти от преследователей, чтобы никто не видел, как она входит в дом, где находится конспиративная квартира: иначе ее быстро обнаружат. Кира свернула направо, на авениду Боливар – восьмиполосную магистраль с деревьями по обеим сторонам и бетонным разделителем посередине. Улица была хорошо освещена, что могло выдать Киру, как только солдаты выбегут из переулка. К этому моменту нужно оказаться на другой стороне. В столь ранний час движение небольшое – еще не было сплошного потока машин, ползущих в пробке.
   Она очень сильно жалела, что у нее нет «глока».
   Увидев достаточно широкий промежуток между машинами, Кира подождала, пока они не подъедут ближе, резко повернулась и выскочила на дорогу. Чтобы пересечь восемь полос, ей потребовалось почти три секунды. Время она рассчитала точно, и поток машин сразу сомкнулся за ее спиной. Преследователям пришлось бы искать другой промежуток между автомобилями, рискуя быть сбитыми. Кира снова повернула направо, побежала на север по боковой улице, до перекрестка с авенидой Мехико, после чего свернула на восток. Ноги и легкие пылали огнем, правую руку она не могла поднять выше живота.
   Три квартала до конспиративной квартиры.
   Авенида поворачивала на северо-восток. Впереди справа показалась Национальная галерея искусств. Оглянувшись, Кира никого не увидела. Вероятно, они все еще пытались вклиниться между машинами на авениде Боливар. Побежав налево между двумя высокими зданиями, она нашла подворотню и прислонилась к колонне, чтобы перевести дыхание. Не хотелось надолго останавливаться, но бежать было все труднее. Рука заныла, и Кира стала осознавать, что силы ее на исходе. Из груди вырывалось судорожное дыхание, подошвы кололо иголками. Наверное, она пробежала целую милю за шесть минут, и физическое напряжение начинало сказываться.
   Кира посмотрела вдоль авениды, но там никого не оказалось. Она прислушалась. Вдали раздавался визг автомобильных покрышек, – видимо, машины неслись на большой скорости. Ступив на тротуар, Кира снова побежала, на этот раз на север.
   Два квартала до конспиративной квартиры.
   За следующие сто метров она встретила лишь нескольких прохожих. Оглянувшись, не увидела никаких признаков, что ее все еще преследует СЕБИН, и понемногу стала успокаиваться. Они наверняка потеряли ее из виду и теперь смогут обнаружить только в том случае, если заметят из машины или если она сама совершит ошибку. Но такой радости она им не доставит.
   Добежав до авениды Урданета, Кира посмотрела на запад, в сторону многоэтажного здания. Бросилась туда, почти шатаясь: ноги начинали отказывать. Бросив взгляд вдоль переулка, увидела автомобиль, который слишком быстро ехал по параллельной улице. Они уже близко.
   Один квартал до конспиративной квартиры.
   Шум машин стал еще слышнее. Силы стремительно оставляли ее – быстрее, чем она ожидала. На улице нельзя было оставаться, иначе одна из машин ее обнаружит. Боль в руке усилилась, словно шла откуда-то из глубины кости, и все труднее становилось не обращать на это внимания.
   Добравшись до угла здания, Кира побежала по боковой улице. Конспиративная квартира на четвертом этаже, и в здании есть служебный вход с восточной стороны. У двери она нашарила в кармане джинсов ключи, которые тайком дал ей заместитель шефа резидентуры, перед тем как она отправилась на встречу. Руки были мокрые от дождя и сильно дрожали. Пальцы на правой руке не слушались, пришлось взять ключи в левую.
   Наконец удалось вставить ключ в замок, дверь открылась, и Кира ввалилась внутрь, заперла дверь и прислонилась к стене.
   Она знала, что опасность еще не миновала. Но на улице ее не было, и это уже много. Теперь, чтобы ее найти, придется обыскивать квартиру за квартирой больше чем в десяти кварталах. В Каракасе трущобы соседствовали с небоскребами, и в радиус ее поиска попадали десятки тысяч квартир. У СЕБИН нет ее фотографии, чтобы показать местным жителям, и никто не гарантирует, что она уже спасена.
   Четыре лестничных пролета. Легкие и мышцы бедер болели так сильно, что к глазам подступили слезы.
   «Вперед», – приказала себе Кира, не в состоянии о чем-нибудь думать.
   Вход на лестничную клетку был в десяти футах дальше по коридору. Кира доплелась до четвертого этажа, цепляясь за перила здоровой рукой. Едва не повалившись ничком в коридоре, поковыляла к конспиративной квартире. Вокруг никого не было.
   Найдя нужный номер на двери, Кира снова нашарила ключи и сумела наконец открыть дверь. Шагнув внутрь, задвинула засов. Сердце стало биться чуть медленнее. Легкие все еще жгло, но все-таки удалось перевести дыхание. Ноги подкосились, и она едва не рухнула на пол.
   «Опасность миновала», – подумала она.
   Не совсем – но настолько, насколько это возможно.
   Ключи выпали из ее руки на деревянный пол. Оставив их лежать, она нашарила выключатель.
   Квартира была средних размеров – около тысячи квадратных футов. Одна спальня, ванная, гостиная и кухня, везде чисто и минимум мебели. Кира нашла кровать и рухнула на нее без сил.
   Она забыла про свою руку. Но стоило коснуться матраса, как в правом боку взорвалась мучительная боль – такая острая, какой она еще никогда не испытывала. Кира с трудом подавила крик, опасаясь, что ее могут услышать соседи: кто знает, достаточно ли толстые тут стены. Опираясь на здоровую руку, села и начала искать источник боли.
   На кожаной куртке обнаружилась дыра – примерно посередине между плечом и локтем. Кира осторожно стащила куртку, морщась от боли при каждом движении. Темное пятно сзади на руке испугало ее: оно тянулось до самого запястья.
   Кира поняла, что снять рубашку не мучась можно только одним способом. Она достала из кармана универсальный нож, взяла его в левую руку и зубами открыла лезвие. Подсунув его под воротник, разрезала рубашку по плечевому шву и по кругу вокруг плеча. Отрезанный рукав соскользнул с руки и упал на пол, как мокрая тряпка.
   На руке открылась рана с рваными краями, в ней торчали разодранные в клочья мышцы. Кости не было видно из-за крови, а боль она перестала чувствовать от страха.
   «Когда?..»
   До этого мысли Киры были заняты совершенно другими, куда более насущными проблемами, а благодаря выбросу адреналина она даже не заметила огнестрельного ранения. Но теперь, когда рана предстала перед глазами, во всей верхней части тела вспыхнула боль, лишая способности соображать, и Кира едва не вскрикнула.
   Аптечку первой помощи надо было искать в ванной. Кира проковыляла туда, стараясь не шевелить рукой, и нашла под раковиной большой вещмешок. Служба безопасности ЦРУ явно состояла из бывших бойскаутов. Аптечка годилась скорее для зоны боевых действий, чем для столичного города. Пытаясь сосредоточиться в тумане, которым заволокло глаза, Кира нашла то, что нужно было в первую очередь, – марлю и шприц с морфином. Воткнула иглу в руку прямо над раной, снова сжав зубы, чтобы не закричать. Нажала на поршень, вытащила иглу. Эти десять секунд показались ей самыми длинными в жизни.
   Рука начала неметь, Кира наконец перестала дрожать и немного расслабилась. Почувствовав, что боль уходит, она решилась закончить оказание медицинской помощи самой себе. Свернув тампон из марли левой рукой – другую она не чувствовала, – затолкала его в рану. Кровотечение почти сразу прекратилось.
   Морфин подействовал быстро. Кира не проверила дозу, когда делала укол, но, похоже, ее вполне хватило. Может быть, даже более чем.
   Она замотала руку марлей, чтобы тампон не выпал из раны. Повязка получилась небрежная, но морфин помог сосредоточиться, и она затянула два узла.
   Шатаясь, вышла из ванной и едва не упала, не добравшись до кровати. Из последних сил повалившись на матрас, перевернулась на спину. Пошарив в карманах куртки, нашла закодированный мобильный телефон, который дал ей заместитель шефа резидентуры два часа назад.
   Кира знала, что морфин и слабость вот-вот ее одолеют и она лишится чувств. Оставалось не больше минуты на звонок, прежде чем она провалится в забытье. Рука полностью онемела.
   За окном завыли две сирены. Кира не могла оценить расстояние, но, похоже, они доносились из разных мест.
   «Опасность», – подумала она.
   Кира не знала, где именно солдаты СЕБИН видели ее в последний раз и, соответственно, где теперь сосредоточены их поиски. Они могли быть совсем рядом, перемещаясь от здания к зданию, с этажа на этаж. СЕБИН мог ворваться в дверь конспиративной квартиры. Они могли быть в коридоре, на лестничной клетке. Стены для них не преграда.
   Ей вдруг показалось, что комната начала сжиматься. Паника нарастала, и к ней добавилось напряжение последних минут. Здоровая рука начала дрожать, на этот раз не от шока или боли.
   «Опасность».
   Кира нажала кнопку вызова единственного сохраненного в телефоне номера.
   Вызов прошел. Голос на другом конце принадлежал американцу.
   – Оператор слушает.

Глава 1
Два месяца спустя
Воскресенье, день первый

Парк Бэйхай, Пекин
Китайская Народная Республика
   Из бесчисленных парков Пекина Пионер больше всего любил именно этот. Здесь в уединении жили императоры еще тысячу лет назад, когда христиане проигрывали Священную войну. Природные красоты парка казались ему уникальными, а на берегах озера Тайе было хорошо даже зимой, когда ледяной ветер, дующий из Сибири, пронизывал тонкое пальто, заставляя поеживаться. Сегодня он провел здесь на холоде целый час, глядя, как волны накатывают на камни. Впрочем, медитацией это назвать было нельзя: он наблюдал за немногими людьми, которые появлялись у озера, невзирая на ветер. Непрекращающиеся слухи о «кроте» в рядах министерства общественной безопасности – Гон ан бу – привели к очередной внутренней чистке. Пионера это всегда беспокоило, но подобные расследования случались и прежде, и его не трогали.
   Он не отказал себе в удовольствии поужинать. Пионер постоянно совершал ошибку, посещая ресторан «Фаншань», но дисциплина его каждый раз подводила. Демонстрировать свое богатство было рискованно. Здесь обедали президенты и премьер-министры. Цены по местным стандартам были высокие – почти триста юаней за сегодняшний ужин, и это еще не за самое дорогое блюдо, которое ему случалось заказывать. Единственная трата, которую он позволял себе из тех средств, что ему платило ЦРУ. Все остальное лежало на счету в «Уэллс Фарго банке» в Соединенных Штатах и мало что для него значило – он не сомневался, что никогда не доживет до того дня, когда сможет воспользоваться этими деньгами. Предателям в Китайской Народной Республике не полагалось последнего ужина на свой выбор. И если уж его рано или поздно арестуют, а значит и казнят, то до этого он насладится яствами, достойными императора. По крайней мере, так он обманывал самого себя. На самом деле так у него просто появлялась возможность на чем-то сосредоточиться. Он предал свою страну, чем вовсе не гордился, и поэтому каждый раз перед встречей со связным сидел за столиком, пытаясь заглушить чувство вины. Это стало для него так же привычно, как запивать еду зеленым чаем.
   Покончив с жареными креветками и крабовым мясом, он потянулся к чашке с чаем. Уже вот-вот надо было уходить, и он мысленно отсчитывал оставшиеся до встречи минуты. Подобные мгновения он всегда ненавидел. Тиканье крошечных часов в голове казалось не громче шепота, но отчего-то могло заглушить все другие мысли. Эта безжалостная молчаливая пытка продолжалась уже двадцать пять лет. Он никогда не забывал о времени, даже когда спал. Чудо, что он до сих пор сохранил здравый рассудок.
   Ресторан был полон лишь наполовину. Снегопад и слякоть прогнали с улиц большинство туристов. Пионер насчитал три столика, где сидели то ли американцы, то ли британцы, столик с корейцами, двух любовников, на вид тайцев, и небольшую группу… турок? Иранцев? Он не мог отличить арабов от персов.
   В дальнем углу Пионер заметил китайца, который ужинал в одиночестве, как и он сам. Где-то он уже видел это лицо… но когда? В силу своей профессии Пионер обладал прекрасной зрительной памятью, но ему потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить. Видел ли он сегодня этого человека? Да, в магазинчике-закусочной семь часов назад, в двух милях от столика, где тот сейчас сидел, – слишком далеко и слишком давно. Могло ли быть случайностью, что этот человек оказался здесь, в «Фаншане»? Возможно, но невероятно.
   – Ваш счет, сэр.
   Официант положил на стол кожаную папку.
   Кивнув, Пионер подождал, пока тот не уйдет, положил внутрь деньги и вышел из-за стола. Он не стал оборачиваться, чтобы проверить, не последует ли за ним знакомый ему человек. Обеденный ритуал завершился, и у Пионера имелись более искусные способы выяснить, не преследуют ли его.
   Заглушив голоса у себя в голове, Пионер вышел в вечерние сумерки, пересек короткий мостик и повернул на восток.
Тайбэй
Китайская Республика (Тайвань)
   Квартира на третьем этаже невыразительного здания в одном из самых старых районов Тайбэя выглядела ничем не примечательной во всех отношениях. Дому было лет сорок, и его окружала небольшая лужайка с живой изгородью и несколькими голыми, покрытыми серым перегноем клумбами, которым предстояло еще несколько месяцев дожидаться появления травы и дикорастущих цветов. Квартира находилась неподалеку от задней лестницы – ее обитатели специально выбрали такое расположение, чтобы ни один посетитель не мог приблизиться незамеченным.
   Здание не создавало для группы капитана Го никаких тактических проблем. Подобные места не были рассчитаны на оборону от вооруженного нападения, и организация их не представляла ни малейшей сложности. К несчастью для тех, кто являлся их целью, конспиративная квартира обеспечивала безопасность лишь до тех пор, пока ее местонахождение пребывало в тайне.
   До восхода солнца оставалось полчаса, и Го хотелось воспользоваться эффектом неожиданности, который с рассветом исчезнет. Он бросил взгляд за деревья, где стояли офицеры из Бюро национальной безопасности, тревожно переминаясь с ноги на ногу и не зная, чем занять руки. Им отчаянно хотелось закурить, чтобы снять напряжение, но огоньки сигарет выдали бы их местоположение и наверняка помешали бы видеть в темноте, так что Го запретил курение. Эти высокомерные придурки распоряжались его людьми так, будто наняли их себе в помощники, и он был рад, что может проявить над ними хоть какую-то власть.
   Старший офицер БНБ уже больше часа разговаривал по закодированному мобильному телефону. Поймав взгляд Го, он что-то невежливо пробормотал в трубку и подошел к капитану.
   – Еще раз повторяю, вы должны применять только резиновые пули, – сказал офицер.
   «Идиот», – подумал Го.
   – Вы можете гарантировать, что наши противники не вооружены?
   Подобно хорошему адвокату, он знал ответ на вопрос еще до того, как его задать.
   Офицер БНБ заскрежетал желто-коричневыми зубами. Он уже отвечал на этот вопрос дважды за ночь, и у него не было никакого желания еще раз унижаться перед этим заносчивым ничтожеством-полицейским, всего лишь на шаг поднявшимся над обычным патрульным, который вряд ли мог оценить всю политическую важность происходящего.
   – Они должны выйти оттуда живыми и невредимыми.
   Закатив глаза, Го нежно провел пальцем в перчатке по предохранителю своего «хеклера», чего федеральный офицер в темноте видеть не мог.
   – В каком виде они оттуда выйдут, зависит от того, как они станут реагировать на наше появление, – сказал Го.
   – Этого требует мое начальство! Живыми! Вы меня поняли? И чтобы ни царапины на их лицах или руках, не говоря уже о трупах.
   Го взглянул на офицера. Тот был крайне возбужден, в глазах сквозило отчаяние. Похоже, за операцией наблюдали с самых верхов, а это означало, что их цели предстоит стать разменной монетой в какой-то очень важной игре. Возможно, их предполагалось обменять на кого-то весьма серьезного – на кого именно, Го знать вовсе не хотелось. Он затребовал у федералов досье на каждого, отказываясь принимать участие в операции без доступа к данным разведки. Трое были китайцами с материка, о принадлежности которых к каким-либо группам ничего не говорилось. Речь могла идти об организованной преступности, но правительство вряд ли пошло бы на сделку с триадами[4]. Еще один был американцем тайваньского происхождения, а Тайвань не стал бы держать в заложниках гражданина своего самого крупного покровителя на Западе. Оставалась лишь одна возможность. Все знали, что на Тайване полно китайских шпионов, и до сих пор правительству хватало ума их не трогать. Бюро национальной безопасности никогда не арестовывало китайских шпионов, опасаясь возможной реакции. Судя по всему, политика поменялась… или кто-то менял ее именно сейчас. Го это не нравилось, но международные отношения с китайцами выходили далеко за пределы его служебных обязанностей.
   – В таком случае пусть этим занимается ваше начальство, – сказал Го.
   – Исполняйте приказ! – Федерал уже почти кричал, привлекая внимание стоявших поблизости как полицейских, так и офицеров БНБ.
   Шагнув вперед, Го наклонился к его лицу.
   – Я не стану подвергать своих людей риску ради чьих-то политических амбиций, – сказал он вполголоса. – Выйдут ли ваши подозреваемые живыми, зависит от того, вооружены ли они и станут ли сопротивляться. Если вас это не устраивает – подумайте еще раз.
   Офицер БНБ глубоко вздохнул и покачал головой:
   – Если мое начальство будет недовольно…
   – С учетом той информации, которую вы дали, я считаю, что принял верное решение, – отрезал Го. – Действуем или нет?
   Федерал покрутил в руке телефон, соображая, не позвонить ли еще раз, но в конце концов спрятал его в карман.
   – Действуйте.
   Повернувшись, Го дал своим знак выступать и отдал тот же приказ по закодированному радиоканалу группе, стоявшей с дальней стороны здания. Люди в черных сапогах, комбинезонах, капюшонах и шлемах двинулись вперед в сумерках раннего утра. Подойдя к кирпичной стене, они приставили к ней переносные лестницы. Двое быстро взобрались наверх, держа голову ниже подоконников, и достали из рюкзаков ломики. Стоявшие внизу извлекли из карманов жилетов свето-шумовые гранаты.
   Го повел свою группу к главному входу, затем поднял кулак, давая команду остановиться. Офицер позади Го обошел его вокруг, опустился на колено на грязный бетон и протолкнул под дверь оптоволоконный кабель. На его конце находилась камера, а офицер держал в руках цветной монитор, экран которого был виден Го. Офицер изогнул кабель вправо. Го никого не увидел. Он слышал голоса из-за двери, но шлем и вязаная шапка заглушали звуки, и он не мог разобрать, о чем они говорят. Стоявший на коленях офицер снова изогнул кабель, поворачивая камеру влево. В ее поле зрения появились трое. Кивнув, Го показал стоявшим позади него три пальца. Офицер убрал камеру и вернулся в строй.
   Достав из жилета гранату, Го выдернул чеку, прижал рычаг и кивнул офицеру с десятифунтовой кувалдой в руках. Офицер с камерой позади строя схватил рацию и что-то прошептал. Офицер с кувалдой размахнулся и с силой нанес удар, разбив замок и вырвав засов из дверного проема со звуком ломающихся на ветру веток. Го швырнул в комнату гранату.
   Сидевшие в первой комнате инстинктивно повернулись в креслах, уставившись на распахнутую дверь. Граната взорвалась со вспышкой в шесть миллионов свечей, одновременно осветив все светочувствительные ячейки на сетчатках их глаз и раз за разом посылая в мозг одну и ту же неподвижную картинку, пока глаза с трудом пытались восстановить зрение. Удар в сто восемьдесят децибел, поразивший их уши миллисекунду спустя, едва не повредил мягкие ткани. Ослепшие и почти оглохшие, они стали шарить вокруг руками, ища опоры.
   Вторая группа разбила складными дубинками окна с другой стороны и бросила гранаты в задние комнаты. Квартира находилась под наблюдением больше недели, пока Го обсуждал с федералами план операции. В квартире было четверо, но только трое в передней комнате. Четвертый скрывался где-то сзади, в полутьме. Го надеялся, что он не спрятался в ванной без окон, которая, как они знали, находилась в задней части квартиры.
   Го услышал, как взорвались гранаты в задней комнате. Он шагнул в квартиру, и за ним черной змейкой последовали остальные, подняв штурмовые винтовки. Сняв с пояса дубинку, Го раздвинул ее и с силой ударил первого обитателя квартиры под колени. Тот упал. За ним последовали второй и третий. Навалившись, Го и его напарник связали им руки гибкими наручниками.
   Го услышал донесшиеся из задней части квартиры крики и щелчки выстрелов – судя по звуку, из девятимиллиметрового пистолета. Подняв оружие, он шагнул в сторону коридора, и тут же раздалась короткая очередь из «хеклера», такого же, как у него. Он двинулся в сторону находившейся справа спальни, глядя в прицел.
   В комнате были трое. Один, в уличной одежде, – работавший на американскую компанию тайванец, который встречался в передней комнате с китайскими шпионами, а остальные двое – люди из группы Го. Гражданский лежал неподвижно, и на его рубашке на груди расплывалось кровавое пятно. Офицеры Го хрипели и задыхались. В валявшемся на полу серебристом термосе зияла дыра, и из нее била струя белого аэрозоля, достаточно сильная, чтобы привести колбу во вращение. Судя по всему, один из людей Го в темноте принял контейнер за оружие и выпустил по нему короткую очередь. Две пули угодили в грудь гражданскому, который был уже мертв, а третья пробила термос, находившийся под давлением.
   Один из офицеров сдавленно захрипел, и Го протянул руку, машинально сделав вдох. Горло обожгло, и он понял, что совершил ошибку. Схватив своего подчиненного за жилет, он потащил его по коридору.
   – Вон! Все вон! – хрипло крикнул он, чувствуя, как распухает гортань.
   Его напарник увидел из передней комнаты, как Го тащит тело, и вызвал по рации «скорую». Выдохнув из легких отравленный воздух, Го попытался сделать вдох. Горло по-прежнему пылало, словно в него вонзались тысячи игл. Не обращая внимания на боль, он бросился назад по коридору за вторым товарищем по команде. О гражданском можно было не беспокоиться – две из трех пуль попали в грудь. Судя по количеству крови на полу, пуля пробила одну из главных артерий, если не сердце.
   Дышать становилось все труднее, горло жгло уже нестерпимо. Го почувствовал, как у него подгибаются колени. Уверенный, что с ним сейчас случится сердечный приступ, он стукнул кулаком по груди, заставляя сердце биться. Один из офицеров взял его под руку и потащил наружу, пока остальные забирали задержанных и своих коллег, потерявших сознание. Го упал на грязный пол коридора и перевернулся на спину.
   – Эвакуируйте всех из здания, – попытался он сказать, но ему это не удалось.
   На языке ощущался вкус крови – ее было много.
   Непострадавшие офицеры стали делать своим товарищам искусственное дыхание. Го сомневался, что они выживут. Перевернувшись на бок, он сплюнул кровь. Аэрозоль, чем бы ни было это вещество, оказался чрезвычайно едким. Го чувствовал, как он разъедает его слизистые, хотя по сравнению с другими вдохнул совсем мало. Даже если у медиков, которые уже бросились к нему, есть противоядие, его товарищи наверняка пострадали куда серьезнее.
   К ним подошли федералы, стали разглядывать лежавших на траве арестованных. Один из федералов достал несколько фотографий для опознания. У всех троих схваченных обильно шла кровь из носа и ушей, но медики заверили, что особого вреда им не причинили. Их удалось взять в плен без видимых повреждений, не считая крови, которую можно смыть, и они не успели надышаться ядовитого вещества, которое вывело из строя группу Го. Идентифицировав личности задержанных, офицер БНБ достал мобильный телефон.
   Врач приподнял голову Го, второй просунул ему в горло трубку. Последнее, о чем успел подумать Го: если федералы знали про термос, им еще предстоит за это ответить.

Глава 2
Понедельник, день второй

Оперативный центр ЦРУ
Седьмой этаж, старое здание штаб-квартиры
Лэнгли, Виргиния
   Ночная смена только началась, и старший дежурный не хотел показывать слабость при подчиненных. Якоб Дрешер был лет на десять старше остальных в оперативном центре, и с каждым годом ночные смены казались ему все тяжелее. Он убеждал себя, что преимущество других заключается лишь в том, что они поддерживают себя ночью крепким кофе. Подавляющее большинство ночного персонала оперативного центра ЦРУ пристрастилось к кофеину и не могло представить, как Дрешер находит в себе силы сопротивляться сну без этого напитка. Одним из бонусов к правительственному жалованью был бесплатный доступ к кофе, который в Лэнгли лился рекой: его присылали сотрудники, работавшие за рубежом, и это были иностранные сорта, по сравнению с которыми местный кофе казался отвратительным пойлом. Но настоящие мормоны не пьют кофе, а Дрешер был мормоном, сыном восточногерманских новообращенных, которые эмигрировали во времена холодной войны, и на этом все споры заканчивались.
   В мире этой ночью было спокойно. В новостях, звучавших с множества плазменных панелей от пола до потолка, говорилось большей частью о банальностях. Изредка поступавшие из резидентур со всех уголков света депеши были скучны во всех отношениях. Если до конца смены все останется по-прежнему, ему нечего будет передать сменщику несколько часов спустя. Дрешер посмотрел на часы, совершая ошибку: не секрет, что пережить ночную смену легче, если не следить за временем. Хотя у него не было доказательств, он готов был поклясться, что Эйнштейн наверняка работал клерком в патентном бюро в ночную смену, иначе ему не пришла бы в голову теория об относительности течения времени. Ночь в критической ситуации могла пролететь в несколько мгновений, но сегодня отсутствие каких-либо событий стало ответом на его молитвы. У Дрешера были планы на выходные, которые на этой неделе, в соответствии с графиком дежурств, выпали на среду и четверг. Он не мог пойти в церковь в воскресенье, чего наверняка не одобрила бы жена, но нуждался в дневном сне. Дрешер в любую минуту мог выпить кофе, но был уже слишком стар, чтобы отказаться от воскресного сна.
   – У меня кое-что есть для вас.
   Девушка-аналитик из Отдела тихоокеанского, латиноамериканского и африканского анализа (ОТЛАА) поднялась из-за стола и направилась по проходу, не сводя глаз с распечатки, которую держала в руке. Дрешер не помнил, как зовут эту молодую латиноамериканку, недавно окончившую какое-то учебное заведение в Калифорнии. Он забыл ее имя, едва его услышал. Фактически он давно уже оставил попытки запоминать имена большинства своих подчиненных, привыкнув обозначать их названием отдела. Персонал оперативного центра слишком часто менялся: молодые сотрудники стремились получить повышение и не задерживались здесь дольше нескольких месяцев.
   – Или дайте мне сто трупов, или я не желаю ничего слышать, – проворчал Дрешер. – Если речь о Европе, то хотя бы пятьдесят. И где мой горячий шоколад?
   – Знаете, под вашей неприветливой оболочкой бьется стальное сердце, – сказала ОТЛАА.
   – Сочувствие для слабых, – ответил ей Дрешер. – Вот почему я босс, а вы мой пеон.
   – Вся моя жизнь – служение, – сказала аналитик.
   – Не будьте смешной, ОТЛАА.
   – У меня, вообще-то, есть имя, – заметила она.
   – Угу, и имя это – ОТЛАА. Что там у вас?
   – Срочная депеша из Тайбэя. В полицейских фургонах и машинах «скорой помощи» увозят множество людей, в том числе один труп. Местные только что арестовали шефа резидентуры Большого Брата.
   ОТЛАА бросила бумагу Дрешеру. Срочные депеши требовали немедленных действий, независимо от времени получения. В штаб-квартире, где всегда кто-то находился на дежурстве, с этим проблем не возникало. Хуже было, когда подобную депешу получали в резидентуре, – в этом случае кому-то, обычно самому младшему резиденту, приходилось являться на работу в любое время дня и ночи.
   Взяв распечатку, Дрешер дважды пробежал ее глазами и посмотрел на аналитика:
   – Зачем им потребовался отряд химической защиты?..
   Он замолк на середине фразы. Ни один из ответов, которые подсказывал усталый разум, не внушал оптимизма.
   – Угу. Отряд химзащиты вызвали во время облавы. Агентство национальной безопасности отнесло вызов к категории «панических». Кто-то столкнулся с весьма неприятным сюрпризом. Сейчас поднимают на ноги всех, кто знает хотя бы основы китайского, но им потребуется еще несколько часов, чтобы все перевести.
   Переводчиков со сложных языков найти было непросто, а китайский входил в первую пятерку.
   – Есть жертвы среди гражданских? – спросил Дрешер.
   Дела обстояли все веселее.
   – О жертвах не сообщается.
   Он что-то проворчал себе под нос.
   – Есть какая-то реакция с материка?
   – Пока нет, – ответила девушка. – В пекинской резидентуре говорят, что собираются задействовать своих агентов. Но кого именно – не сказали.
   – Даже не думайте спрашивать, – велел Дрешер. – Вы их только разозлите.
   Национальная секретная служба ЦРУ, подразделение, занимавшееся настоящей шпионской работой по вербовке иностранных предателей, тщательно оберегала свои источники. Двенадцать русских агентов, погибших по вине Элдрича Эймса, стали тяжким напоминанием о том, что разведывательная сеть может оказаться весьма хрупкой. Но аналитик из ОТЛАА была лишь честолюбивым молодым сотрудником и еще не знала, что задавать лишние вопросы не следует.
   – В местных новостях и в Интернете ничего нет, – сказала ОТЛАА, не обращая внимания на упрек. – Похоже, Тайбэй взял прессу под контроль. Ничего похожего на историю про китайского шпиона, который привез на остров химическое оружие, чтобы припугнуть местных.
   – Не стоит предполагать, что это химическое оружие, – поправил ее Дрешер. – Вполне могла быть какая-то утечка газа, или кто-то случайно оказался в зоне действия какого-нибудь слезоточивого вещества. Докладывайте только о фактах, а анализ оставьте при себе.
   Под стеклом на его столе лежала карта часовых поясов. В первой депеше говорилось, что аресты начались в 18:30 по восточному стандартному времени, шесть часов назад. При разнице в двенадцать часов 18:30 в Вашингтоне соответствовало 6:30 утра в Пекине и Тайбэе. Облавы прошли почти на рассвете. Дрешер взглянул на экраны. Брюнетка с канала Си-эн-эн рассказывала о вчерашнем небольшом падении индекса Доу – Джонса – ничего не значащая информация, нужная лишь для того, чтобы занять минуту эфирного времени в промежутке между новостями. Блондинка с Би-би-си говорила о митингах рабочих в Париже, другие каналы сообщали о событиях того же порядка.
   – До иностранных новостных служб еще не добралось, – заметил Дрешер. – В Госдепартаменте что-нибудь знают?
   – Их дежурные еще не видели доклада.
   Откинувшись на спинку стула, Дрешер перечитал две депеши и наконец позволил себе улыбнуться. Сон как рукой сняло. Адреналин куда лучший стимулятор, нежели кофеин. На Тайване арестованы двенадцать человек, и о некоторых из них известно, что они работают на китайское министерство госбезопасности, а арестовывавшие их офицеры выведены из строя. Давид ткнул Голиафа в глаз острой палкой, и Голиаф смог ответить тем же.
   Старший дежурный снял трубку и без сожаления нажал кнопку быстрого вызова. Директор ЦРУ ответила со своего домашнего телефона после третьего звонка.
   – Говорит оперативный центр, – произнес Дрешер. – Перехожу на закрытый канал.
   Он нажал кнопку, включавшую шифрование разговора.
Штаб-квартира ЦРУ
Въезд с шоссе 123
   Кира Страйкер свернула с шоссе 123 к комплексу зданий штаб-квартиры и притормозила свой красный «форд-рейнджер», подъезжая к будке охраны. Укрытие из стекла и стали соединялось с находившимся справа пропускным пунктом для посетителей аркой из грязного бетона, открытой всем ветрам. Кире становилось не по себе при мысли о том, что придется опустить стекло, но выбора не было. В машину ворвался ледяной воздух, и Кира сунула пропуск под нос охраннику. Второй охранник стоял по другую сторону двухполосной дороги, сжимая руками в перчатках винтовку М-16. Третий, которому повезло больше, сидел в отапливаемой будке слева, а на расстоянии вытянутой руки от него стоял дробовик «моссберг» двенадцатого калибра. Наверняка внутри пропускного пункта были и другие, с девятимиллиметровыми «глоками», а может, и с более мощным оружием. Машина Киры была единственной на дороге, и все внимание охраны было привлечено к ней. На мгновение у нее возникла мысль промчаться через пропускной пункт на полном ходу, но она быстро сообразила, что охранники не станут стрелять. Просто приведут в действие пневматические заграждения, которые расплющат ее машину. Потом они арестуют ее и проведут остаток дня в комнате для задержанных, снова и снова спрашивая, зачем сотруднику ЦРУ с действительным голубым пропуском понадобилось совершать подобную глупость. Вряд ли они сочтут нежелание идти на работу достаточным оправданием.
   Охранник лениво махнул рукой, подавая ей знак ехать дальше. Кира убрала руку, подняла стекло и включила обогреватель на полную мощность, восстанавливая ушедшее из салона тепло.
   «Ну пожалуйста, поднимите заграждения», – подумала она, сама удивляясь, как сильно ей этого хотелось.
   Пневматические тараны вполне могли разорвать машину пополам, не говоря уже о том, чтобы перевернуть ее на ледяном асфальте. Но перспектива оказаться в больнице казалась немногим хуже того, что ждало ее впереди.
   Ее «рейнджер» прокатился над закрытыми гидравлическими воротами, ограждения не поднялись, и Кира вздохнула – не столько с облегчением, сколько слегка разочарованная. Она не была в штаб-квартире уже полгода и не собиралась сюда возвращаться еще столько же, но планы резко поменялись, и никого это не радовало. Сегодня она здесь не по собственной воле, и ее раздражала мысль, что теперь придется совершать подобное путешествие ежедневно. Возможно, новое назначение продлится недолго. Она отнюдь не стремилась работать в штаб-квартире.
   Кира проехала мимо фасада старого здания штаб-квартиры, хорошо знакомого тем, кто видел его только в новостях. Путь вокруг него был долгий, но куда спешить? Впереди виднелся въезд со стороны шоссе имени Джорджа Вашингтона, и казалось так легко повернуть направо и поехать домой. Простояв на красном сигнале светофора целых десять секунд, она свернула налево. Других машин на дороге не было.
   «Вот он, мой мальчик».
   Над дорогой нависал самолет А-12 «окскарт»: он стоял на трех стальных пилонах, устремленный в небо. Кира улыбнулась впервые за утро. Она любила этот самолет. Ей так и не удалось получить удостоверение пилота, несмотря на детские мечты: у родителей не было никакого желания тратить на это деньги, и ей пришлось удовлетвориться чтением книг о самолетах и многими часами, проведенными в Смитсоновском музее авиации и космонавтики и его филиале в аэропорту имени Даллеса. Первый раз оказавшись в комплексе ЦРУ, она забралась на бетонное ограждение вокруг «окскарта» и коснулась холодного черного крыла. Столь возвышенного чувства она не испытывала ни разу за свои двадцать пять лет. Кира до сих пор пыталась представить, каково это – лететь на шедевре Келли Джонсона[5] на высоте девяносто тысяч футов, рассекая воздух на скорости, в три раза превышающей скорость звука.
   Самолет остался позади, и Кира вернулась к реальности.
   Судя по тому, что на парковке почти не было машин, многие сотрудники ушли в отпуск. Она поставила машину на нижнем уровне недалеко от входа, заглушила двигатель и тут же подумала, не завести ли его снова и не уехать ли отсюда.
   «Ну, давай же! Иначе тебе придется вернуться сюда завтра».
   Она вышла из машины, прежде чем успела убедить себя этого не делать.
   Ветер сдувал снег с сугробов и бросал ей под ноги. Она не побеспокоилась ни о шапке, ни о перчатках, просто сунула руки в карманы куртки. Однако щеки и уши онемели, пока она дошла до стеклянных дверей нового здания штаб-квартиры, а когда преодолела завесу горячего воздуха, их уже неприятно покалывало. Глоток виски сейчас согрел бы ее быстрее, чем кофе, и Кира на мгновение пожалела, что у нее нет фляжки с чем-нибудь покрепче. Впрочем, это желание быстро пропало. Если при встрече с директором ЦРУ еще до обеда от нее будет пахнуть алкоголем, можно распрощаться с любой карьерой, на какую еще можно рассчитывать.
   Вестибюль напоминал небольшой храм – тридцать ярдов в длину, темно-серая мраморная колоннада с двух сторон, а вдоль нее – бронзовые скульптуры и стандартные серые виниловые диваны. Серо-голубой ковер с эмблемой ЦРУ в центре вполне соответствовал полумраку, несколько странному для вестибюля, который обычно бывает ярко освещен. Посмотрев вверх, Кира увидела, что стеклянный купол засыпан снегом и сквозь него не может пробиться солнце, отчего все вокруг кажется тусклым. У входа не было никого, кроме охранника, сидевшего за столом. Настольная лампа отбрасывала круг теплого света.
   Кира пересекла вестибюль, провела пропуском над турникетом и ввела код. Рычаги раздвинулись, и охранник даже не поднял на нее глаз. Кира прошла к эскалатору, который вел на нижние этажи. В окна от пола до потолка был виден пустой двор внизу и внушительное старое здание штаб-квартиры в нескольких сотнях футов. Полумрак и тишина создавали ощущение абсолютного безлюдья, от которого становилось не по себе, учитывая размеры старого здания в окнах. Комплекс Управления занимал триста акров, вырубленных в Национальном лесу имени Джорджа Вашингтона вдоль шоссе, неподалеку от Потомака. Глядя со стороны, невозможно было понять, сколько народу здесь работает. В любом случае точное количество сотрудников хранилось в секрете, а из-за размеров здания Кира чувствовала свою незначительность.
   «Всего лишь шестеренка в машине».
   Снова появилось желание вернуться, но она безжалостно его подавила, и ей опять захотелось выпить.
   Чтобы дойти до цели, понадобились долгие три минуты. Вестибюль отдела медицинской службы на первом этаже выглядел словно обычный врачебный кабинет, и это удивило ее еще тогда, когда она пришла сюда первый раз. Медицинское учреждение, ничем не отличавшееся от гражданских, казалось совершенно неуместным в правительственном здании, тем более что оно вклинивалось между музеем Управления и вестибюлем старой штаб-квартиры.
   Кира прошла регистрацию. После короткого ожидания медсестра провела ее в смотровую. Кира заняла привычное место на смотровом столе. Сестра заверила, что врач придет через несколько минут.
   Пришел доктор – старый, с седыми волосами и обветренной кожей, но в молодости, подумала Кира, он, наверное, был симпатичный. Доктор молча изучал ее карточку, а у Киры было время внимательнее изучить его самого. Она уже была здесь сразу после Каракаса и разговаривала с другим врачом о его работе, достаточно незамысловатой: она состояла главным образом в осмотрах и прививках сотрудников, отправлявшихся за границу. Обычно у врачей было много работы на Рождество, когда приходилось делать бесплатные прививки от гриппа всем посетителям. Но иногда заглядывали аналитики за консультацией по поводу пациентов, имен которых они не называли, хотя у докторов был допуск к совершенно секретной информации. Вероятно, пытались выяснить, не собирается ли умереть какой-нибудь особенно непопулярный лидер иностранной державы, что в отсутствие самого пациента становилось настоящей головоломкой.
   Иногда им приходилось лечить пациентов вроде Киры – от ран или болезней, полученных в местах, о которых не всегда можно было говорить. Она не сомневалась, что это хоть как-то нарушает монотонность их работы.
   – Рука все еще болит? – наконец спросил врач, закрывая карточку и кладя ее на маленький столик сбоку.
   – Да, – призналась Кира. – Плохо сгибается. Не очень удобно водить машину.
   – У вас коробка-автомат или механика?
   – Автомат, – ответила Кира.
   Езда по кольцевой дороге на ручной передаче превратилась бы в пытку, так как бо́льшую часть времени приходилось то останавливаться, то ехать дальше.
   – Обычно она не беспокоит, если не надо резко повернуть или настроить радио.
   – Вероятно, последствия глубокого повреждения тканей, – предположил врач. – У вас отсутствуют фрагменты трехглавой и плечевой мышц, шрам уходит глубоко в мускул. Рубцовая ткань не слишком эластична, так что придется смириться с некоторой потерей гибкости. Думаю, она не слишком велика, но заметна. Вы правша или левша?
   – Левша.
   – Это хорошо. Ведущая рука не пострадала, – сказал доктор.
   Кира не сомневалась, что он лишь пытается ее утешить.
   – Ладно, давайте посмотрим.
   Кира расстегнула рубашку и вытащила из рукава правую руку, обнажив сложенный в несколько раз бинт, приклеенный пластырем с обратной стороны плеча. Врач снял бинт, осторожно оторвав пластырь. Рана тянулась поперек плеча почти на три дюйма. Ее края, аккуратно подрезанные скальпелем и стянутые вместе, удерживали два десятка швов.
   Доктор рассматривал рану, слегка поворачивая руку из стороны в сторону.
   – Неплохо, – сказал он наконец. – Никаких признаков инфекции. Думаю, можно снять швы, но на всякий случай поносите повязку еще две недели.
   Кивнув, Кира снова засунула руку в рукав и поправила рубашку.
   – Как вы переносите викодин? – спросил врач.
   – Думаю, неплохо, – ответила Кира. – По крайней мере, он позволяет мне заснуть. Хотя рука иногда все равно болит, где-то в глубине кости.
   – Не удивлен, – сказал врач. – Вероятно, у вас поцарапана плечевая кость, но трещина уже должна срастись. Если станет хуже, принимайте викодин и дальше. Вам нужен рецепт?
   – Конечно, – без особого энтузиазма ответила Кира.
   – Я выпишу.
   Он уловил в ее голосе подавленность, которую она даже не пыталась скрыть.
   – Радоваться надо, – сказал он. – Могли и без руки остаться.
   – Что-то я не испытываю особой радости, – ответила Кира, застегивая рубашку и спускаясь со смотрового стола.
   – Что ж, того, кто получил пулю, вполне можно понять, – согласился доктор.
   Кира закатывала рукав, когда доктор уже вышел. Одна из назначенных встреч закончена. Вторая же беспокоила ее гораздо больше.

   Впервые Кэтрин Кук побывала в Овальном кабинете, вступая в должность директора ЦРУ. В тот летний день президент Соединенных Штатов потратил две минуты, тщательно отмеренных руководителем персонала Белого дома, на светскую беседу и экскурсию по кабинету. Советник по национальной безопасности принял у нее должностную присягу, в то время как фотограф Белого дома запечатлевал это событие. Представителей прессы Белого дома пригласили на выступление президента, в котором он выражал надежду, что Кэтрин Кук оправдает его доверие. Кук тоже выступила с короткой речью (она трудилась над ней шесть часов, десятки раз переписывая и заучивая наизусть), выразив стандартную благодарность. Затем были предоставлены пять минут на шесть вопросов, после чего президент извинился перед прессой. Кук отвели полминуты на светскую беседу, а потом вежливо дали понять, что визит подошел к концу. Следующие аудиенции касались в основном общественных вопросов. Работа директора ЦРУ теперь была уже не та, что раньше. В течение пятидесяти девяти лет ее предшественники руководили Управлением и разведслужбами страны в той мере, в которой это было возможно. Однако ЦРУ потерпело слишком много неудач, и рассерженный конгресс создал для выполнения этой функции новое ведомство, так что теперь Кук подчинялась директору национальной разведки. Этот самый директор, Майкл Рид, являлся советником президента по разведывательной информации, и у главнокомандующего не было повода приглашать главу Центрального разведывательного управления в Белый дом.
   Кук никогда не задумывалась об ограничениях, связанных с ее новой работой. В любом случае она занимала более высокий пост, чем могла ожидать, и при этом оставалась директором Управления с полагающимися привилегиями – целым подвалом сотрудников службы безопасности и спецсредств связи, бронированным внедорожником «шевроле» с водителем и машиной сопровождения с вооруженной охраной. Она предпочла бы сама ездить на своем «БМВ», но в конце концов пришла к выводу, что теперь у нее есть время почитать, вместо того чтобы сражаться с пробками на кольцевой дороге.
   Нынешнее утро оказалось настоящим благословением. До того как ей позвонили из оперативного центра, она спала всего три часа. Кофе, душ, оказавшийся не таким горячим, как хотелось бы, и флотская дисциплина быстро привели ее в чувство. Старший дежурный прислал свежие данные радиоэлектронной разведки на ее секретный факс. Просматривая его и завтракая овсяными хлопьями с черничным йогуртом, она окончательно пришла в себя. Предстояла неприятная задача – проинформировать директора национальной разведки и советника по национальной безопасности. Первый весьма раздражительно реагировал на телефонные звонки независимо от времени суток, зато второй показал себя истинным джентльменом, каковым и являлся.
   Когда она подошла к бронированной машине, холодное виргинское утро прогнало остатки сна. Она уже забиралась на заднее сиденье, когда к ней подбежал дежурный со страницей из ежедневного доклада президенту.
   Президенту
   2 февраля
В ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ…
Аресты в Тайбэе угрожают нарушить статус-кво
   Арест на Тайване восьми китайских граждан – по крайней мере трое из них являются сотрудниками разведки министерства общественной безопасности КНР – может вызвать замешательство среди руководства КНР по поводу намерений тайваньского президента Ляна и привести к конфронтации в отношении политики «одного Китая». Мы не располагаем информацией, каким образом Бюро национальной безопасности Тайваня (БНБ) опознало сотрудников МГБ и кто отдал приказ об их аресте.
   Случившееся в самом скором времени может повредить шпионской инфраструктуре МГБ в Тайбэе, но МГБ почти наверняка имеет в своем распоряжении других сотрудников, которые будут передислоцированы с целью сохранить или восстановить агентурную сеть, пострадавшую из-за арестов.
   Маловероятно, что БНБ Тайваня провело бы контрразведывательную операцию без ведома и одобрения Ляна. Тянь почти наверняка сочтет Ляна персонально ответственным за данную операцию и потребует освобождения задержанных.
   Лян, скорее всего, откажется их выдать без дипломатических уступок со стороны КНР, чтобы не показать свою слабость перед всеобщими выборами в марте.
   Тянь, вероятно, не станет предлагать никаких уступок, учитывая, что с точки зрения «одного Китая» Тайвань не является равным КНР суверенным государством.
   Аресты могут нарушить доступ МГБ к высокопоставленным источникам, от которых председатель КНР Тянь Кай получает сведения о внешнеполитических намерениях Ляна. Тянь часто основывается на докладах МГБ для разрешения дебатов в политбюро относительно дипломатической, экономической и военной реакции на частую националистическую риторику Ляна.
Подготовлено ЦРУ на основе докладов ЦРУ и АНБ
   Водитель Кук поставил бронированную машину на парковку для руководства под старым зданием штаб-квартиры минуту спустя после того, как проехал через ворота со стороны шоссе Джорджа Вашингтона. На стоянке был свой пост охраны, которая не допускала туда основную массу служащих. Кук подобная исключительность не волновала. Многим сотрудникам приходилось идти от парковки добрые четверть мили, но она вынуждена была признать, что у нее, как правило, слишком мало времени, чтобы тратить его впустую.
   Снаружи было холодно, так что она не ощутила особой вины за то, что на стоянке был отдельный лифт, поднимавший ее прямо к кабинету. Двери открылись на седьмом этаже старого здания, где ее уже ждал Кларк Баррон, директор Национальной секретной службы, с чашкой горячего кофе в руке. Кук удивилась, как этому человеку удавалось смешаться с толпой, когда он был рядовым сотрудником. Директор ЦРУ считалась высокой женщиной – шесть футов без пары дюймов, но ей приходилось поднимать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
   – Да благословит вас Бог, Кларк, – сказала она, отдавая ему пальто, забирая чашку и залпом выпивая половину кофе.
   – Я думал, вы агностик, – заметил Баррон.
   – Всего лишь хочу продемонстрировать свою благодарность, – парировала Кук. – Хороший кофе. Откуда вы знали, что я его люблю?
   – Завербовал вашу помощницу, – признался Баррон. – Теперь она самый ценный мой агент. Подумываю о том, чтобы дать ей кодовое имя.
   – Негодяй.
   – Этим занимаются все резиденты, – напомнил Баррон. – Даже старые.
   – У вас неплохо получается. Просите чего хотите, и получите, – пообещала Кук.
   – На этот раз никаких задних мыслей. Я знал, что вы приедете, а рыцарство в этом городе давно умерло, так что мне ничего не оставалось, как сыграть роль джентльмена, – объяснил Баррон.
   «Кабинет» директора ЦРУ на самом деле представлял собой целый комплекс. Дверь в задней стене вела в личное рабочее пространство Кук, откуда открывался вид на Национальный лес имени Джорджа Вашингтона. Стол стоял слева от двери, и поддержание на нем порядка стало для нее едва ли не религиозным обрядом – в основном из опасения, что бумаги начнут накапливаться в таком количестве, что она не в состоянии будет с ними справиться. Вдоль стен стояли стеклянные витрины с подарками от зарубежных коллег и вывезенными из разных стран трофеями. Западную стену покрывал американский флаг, потрепанный и рваный, со следами огня. Один из сотрудников ЦРУ добыл его из дымящейся воронки на месте Всемирного торгового центра, и никто из директоров Управления никогда его не снимал. Флаг 11 сентября был единственным постоянным предметом в кабинете, менявшем хозяев и экспонаты чаще, чем менялись президенты в Овальном кабинете.
   Баррон прошел следом за Кук в кабинет и закрыл дверь.
   – Национальная служба погоды сообщает, что через два дня ожидается повышение температуры и новый снежный фронт с северо-востока. Нас должно задеть самым его краем, но все-таки, – сказал он. – Жаль, что мы не можем полностью закрыть заведение и распустить всех по домам.
   – К сожалению, в Тайбэе снег не идет, – заметила Кук.
   – Или в Пекине. Я подал новый запрос в Южное управление ЦРУ в Майами.
   – Отказано, – ответила Кук. – В очередной раз.
   – Клянусь, у меня аллергия на снег.
   – Я выросла в Мэне и нисколько вам не сочувствую. Разве вы не работали в Москве?
   – На самом деле даже дважды. Три года резидентом, четыре – шефом резидентуры, – доложил Баррон. – И я вырос в Чикаго, так что вполне можно понять, почему мне хочется провести оставшиеся годы на солнце.
   Путь к повышению до должности Баррона исторически лежал через Москву. Даже во время войны против терроризма подобный эпизод в биографии сотрудника, если он не был объявлен русским правительством персоной нон грата, нисколько не вредил его карьере.
   – Если сумеете протолкнуть свою просьбу через конгресс – готова посодействовать.
   Кук одним глотком допила кофе и, отдав Баррону пустую чашку, взяла у него черную папку с разведданными, которую тот держал под мышкой.
   – Рассказывайте.
   На первой странице была карта.
   – АНБ перехватило бóльшую часть информации из радиопереговоров группы захвата и нескольких телефонных звонков, сделанных после случившегося федеральными офицерами. Мы заполнили пробелы, используя наши собственные данные о сотрудниках МГБ в стране. Облавы проводились в двух разных местах Тайбэя, – рассказывал Баррон, – а также в Таоюане на севере и Гаосюне на юге. Федералы присутствовали во всех четырех местах и докладывали своему начальству по мобильным телефонам, откуда мы и получили информацию о задержанных в первом из них – это восемь китайских граждан и четверо тайваньцев. Один из последних – эмигрант, натурализованный гражданин США, работает в компании «Локхид Мартин». Джеймс Ху. Прибыл на Тайвань по американскому паспорту за день до облавы.
   – Переговоры по радио не были зашифрованы? – спросила Кук.
   – На самом деле были.
   – Что ж, в АНБ молодцы. Ху работал на МГБ?
   – Похоже на то.
   – Пусть ФБР свяжется с «Локхидом». Выясните, над чем он работал, – распорядилась Кук.
   – Полагаю, Бюро уже этим занимается, – заверил ее Баррон.
   – Когда дело касается Бюро, я предпочитаю ничего не предполагать, – заметила она. – Что у нас есть о захваченных китайцах?
   – Имена и биографии. Они поймали крупную рыбу, – ответил Баррон.
   На второй странице были фотографии арестованных. На некоторых местах виднелись лишь черные силуэты с белыми вопросительными знаками. Баррон показал на одну из фотографий:
   – Ли Цзюангун. Мы взяли его на заметку год назад как шефа резидентуры МГБ в Тайбэе. По нашему мнению, двое других – его высокопоставленные сотрудники.
   – Та еще личность, – заметила Кук, просматривая биографию.
   – Как и все мерзавцы, – проворчал Баррон.
   – Ну, вы-то уж точно знаете, – улыбнулась Кук.
   – Сами попробуйте пасти несколько тысяч резидентов.
   – Принимаю вашу ставку и добавляю два комитета по парламентскому надзору, – пошутила Кук. – Как долго китайцы смогут держать все в тайне?
   – Скорее всего, не слишком долго. У МГБ постоянные проблемы с сохранением государственной тайны. В китайском обществе семейные отношения ценятся столь высоко, что чиновники спокойно делятся секретными сведениями с близкими родственниками, не считая это преступлением. Государственные секреты могут относительно быстро стать достоянием улицы. И Тянь Кай уже пытается успеть первым. – Он показал Кук на третью страницу. – Через час после арестов Тянь созвал совещание Постоянного комитета политбюро. Мы не знаем, о чем там шла речь.
   – Скорее всего, они обсуждали, как минимизировать ущерб, – предположила Кук, кладя папку на стол. – Если бы вы сообщили мне, что МГБ накрыло двенадцать наших информаторов в Китае, я бы вас вышвырнула с треском.
   – Если бы МГБ накрыло двенадцать наших информаторов, я бы вполне этого заслуживал, – согласился Баррон. – Возможно, Лян выкинул подобный номер из-за президентских выборов в следующем месяце. Его популярность слишком низка, чтобы вернуться на второй срок, не подтасовав выборы или не устроив всеобщий кризис. У Никсона поддержка была куда лучше, когда он ушел в отставку в семьдесят четвертом. А если победит оппозиция, Ляна официально обвинят в коррупции, так что мотивы у него есть. Он мог все это устроить, чтобы переключить внимание общественности на внешнюю угрозу.
   – Меня беспокоит реакция Китая, – нахмурилась Кук.
   – Думаете, Тянь хочет оказаться в центре скандала?
   – В ОТЛАА утверждают, что нет, но мне в это не верится, – сказала Кук. – Пусть кто-нибудь свяжется с Пионером. Мне нужно, чтобы нас смогли вовремя предупредить, если они ошибаются.
   Баррон прикусил губу, услышав кличку Пионер, относившуюся к числу совершенно секретных. К его досье не имел доступа никто из иностранцев, даже из дружественных государств. Некоторые источники и методы считались настолько тайными, что о них не сообщалось даже союзникам, не говоря уже о полученной с их помощью информации.
   – Поговорю с Карлом Митчеллом, – решил он. – С тамошним шефом резидентуры.
   Кук заметила, что он колеблется.
   – Вы не привлекали никого из Разведывательного директората, – поняла она.
   РД являлся аналитическим подразделением ЦРУ.
   – Нет, – признался Баррон.
   – Даже Джима Уэллинга? – спросила Кук.
   Уэллинг был начальником Разведывательного директората, равным по должности Баррону. Оба даже работали в одном и том же комплексе на седьмом этаже, дальше по коридору от кабинета Кук.
   – Это один из источников, который мне не хотелось бы провалить, – признался Баррон. – По личным причинам. Мне даже не хотелось бы, чтобы Джим о нем знал, не говоря уже о каком-нибудь аналитике из РД. Они словно жаждущие славы журналисты – только и ищут очередную сенсацию, о которой можно написать в информационной сводке для какого-нибудь политика, не умеющего держать язык за зубами.
   – Вы же одна команда, Кларк.
   – Порой случаются ошибки, – возразил Баррон.
   – Случаются, но ваши люди провалили больше операций, чем все аналитики из РД, вместе взятые.
   Она знала, что уязвляет этими словами гордость директора НСС, но и он, в свою очередь, знал, что это правда.
   – Я хочу, чтобы ваши люди сотрудничали, – сказала Кук. – Если аналитик спрашивает об источниках и методах, единственный ответ, который ваши люди не должны ему давать: нет. Если им это не нравится – у них есть мой номер телефона.
   – Постараюсь такого не допустить, – пообещал Баррон.
   – Пора прекратить это противостояние между РД и НСС, – продолжала Кук. – Аналитики и резиденты должны работать вместе, а не сидеть по своим песочницам, словно детишки на прогулке.
   – Если вам это удастся, президенту следует дать вам должность госсекретаря, – заметил Баррон. – Кстати, я видел, что у вас в приемной сидит Страйкер. Я сказал своим, чтобы делали вид, будто ничего не знают, если кто-то из Управления директора национальной разведки будет о ней спрашивать. Вы уже решили, куда ее пристроить?
   – О да, – сказала Кук, явно довольная собой. – Симпатичная безопасная гавань, куда никто не заглянет.
   – Не хотите поделиться со мной этой тайной? – поинтересовался Баррон.
   – Вы уверены, что хотите знать? Все-таки порой случаются ошибки.
   – Туше´.
   И все-таки Кук ему сказала. Баррон лишь покачал головой, выходя из кабинета.

   Кира знала Кларка Баррона в лицо. Год назад он выступал перед ее классом на выпускном на «Ферме». Ко многим, кто занимал этот пост, на котором пока еще ни разу не побывала женщина, рядовые сотрудники испытывали неприязнь. Некоторые из его предшественников считали, что это неизбежная составляющая их работы. Баррон же заявил в своей речи, что если личное обаяние – ценное качество для резидента, то руководитель, которому его не хватает для нормальных взаимоотношений с подчиненными, вряд ли сможет проявить себя с лучшей стороны. Хоть он и не сказал об этом прямо, в его словах явно прозвучал намек на то, что те, кого недолюбливают, наверняка поднялись наверх с помощью средств, которые заслуживают еще меньшего уважения. Кире он сразу понравился.
   Баррон вышел в коридор, не сказав ни слова. Минуту спустя в дверях приемной появилась Кук:
   – Вы Страйкер?
   – Да, мэм, – ответила Кира, вставая и с трудом подавляя желание вытянуться по стойке смирно.
   – Пройдемся, – без лишних слов сказала Кук.
   Кира вышла следом за ней в коридор. Директор показала Кире направо. В коридоре было пусто, и их разговор оставался таким же приватным, как если бы они сидели за дверью кабинета Кук.
   – Вы нашли где жить?
   – Да, мэм, квартиру в Лисбурге, рядом с шоссе номер семь.
   – Далеко ездить, – заметила Кук. – В Лисбурге есть дом генерала Джорджа Маршалла, поместье Додона. Интересное место, если вы любите военную историю.
   – Я специализировалась по истории в университете Виргинии, – сказала Кира. – Хотя предпочитаю Гражданскую войну. Шелби Фут и Майкл Шаара.
   – «Ангелы-убийцы». Прекрасная книга, – одобрительно кивнула Кук. – Вы не могли найти что-нибудь поближе к штаб-квартире?
   – Не на мое жалованье, мэм, – ответила Кира. – Вряд ли в ближайшее время стоит ждать повышения.
   Кук удивленно наклонила голову, глядя на молодую женщину.
   «Слишком честная? – подумала она. – Или просто отсутствует инстинкт самосохранения?»
   Кук читала ее досье. С инстинктом самосохранения у Страйкер было все в порядке, так что скорее первое, решила Кук, – возможно, с немалой долей злости и возмущения.
   – Вы заслуживаете повышения, но ждать его действительно пока не стоит, – признала она. – Я знаю, вам кажется, будто к вам враждебно относятся…
   – Да, мэм, – кивнула Кира. – Я просто ожидала подобного отношения от врагов, а не от соотечественников.
   Кук подавила вздох.
   – Вы уже обращались в Программу помощи сотрудникам?
   – Нет, мэм.
   – Почему?
   Кира помолчала.
   – У меня нет желания общаться с консультантом. Я прекрасно себя чувствую.
   – Меня это крайне удивляет, – заметила Кук. – Не заставляйте меня приказывать.
   – Да, мэм.
   – Это вам только поможет, да и уверенности прибавит. Сэм Ригдон, может быть, и шеф резидентуры, но он не один из наших, – продолжала Кук. – То, что вас раскрыли, – его вина, и мы не желаем, чтобы ДНР[6] пожертвовал вами, чтобы его спасти. Но я хочу, чтобы вы поняли, насколько плохо все могло закончиться, если бы информация просочилась в заголовки «Вашингтон пост» и воскресные утренние ток-шоу.
   – Вы пытаетесь меня напугать, мэм?
   – Нет. Я просто не хочу, чтобы вы меня подвели, когда запахнет жареным, – пояснила Кук. – У вас появился шанс принести Управлению пользу. Оставьте свои амбиции и наберитесь терпения. Я верну вас на работу на рубежом. Не могу сказать когда и куда, но будьте уверены, Кларк запомнит, что вы получили пулю.
   «Во многих смыслах», – подумала она.
   – Все будет в порядке. Вы меня поняли?
   Кук открыла дверь на лестничную клетку, и они стали спускаться по грязной темной лестнице. Из стен выступали красные трубы, сливаясь с желтыми шлакобетонными блоками.
   – Думаю, да, мэм, – ответила Кира.
   – Или да, или нет. Если вы меня подведете в ответственный момент, это будет конец карьеры для нас обеих. Как и для Кларка Баррона и, возможно, еще для нескольких человек.
   – Я не собираюсь отказываться, – заверила ее Кира. – Но если вы не посылаете меня за границу – куда в таком случае вы меня посылаете?
   – Вы пойдете работать в Разведывательный директорат, – сказала Кук.
   – Вы меня прячете?
   – Можно и так сказать. Какие-то проблемы?
   – Я не аналитик, – в смятении ответила Кира. – Я ничего об этом не знаю. И никогда не слышала об аналитиках ничего хорошего.
   – А вы слышали о «Красной ячейке»? – спросила Кук.
   – Нет, мэм, не слышала, – призналась Кира.
   – Это альтернативное аналитическое подразделение… непохожее на обычный отдел РД. Джордж Тенет создал «Красную ячейку» тринадцатого сентября, чтобы гарантировать, что ЦРУ не пострадает от очередного одиннадцатого сентября. Их работа заключается в том, чтобы творчески мыслить – искать возможности, которые другие аналитики могли упустить или отвергнуть.
   – Адвокаты дьявола? Военные игры? – спросила Кира.
   По крайней мере, это могло быть интересно.
   Кук повела Киру налево. В полутемных коридорах с выкрашенными стандартной желтой краской стенами светились люминесцентные лампы, и казалось, что они вот-вот погаснут. Потолок был такой низкий, что Кира могла бы дотянуться до него кончиками пальцев. Вместо ковра на полу была грязная плитка со следами множества ног, ступавших здесь в течение более пятидесяти лет; она словно поглощала слабый свет, сочившийся с потолка.
   – Иногда, но это не единственная их задача. И, честно говоря, другие аналитики их недолюбливают. Или, вернее, его. Штат «Красной ячейки» весьма малочислен, – сказала Кук.
   – Сколько их?
   – В данный момент один, – созналась Кук. – Это, конечно, не работа за рубежом, но вы будете в курсе происходящего, будете получать зарплату, и мы поможем вам быстрее восстановиться.
   Они свернули направо еще в один коридор. Кира заметила, что читает таблички с названиями и номерами комнат, написанными маленькими белыми буквами на черном пластике. Кук остановилась перед дверью слева в самом конце коридора. Табличка на ней отличалась от стандартной: белые буквы на фоне окрашенного в красный цвет глобуса, которые трудно было различить в тусклом свете.
   КРАСНАЯ ЯЧЕЙКА ЦРУ
   САМЫЕ ОПАСНЫЕ ИДЕИ В МИРЕ
   – Вопросы? – спросила Кук.
   – Почему вы привели меня сюда лично?
   – Чтобы он вас не вышвырнул, – ответила Кук.
   Она нажала кнопку звонка на стене рядом с комнатой «2G31 OHB». Никто не ответил. Кук провела пропуском через считыватель, и дверь с щелчком открылась.

   Все правительственные учреждения, которые видела Кира, выглядели одинаково: ряды скучных перегородок по плечо, расположенных так, чтобы втиснуть, как в стойла, как можно больше служащих. Казалось чудом, что среди чиновников могут быть люди, страдающие клаустрофобией, и Кира предполагала, что кабинеты Разведывательного директората ничем не отличаются от обычных. Как бы ни были не похожи друг на друга аналитики и резиденты, одобренные правительством планы помещений везде одинаковы.
   «Только не здесь», – подумала она.
   «Красная ячейка» больше напоминала отдел новостей в редакции газеты, чем правительственное учреждение. Тесное помещение было поделено на большую рабочую комнату, комнату для совещаний поменьше и кабинет начальника. За стеклянной от пола до потолка задней стеной открывался вид на новую штаб-квартиру. Другие стены были увешаны письменными досками, картами ближневосточных стран, календарями, политическими карикатурами и газетными вырезками. Столы завалены стопками журналов «Экономист», «Нью рипаблик», «Форин эфферс» и докладами разведки. Восточную стену украшал портрет Владимира Ильича Ленина в полный рост, который какой-нибудь резидент вполне мог похитить из заброшенного советского здания. Напротив него висело несколько небольших фотографий молодого Рональда Рейгана, в костюме ковбоя, с револьверами в руках, и заключенная в рамку обложка «Экономиста», на которой покойный президент был назван «человеком, уничтожившим коммунизм».
   В дальнем конце комнаты спиной к двери стоял мужчина и смотрел на письменную доску. В одной руке он держал красный маркер, в другой – губку. Он даже не обернулся, чтобы взглянуть, кто вошел.
   – Мистер Берк, – сказала Кук.
   И это был не вопрос.
   Он слегка повернул голову, бросив быстрый взгляд через плечо, и снова повернулся к доске.
   – Здравствуйте, директор Кук.
   Джонатан Берк был высокий мужчина, чуть выше Кук, среднего для своего роста телосложения, без заметных следов седины в волосах и с ярко-зелеными глазами. Он был одет в стандартную униформу аналитика – брюки цвета хаки и голубую хлопчатобумажную рубашку.
   – Что у вас сегодня? – спросила Кук.
   Берк помолчал, рисуя связи на диаграмме со столь небрежными подписями, что Кира не могла их разобрать.
   – Пытаюсь разработать технологию структурного анализа для исключения воздействия эффекта ожидаемой информации в итоговых отчетах разведки.
   – Весьма амбициозная цель, – заметила Кук.
   – Мне было скучно, – сказал Берк. – Я плохо переношу скуку.
   – Знаю. И как, получается? – спросила Кук.
   Берк вздохнул, закрыл маркер колпачком и бросил его в желобок доски. Прежде чем повернуться, он еще несколько секунд не отрывал от нее взгляда.
   – Учитывая, насколько силен бывает эффект ожиданий, можно подумать, что разработать для него тест – тривиальная задача. Но это не так.
   – Значит, ответ – нет, – улыбнулась Кук.
   – Пока нет, – поправил ее Берк. – Мне более чем хватает материала для исследований. Но, полагаю, вы пришли по какому-то другому поводу.
   – Вы всегда говорили, что вам не хватает людей, – начала Кук.
   – У меня их вполне достаточно.
   – Только один, – заметила Кук.
   – Как я и сказал.
   «Странный тип», – подумала Кира.
   И похоже, накоротке с директором ЦРУ. Это уже интересно.
   – Теперь у вас двое. Кира Страйкер, познакомьтесь с Джонатаном Берком, аналитиком-методологом.
   Джон бросил быстрый взгляд на девушку:
   – Что вы слышали о «Красной ячейке»?
   – Только то, что вы не слишком популярны, – ответила Кира.
   «В странные игры можно играть и вдвоем», – подумала она, но сейчас у нее не было настроения фамильярничать.
   Подняв голову, Джонатан внимательно на нее посмотрел:
   – Верно. Но к делу это не относится. То, что тебя порой недолюбливают, – вполне приемлемая цена за то, чем ты занимаешься. А вы, вижу, водите компанию с директором, так что неприязнь вам не грозит, – заметил он.
   – Нравлюсь я кому-то или нет – в данный момент это не моя проблема, – сказала Кира.
   – Очаровательно. – Джонатан посмотрел на Кук. – И многообещающе. Но, полагаю, вы пришли не только для того, чтобы привести сюда эту молодую леди?
   – Вы слышали про Тайбэй? – спросила Кук.
   – Конечно. Отряд химзащиты – интересная деталь.
   – Я бы не назвала это «интересным», но согласна. Именно потому «Красная ячейка» должна отложить все другие дела.
   – Вы не согласны с мнением китайских аналитиков? – полюбопытствовал Джонатан.
   – А вы? – ответила Кук вопросом на вопрос.
   – Конечно не согласен. Но мне свойственно не соглашаться, потому я тут и сижу. Так в чем проблема?
   – Проблема в том, что мы терпим серьезный провал нашей разведки в среднем каждые семь лет после Пёрл-Харбора, – сказала Кук. – Так что когда ОТЛАА говорит, что это всего лишь небольшой конфликт, мне нужна гарантия на случай, если они ошибаются. И такой гарантией является «Красная ячейка». Так что говорите, что вы по этому поводу думаете.
   – Думаю, президент должен послать авианосцы, – предложил Джонатан.
   – Вы серьезно? – спросила Кира. – Тайваньцы арестовали нескольких китайцев, и вы…
   – Тайваньцы арестовали нескольких китайских шпионов, – поправил ее Джонатан. – А подобное является прерогативой суверенных государств, так что сами понимаете, почему китайцам подобные действия тайваньцев не могут нравиться. До прошлой ночи тайваньцы ни разу не задерживали сотрудников МГБ в течение шестидесяти лет – именно потому, что они не хотят раздражать Большого Брата. Теперь политика поменялась, и, подозреваю, китайцы вряд ли этому рады. Они начнут потрясать оружием прежде, чем все закончится.
   – Хорошо, – кивнула Кук. – Я вас слушаю.
   Аналитик предложил им сесть и опустился на стул напротив. Глядя в окно, он заговорил, не встречаясь с ними взглядом.
   – Чан Кайши и националисты проиграли революцию, после чего бежали на Тайвань и никогда не сдавались. Представьте себе Джефферсона Дэвиса, который в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году перенес бы столицу Конфедерации на Кубу и никогда не отказывался бы от претензий на южные штаты. Китайцы считают тайваньцев потомками врага, который должен был сдаться, но не сделал этого, а теперь желает получить утешительный приз, которого не заслуживает. В итоге китайцы учредили политику «одного Китая», сделав ее необходимым условием для ведения дел с материком. Но тайваньцы то и дело поднимают голову, действуя как суверенное государство, в результате чего такая политика начинает выглядеть фарсом. Это не просто оскорбляет Пекин. Коммунистическая партия отчасти оправдывает свое пребывание у власти, утверждая, что является лучшим защитником интересов Китая. Сюда входит и возвращение Тайваня обратно в загон, так что легитимность его правительства частично зависит и от того, чтобы Тайвань вел себя как можно неприметнее. И этому угрожает арест шпионов. Тянь будет вынужден начать действовать.
   – Вы имеете в виду военные действия? – спросила Кира.
   – Возможно, – сказал Джонатан. – Военные учения на побережье напротив Тайваня – любимый способ дать им намек.
   – Как насчет вторжения? – поинтересовалась Кук.
   Джонатан пожал плечами:
   – О том, способна ли НОАК[7] вторгнуться на территорию Тайваня, спорят постоянно. Но почему-то рассуждают всегда с точки зрения «да или нет», забывая о промежуточных сценариях, а это глупо. История доказывает, что существует такая вещь, как ограниченная война для ограниченных целей. Несколько лет назад я вчерне набросал исследование, предполагавшее сценарий ограниченной войны, в котором китайцы поэтапно перемещаются через пролив. На это потребовалось пять лет, но с мнением насчет «постепенных шагов» теперь начинают соглашаться, хоть ОТЛАА это и не слишком радует.
   – Они не согласны? – спросила Кира.
   – В общем-то нельзя так сказать, – ответил Джонатан. – Им просто не нравится, что исследование написал я, а не кто-то из них. Они давно затаили на меня обиду, и у них длинная память.
   – Мне уже несколько раз приходилось останавливать их выпады в ваш адрес. Продолжайте, пожалуйста, – сказала Кук. – Какую игру, по вашему мнению, намерен вести Тянь?
   – Сперва он использует тактику пассивной агрессии, чтобы посмотреть на реакцию Ляна, – продолжал Джонатан. – Он начнет с публичных речей, редакционных статей в «Жэньминь жибао» и так далее. Следите за тем, что пишет «Жэньминь жибао». Это китайская «Правда», контролируемая партией, так что ее статьи являются официальными заявлениями. На дипломатическом фронте Тянь не считает Ляна равным себе. Публично он предложит переговоры, но в частном порядке будет ожидать компромиссов со стороны Ляна.
   – Неплохо для начала. – Кук встала и кивнула Кире. – Пришлите мне этот ваш план вторжения к концу дня. И займите делом молодую леди.
   – Что ж, надо – значит надо, – сказал Джонатан, поворачиваясь к Кире. – Вы к нам надолго?
   – Спросите у директора, – ответила Кира, показывая на Кук.
   – На неопределенный срок, – сказала та.
   – Весьма любезно с вашей стороны. – Джонатан подвинул к себе блокнот и аккуратным почерком выписал заголовки и даты публикаций нескольких статей. – Аналитики по Китаю хранят копии прошлых исследований у себя. Пятый этаж.
   Он оторвал листок и протянул его Кире. В заголовках не было ничего интересного, зато даты…
   – Некоторым из них столько же лет, сколько мне, – заметила Кира.
   – Не собирался об этом говорить, но так оно и есть, – согласился Джонатан. – Распространенная ошибка молодых – путать недавнее с важным.
   – Вы очень любезны, – склонила голову Кира.
   – Вне всякого сомнения.
   – Готова поставить пять баксов, что вы страдаете аутизмом, – заметила она.
   – Вам придется повысить ставку, чтобы это узнать, – парировал Джонатан.
   – Что, если мне их не дадут? – спросила Кира, показывая листок.
   Джонатан поднял бровь:
   – Если вам приходится спрашивать разрешения, прежде чем что-то взять, – вы работаете не в той конторе.

   Дождавшись, когда за Кирой закроется дверь, Джонатан перешел в кабинет начальника и упал в кресло. Кук остановилась в дверях, прислонившись к металлическому косяку.
   – Надо полагать, ты именно из-за нее попросила меня прийти сегодня на работу? – спросил он.
   – Да. Спасибо.
   – Я знаю, что такое приказ.
   – И тем не менее могло выйти намного неприятнее, – сказала Кук.
   – День еще только начался.
   Директор ЦРУ позволила себе улыбнуться.
   – Как у тебя дела, Джон? – спросила она.
   – Нормально. А у тебя?
   Кук пожала плечами:
   – Тоже нормально.
   – До сих пор куришь «Артуро Фуэнтес»?
   – Только дома, – ответила Кук. – Запрет на курение я отменить не могу. Федеральный закон, сам понимаешь.
   – Было куда хуже, когда повсюду шатался Джордж Тенет, жуя эту дрянь, – вспомнил Джонатан.
   Бывший директор так прославился своей любовью к сигарам, что на его официальном портрете в галерее Управления сигара торчала из кармана его пиджака.
   – В том, что касалось табака, Джордж отличался безукоризненным вкусом, – заметила Кук. – Он уговорил короля Иордании доставить ему контрабандой из Гаваны «Монтекристо Эдмундос». У меня дома до сих пор лежат несколько штук, которые он мне подарил. Заходи как-нибудь, покурим вместе.
   Джонатан то ли не заметил намека, то ли проигнорировал – Кук не могла понять, что именно.
   – Нет, спасибо, – сказал он. – Я в хороших отношениях с собственными легкими и не намерен ничего менять.
   – Многое теряешь. Встречаешься с кем-нибудь?
   Джонатан наклонил голову и криво усмехнулся:
   – В общем, нет. Я слишком разборчив. А ты?
   – Слишком занята на работе. Да и дома не особенно уединишься, когда вокруг постоянно шастает охрана.
   – Кто бы сомневался.
   – Это не навсегда, Джон, – сказала Кук. – Будь полегче со Страйкер. Послать ее в одиночку в ОТЛАА – то же, что бросить христианина львам.
   – Мое мнение – не стоит учить аналитиков плавать на мелководье.
   – Что ты о ней думаешь?
   Джонатан пожал плечами:
   – Для меня она чересчур молода.
   – Я не об этом. – В голосе Кук прозвучали холодные нотки. – Она резидент. Ее первая командировка продолжалась шесть месяцев. Нам пришлось ее вытаскивать.
   – Провалила операцию? – спросил Джонатан.
   Кук покачала головой:
   – В некотором роде. Она перешла дорогу шефу резидентуры, которого связывает личная дружба с директором национальной разведки. Он послал ее на встречу с информатором, оказавшимся двойным агентом. Она это подозревала, как и мы, но шеф резидентуры отдал ей прямой приказ идти на встречу, несмотря на ее возражения. В итоге она провалилась и ее едва не схватили местные.
   Джонатан задумался.
   – Венесуэла?
   Кук кивнула:
   – ДНР основывал свои рекомендации президенту на докладах двойного агента. Ему требовался козел отпущения, а шеф резидентуры был его близким другом, так что жертвой пал не он. Ей нужна тихая гавань.
   – Остальной РД меня не любит, а НСС не любит РД как таковой. Ты попросту посадила ее туда, где ее гарантированно станут ненавидеть все.
   – Это не твоя проблема. А если она умна, то проблем не будет и у нее. – Кук оттолкнулась от дверного косяка, собираясь уходить. – Кстати, Лян намерен выступить с заявлением для прессы в двадцать тридцать. Я велела Центру открытых источников обеспечить, чтобы информация об этом прошла по внутренней сети. Госдепартамент утверждает, что речь пойдет об этих арестах.
   Джонатан взглянул на стенные часы и мысленно прикинул время в нужном часовом поясе.
   – Это точно или просто слух, который кто-то из молодых дипломатов услышал за рюмкой?
   Кук пожала плечами:
   – Может быть и то и другое. Аресты – единственное из всего, что там сейчас происходит, достойное пресс-конференции. Тебе еще что-нибудь нужно для начала?
   – Запись того заседания Постоянного комитета политбюро в Чжуннаньхае.
   – Не сказала бы, что это легко, – улыбнулась Кук. – Примерно то же самое, что поставить «жучок» в Белом доме.
   – Это не значит невозможно, – возразил Джонатан. – Мы же смогли бы завербовать члена Постоянного комитета?
   – Кто знает.
Отдел тихоокеанского, латиноамериканского
и африканского анализа (ОТЛАА)
Штаб-квартира ЦРУ
   ОТЛАА занимал помещение вдесятеро большее, чем «Красная ячейка», а отдельных кабинок в нем было столько, что Кира подумала, не нарушают ли в Управлении правила противопожарной безопасности. Возле промышленных размеров копира стояли два ряда лазерных принтеров, и все они работали. Бумажные мешки, полные секретного мусора, дожидались, когда их выбросят в мусорные шахты, ведущие в подвал, откуда вывезут, чтобы измельчить и сжечь. Ее окружали около ста человек, и Кира ощущала их энергию.
   «Не слишком управляемый хаос», – подумала она.
   Царившее в зале напряжение напоминало влажный воздух в жаркий виргинский день, такое же почти ощутимое и словно пропитывающее насквозь. На фоне общего шума человеческих голосов не было слышно, и Кире стало не по себе. Все работали, никто не разговаривал.
   «Интересно, – подумала она, – не учат ли аналитиков РД уединяться в своих кабинках в стрессовых ситуациях?»
   Перед ней появилась девушка в джинсах и черной рубашке поло – очень подходящая одежда в снегопад. Пристегнутая к карману серая карточка обозначала ее статус студента-стажера – легальный вариант рабского труда по версии ЦРУ.
   «Бедная девочка, – подумала Кира, хотя та была моложе ее меньше чем на пять лет. – Им бы следовало разрешать стажерам оставаться дома, а не вытаскивать их в снег на работу».
   – Чем могу помочь? – спросила девушка.
   «Надеюсь, я похожа на аналитика», – подумала Кира, хотя чувствовала себя полной идиоткой.
   – Я Кира Страйкер из «Красной ячейки». Мы пишем отчет об облавах на Тайване прошлой ночью, и я хотела взять несколько исследований.
   Стажер нахмурилась:
   – Директор нашего отдела об этом знает?
   «Даже временные помощники ненавидят „Красную ячейку“».
   – Не знаю, – честно сказала Кира. – Мы получили задание всего час назад. Мне просто нужно подготовить кое-какие материалы для закрытого брифинга.
   Это был еще один термин, который, как она слышала, используют аналитики, и она надеялась, что правильно его употребила.
   И похоже, не ошиблась.
   – Что вам нужно? – раздраженно спросила стажер.
   Девушке явно не хватало терпения, учитывая, что она даже не была штатным сотрудником. Но, по крайней мере, отсутствие манер можно было оправдать свалившимся на нее бременем.
   – Не могли бы вы помочь мне найти несколько законченных разведотчетов?
   – Как я уже говорила, сейчас все заняты. Поищите лучше в Сети.
   «Они заняты, а ты им только мешаешь».
   Кира внимательно посмотрела на девушку. Инструкторы на «Ферме» обнаружили у нее талант с одного взгляда оценивать людей, находя изъяны в их личности по одним только невербальным признакам. Для того, кто изучает искусство шпионажа, это настоящий дар Божий, и ее научили грамотно им пользоваться, чего не умели некоторые резиденты, пытавшиеся применять свои способности на каждом шагу. Кира этим не страдала. Внутренний голос обычно подсказывал ей, что коллегам по Управлению не стоит заглядывать в душу, но сейчас он молчал, – впрочем, студентку-стажера вряд ли можно было назвать аналитиком РД.
   Кира решила, что в данной ситуации проявление враждебности – не лучший выход. Стажер отважно пыталась защитить данную ей территорию от постороннего человека, который был старше ее по должности, но ее отвага основывалась на чужом авторитете, так что откровенно демонстрировать гнев вряд ли стоило – девушка могла уйти в глухую оборону и даже вызвать подкрепление, обладающее реальной властью сказать «нет».
   «Большинство людей испытывают естественное желание помочь, – говорили инструкторы. – Скажи им, что ты в них нуждаешься. Не давай повода невзлюбить себя, и их совесть сработает в твою же пользу».
   Кира улыбнулась:
   – Понимаю, но мы действительно нуждаемся в помощи ОТЛАА. Наш отчет пойдет директору Кук, и мы должны быть уверены, что в нем нет фактических ошибок.
   – О!
   Лицо девушки вытянулось.
   – Если вы сможете хотя бы показать мне, где хранятся документы, скорее всего, я сама сумею найти нужные. Я вовсе не хочу отнимать у вас время.
   – Какие документы? – неуверенно спросила стажер.
   – У меня есть список, – ответила Кира, заглядывая в блокнот. – С радостью поищу сама, если вы просто покажете, где у вас хранятся копии законченных разведотчетов начиная с девяностого года.
   На лице стажера отчетливо отразился мыслительный процесс. Слов, что кому-то что-то нужно узнать, было мало. Если кто-то требовал некую информацию, это вовсе не означало, что он ее получит: простого любопытства было недостаточно. Девушка-стажер пыталась понять, действительно ли Кире нужен доступ к тем материалам, которые она просила.
   – Хорошо, – наконец сказала она. – Идемте.
   На ее лице появилась едва заметная улыбка – явный признак того, что Кире удалось ее обезоружить. В течение нескольких минут девушка превратилась из противника в готового помочь сторонника. Кира пошла за ней через лабиринт кабинок к двум унылым шкафам чуть ниже ее самой.
   – Документы Национального разведывательного сообщества и периодические сводки – на двух верхних полках. Мировые разведывательные обзоры и ежедневные доклады президенту – на двух нижних. Еще что-нибудь?
   – Нет, этого достаточно. Спасибо вам. Я действительно ценю вашу помощь.
   – Пожалуйста, – ответила стажер, прежде чем уйти.
   Кира посмотрела на шкаф, открыла его и начала перебирать бумаги.
«Красная ячейка» ЦРУ
   Бросив карандаш на стол, Кира взглянула на стенные часы – 20:30.
   «Совсем счет времени потеряла», – подумала она.
   Джонатан то и дело надолго исчезал, бо́льшую часть дня оставляя ее в желанном одиночестве. Несколько часов назад голод наконец выгнал Киру из-за стола, но в буфете не поужинаешь, а от того, что предлагали торговые автоматы, ее просто воротило. В конце концов она удовлетворилась черствыми пончиками, которые нашла в коробке на холодильнике. Сперва она хотела спросить разрешения, но вспомнила слова Джонатана и решила, что они вполне относятся и ко всему находящемуся в кабинете.
   – Устали? – спросил Джонатан, глядя на экран телевизора в углу под самым потолком.
   Пресс-конференция Ляна задерживалась, и пара британских журналистов заполняла паузу болтовней, которую аналитику слушать не хотелось, и он приглушил звук.
   – Это что, издевательство?
   Она читала разведывательные отчеты папку за папкой с самого обеда и до сих пор не закончила, хотя мозг перестал воспринимать слова еще несколько часов назад.
   – Если бы я хотел над вами поиздеваться, я бы велел вам пробежать голой по магазину сувениров.
   – Догадайтесь, что бы я велела сделать вам, – огрызнулась Кира. – Не думаю, что аналитики по Китаю что-то упустили.
   – В том-то и дело, что упустили. Как обычно.
   – Понимаю, за что вас так любят, – заметила Кира.
   – Меня это мало волнует.
   – Что-нибудь еще скажете?
   Джонатан вздохнул.
   – Кук говорила правду насчет того, что ЦРУ терпело серьезные провалы в среднем каждые семь лет. Разбор причин случившегося показывает, что каждый раз виной тому была ошибка при анализе, а не при сборе данных. У нас хватало информации, чтобы понять, что происходит. И каждый раз аналитики совершали одни и те же ошибки – групповое мышление и прочее. Более серьезные требования к подготовке аналитиков не предотвращают подобных ошибок. Ни лучшая координация действий, ни более критический подход – ничто не помогает. Иногда вероятность ошибки даже возрастает. Так что когда я сказал «как обычно», я выразился в буквальном смысле.
   – Так что же помогает? – спросила Кира.
   – Судя по нашим достижениям – похоже, ничего. Но на помощь приходит старая добрая «Красная ячейка». Анализ, которым она занимается, ничего не подтверждает и не отрицает и не предсказывает будущее. Его суть в том, чтобы заставить подумать об упущенных возможностях. Эволюция – или Господь, в зависимости от ваших предпочтений, – наделила нас мозгами, которые, встретившись с очередной загадкой, цепляются за первое объяснение, которое хоть как-то соответствует фактам и нашим собственным наклонностям. Даже самые умные аналитики следуют привычной и удобной колее рассуждений. И чтобы их из нее вытащить, нужно, чтобы они почувствовали себя неуютно, рассмотрели новые идеи, в том числе и те, которые им могут не нравиться. А это означает, что приходится быть…
   – Никем не любимым? – догадалась Кира.
   – Я хотел сказать – агрессивным. Но часто это одно и то же.
   Он посмотрел на телевизор. Лян стоял за трибуной, неистово размахивая руками. Взяв пульт, Джонатан включил звук. Послышались ритмичные удары о трибуну и в унисон с ними – слова тайваньского президента.
   – Чжунхуа минго шэ игэ чжуцюань дули дэ гоцзя!
   Английский перевод отставал от взволнованной речи Ляна на полсекунды.
   – Тайвань – суверенное государство!
   – Тонко, – заметила Кира.
   Открыв бутылку кока-колы, она сделала глоток. Сейчас ее поддерживал только кофеин.
   – Потребуется некоторая дипломатия, чтобы сгладить последствия, – согласился Джонатан.
   Это была не столько речь, сколько тирада, и Кира вдруг обнаружила, что смотрит на экран, но ничего не слышит.
   – Когда я училась в Виргинском университете, у нас на курсе был китаец, сын повара и сам непревзойденный кулинар, – сказала она. – Когда мы заканчивали обучение, он приготовил для некоторых из нас обед из четырех блюд, который на многие годы переменил мое отношение к американскому подобию китайской еды. Однажды он спросил меня, считаю ли я Тайвань суверенным государством или китайской провинцией.
   «Интересно», – подумал Джонатан.
   Она делилась личными воспоминаниями с человеком, которого едва знала.
   – Провокационный вопрос. И что вы ответили?
   – Я спросила, собирает ли Пекин налоги с Тайбэя, – сказала Кира.
   – Старый трюк в споре, – одобрительно кивнул Джонатан, – отвечать вопросом на вопрос.
   – Угу. Терпеть этого не могу. Но он отнесся спокойно, – вспомнила она. – Он был неплохой парень, притом коммунист и атеист. Когда окончил университет, мы подарили ему футболку с надписью «Слава Господу за капитализм», и он на это только рассмеялся. Работая в Управлении, я стала подумывать о том, не доставила ли ему эта глупая шутка неприятности, когда он вернулся домой, и не пришлось ли ему провести некоторое время под яркими лампами в обществе офицеров МГБ, пытающихся выяснить, насколько нам удалось его развратить.
   – Они проводят беседы со многими возвращающимися домой студентами, – заметил Джонатан. – Частично для сбора информации, но в основном просто чтобы их запугать.
   – И похоже, у них это получается. К нам приходит не так много китайцев. – Кира посмотрела в темноту за окном. – Мне так и не удалось узнать, что с ним случилось, даже имея в распоряжении все здешние ресурсы.
   Джонатан наклонил голову. Девушка, похоже, даже не вполне осознавала, что он сидит рядом. Он решил предложить ей выход:
   – Можете ехать домой. Чтобы подготовить доклад для Кук, двое вовсе ни к чему.
   Кира подняла глаза, но промолчала, как будто не слышала. Потом заколебалась, но лишь для того, чтобы он не посчитал, будто она готова броситься к двери. Захотелось спросить, уверен ли он, но она тут же передумала. Кира не сомневалась, что вопрос его только разозлит, а может, и заставит задуматься насчет ее интеллекта.
   – Увидимся завтра.
   Кира взяла пальто и вышла не оглянувшись.
Штаб-квартира ЦРУ
   В вестибюле здания новой штаб-квартиры стояло восемь турникетов, по четыре с каждой стороны от стойки охраны. На половине из них были наклеены бумажные ярлыки с надписью «Не работает». Найдя работающий турникет справа, Кира поднесла пропуск к считывателю. Несколько мгновений он никак не реагировал, затем издал неприличный звук и отказался открыть свои металлические створки. Кира приложила пропуск к сканеру еще раз, но безуспешно. Она бросила раздраженный взгляд на охранника, который наконец поднял голову после третьего тревожного сигнала.
   – Просто обойдите вокруг, – сказал он и снова уткнулся в монитор.
   У Киры поникли плечи. Крупнейшее разведывательное управление в мире не может обеспечить нормальную работу считывателей пропусков.
   В полутьме охранник не заметил ее раздражения. Автоматические двери не желали открываться до последнего, и когда она вышла сквозь горячий воздух на улицу, ледяной ветер ударил ей в лицо. В тусклом свете фонарей она поспешила на парковку. Облака скрывали луну, и видимость была не более двадцати ярдов в любом направлении.
   Найти машину на почти опустевшей стоянке не составило труда. Забравшись в холодный салон, Кира завела двигатель.
   «…существование развернутой шпионской сети опровергает заявление президента Тяня о том, что Китай является мирным партнером и не имеет враждебных намерений в отношении народа Тайваня. Соответственно, я приостанавливаю участие Тайваня в Национальном совете по объединению…»
   Кира оставила радио на волне Всемирной службы Би-би-си. Сдержанный голос переводчика не передавал гнев и эмоции, которые были отчетливо слышны в речи Ляна. Кира пожалела, что не знает китайского и не может обойтись без перевода. От сдвоенных голосов в стереодинамиках начинала болеть голова.
   «…материк и Тайвань – неразделимые части Китая. Мы должны искать мирные и демократические средства для достижения общей цели объединения. Мы одна нация с двумя правительствами, равными и суверенными…»
   Выехав с парковки, Кира двинулась вокруг комплекса, пока не добралась до выезда на шоссе 123. Она проехала мимо будки охраны, превысив указанную на знаке скорость на десять миль в час. Охранников, рассудила она, интересуют только те машины, которые превышают скорость, чтобы въехать внутрь.
   На шоссе 123 было пусто, и Кира с трудом пробиралась сквозь снег, который сыпался на городок Маклин. Она свернула на платную дорогу имени Даллеса; разметка лишь изредка появлялась на дорожном полотне в промежутках между подвижными пластами белой пыли. Милю спустя шоссе, по которому уже успели проехать снегоуборочные машины, стало чистым, и Кира утопила педаль газа. Превышать скорость на пятнадцать миль глупо, но ей было все равно.

   Добравшись до верха лестницы, Кира стряхнула с сапог мокрый снег. Снегопад не прекращался, а крытой стоянки поблизости не было. Утром ей придется потратить полчаса только на то, чтобы согреть машину и кредиткой соскрести лед с лобового стекла. И то если за ночь успеют разгрести снег на парковке.
   Взявшись за обледенелую ручку двери, она открыла свою квартиру и хорошенько потопала ногами на коврике, прежде чем шагнуть в маленькую прихожую. Брошенные на полку ключи скользнули по темному вишневому дереву и упали на пол. Оставив рядом с ними сапоги, Кира повесила пальто на вешалку.
   В полумраке мигал огонек автоответчика. Несколько мгновений она не отрываясь смотрела на него. Кира не слишком любила болтать по телефону и в хорошем настроении, так что мерцающий огонек навел ее на интересные мысли.
   Прислонившись к стене, Кира попыталась привести их в порядок.
   Проанализировать происходящее оказалось не так уж трудно.
   «Первый шаг – собрать факты».
   Кира жила в этой квартире меньше двух недель, а телефонная компания «Веризон» дала ей номер еще позже. Она сообщила его только своим родителям, оставила в Управлении да еще в ближайших пиццериях и азиатском ресторане. Конец сбора данных.
   «Второй шаг – рассмотреть возможные сценарии и определить вероятности».
   Пиццерии и ресторан можно исключить. Они не звонят клиентам, предлагая свои услуги. Реклама по телефону? Она внесла свой номер в национальный черный список через час после подключения телефона, но некоторые рекламисты не обращают на это внимания. Так что вероятность крайне низкая, но не нулевая.
   Родители? Вполне возможно. Могла звонить мама, но только не отец. Они были такие разные, что это часто приводило к спорам. Профессор считал себя интеллектуалом и не понимал, как его дочь может относиться к политике иначе, чем он сам, и не испытывать ненависти ни к армии, ни к разведке. Но мать, взявшая на себя роль семейного дипломата, всегда пыталась примирить его с Кирой.
   Управление? Менее вероятно. Как и следовало, Кира сообщила Управлению свой номер телефона, но только два дня назад. Ее номер значился в базе данных, но у нее не было друзей в штаб-квартире, которые могли бы его выяснить. Возможно, звонил кто-то от директора. Так было вчера – звонила секретарша, чтобы пригласить Киру в кабинет директора, где она и познакомилась с Кэти Кук сегодня утром. Так что вряд ли ей могла звонить сама Кук.
   Мог позвонить Берк, но они виделись меньше часа назад. Он сам отпустил ее домой. Если только не произошло нечто экстраординарное. Но она не могла представить, что могло случиться экстраординарного, с точки зрения аналитика: ничего такого вроде бы не предвиделось.
   Мама, директор, Берк и реклама. Именно в таком порядке.
   «Третий шаг – проверить гипотезу».
   Кира нажала кнопку автоответчика.
   «Кира, это преподобный Джанет Харрис, помощник пастора епископальной церкви Святого Якова в Лисбурге. Сегодня утром звонил ваш отец и просил…»
   – Спасибо большое, папа, – сказала она вслух, ни к кому не обращаясь, и уж тем более к отцу.
   Кира сняла трубку, снова положила на рычаг, а потом бросила на ковер в гостиной.
   Может, он и правда беспокоился о ней? Вряд ли. Его больше волновала собственная репутация, чем родная дочь. Одну из двух докторских диссертаций он написал по теологии, будучи старостой в приходе Святой Анны в Скоттсвилле, где жили родители Киры. Вероятно, ему не давало покоя то обстоятельство, что дочь не посещает церковь. Кира сомневалась, что отец упоминал о ней в разговорах с прихожанами.
   Кира открыла полупустой холодильник, достала остатки стручкового супа из какого-то каджунского[8] заведения, которое она обнаружила на Маркет-стрит, банку крепкого пива, коробку клейкого риса и манго. Поела, залпом выпила пиво и, оставив на столе пустые упаковки, рухнула на кровать.

Глава 3
Вторник, день третий

Район посольств
Пекин
   О группе, которая осуществляла слежку за Карлом Митчеллом, нельзя было сказать, что ее не видно и не слышно. Шеф резидентуры ЦРУ видел немало таких за два года в Пекине и еще больше – в Москве, Киеве и Ханое. Коммунистические правительства маниакально подозревали всех, кто приехал с Запада, и китайцы не были исключением. Сотрудники МГБ и их коллеги могли собрать команду из ста человек для слежки за единственным объектом. Митчелл никогда не видел одно и то же лицо два вечера подряд, а сегодня ему все казались знакомыми.
   Его спутники дали о себе знать еще утром, когда китаец в костюме британского покроя, вероятно сшитого по индивидуальному заказу в Гонконге, применил к американскому резиденту силовой прием, едва не сбив его с ног. Митчелл дал ему кличку Альфа. Его костюм и то, что он держался в десяти футах позади Митчелла на протяжении шести кварталов, не оставляли сомнений, кто это. В ответ Митчелл применил тактику пассивной агрессии, замедлив шаг, так что людям в толпе приходилось обходить их обоих. Альфа стал толкать его через каждый квартал, но Митчелл не реагировал. Если Альфа и другие пытались спровоцировать, чтобы он набросился на представителя местной службы безопасности и дал повод его задержать, то он не собирался доставить им такое удовольствие. После неторопливой получасовой прогулки и разглядывания витрин, когда Альфа сообразил наконец, что все его усилия напрасны, или просто устал, он растворился в толпе.
   Может, Альфа вовсе не из МГБ? Преступник? В китайских тюрьмах условия были ужасные, так что криминальный мир в Пекине существовал по законам Дарвина: только те, кто быстро учился, оставались на свободе достаточно долго, не давая покоя туристам. Подумав, Митчелл отбросил эту идею. Альфа слишком хорошо одет для человека подобной профессии. Возможно, он из министерства общественной безопасности, Гон ан бу, китайского эквивалента ФБР, или даже из Народной вооруженной полиции. Ни один из этих вариантов Митчелла не радовал. Все они сотрудничали друг с другом, и китайская тюрьма оставалась китайской тюрьмой, в чьих бы руках ни находился ключ от камеры.
   Митчелл резко остановился на перекрестке. Альфа был достаточно далеко, но постепенно приближался. Время они рассчитали точно. Светофор сменился на зеленый, и Альфа, сделав шаг вперед, толкнул Митчелла. Удар оказался сильный, и Митчелл налетел на стоявшую на проезжей части машину. Водитель посигналил и обругал американца по-китайски. Митчелл с трудом сдержался, чувствуя, что еще немного, и он выйдет из себя.
   «Пора возвращаться», – подумал он.
   Митчелл не любил, когда его задевают, и знал пределы своего терпения. Он предпочел бы завести Альфу в грязный переулок и как следует разукрасить ему лицо, но гнев – плохой советчик для профессионала.
   Обойдя вокруг квартала, Митчелл вернулся назад к торговому центру «Лайтай», к северу от американского посольства. Альфа не отставал. В конце концов китаец отказался от преследования, когда стало ясно, куда направляется Митчелл. Дежурившие у ворот морские пехотинцы швырнули бы китайца на тротуар, если б он попытался прорваться в здание. Охрана посольства была не слишком веселым занятием, и ребята с радостью разделались бы с тупицей из местных.
   Морпех в звании капрала проверил документы Митчелла и пропустил его. Сотрудник ЦРУ ступил на территорию Соединенных Штатов. Морпех не сводил взгляда с Альфы, пока китаец не повернулся и не скрылся в темноте. Митчелл даже не оглянулся.

   Рабочий день у шефа резидентуры был ненормированный, и Митчеллу давно пришлось с этим смириться. Хотя у шпионов и есть рабочий график, он далеко не стабилен и часто покрыт завесой тайны. Митчелл был уже не молод, и это накладывало свой отпечаток на его работу. Национальная секретная служба приучила его к самодисциплине, что позволяло справляться с нарастающей слабостью, но вскоре это не будет иметь значения. На должность шефа резидентуры в Пекине могли рассчитывать большинство старших сотрудников НСС. Ее можно было сравнить с должностью капитана авианосца на флоте – столько она требовала опыта, и те, кто таким опытом обладал, уже заканчивали свою карьеру за рубежом. Впереди у Митчелла была бумажная работа в Лэнгли или на «Ферме», и с этой мыслью он еще не свыкся.
   Закрыв за собой дверь, Митчелл упал в кресло. Спина сразу заныла, и он понял, что Альфа оставил на его левом боку кровоподтек, но сейчас было не до этого. Сняв трубку закодированного телефона, он набрал номер в Штатах. Разница во времени в кои-то веки оказалась кстати: рабочий день Кларка Баррона только начался.
   – Привет, босс, – сказал Митчелл.
   Задержка между Пекином и Лэнгли была едва заметна, но все же ощутима. Сидя в своем кабинете в штаб-квартире ЦРУ, Баррон бросил взгляд на мировые часы на стене, определяя, который сейчас час на другой стороне земного шара.
   – Что-то вы поздно не спите…
   – Возвращаться домой было опасно, – ответил Митчелл. – Ушел на встречу с Пионером, но заметил хвост, едва вышел за дверь. Никакого изящества.
   – Вас раскрыли? – забеспокоился Баррон.
   Потерю шефа резидентуры в Пекине и до этого нельзя было назвать мелкой неприятностью, но сейчас это становилось серьезной проблемой.
   – Не думаю, – успокоил его Митчелл. – Судя по тому, что я слышал, они цепляются ко всем. С сотрудниками посольства то же самое. Они следят за каждым, кто выходит из ворот.
   Баррон что-то неразборчиво проворчал.
   – Я вчера разговаривал с сэром Лоренсом с Воксхолл-кросс[9]. Он говорит, к его парням относятся точно так же. И у австралийцев похожая история. Как он выразился, крайне нецивилизованный подход. Насколько близко им удалось к вам подобраться?
   – Очень близко. Поставили пару синяков.
   Митчелл чувствовал еще один на правой руке, он появился после того, как Альфа отбросил его к стене. Нужно будет принять аспирин и приложить лед.
   – Вы дали им сдачи? – спросил Баррон.
   – Нет. Найду другой способ ответить.
   Этот урок Митчелл выучил в Москве, когда сотрудник СВР[10] едва не толкнул его под колеса автобуса. У Митчелла был шрам на костяшках пальцев, который оставили зубы русского, – его приятели сломали Митчеллу три ребра и перевернули вверх дном его квартиру, пока он лежал в больнице.
   – Это реакция на Тайвань? – уточнил Баррон.
   – Вряд ли. Они начали вести себя грубо еще до того, как Лян устроил облаву. Ко мне сегодня прицепились впервые, но я в последнее время почти не выходил на улицу.
   – Не дал ли им повод кто-то из ваших людей? – продолжал Баррон.
   Такое случалось редко, разве что в Москве, и китайцы никогда раньше не шли на открытую конфронтацию.
   – Если даже и так, никто мне об этом не говорил. Утром соберу всех и задам этот вопрос, но вряд ли, – ответил Митчелл.
   – Что ж, похоже, кто-то им сильно насолил. Кругом полно агентов, – заметил Баррон. – Хорошо, если их просто разозлила выходка Ляна, но если нет – значит происходит что-то еще. Китайцы – это не русские. Они не станут устраивать такое ради развлечения.
   – Не сомневаюсь, – согласился Митчелл. – Они сейчас как на иголках и хотят остановить всю оперативную работу, пока от него не избавятся. Или просто добавить нам хлопот. Держу пари, у них на крючке чей-то информатор, но они не знают, на кого он работает, и поэтому привязываются к каждому, а потом разбрасывают сети, чтобы выяснить, кто окажется достаточно отчаянным, чтобы из них вырваться. Если это так и будь я на их месте, я бы взял на прицел всех из стран НАТО, а заодно и корейцев с японцами. Может, и русских, просто из принципа.
   – Думаете, это Пионер? – спросил Баррон.
   Митчелл нахмурился:
   – Не связавшись с ним, этого не узнать. Уловка двадцать два[11]. Как правило, срочно встретиться с агентом бывает необходимо именно тогда, когда это почти невозможно. Посмотрим, ответит ли он на следующую посылку. Если нет, будем ждать, пока не подаст хоть какие-то признаки жизни.
   – Принято, – сказал Баррон. – Постарайтесь только не слишком рисковать и не делать глупостей.
   – Обязательно. Позвоню утром.
   Митчелл положил трубку и поудобнее устроился в кресле, обдумывая тактику дальнейших действий.
   «Они хотят нас задушить», – подумал он.
   Его люди не сделали ничего такого, что могло бы спровоцировать местную службу безопасности. На улицах было спокойно. Населению внушали тревогу события на Тайване, но никто не срывал злость на иностранцах. В Пекине всегда было опасно, особенно в последние годы, но работе это нисколько не препятствовало. И тем не менее МГБ сменило тактику, так что Митчеллу приходилось заново оценивать обстановку. Служба безопасности начала вступать в физический контакт с его людьми еще до того, как тайваньцы устроили облаву.
   «Может, в МГБ об этом знали? – размышлял он. – Если так, то почему они не отозвали своих сотрудников из Тайбэя до арестов? Зачем цепляться к иностранцам в Пекине?»
   Он тряхнул головой, отгоняя абсурдные мысли. У загадки не было ответа, и он понимал, что для ее решения недостаточно информации.
   «Но ведь именно добычей информации ты и зарабатываешь на жизнь», – пришло ему в голову.
   У него не было другого выбора, кроме как попробовать связаться с Пионером через тайник, но прочие, не столь срочные операции придется отложить. МГБ не остановится перед тем, чтобы арестовать американского резидента. Во время холодной войны они держали двоих в тюрьме почти двадцать лет. Симпатичный молодой американец или, еще лучше, красивая молодая женщина могли стать отличной разменной монетой в дипломатических переговорах, а затягивать переговоры китайцы умели.
   Совсем иначе обстояло дело с местными информаторами, работавшими на иностранную разведку. Китайских граждан, арестованных за шпионаж, естественно, расстреливали; та же судьба ждала их семьи, и это не выдумки. Суды всегда были короткими и закрытыми, и ни о каких переговорах не могло быть и речи.

Глава 4
Среда, день четвертый

Пекин, Китай
   Зимний вечер в Пекине был теплее обычного, десять градусов по Цельсию, и улицы заполнили туристы и влюбленные. В такие чудесные вечера в районе Шичахай к северу от Бэйхая, где много озер и баров, всегда многолюдно, и Пионер был этому только рад. Толпы иностранцев затрудняли работу групп наблюдения. Если МГБ следило за ним, они ждали каких-то подозрительных действий, а в данном случае это было непросто: вокруг слонялись толпы иностранцев и каждый выглядел и вел себя очень необычно для китайцев. Это сводило с ума и без того параноидально подозрительных сотрудников службы безопасности – туристы фотографировали правительственные здания, заговаривали с солдатами НОАК и выменивали у них кое-что из обмундирования, уходили в боковые улицы и переулки, в сторону от привычных туристических маршрутов. В этом районе МГБ приходилось не обращать внимания на тех, кто ничем не выделялся из толпы, а Пионер никогда не питал иллюзий, что в его внешности есть что-то примечательное, – это был природный дар, который, учитывая род его занятий, оказался как нельзя кстати. Присев на скамейку в парке, он смотрел на воду и думал, как, должно быть, скучно сейчас тем, кто за ним наблюдает. Его оперативная работа на сегодня закончена. Ничего нового они уже не увидят, и Пионер, как всегда, погрузился в свои мысли.
   Иногда по ночам ему хотелось, чтобы за ним пришли. Человек, который из убеждений предал родину, не может быть счастлив. Он подозревал, что такие, как он, есть в каждой стране и всех их объединяет общая идея – они совершают свою собственную революцию против настоящих предателей стран, которые любят.
   Политическая революция, подумал он, словно живое существо, зачатое в ярости, подпитываемое гневом и, чаще всего, рожденное в крови. В ранние годы его жизни наступает момент, когда родителям приходится решать, кем именно станет их дитя. Некоторых отпускают на свободу, и они становятся дикими хищниками, которых могут убить лишь набравшие силу тираны. Других обуздывают, и они становятся преданными стражами, оберегающими жизнь и свободу своих детей, пока те не смогут защищать себя сами. Вашингтон, Ленин, Мао, Ганди, Кастро и Хомейни – каждый из них вырастил свою революцию, и революции эти, как и все живое в природе, выглядят и ведут себя подобно своим родителям.
   Пионер стал свидетелем того, как была убита при рождении ее собственными прародителями Вторая китайская революция 4 июня 1989 года – на улицах вокруг открытого пространства под названием Врата Небесного Спокойствия, площади Тяньаньмэнь.
   Пионер был тогда студентом. Весной 1989 года железный занавес в Европе начал разрушаться, проржавев изнутри из-за коррупции и пятидесяти лет притеснений. Советский Союз, построивший Варшавский договор на насилии, вынужден был наблюдать, как его творение разваливается по политическим швам и экономическим заклепкам. Китайские лидеры в Чжуннаньхае были полны решимости избежать ошибок, совершенных русскими.
   Студенты пришли оплакать Ху Яобана, реформатора, который стал жертвой партийной чистки за два года до смерти. В апреле, накануне его похорон, на площадь пришло около ста тысяч человек, и многие там и остались. Когда в мае в Китай приехал Горбачев, чтобы обсудить перестройку и гласность, лидеры студенческого движения, стремившиеся к демократии, увидели в этом редкую возможность выдвинуть свои требования к руководителям партии. Дэн Сяопин, со своей стороны, хотел, чтобы мир увидел встречу на высшем уровне, на которой две великие коммунистических державы сплотятся ради единой цели. Он открыл Пекин для иностранной прессы, и туда прибыли сотни журналистов с портативными спутниковыми тарелками и микроволновыми передатчиками. Это было ошибкой. Перед приездом Горбачева студенческие лидеры начали голодовку. Они пришли на площадь Тяньаньмэнь, и к концу дня число участников голодовки достигло трех тысяч. Через несколько дней на площади было уже свыше полутора сотен тысяч – некоторые протестовали, некоторые пришли посмотреть на протестующих, но даже это потребовало немалой смелости.
   Пионер сперва был одним из последних. Поначалу он приходил и уходил, каждый вечер возвращаясь домой, в теплую постель. Но все равно возвращался. Чем больше он видел и слышал, тем больше начинал верить. Под конец Пионер уже спал на земле вместе со всеми, декламировал лозунги во время речей и подумывал о том, почему бы и ему не стать лидером движения. Пока правительство не оказывало никакого сопротивления, взрастить семя веры в душе новообращенного не составляло никакого труда.
   Так продолжалось неделями, и в политбюро начали нервничать. Они знали, что такое революция. Многие помнили революцию Мао и даже помогали ее организовать. Если благодаря коммунизму в их старых многомудрых головах и укрепилась хоть какая-то заповедь, так это то, что революция становится неизбежной, когда массы угнетает буржуазия, – а ее роль теперь исполняли сами партийные лидеры. Теперь же они теряли контроль над происходящим на виду у собственного народа и всего мира. Протесты нарастали и в других городах, далеко от Пекина, так что начинало казаться, будто на стороне студентов вся страна. Раздраженные реплики и обличительные речи на заседаниях политбюро стали обычным делом.
   Толпа на площади Тяньаньмэнь выросла до миллиона человек.
   Партия объявила в Пекине военное положение. Протесты в других городах, не столь многочисленные, удалось подавить, но люди на площади Тяньаньмэнь отказывались расходиться. Журналистов на площадь больше не пускали и заставили их прекратить репортажи. Студентам было приказано очистить площадь. Введенные в город подразделения НОАК насчитывали свыше ста восьмидесяти тысяч солдат.
   Студенты построили баррикады, чтобы перегородить улицы, ведущие на площадь. Там, где это было невозможно, они просто легли на проезжую часть. НОАК ответила слезоточивым газом. Пионер и сейчас хорошо помнил, как жгло глаза и носоглотку, когда рядом приземлилась шашка, – в горло словно вонзились миллионы игл. Он подобрал шашку и швырнул назад, в сторону солдат, но в легких уже был газ, и его стошнило на асфальт. Хотелось выцарапать себе глаза, а в груди нестерпимо горело, когда он пытался глотнуть воздуха.
   Его новые друзья не дали ему упасть. Один из них, Цзяньчжу, был, как и он, студентом университета Цинхуа – старшекурсником с факультета журналистики, он считал, что происходящее может изменить мир. Второй, Чанфу, работал на конвейере в компании «Фоксконн», но бросил работу ради революции, убежденный в том, что «когда Китай станет лучше, в нем найдется и лучшая работа». У него не было образования и денег, но его вера в будущее оказалась заразительной. Третья, Сиши, красивая девушка на два года моложе Пионера, талантливый каллиграф, учила его своему искусству во время утомительного сидения на булыжниках Тяньаньмэнь.
   У них образовалась странная маленькая группа. Пионер знал, что они никогда бы не встретились, если б не протесты, и между ними постепенно крепла связь, как между солдатами на поле боя.
   Патовая ситуация продолжалась. Как политбюро, так и студенты погрязли в спорах о том, что предпринять дальше. Угроза военной силы, казалось, отошла на задний план, и за многие дни число протестующих сократилось. Студенты наконец решили, что пора расходиться по домам, и назначили дату – 20 июня.
   Величайшая ирония последовавшей трагедии на площади Тяньаньмэнь заключалась в том, что партия решила применить силу, чтобы прекратить протесты, притом что дни их и так были сочтены.
   Мао однажды сказал, что источник политической власти – ствол орудия и орудие это находится в руках партии. Первого июня было объявлено, что студенты участвуют в контрреволюционном мятеже против государства. НОАК и Народной вооруженной полиции был отдан приказ очистить площадь Тяньаньмэнь любыми средствами.
   Солдаты со всего Пекина двинулись в сторону площади, а жители столицы заполонили улицы, швыряя камни и мусор в марширующие войска. Продвижение 27-й и 28-й армий сопровождалось арестами и убийствами горожан. Толпа пришла в неистовство, люди набрасывались на военных и разрывали их на куски. Студенты бросали коктейли Молотова, и армейские машины горели на улицах, наполняя воздух дымом и вонью жженой резины, но пылающие бутылки из-под водки не могли противостоять автоматным очередям. Войска обратили оружие против толпы и поливали ее беспрерывным огнем.
   Пионер даже слышал потом, будто войска НОАК стреляли в другие армейские части, попадавшиеся на пути. Среди десятков тысяч людей, бегущих во все стороны, никто не смог бы поддерживать порядок – ни студенческие лидеры, ни военные командиры. Бой продолжался три дня, превратившись в бойню. Погибли по крайней мере сотни, возможно, тысячи. Если партия когда-нибудь и проводила подсчет жертв, данные не были опубликованы, и Пионер не смог найти их даже в секретных документах.
   К своему нескончаемому стыду, Пионер бежал из хаоса. Его не успокаивала мысль, что тысячи других поступили так же.
   Он помнил свист пули, пролетевшей рядом с его головой, и хлюпающий звук, с которым она пробила тело Сиши, разорвав аорту, и кровь хлынула на мостовую. Вторая пуля попала в лицо Цзяньчжу – это кровавое месиво не давало Пионеру заснуть по крайней мере год. В последний раз, когда он видел Чанфу, тот бросился навстречу целившимся в них солдатам, а потом скрылся в толпе. В это мгновение Пионер утратил мужество и веру и бросил друзей на поле боя.
   Прорвав ряды НОАК, протестующие хлынули на улицы. Солдаты стали стрелять, защищаясь от толпы, которая и не думала подчиняться приказам. Пионер перепрыгивал через растоптанные тела военных и студентов, даже перелез через танк, лишь бы выбраться.
   Мятеж подавили. НОАК контролировала площадь Тяньаньмэнь и улицы Пекина.
   Власти так и не узнали, что Пионер был на Тяньаньмэнь. Партия не смогла опознать всех участников тех событий, да этого и не требовалось. Умение руководить – редкий дар, и покарать нужно было тех, кто его проявил. Многие студенческие лидеры погибли, а остальные подвергались преследованию еще многие годы.
   Многих приговорили к длительному заключению после суда, который длился всего несколько часов.
   Пионер не был арестован и нисколько не пострадал. Его трусость принесла ему жизнь и свободу, в то время как отвага его друзей принесла им тюрьму и смерть.

   Два года спустя Пионер окончил университет Цинхуа, и накануне выпуска его пригласили в МГБ.
   Сперва он решил, что партия все-таки узнала, что он был среди протестующих. Однако тут же сообразил: будь это так, Народная вооруженная полиция выволокла бы его из квартиры, вместо того чтобы прислать вежливую повестку – а по сути, приказ – явиться по указанному адресу.
   Партия ничего не знала о его участии в протестах, но ей было известно о его редких в те времена знаниях в области компьютерных технологий. Университет Цинхуа представлял собой китайский аналог Массачусетского технологического института. Университет давал «гуаньси» – личные связи и влияние, куда более значимые в Китае, чем те, что может предложить Гарвард в Америке, к тому же факультет имел связи с людьми, которые были заинтересованы в решении некоторых военных задач. Американцы только что закончили войну в Ираке с использованием точечных бомб, самолетов-невидимок и прочего оружия, эффективность которого внушала страх НОАК. Иракцы собрали четвертую по численности армию в мире, снабжали ее советской техникой и обучали в соответствии с советской военной доктриной, примерно такой же, какая была в НОАК. Соединенные Штаты за несколько недель разнесли эту армию в клочья почти без потерь. Компьютеры кардинально изменили методы ведения войны, чего прежде не могли оценить по достоинству НОАК и МГБ. Большого количества автоматов стало недостаточно, и эта проблема требовала решения.
   Слушая чиновника из МГБ, который рассказывал о выдающейся карьере, которую Пионер сможет сделать на службе партии, расстрелявшей его друзей, он с трудом сдерживал желание перегнуться через стол и придушить мерзавца. Затем, к его стыду, эти бурные эмоции сменились привычной трусостью, и он согласился на предложение, от которого в любом случае не смог бы отказаться. Разговор был закончен, и он покинул кабинет.
   Возможно, ему послышались голоса погибших друзей, а может быть, глас неведомого Бога, о котором он читал в западных изданиях, что-то нашептывал его душе, – так или иначе, ему в голову пришла мысль, что есть гораздо лучший способ отомстить, чем убийство чиновника, которого тут же сменит другой. Надо научиться терпению и осознать, что месть – это блюдо, которое лучше подавать холодным.
   Самым сложным оказался первый контакт. В первые годы карьеры Пионер проявил себя как образцовый сотрудник и получил от партии разрешение посещать конференции за рубежом. Они так хотели узнать о новых компьютерных технологиях на Западе, что об этом не нужно было напоминать. Во время командировки в Токио он ускользнул от сопровождающих и переводчиков во время основного доклада, где присутствовало несколько тысяч программистов, и незамеченным добрался из гостиницы до посольства США, где предложил свои услуги ЦРУ. Естественно, к нему отнеслись с подозрением. Добровольцы, готовые по велению совести стать резидентами иностранной разведки, были лучшими информаторами. Но часто приходилось иметь дело с подсадными утками, двойными агентами, которых подбрасывали, как приманку на крючке. Однако шеф резидентуры оказался смелым человеком, готовым рискнуть. Потребовалось больше часа, чтобы найти кого-нибудь, кто говорил по-китайски, но уже десять минут спустя шеф убедился, что, судя по озлобленности этого молодого китайца, он, скорее всего, говорит искренне. Шеф резидентуры год назад развелся с изменившей ему женой и знал, что истинные душевные муки трудно подделать.
   По возвращении Пионера в Пекин с ним связался молодой резидент ЦРУ по имени Кларк Баррон. Первые задания были простые и нетрудоемкие, Пионер выполнял их без вопросов и возражений. Каждая передача информации становилась победой, каждая оставленная в тайнике посылка была словно нож в спину партии. Он освоил простейшую маскировку, микросъемку, потом цифровые фотокамеры и шифры. Действовал методично и никогда не допускал неоправданного риска.
   Баррон потратил на его обучение пять лет, и Пионер показал себя способным учеником.
   В то же самое время он получил повышение от МГБ. Уровень доступа Пионера к самым защищенным данным повысился, о чем он доложил резидентам, сменившим Баррона. В ответ выросли и их требования к нему. Когда наступило 11 сентября 2001 года, Пионер опасался, что ЦРУ о нем забудет, бросив все силы на охоту за террористами, но объем запросов не уменьшился. Резиденты никогда не говорили Пионеру, что ЦРУ считает его самым результативным информатором в коммунистической стране со времен Олега Пеньковского в шестидесятые годы. На Запад утекали секреты МГБ и всех организаций, с которыми они сотрудничали, включая Постоянный комитет политбюро.
   Прошло двадцать пять лет, но он по-прежнему не знал покоя. Призраки друзей до сих пор преследовали его. За все это время Пионер ни разу не побывал на площади Тяньаньмэнь, но продолжал дело, начатое на ней его друзьями. Даже если это было все, чего он добился, от прежней трусости не осталось и следа. А то, что он так и не смог обрести душевный покой, – что ж, он вполне заслуживает смертной казни, и это неизбежно. Вполне вероятно, однажды солдаты НОАК поставят его к стенке и расстреляют. Что ж, пусть так. Возможно, тогда друзья сочтут его достойным снова стать рядом с ними.

   Пионер смотрел на озеро. Холодный порыв ветра, забравшийся под пальто, вывел его из забытья. Пора домой. Возможно, за ним следят.
   Человек из «Фаншаня» так и не появился. Если он из министерства госбезопасности, со стороны его начальства было бы глупо использовать его еще раз, а там не терпели глупцов, за исключением высших эшелонов, где политические связи могут защитить человека от собственной глупости и коррупции. С подобными людьми Пионер был вынужден иметь дело ежедневно.
   Вчерашний несостоявшийся контакт беспокоил его по каким-то до сих пор непонятным причинам, но одна пропущенная встреча – не такая уж беда. Он достаточно умен, чтобы догадаться, какая информация нужна американцам. ЦРУ хотело знать, составило ли МГБ перечень задержанных в Тайбэе мужчин и женщин, кто из них сотрудники и информаторы МГБ, а кто нет и что делает МГБ для того, чтобы обезопасить другие свои операции на Тайване. Список не так уж сложно было найти, и Пионер оставил его в тайнике.
   Естественно, он знал о тайваньских арестах. «Жэньминь жибао» опубликовала официальную версию о том, что задержанные китайские граждане – невинные жертвы, угодившие в сеть личных амбиций и коррупции президента Ляна, и на службу безопасности они не работали. Конечно, это была ложь. Пионер знал правду из внутренних источников, но и обычные граждане, не обладавшие такой возможностью, понимали, что к чему. Жители материкового Китая, арестованные тайваньцами, были именно теми, кем, по утверждению президента Тяня, они не являлись. За исключением одного погибшего американского военного подрядчика, все арестованные тайваньцы – чиновники и политики, включая сотрудника службы безопасности самого Тайваня, и все они были отличными информаторами, некоторым доверяли так же, как МГБ доверяло перебежчикам. Потеря одного из них, высокопоставленного помощника министра в кабинете президента Ляна, стала катастрофой. Для многих в МГБ это означало конец карьеры, а некоторые смогут считать себя счастливчиками, если им удастся избежать назначенных втайне тюремных сроков в наказание за некомпетентность. Впрочем, потеря одного из информаторов доставила хлопот и тайваньцам. Гибель человека во время выброса неизвестного токсичного вещества, когда пострадали местные жители и понадобилась команда химзащиты, стала национальным унижением. Он не знал, что́ передавал этот информатор в МГБ, но понимал, что ЦРУ наверняка об этом спросит.
   Сегодняшний тайник находился в туалете магазинчика, который славился прекрасным выбором морепродуктов и превосходным рецептом маподофу. Пионер никогда раньше не пользовался им для передачи сведений и не собирался делать это когда-либо еще. Войдя в магазин, он заказал полфунта жареных креветок в чесночно-бобовом соусе с овощами, а затем шагнул в крошечную одноместную уборную, где оставил за газовым обогревателем запечатанный пластиковый пакет, в котором была флешка с зашифрованными файлами. Остатки ужина сейчас лежали рядом с ним на скамейке.
   Пионер подождал двадцать минут, прежде чем встать и уйти. Он не сделал ничего такого, на что могло бы обратить внимание МГБ. Он скромный государственный служащий, который купил себе ужин и съел его в парке, наслаждаясь редким для зимы теплым вечером. И все же по пути домой нужно еще раз проверить, нет ли за ним слежки, как он всегда это делал. Как бы тщательно ни была спланирована операция, всегда возможны случайные ошибки. Пионер был информатором достаточно долго, чтобы потерпеть неудачу в игре, которую вел.

   Митчелл предпочитал более изящный британский термин «почтовый ящик», но работать с тайниками ему нравилось больше всего. Чтобы перехватить хоть один из них, контрразведка должна была приложить невероятные усилия, а Пионер обладал талантом выбирать правильные места, позволявшие резидентам быстро забрать посылку даже под наблюдением. Пекинские переулки позволяли спокойно заниматься своим делом, особенно по вечерам. В сумерках различить на расстоянии, что́ в данный момент делает человек, было практически невозможно.
   Он не сомневался, что сегодня вечером за ним следят. МГБ на этот раз не позволяло себе грубостей, но один и тот же человек появился в двух местах, достаточно отдаленных друг от друга, чтобы это можно было принять за случайность. Довольно высокий рост Митчелла не позволял ему смешаться с толпой, поэтому он играл с противником, то надевая шляпу, то снимая пальто, чтобы изменить внешность. Благодаря черному пальто, темно-серым брюкам и отсутствию луны он каждые несколько секунд то сливался с тенями зданий и припаркованных машин, то вновь появлялся на их фоне. Время от времени он выходил прямо под уличный фонарь, чтобы потом ослепленные ярким светом соглядатаи не могли различить его в темноте.
   Магазин-закусочная мало отличался от десятков таких же, где ему приходилось бывать дома, в Нью-Йорке: свежие продукты на открытых прилавках, упаковки на полках, только что приготовленные блюда за длинными стойками. Митчелл прошел в заднюю часть магазина. На табуретах перед стойкой и за круглыми столиками сидели несколько человек в помятой одежде, поглощая горячую еду и листая газеты. Митчелл не мог прочитать меню, написанное от руки по-китайски на старой черной доске, которая была прибита к потолочной балке, но он бывал здесь часто и знал ассортимент и цены.
   Пожилого повара звали Чжан Жусы. Американец, вопреки обыкновению, подружился с ним, и вовсе не из оперативных соображений. Кулинарные таланты старика были достойны «Фаншаня», а не захудалой забегаловки. Жусы получил соответствующее образование, но отказался от карьеры ради закусочной, которой владели три поколения его семьи. За стойкой сидели друзья его детства, настолько бедные, что они не могли позволить себе ничего вместо бесплатной еды, которую он им предлагал. Жусы совершенно не интересовался политикой и любил американцев. Он научил Митчелла игре в маджонг, а тот, в свою очередь, учил его английскому и постоянно проигрывал.
   Жусы был достаточно умен, чтобы играть не в полную силу, но ценил, с каким смирением его более молодой противник принимает проигрыш. Митчелл быстро набирался опыта, и Жусы с гордостью думал о том дне, когда он наконец проиграет американцу.
   – Карл, добрый вечер. Как дела?
   Он говорил с сильным акцентом, но Митчелл мог лишь уважать человека старше шестидесяти лет, который хотел выучить английский.
   – Хай хао, – ответил Митчелл по-китайски. – Ни нэ? («Хорошо, а у вас?»)
   – Хай хао. Поужинаете сегодня с нами?
   – К сожалению, не смогу, – ответил Митчелл, стараясь говорить просто и медленно, так как Жусы до сих пор понимал его с трудом. – Будьте добры, миску маподофу, с собой.
   Жусы кивнул и поднял пять пальцев:
   – Пять минут. И завтра придете и будете играть, иначе будет десять минут.
   – Приду, – улыбнулся Митчелл.
   Низко опустив голову, Жусы снова кивнул и бросил в вок пасту из черных бобов и резаный зеленый лук.
   Митчелл прошел мимо столов для маджонга в крошечную уборную, скрытую за рядами высоких полок, заставленных товарами. С его ростом, он едва мог присесть в этой грязной каморке, не упершись коленями в стену. Темное помещение освещала тусклая лампочка, и Митчелла это только радовало: он не был уверен, что хочет увидеть туалет при ярком свете. Вряд ли Жусы в этом виноват. Здесь все было такое старое и грязное, что, казалось, сколько ни скреби, крошащийся бетон и плитка на полу никогда не станут чистыми.
   Закрыв дверь, Митчелл засунул руку за обогреватель. Ничего не нащупав, выругался про себя и достал из кармана пальто фонарик. Его луч приглушала красная линза, хотя вряд ли кто-то заметит просачивающийся из-под двери свет. Митчелл направил фонарик за решетку.
   И оцепенел. Снова посветил за обогревателем и убедился, что посылки нет. Выключив фонарь, присел в полумраке, чтобы подумать.
   Пионер дал сигнал, что положил посылку в тайник. Пометка мелом на стене в переулке была вполне отчетливой, и Пионер не стал бы ее рисовать, не выполнив свою половину операции. Ошибиться в том, какое место использовано для тайника, было невозможно. Однако там ничего не оказалось.
   Возможных объяснений было немного. Первое: кто-то забрал посылку. Либо этот человек работал на китайскую службу безопасности, либо нет. Если да – МГБ могло ждать за дверью туалета, чтобы схватить связного Пионера. Если же этот человек не работает на правительство, есть шанс, что они не поняли, что именно взяли, и посылка не попадет в контрразведку, а Митчелл сможет выйти из закусочной с ужином в руках. В любом случае место засвечено и он уже никогда не сыграет с Жусы в маджонг, они даже не увидятся.
   Второй вариант: Пионер работает на МГБ. Эта мысль на мгновение повергла его в панику. Арест шефа резидентуры наверняка вызовет немало проблем и положит конец карьере Митчелла, но то, что лучший китайский информатор в истории Управления оказался двойным агентом, станет катастрофой такого масштаба, какого он даже не мог себе представить.
   Крошечная уборная вдруг показалась еще меньше, и ему не хотелось открывать дверь, словно непрочное дерево могло защитить от кого-то, стоящего снаружи. Митчелл прислушался, затаив дыхание, и не услышал ничьих голосов, но это его нисколько не успокоило. Может, игроки просто замолчали, задумавшись над замысловатым раскладом фишек? Слышал ли он их раньше? Митчелл обругал себя за то, что прежде не обращал внимания на такие подробности. Может быть, друзья Жусы замолкли при виде вооруженных солдат, вторгшихся на их территорию? Митчелл не мог разглядеть тени ног сквозь щель внизу.
   Он заставил себя отбросить прочь все эти мысли.
   «Господи, помоги мне смириться с тем, что я не могу изменить», – подумал он.
   Нажав на кнопку смыва и сполоснув руки, он повернул ручку двери. Внутрь хлынул яркий свет.
   Он не увидел ни солдат, ни сотрудников МГБ в штатском. Старики, игравшие в маджонг, даже не подняли глаз от фишек, услышав громкий скрип двери.
   Жусы махнул рукой Митчеллу. Маподофу было готово и упаковано навынос. Старый повар протянул Митчеллу бумажный пакет.
   – Спасибо, Жусы.
   «Прости меня за все, друг».
   – Пожалуйста, Карл. Жду вас завтра за игрой.
   – Приду обязательно, – солгал Митчелл, и ему стало больно.
   «Прощай, Жусы».
   Взяв свой ужин, он заплатил сидевшей у двери кассирше – внучке Жусы, девушке симпатичной, но китаянке и к тому же слишком молодой, так что привлекательной она ему не казалась. На улице Митчелл почувствовал, как он устал. Работа отняла у него еще одного друга. И список их становился слишком длинным.
   «Что же произошло?» – подумал он.
Электростанция Дашань
Поселок Шуйдоу, городской округ Цзинчэн
Остров Цзиньмэнь, Тайвань
2 километра от китайского побережья
   Инженер Джеймс Сюэ бросил на гравий окурок, тот ярко вспыхнул на мгновение и сразу погас. Он повесил гаечный ключ на пояс для инструментов и нашарил ноутбук для тестирования, который оставил на земле, после чего сунул в рот очередную сигарету и поджег ее зажигалкой «Зиппо», в которой заканчивался газ. Во время ночной грозы молния попала в башню подстанции. Тогда его это не слишком обеспокоило. Удар молнии не мог повредить оборудование, пока исправны разрядники. Они и спасли высоковольтные трансформаторы, но главный компьютер утверждал, что поток энергии стал сопровождаться скачками напряжения. Джеймс не верил компьютеру, однако пришлось отправиться на станцию, чтобы самому все проверить.
   В итоге Джеймс вынужден был признать, что ему просто хочется домой. К переработкам он относился спокойно, но сегодня предстояла встреча с девушкой. Он познакомился с Цзюсюань в отделе кадров компании «Тайпауэр» месяц назад, когда зашел туда выяснить причину несоответствий в зарплатной ведомости. Ее улыбка его сразу обезоружила, и целую неделю он не мог думать ни о чем другом, пока не пришел туда снова и не пригласил ее на ужин.
   Джеймс не сводил глаз со светившегося в темноте экрана ноутбука. Судя по выводившимся на него показаниям, флюктуации напряжения продолжались. Сделав в сторону ноутбука, не позволившего ему уйти с работы, непристойный жест, он прислонился к стальной колонне, чтобы докурить сигарету и подумать, что делать дальше.
   Вдруг его внимание привлек пронзительный звук. Джеймс огляделся по сторонам, посмотрел вверх, но ничего не увидел. Огни Цзинчэна затмевали свет звезд, да и ночь была безлунная. Исходивший от подстанции свет не позволял разглядеть почти ничего за периметром из проволочной сетки. Он всмотрелся пристальнее, пытаясь определить источник звука. Внутри периметра ничто не двигалось. Джеймс был абсолютно уверен, что, кроме него, на станции никого больше нет.
   На другом конце подстанции, в пятидесяти метрах позади него, раздался взрыв. Находившиеся между Джеймсом и ударной волной сооружения отчасти защитили его, но не совсем. Воздушная стена, которая неслась со сверхзвуковой скоростью, начала распадаться на части, преодолевая препятствия, разваливающиеся на ее пути. Вот эти потоки, ударившие в Джеймса, разорвали ему барабанные перепонки, а затем подхватили его и швырнули на ограду из металлической сетки вместе с градом обломков и разнесенных в клочья деталей станции. У него затрещали кости, а глаза уцелели лишь потому, что он смотрел в противоположную от взрыва сторону.
   Ограда обрушилась за долю секунды, и он еще несколько метров катился по земле. Самые крупные из летящих кусков металла его миновали, но несколько осколков поменьше вонзились в спину и ноги. Впоследствии хирургам потребовалось несколько часов, чтобы извлечь их в тщетных попытках спасти ему жизнь: Джеймса погубили те шесть осколков, что пробили легкие. Хорошо еще, что он был без сознания и не чувствовал, как они разрывают мягкие ткани в грудной полости.
   Затем пришла волна жара, от которой облупилась краска на табличках, привинченных к уцелевшим частям металлической конструкции. Края разорванных в клочья колонн и корпусов приборов, что были поблизости от увеличивающейся воронки, на секунду вспыхнули красным цветом, а потом раскалились добела. За время полета огненный шар успел остыть, и неподвижное тело инженера не загорелось. Жара хватило лишь на то, чтобы обжечь кожу до волдырей и опалить волосы, а также немилосердно продлить ему жизнь: ткань комбинезона вплавилась в открытые раны на спине, прижгла их и не дала Джеймсу истечь кровью.
   Мгновение спустя Джеймс Сюэ в последний раз открыл глаза. Он ничего не слышал. Успел лишь заметить, что горизонт в стороне Цзиньмэня погрузился в кромешную тьму, – и благословенная боль лишила его чувств навсегда.

Глава 5
Четверг, день пятый

Чжуннаньхай, Пекин
Китайская Народная Республика
   Посол Эйдан Данн сидел скрестив ноги, жалея, как и каждый день в течение трех лет, что не может прочесть ряды закорючек в китайской газете. Ему казалось абсурдным, что он, доктор из Гарварда, чувствует себя неграмотным. Он потратил немало времени и денег на образование, и ему было досадно, что он не в состоянии читать местные таблоиды. Когда он был мальчишкой, одна из сестер-монахинь, преподававших в Мэрилендской католической школе, решила, что у него есть способности к языкам, и пообещала, что в Судный день его не ждет ничего хорошего, если он не сумеет ответить на последние вопросы Высшего Судии как минимум на трех языках, включая латынь. Монахиня оказалась права насчет его способностей, но те языки, что он изучал, предполагали использование латинского алфавита или кириллицы. Китайские же иероглифы оставались для него нечитаемыми, и в конце концов Данн скрепя сердце был вынужден признать, что в шестьдесят пять лет его разум уже не в состоянии справиться с подобной задачей. С ничего не выражающим лицом он бросил «Жэньминь жибао» на резной столик из вишневого дерева. Местные в курсе, что он не умеет читать на их языке, но им незачем знать, что это хоть как-то его беспокоит.
   

notes

Примечания

1

   От Servicio Bolivariano de Inteligencia (исп.). – Здесь и далее примечания переводчика.

2

   Баррио – район, округ в испаноязычных странах.

3

   Абайя – традиционное арабское длинное женское платье с рукавами.

4

   Триада – форма тайных преступных организаций в Китае и китайской диаспоре. Всем триадам свойственны общие убеждения и ритуалы, например вера в мистическое значение цифры 3, откуда и пошло их название.

5

   Келли Джонсон (1910–1990) – выдающийся американский авиаконструктор.

6

   Директор национальной разведки.

7

   НОАК – Народно-освободительная армия Китая.

8

   Каджуны – франкоговорящие жители штата Луизиана.

9

   Воксхолл-кросс – улица в Лондоне, на которой находится Управление британской разведки (МИ-6).

10

   СВР – служба внешней разведки.

11

   «„Уловка двадцать два“ гласит: „Всякий, кто пытается уклониться от выполнения боевого долга, не является подлинно сумасшедшим“». Джозеф Хеллер. «Уловка-22».
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать