Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Что? 20 самых важных вопросов в истории человечества

   Вопросы – главная движущая сила нашей жизни. Задавая их, ученые открывают что-то новое, а дети познают мир. Да и вообще, все человечество движется вперед именно благодаря тому, что люди задают вопросы.
   Но какие же из них – самые главные? Почему? Сколько? Где? Должен ли я? Смею ли я? А может быть, есть еще и другие, не менее важные?
   Именно эти, самые важные вопросы в истории человечества задает в своей книге Марк Курлански, сопровождая легкий, остроумный текст авторскими иллюстрациями.


Марк Курлански Что? 20 самых важных вопросов в истории человечества

   Являются ли эти двадцать вопросов самыми важными в истории человечества —
   Или это игра в двадцать вопросов?
Марк Курлански
   Той, как ее зовут?
   Или, на самом деле, тому, как его зовут?

О чем это?

   «Sie sind so jung, so vor allem Anfang, und ich möchte Sie, so gut es ich kann, bitten, lieber Herr, Geduld zu habeb gegen allea Ungelöste in Ihrem Herzen und zu versuchen, die Fragen selbst liebzuhaben wie verschlossebe Stuben und wie Bücher, die in einer sehr fremden Sprache geschrieben sind, Forschen Sie jetzt nicht nach den Antworten. die Ihnen nicht gegeben werden können, weil Sie sie nicht leben könnten. Und es handelt sich darum, alles zu leben. Leben Sie jetzt die Fragen. Vielleicht leben Sie dann allmählich, ohne es zu merken, eines fernen Tages in die Antwort hinein».
Rainer Maria Rilke, Briefe an einen jungen Dichter
   «Что там происходит?»

Что?


   «Книга – это вопрос или ответ?»

Вопрос первый
Как начать?

   Приходилось ли вам перебирать стопки известных книг в поисках тех, которые начинаются с вопроса? Такие ведь сложно найти, не правда ли? О чем говорит нам тот факт, что ни библия капитализма, «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, написанная в восемнадцатом веке, ни библия коммунизма, «Капитал» Карла Маркса, созданная в девятнадцатом, ни, если уж на то пошло, сама Библия не начинаются с вопроса? Ведь если не начать с вопроса, как найти ответ?
   «Предположим, никто не задал вопроса, – сказала Гертруда Стайн, – что же тогда будет ответом?» Не нужны ли вопросы для получения ответов? Можем ли мы доверять ответу, который дается на незаданный вопрос? Ответ без вопроса – не так ли Альбер Камю определил волшебство: «способ получения ответа «да» без необходимости задания четкого вопроса»?
   Действительно ли в литературе наблюдается недостаток вопросов или это отчасти потому, что мы их не замечаем? Используем ли мы знак вопроса, потому что без него неспособны опознать вопрос? Была ли Гертруда Стайн не согласна, когда спрашивала: «Вопрос есть вопрос, кто угодно может понять, что вопрос является вопросом, так зачем добавлять знак вопроса, если он и так содержится в том, что уже написано?» Не так ли я сам всегда думал о восклицательных знаках?!?
   Почему мы читаем книги или, как спрашивает Вирджиния Вулф в «Комнате Джейкоба», «Что мы ищем в миллионах страниц?» Можно ли спорить с тем, что все книги задумываются как ответы, несмотря на то что лишь в немногих формулируется вопрос? Является ли поиск ответов такой же неотъемлемой частью человеческой природы, как охота стаями у волков или сезонная миграция у китов? И не должны ли мы задавать вопросы для получения ответов? Разве не стремятся все на свете утверждать, не раздумывая над сомнениями?
   «Почему бы нам не относиться к вселенной как к первоисточнику?» В чем заключается вызов, брошенный в 1841 году Ральфом Уолдо Эмерсоном вопросом, начинающим эссе «Природа»? Для достижения такого отношения не должны ли мы снова задать те великие вопросы, которые задавались ранее? «Почему бы, – спрашивает Эмерсон, – нам не иметь поэзию и философию озарения, а не традиции и религию получаемых нами откровений, а не их историю?»
   Не потребует ли такой новый и оригинальный способ мышления великой способности задавать вопросы? Почему мы здесь? Почему все это здесь? Почему мы умираем? Что есть смерть? Что означает бесконечность внешнего пространства и что за пределами бесконечности? Для чего зима и весна? В чем значение полета птиц, почему материя разлагается и чем наша жизнь отличается от жизни комара? Есть ли конец этим вопросам или расспрашивание столь же бесконечно, как и пространство? Достаточно ли наше умение задавать вопросы для этой задачи или нам стоит положиться на лучших мастеров задавать вопросы, что были до нас?
   Почему Платон – тот редкий мыслитель, который начинает с вопроса? Разве не начинает мозг мгновенно работать, столкнувшись с вопросом, к примеру, в начальных строках «Законов»: «Бог или кто из людей, чужеземцы, был виновником вашего законодательства?»[1] Не приведет ли такой вопрос к всеобъемлющей дискуссии о правительстве и законах, их назначении, власти и границах применения?
   Что такого запоминающегося в писателях, которых мы называем великими мыслителями? Не выделяет ли их из общего ряда именно то, что они задают великие вопросы, и качество этих вопросов? Есть прекрасные писатели, которые не задают серьезных вопросов, но считаются ли они великими мыслителями?

   «Почему я не могу найти ничего, кроме Большой Медведицы?»

Вопрос второй
Сколько?

   Каким был первый вопрос?
   Был ли он «Где еда?»? И если так, означает ли, что именно «где?» стало в некотором смысле первым вопросом? Сводится ли все к основам, которым учат всех начинающих журналистов, – что существует всего шесть вопросов: Кто? Что? Когда? Где? Почему? Как? Неужели действительно считается, что ответы на эти шесть вопросов дадут завершенный материал? И если это единственные вопросы, то все остальные – лишь украшательство?

   «Чем я отличаюсь от пчелы?»

Вопрос третий
Как?

   В мире, который кажется лишенным абсолютно достоверных фактов, как можем мы делать декларативные заявления? Не рискуем ли мы в один прекрасный день спросить, как делает полковник Брэндон в романе Джейн Остин «Чувство и чувствительность», «Когда я потратил так много времени, убеждая себя, что я прав, нет ли повода опасаться, что я ошибаюсь?»
   Как мы можем знать хоть что-нибудь наверняка? Разве наши верования и мнения не подвластны изменениям и разве, как говорил Марсель Пруст, не «столь же вечно изменчивы, как само море»? Правда ли, что, как писал Пруст, «все наши решения принимаются в состоянии ума, которое тут же проходит»? Или я полностью ошибаюсь? Кстати, не этот ли вопрос мы так часто забываем себе задать?
   Имеем ли мы твердую почву под ногами только тогда, когда задаем вопросы? И, несмотря на это, разве не произносит каждый из нас больше утверждений, чем задает вопросов? Не потому ли мы ничего не знаем наверняка?
   Может быть, именно на это намекал французский философ семнадцатого века Рене Декарт в «Рассуждении о методе», когда ставил под сомнение свое существование? Если мы не можем ничего знать наверняка, как нам понять, что мы хотя бы существуем? Не был ли его вывод «Cogito ergo sum» – «Мыслю, следовательно, существую» попыткой ответа на этот вопрос? И не был ли этот вопрос утверждением того, что акт задавания вопроса является достаточным доказательством вашего существования? Но тогда не следует ли из этого, что люди, не задающие вопросов, не имеют доказательств своего существования? Не может же мешать вашему существованию отсутствие у вас доказательств этого? Но разве не увереннее мы станем себя чувствовать, если будем спрашивать хотя бы для наличия доказательства? С другой стороны, насколько велика вероятность того, что люди, которые не задают вопросов, вовсе не беспокоятся, существуют они или нет?

Вопрос четвертый
Почему?

   Не представил ли другой философ девятнадцатого века, немец Фридрих Ницше, совсем другую концепцию основополагающего вопроса, когда спросил: «Почему я такой мудрый?» Или это был вопрос Декарта, только заданный на немецкий, а не на французский манер? Или вопрос Ницше – версия девятнадцатого века вопроса Декарта семнадцатого столетия? В какой степени Декарт был французом? Почему все самые важные его работы были написаны после того, как он осел в Голландии? Может, Голландия сделала его таким? И опять же, почему рожденный в Германии Ницше настаивал, что он самом деле поляк?
   Ответил ли Ницше на свой вопрос? Если нет, то не потому ли, что был настолько мудр? Не задал ли он много больше вопросов, чем дал ответов? Не начал ли он свою автобиографию, «Ecce Homo», вопросом, кто он такой? И автобиография ли это, если он так и не ответил даже на этот вопрос?

   «Почему я думаю, что не одинок?»

   Мог ведь он задать другой вопрос: почему я такой сложный? Мог ли этот вопрос быть прочитан разными способами, не все из которых оказались бы правильными? Может, тот факт, что в его фамилии на две согласные приходится всего одна гласная и, более того, пять согласных идут подряд[2], и делает Ницше сложным? Или из-за этого сложно всего лишь правильно писать его фамилию?
   Не потому ли, что Ницше был философом, он задал так много вопросов и дал так мало ответов? Являются ли философия и религия двумя путями задавания вопросов? Или эти пути ведут в противоположные стороны? Почему Ницше, философ, так не любил религию? Ему не нравились ее вопросы или он просто презирал ее ответы? Не поэтому ли он написал: «Бог – необдуманный ответ»? И почему он продолжил, сказав, что Бог – это «образец бестактности по отношению к нам, мыслителям – по сути своей, грубый нам запрет: вы не должны думать!»?
   Может ли человек с ограниченным количеством ответов иметь безграничное множество вопросов? Почему, к примеру, Ницше спросил: «Разве когда-нибудь простудилась женщина, умевшая хорошо одеться?» И почему человек, задававший так много вопросов, настаивал, что ему не нужны ответы? Почему он сказал: «Есть много того, чего я не хочу знать»?
   Знаменательно ли, что большинство историков пришло к выводу: Гитлер лгал, когда говорил, что читал Ницше, в отличие от Ричарда Никсона, который действительно его читал?
   Почему Ницше бесконечно спрашивал: «Меня поняли?» Знал ли он, что мыслителя, отринувшего Бога, религию и мораль – «философствующего молотом», как он сам это называл, – можно будет легко использовать во зло? Когда он писал «Однажды с моим именем будут ассоциироваться воспоминания о чем-то ужасном – о кризисе, равного которому не бывало на земле, о глубочайшем противоречии совести», предвидел ли он Гитлера и нацистскую резню, проходящую под цитаты из его сочинений? Справедливо ли это? Можно ли винить Карла Маркса за Иосифа Сталина? Можно ли винить Адама Смита за баронов-разбойников? Можно ли призвать Джорджа Вашингтона к ответу за Джорджа У. Буша? Если после прочтения этой книги кто-нибудь начнет сводить всех с ума, ограничивая все общение вопросами и никогда не давая ответов, будет ли в этом моя вина? Можно ли винить за неправильное использование идеи ее автора? Можно ли винить вопрос за неверный ответ?
   Если важно задавать вопросы, то столь ли важно отвечать на них? Нет ли у задавания вопросов собственной ценности? Но есть ли вопросы, которых не стоит задавать? А если их задают, всегда ли стоит на них отвечать? Не является ли брак теми взаимоотношениями, при которых вопросы иногда не должны задаваться или хотя бы не должны получать ответов? В фильме 1942 года «Касабланка» Пол Хейнрейд спрашивает свою жену, Ингрид Бергман: «Дорогая, тебе было одиноко, когда я был в концентрационном лагере?» – не замечательный ли это пример вопроса, которого не стоит задавать?
   Как объяснял немецкий философ девятнадцатого века Артур Шопенгауэр тот факт, что природа никогда не дает ответов на наши вопросы? «Может ли причина ее отказа отвечать быть в чем-либо еще, кроме того, что мы задаем неправильные вопросы?» Может, именно поэтому некоторые вопросы никогда не получают ответов?
   Всегда ли вопрос – поиск ответа? Не задают ли иногда писатели самые очевидные вопросы, отправляя читателя искать ответ, который сами уже знают? Не этим ли занимался Жан-Жак Руссо – великий любитель вопросов, – когда спрашивал: «В темницах живут спокойно, но значит ли это, что в темницах хорошо?» И не этим ли занималась в 1831 году рабыня из Вест-Индии Мэри Принс, когда диктовала и публиковала свои размышления о рабстве, чтобы народ Англии мог наконец-то услышать о рабстве от раба? У нее не было никаких сомнений в своей оценке рабства, так для чего тогда она задавала следующие вопросы?
   «Как могут рабы быть счастливы, если их взнуздали и погоняют кнутом? Если они обесчещены и считаются не более чем животными? Если их отрывают от матерей, и отцов, и детей, и сестер и продают как скот? И счастье ли это для полевого надсмотрщика – бросить на землю его жену, или сестру, или ребенка, раздеть их и пороть таким постыдным образом?»
   Что должно произойти, когда читатель попытается ответить на такие вопросы? Как хорошо Мэри Принс, не умевшая написать ни единого слова, умела использовать вопросы, понимала силу слова «почему»? Почему слово «почему» так часто используется в борьбе с идеей рабства? Может ли «почему» быть ироническим, как в поэме «Жалоба раба» гаитянского поэта девятнадцатого века Массийона Квакоу, когда он спрашивает: «Почему я негр? О, почему я чернокожий?» И может ли оно также быть, как показала Мэри Принс, вызывающе риторическим, как в поэме «Гетто» гваделупского поэта двадцатого века Ги Тирольяна:
   

notes

Примечания

1

   Пер. А.Н. Егунова.

2

   Фамилия пишется «Nietzsche», не так ли?
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать