Назад

Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Московский бестиарий. Болтовня брюнетки

   Саша Кашеварова – современная москвичка слегка за тридцать. Одинокая, отчаянная, открытая приключениям, Саша совершенно не стесняется своей принадлежности к поколению single. В ее сумочке мирно уживаются последний аромат Comme des Garcons и полусгнивший яблочный огрызок. Она нокаутирует апатию шоколадными кексами, втайне мечтает об идеальном мужчине (хотя точно знает, что таких нет), мечется от беспринципного разврата к катастрофическому многомесячному отсутствию секса. Она носит дорогие туфли и экономит на еде, может напиться как портовый грузчик, но при этом считает себя почти паинькой. Каждый день приносит ей новые знакомства. Московский бестиарий – это словарь существ, которых можно встретить в мегаполисе. Алкоголики, барби, бизнесвумен, веганы, мачо, метросексуалы, нимфетки, модели, серые мышки, татуировщики, эзотерики, экстремалы и многие другие – и все это с позиций современной девушки, свободной во всех отношениях.


Мария Царева Московский бестиарий. Болтовня брюнетки

   В детстве я кем только не мечтала стать – и банально космонавтом, и романтично балериной, и даже цинично валютной проституткой. В итоге судьба распорядилась так, что стала я журналисткой и время от времени имею возможность примерить на себя все желаемые профессии.
   Зовут меня Саша Кашеварова, и к своим «слегка за тридцать» я прочно осела в московском поколении single.
   Посвящается моей мамочке, Королевой Наталье, с благодарностью за все-все и радостью, что я похожа на нее хотя бы внешне.

Я (Пролог)

   В детстве я кем только не мечтала стать – и банально космонавтом, и романтично балериной, и даже цинично валютной проституткой. В итоге судьба распорядилась так, что стала я журналисткой и время от времени имею возможность примерить на себя все желаемые профессии.
   Зовут меня Саша Кашеварова, и к своим «слегка за тридцать» я прочно осела в московском поколении single.
   Что можно обо мне сказать?
   Я не стерва, но и не пай-девочка. Самолюбование мне несвойственно, впрочем, самоуничижение тоже. В моем гардеробе семнадцать маленьких черных платьев. Я ненавижу, когда мне свистят вслед. Мечтаю о домике на берегу моря и питаю маниакальную нежность к десертам со взбитыми сливками. Не верю в женскую дружбу (редкие исключения лишь подтверждают правило). Не умею готовить. Моя излюбленная сексуальная фантазия – темнокожий мужчина, сложенный, как Деннис Родман.
   Этот город полон одиноких девушек, таких как я. Мечущихся от беспринципного разврата к многомесячному катастрофическому отсутствию секса. Нокаутирующих апатию шоколадными кексами. Втайне мечтающих об идеальном мужчине и точно знающих, что таких на свете нет. С мазохистской сосредоточенностью рассматривающих в увеличительном зеркале очередную – черт бы ее побрал – морщинку.
   Одиночество – вовсе не диагноз, а образ жизни, вполне удобный для особ с повышенным уровнем эгоизма.
   Никто не диктует тебе, как поступить. Ты не чувствуешь себя круглосуточной участницей реалити-шоу «Идеальная женщина». Можешь сколько угодно носить трусы в горох. Или хранить на прикроватной тумбочке годовую подшивку «Космополитен», не опасаясь, что некто, презрительно приподняв правую бровь, спросит: «А ты никогда не пробовала стать блондинкой?… Судя по всему, тебе бы пошло!»
   Делаешь, что хочешь. Общаешься, с кем хочешь. Спишь с мужчинами, когда хочешь (или когда хотят тебя, но это уже совсем другая история).
   В конце концов, Наоми Кэмпбелл тоже не замужем, а ведь она на пару лет старше меня.
   Москва гостеприимна к одиночкам, охотно берет их под свое обманчиво мягкое крылышко.
   Не могу сказать, что я обласкана Москвой. Город, как хитрющий шулер, вечно подсовывает мне проходимцев и извращенцев, каждый день играет со мною в поддавки. Я трижды чуть не стала знаменитостью, несколько раз собиралась замуж за брачных аферистов; меня грабили на улице средь бела дня, приглашали сняться в порнушке; мои лучшие подруги не раз на практике оказывались алчными завистницами. Мне доводилось быть при поимке особо опасного преступника и самой однажды едва не загреметь за решетку. Меня черт знает сколько раз обманывали мужчины.
   И все равно я этот город люблю.

1. Алкоголики (бар-серферы)

   Кто из нас не топил, бывало, меланхолию в мутноватом бокале ледяного «Мохитос»? Кто не возвращался домой на рассвете, качаясь на шатких каблуках и мурлыча под нос: «Мой мармела-адный, я не права…»? Кто не склонял бледно-зеленую физиономию над фаянсовым омутом унитаза, мечтая излить в оный хмельную пену смутно припоминаемого вечера?
   Тот июнь запомнился мне… прежде всего полным отсутствием четких воспоминаний. Мелькающие фотовспышки длинных ночей, повышающийся градус, двоящаяся в глазах реальность, люди со стертыми лицами и серое похмелье по утрам.
   А началось все с того, что я неожиданно потеряла работу. Осталась ни с чем – как раз в то беззаботное время года, когда подруги, предвкушая законный отпуск, весело паковали в курортные чемоданы масло для интенсивного загара. В самый разгар сезона весенних распродаж и скидок на авиабилеты.
   Будущее маячило передо мною огромным знаком вопроса. Я не умею откладывать деньги, у меня нет даже заветного конвертика на черный день. Экономлю на продуктах, чтобы купить вожделенные туфли, кто-то скажет «настоящая женщина», кто-то «настоящая дура». Так или иначе, в начале того июня моим финансовым запасом было несколько измятых пятисотрублевок плюс мелочь в кошельке.
   И все.
   Как назло все те, у кого можно было перехватить в долг, разъехались.
   Неинтеллигентное гусарское решение проблемы пожарной сиреной сигнализировало в голове.
   Напиться.
   Нет, я не из породы экстремальных девушек, которые не пьянеют от бутылки виски, непринужденно матерятся и, залихватски цыкнув зубом, приглашают понравившегося мужчину к эротическому сближению. Просто то знойное лето само располагало к тому, чтобы отложить неприятности на потом. Расслабиться, забыть о проблемах – ну хотя бы на один-единственный вечер.
   В баре «Real McCoy» на Баррикадной я встретила старого приятеля Мишаню. Когда-то мы трудились в одной редакции, он – фотографом, я – корреспондентом. Потом Мишаня неожиданно уволился и, поговаривали, спился. Не видела его лет пять, и вдруг улыбающаяся физиономия призраком прошлого материализовалась передо мною. Похудевший, загорелый, немного состарившийся и застенчиво пытающийся это скрыть – в ровном каштановом цвете его поредевших волос почудился химический отлив. Мне всегда было жаль мужчин, которые красят волосы. Но Мишаня – случай особенный. В его улыбке было столько оптимизма, что хватило бы на всех посетителей клуба.
   – Ба, кого я вижу! Старушка Кашеварова!
   – Мишаня! – недоверчиво выдохнула я. – Надо бы соврать, что ты совсем не изменился… Но, честно говоря, выглядишь так себе.
   – Думаешь, ты стала королевой красоты? – подхватил он мой тон.
   – Мне простительно, меня уволили, – я развела руками.
   – Да ты что? На мели, значит?
   – Вроде того.
   – Тогда сегодня угощаю я. Не переживай, старушка, сейчас дернем по «Маргарите», потом переедем в «Help». Там отличные коктейли.
   – Ты что, разбогател? – недоверчиво прищурилась я. В те времена, когда Мишаня был в поле моего зрения, он использовал любой предлог для отлынивания от работы и прочим гурманским удовольствиям предпочитал палаточное пиво с самодельными сухариками.
   – А вот и нет. Просто у меня правильные друзья. Идем, познакомлю тебя с БББ.
   – С кем?
   – БББ! – торжественно повторил он. – Безумными Богатыми Бездельниками. Угощают они. А потом продолжим наш барсерфинг.

   Безумными Богатыми Бездельниками он называл двоих невзрачных персонажей, тихонько распивающих в уголке и не обращающих внимания на чужое веселье в ритме латино. Надо сказать, Безумными они не выглядели – скорее скучноватыми. Богатыми тоже (на одном был затасканный спортивный костюм, на другом – грязная джинсовая куртка). Да и на Бездельников парочка не тянула – один сосредоточенно читал «Moscow Times», другой углубился в изучение карманного компьютера.
   Я разочарованно обернулась к Мишане.
   – А может, ну их? Поболтаем, а потом разойдемся по своим делам. Ну что я буду мешать вашей теплой мужской компании?
   – Расслабься, – он крепко схватил меня за руку, – не обращай внимания на внешний вид, тебе они понравятся.
   Вытолкнув меня вперед, он громко объявил:
   – Мальчики, у нас гостья! Ее зовут Саша, и она хочет с нами напиться.
   Как по команде они синхронно вскинули голову. Тип в джинсовой куртке при ближайшем рассмотрении оказался очень даже симпатичным, только непромытым каким-то. У него было смуглое лицо, нос с греческой горбинкой, подбородок, который принято называть волевым, полные темные губы и двухдневная небритость, появлению которой он был обязан скорее всего не моде на мачизм, а банальной лени.
   – Герман. – Театральным размашистым жестом он прилип губами к моей руке.
   – Влад, – представился второй, блондин лет тридцати пяти с блестящими залысинами и покрасневшим от духоты лицом.
   Подоспевший официант грохнул передо мной поллитровую кружку с двойной порцией клубничной «Маргариты». Мужчины отложили газету и компьютер в сторону, и через какое-то время я с удивлением поняла, что предо мною – на редкость уютные собеседники. Они не пытались пошло острить, расспрашивать меня о наболевшем. Нет, мы обсуждали все что угодно, только не нас самих. Погоду за окном, модные московские местечки, одежду и филейные части тела окружающих девиц.
   После полуночи у меня было запланировано хмельное возвращение домой, однако Мишаня настоял, чтобы я отправилась вместе с ними в бар «Help». Потом, к собственному удивлению, я обнаружила себя в «Огороде» – пили водку и закусывали ее прохладными кусочками сала. Потом плавно переместились в «Молли Гвинз». Потом…
   Короче говоря, домой я попала только в восемь утра. Соседка по лестничной клетке, явно собравшаяся на работу, вырядившаяся в светло-бежевый плащ и туфельки на шпильке, посмотрела на меня, веселую носительницу мятой майки, укоризненно.

   Следующим вечером за мною заехал Влад – к моему изумлению, у этого потертого мужичонки оказался новенький автомобиль БМВ.
   – Думаешь, я маргинал? – усмехнулся он, перехватив мой удивленный взгляд. – Между прочим, у меня свой бизнес. Просто я временно отошел от дел, управляющего нанял. Хватит жить ради работы, пора и немного расслабиться.
   – Значит, ты собираешься через какое-то время опять впрячься в трудовые будни? – недоверчиво поинтересовалась я.
   – Не знаю… Просто живу как живется. Бар-серфинг – это философия, – с серьезным лицом провозгласил он, – мы в некотором роде путешественники. Никогда не задерживаемся в одном заведении больше чем на сорок минут. За ночь успеваем посетить минимум десять баров. Правда, девятый и десятый обычно запоминаются смутно.
   Я понимающе усмехнулась:
   – Вчера я потеряла чувство реальности в шестом!
   – Везде нам рады, везде нас принимают как родных. Я заметил, что ты тоже из наших. Не у всех хватает выносливости жить в нашем стиле. Но вот увидишь, тебе понравится!

   Черт возьми, он оказался прав! Не прошло и недели, как я стала в этой теплой мужской компании своей. Это было так непривычно – никто из них не пытался за мною приударить. Я словно забыла о своей женской сущности. Из любительницы каблуков, меховых горжеток и румян Chanel я как-то незаметно превратилась в непричесанное существо в джинсах и с неизменной бутылочкой темного «Гинесса» в руках.
   Надо отдать им должное – пить они умели профессионально. Рассчитывали каждую капельку, чтобы из релаксирующих гедонистов с приятно затуманенным сознанием не превратиться в бледных неудачников, жалко блюющих в углу. Пили мы каждый день и помногу. Тем не менее я никогда не видела никого из них пьяным по-настоящему.
   Правда, вот Мишаня один раз отличился – и жестоко за это заплатил.
   Мишаня был убежденным гомофобом – один вид слащавых парнишек в обтягивающих разноцветных джинсах провоцировал в нем волну неконтролируемого отвращения. Давным-давно, когда мы еще работали вместе, в нашей редакции трудился некий Митяй, начинающий журналист. Свою очевидную голубизну он не то чтобы не скрывал – даже подчеркивал. Красил волосы и ресницы, носил сетчатые футболки и кожаные штаны, говорил, манерно растягивая слова, и безутешно страдал по какому-то Василию, о котором все уши прожужжал редакционным девицам. Мишаня, конечно, не проявлял к этому Митяю открытой агрессии. Но и за стол садиться отказывался, если за оным уже обедал манерный Митяй.
   Мы с Владом и Германом над его гомофобией безобидно подтрунивали.
   Однажды Мишаня что-то там не рассчитал с коктейлями – даже закаленный мужской организм не подразумевает, что в него будут вливать текилу вперемешку с белым вином. Мишаня пил-пил, а в какой-то момент тихо отключился, со стуком уронив голову на стол.
   Переглянувшись, мы решили, что вечеринке пришел конец. Бросить легкомысленного товарища в переполненном баре не поднималась рука, хотя все были раздражены тем, что Мишанина неумеренность в выпивке положила неожиданный конец такому прекрасному вечеру.
   Его бесчувственное тело мы с трудом погрузили в такси – чего нам стоило убедить подозрительного водителя, что наш друг не имеет обыкновения извергать свой богатый внутренний мир на обивку чужих автомобилей. Честь проводить горе-выпивоху до дома выпала нам с Владом.
   Добрых полчаса заняла эвакуация Мишани из такси – в самый неподходящий момент он пришел в себя, решил, что вокруг одни враги, и принялся судорожно цепляться всеми возможными конечностями за дверцу автомобиля, сотрясая рассветную благодать нецензурной бранью. Таксист взял с нас по тройному тарифу, сопротивляться мы не решились.
   Мишанина активность иссякла как раз в тот момент, когда надо было подниматься в квартиру. По закону жанра лифт не работал, а жил наш безрассудный друг ни много ни мало на восьмом этаже.
   Кое-как мы доволокли его до квартиры. Трезвые, злые, уставшие – хотелось немедленно кого-нибудь убить, желательно не кого-нибудь абстрактного, а сладко посапывающего виновника наших бед.
   Пораскинув мозгами, мы решили, что Мишаня заслуживает наказания. Запершись на кухне и выпив по чашечке отвратительного растворимого кофе, мы разработали план. Мне пришлось пожертвовать сетчатыми колготками и кружевными трусиками – хорошо, что с Владом у меня были теплые братские отношения, не подразумевающие даже намека на возможную близость. В моей сумочке нашелся ярко-малиновый лак для ногтей.
   Похохатывающий Влад раздел Мишаню догола, а я тщательно накрасила ногти на его руках и ногах – о, как восхитительно смотрелся малиновый глянец на мозолистых лапах сорок четвертого размера! Потом мы натянули на мирно спящего друга трусы и колготки, влажной расческой я пригладила его волосы на прямой пробор.
   Если мы о чем-то сожалели, то только об отсутствии фотоаппарата.
   Сдавленно хохоча, мы покинули Мишанину квартиру.
   На следующее утро я решила заботливо ему позвонить.
   – Миш, как твои дела? Ты вчера так неожиданно отключился…
   – Да… Я не помню ничего. Это вы меня до дома проводили?
   Я изобразила изумление.
   – Мы?! Нет, ты сам ушел, с каким-то парнишкой.
   – С кем? – голос Мишани сорвался на фальцет, а я мысленно провозгласила: «Yessss!»
   – Не знаю, мы думали, что это твой знакомый. Такой блондинчик, вы над чем-то смеялись, а потом ушли в обнимку… Кто это был?
   Минутное замешательство, после которого Мишаня все же взял себя в руки:
   – А, этот… Так, никто. Бывший коллега… Со мной все в порядке, не волнуйтесь.
   – Точно? – настаивала я. – Встретимся сегодня вечером? Ребята собирались в «Петрович».
   – Знаешь, что-то у меня насморк, – пробормотал Мишаня, – пожалуй, я сегодня не приду…
   Сначала мы хотели не раскрывать Мишане секрет нашего мщения, но через несколько дней нам надоело смотреть на его кислую физиономию, и мы во всем признались.
   Пожалуй, не буду докладывать о его реакции. Скажу только, что Мишанина обвинительная речь состояла сплошь из матерных слов.

   Однажды мы, воспользовавшись пьяной рассеянностью Влада, в шутку перевели его наручные часы на восемь часов вперед. Мы знали, что утром ему в кои-то веки предстоит явиться в офис на короткое совещание.
   В тот вечер мы, изменив канонам бар-серфинга, надолго зависли в симпатичном заведеньице под названием «Винный погребок». Терпкое абхазское вино лилось рекой (в том числе и на мои любимые белые брюки, впрочем, в последнее время я мало внимания уделяла внешней привлекательности).
   Мы перевели часы и сами об этом забыли. А потом, в полтретьего утра, Влад вдруг с безумным видом вскочил с места, до полусмерти напугав официантку, которая опрометью бросилась прочь от нашего стола. Видок у него был еще тот – волосы всклокочены, лицо красное и потное, на голубой рубашке неряшливо расплылось огромное винное пятно.
   – Вот черт, у меня же летучка! – Ни с кем не попрощавшись, он выскочил из-за стола.
   Мишаня бросился за ним в попытке объяснить происходящее, но Влад его даже не слушал. Забыв в гардеробе пиджак, он на всех парах умчался в ночь…
   …Мне нравился Герман. Было в нем что-то такое, притягательное. Его природную привлекательность сложно было разглядеть за нарочитой небрежностью – я подозревала, что неряшливость является его защитной реакцией на повышенное женское внимание. Уверена, если его сводить в дорогой салон красоты, одеть в Hugo Boss, то каждая уважающая себя девушка в поисках счастья сочла бы своим долгом претендовать на его эксклюзивную благосклонность.
   Он был молчалив и оттого казался загадочным. В какой-то момент я заметила, что мой взгляд все чаще задумчиво останавливается на его лице.
   И вроде бы я тоже была ему симпатична. Или, может быть, мне просто хотелось так думать, поэтому я и принимала ничего не значащие жесты дружеского внимания за мужской интерес. Герман приобнимает меня за плечи… Герман смеется над моей шуткой… Герман шутя целует меня в висок… Я не понимала этого мужчину. Было невозможно даже предположить, о чем он думает.
   Как-то повелось, что о личной жизни мы почти не разговаривали. Тем не менее я знала, что Герман был женат и у него есть восьмилетняя дочь. Наша теплая компания встречалась каждый вечер, не делая различия между выходными и буднями. Вряд ли в таком режиме у него нашлось бы время на серьезный роман…
   Однажды Мишаня отозвал меня в сторонку и заговорщицки прошептал:
   – Не волнуйся, у него никого нет.
   Я почему-то сразу поняла, о чем идет речь, но некая женская гордость заставила меня изумленно вскинуть брови.
   – У кого?
   – Да ладно тебе, думаешь, я слепой? У Геры…
   – А с чего ты взял, что…
   – Прекрати паясничать, Кашеварова, – скривившись, перебил он, – ты не переживай, ни Влад, ни сам Гера не заметили ничего. Но от меня ведь такого не скроешь… Давно заметил, как ты на него смотришь.
   – Да? – немного растерялась я. – Ну и… что ты об этом думаешь?
   – Не знаю… Но, честно говоря, вряд ли у тебя есть шанс.
   – Почему? – опешила я. – Ты же сам сказал, что у него никого нет.
   – Да, как полгода назад расстался с девчонкой, так пока никого и не завел. Только вот… Ты не обидишься?
   – Отличная прелюдия, – мрачно хмыкнула я, – не обижусь, валяй. Я что, не в его вкусе? Он любит миниатюрных блондинок?
   – Блин, какие же вы, бабы, все ранимые! Слова вам не скажи… Да не в твоей масти дело. Сань, ты же для него не женщина.
   – А кто? – удивилась я.
   – Собутыльник, – пожал плечами Мишаня.
   – Ну ничего себе, – возмутилась я, – мне кажется, ты просто ревнуешь.
   – Было бы кого, – подмигнул он, – ладно, поступай как знаешь.
   – И поступлю, – заверила я, – вот увидишь, что-нибудь у нас да получится.
   В итоге правы оказались оба – и Мишаня, и я. Вот как это получилось.
   …Мы с Германом сидели на гранитном парапете набережной, над Москвой занимался сероватый рассвет. В руке я сжимала почти пустую алюминиевую баночку с убийственной смесью водка + дынный лимонад. Мишаня с Владом давно отправились домой, а мы решили прогуляться по предрассветному городу, чтобы утренний свежий холодок немного развеял опьянение.
   Мы молча сидели рядом, и перед нами была река, вся в оранжевых солнечных бликах. Я решила, что более удобного момента не представится никогда. Он повернулся, чтобы что-то сказать, я порывисто приблизила к нему лицо и почувствовала на губах вкус его солоноватых губ (кажется, всю ночь Герман пил текилу). Мои глаза были закрыты, я не могла видеть выражения его лица – был ли он удивлен или сам втайне лелеял похожие намерения? Но на поцелуй ответил – это факт.
   Целовался он умело – не агрессивно, не слюняво, в меру нежно, в меру напористо. Я чувствовала себя девственницей, чья невинность отсчитывает последние минуты.
   Мое одиночество имело многомесячный стаж. Не знаю, как так получилось. Сначала закрутилась на работе, потом эта эпопея с увольнением, потом алкогольно-бессонный разврат – в общем, мне было не до налаживания личной жизни.
   Я провела пальцами по его спутанным густым волосам, потом по спине. Пробралась под футболку – спина была липкой от пота.
   И вдруг в какой-то момент я почувствовала, что он обмяк, словно субтильная барышня, растерявшаяся под напором опытных ласк. Я удивленно открыла глаза и обнаружила, что Герман… спит. Возмущенно отстранилась, но ничего не произошло – он продолжал сидеть с закрытыми глазами, уронив голову на грудь. Все же, видимо, он был более пьян, чем мне казалось.
   Сонная прострация длилась минут пятнадцать, не больше. Это были самые длинные пятнадцать минут в моей жизни. Окончательно протрезвев, я наблюдала за расслабленным лицом мужчины, в которого еще несколько минут назад была почти влюблена.
   Герман проснулся так же внезапно, как и отключился. Увидев, что я на него смотрю, он немного смутился и улыбнулся. Посмотрел на часы – ну надо же, уже половина восьмого!
   – Скоро народ на работу пойдет, а мы тут с тобой сидим, – рассмеялся он. – Поймаем такси?
   Вздохнув, я кивнула.
   – Саш, а мне знаешь, что приснилось? Что мы с тобой целовались, – вдруг застенчиво признался он.
   Я недоверчиво вскинула глаза – приснилось?
   – Да неужели?
   – Я и сам удивился. Ты только не подумай, что я тебя соблазняю… Надо же, чего только не привидится.
   – Да уж… Ну ты в голову не бери, – с сарказмом посоветовала я, – я же для тебя наверняка не девушка… А собутыльник.
   В его глазах танцевали рябые смешинки. Ладонью он растрепал мои волосы. От его рук пахло табаком, и мне вдруг захотелось с головой окунуться в пенную ванну. Как давно я не принимала ванну – неделю, две? В последние дни я, честно говоря, едва находила время на скоропалительный душ.
   А Герман с тех пор, к слову, так меня и называл – Мадам Собутыльник…

   Угнетающее похмелье плавно перетекало в возбужденное ожидание вечеринки, а оно в свою очередь в бездумный алкогольный угар. Так и жила. Наверное, в глубине души я понимала, что поступаю неправильно. Что не должна тридцатилетняя женщина спать весь день, наскоро собраться к полуночи и до самого утра путешествовать по питейным заведениям с тремя пофигистскими алкоголиками. А перед выходом по сорок минут лежать с чайными пакетиками на глазах, чтобы хоть как-то ликвидировать вошедшую в привычку припухлость.
   Однажды вечером, спеша на тройственное свидание с Германом, Мишаней и бокалом чего-нибудь бодрящего, я была остановлена некой блондинкой, с первого взгляда незнакомой, похожей на модель. Блондинка сняла темные очки, богемно закрывающие половину точеного лица, и оказалась Юлькой, моей бывшей однокурсницей. Улыбаясь во всю ширину наполненного безупречным фарфором рта, она принялась разглагольствовать о том, как же приятно иногда встретить частичку собственной молодости. Юлька выглядела такой же юной, какой я ее запомнила. На ней были обтягивающие темно-синие джинсы и выглаженная белоснежная блуза с глубоким декольте. И пахло от нее новым ароматом Estee Lauder. Мне вдруг стало стыдно за свою непрокрашенную голову, мятую футболку и бледно-зеленый цвет лица. В последнее время я ленилась краситься, утешая себя тем, что румянец из тюбика никак не может конкурировать с естественной красотой (хотя, объективно говоря, в тот период я могла приглянуться разве что какому-нибудь некрофилу). Интересно, от меня хотя бы потом не пахнет – для полноты унижения?
   – Ну расскажи, расскажи мне, – требовательно тараторила Юлька, – ты как? Где работаешь, за кем замужем, чем вообще занимаешься?
   Мне стало так противно, что не передать словами. Успокоительный тренинг: я представила, как Юльку переезжает трамвай, и немного приободрилась. Вдох-выдох. Все нормально, Кашеварова.
   – Я не работаю, не замужем, а занимаюсь в основном бар-серфингом.
   На ее хорошеньком лице появилось озадаченное выражение – она явно не имела понятия о моем хобби и прикидывала, не упадут ли ее ставки в моих глазах, если она рискнет уточнить о смысле. Видимо, решила, что упадут, поэтому весело воскликнула:
   – Здорово! А я интересуюсь дайвингом и картингом.
   – С чем тебя и поздравляю. Ладно, Юль, мне пора.
   – Да? – разочарованно выдохнула она. – А я думала, мы зайдем куда-нибудь выпьем кофе…
   – У меня свидание. – Я подмигнула и, прежде чем Юлька успела придумать ответный аргумент, ловко скрылась в толпе.

   Однажды утром случилось нечто настораживающее: я разлепила глаза и увидела над головою совершенно незнакомый потолок. Вчерашний вечер припоминался смутно: кажется, сначала мы пили текилу-бум в каком-то малоизвестном пропахшем пивом и потом заведении, потом я пыталась станцевать сальсу на барной стойке, из-за чего вежливые охранники настойчиво попросили нас удалиться, потом мы пытались пройти в «Галерею», но были жестоко осмеяны фейсконтрольщиками, потом меня кто-то запихивал в такси, а потом… Вот что было потом, я не помнила совершенно.
   Совсем близко от меня послышался хриплый стон. Приготовившись к самому худшему, я медленно повернула голову и обнаружила в нескольких сантиметрах справа… Мишаню. Сонного, опухшего и абсолютно голого. Мы лежали на жесткой, неудобной тахте, застеленной черным бельем. Самое ужасное – на мне тоже не было одежды, а рядом, на подушке, валялся презерватив.
   Я вскочила как ошпаренная. Мишаня даже испугался – его глаза из невнятных щелочек превратились в четкие окружности.
   – Кашеварова, ты что? Кошмар приснился?
   – Мишаня… – обреченно сказала я, – мы с тобой что… у нас что было?
   Он сел на кровати и шумно почесал живот.
   – Не помню. Ты была вообще никакая. Я предложил поехать ко мне, ты согласилась… А что, тебя это смущает?
   – Мишаня, но… У нас что-то было?
   По блудливой улыбке, которая расцвела на его лице, я поняла – надеяться на несостоявшуюся катастрофу бесполезно. Но Мишаня вдруг сказал:
   – Если честно, я сам не помню. Может, было, может – и нет…
   Все когда-нибудь должно случиться в первый раз. В том числе и секс, факт которого не установлен по причине пьяной отключки главных фигурантов. Я старалась смотреть на ситуацию с оптимистической Мишаниной точки зрения. Как ни в чем не бывало похохатывала, когда он мимоходом щипал меня за выступающие части организма, подыгрывала его истерическому веселью как могла. Но где-то в глубине души ядовитым растением прорастало набирающее обороты отвращение.
   Наскоро позавтракав, я отправилась домой. А по дороге, в такси, твердо решила бросить пить.
   Следующим вечером моя меланхолия вернулась на стартовую позицию: я была одна, трезва и безденежна. Если уж менять жизнь, то по полной программе. Сперва – генеральная уборка, потом – полный тюнинг в салоне красоты, ну и напоследок – поиск работы.
   За несколько недель увлечения бар-серфингом моя и без того довольно захламленная квартирка превратилась в настоящий бомжатник. Под кухонным столом толпились пустые бутылки, раковина была наполнена посудой с отвратительно благоухающими остатками еды. Пушистая пыль осела на всех возможных поверхностях, одежда потихоньку перекочевала из шкафа на пол и теперь валялась в виде разноцветного мятого кома, с люстры отчего-то кокетливо свисал старенький бюстгальтер.
   Нарядившись в выцветший старый сарафан и для большей убедительности повязав на пояс кухонный фартук, я мрачно оглядела поле битвы. Задумчиво походив вокруг куч мусора, я решила, что не знаю, с чего начать. Впрочем, довольно быстро меня осенило, что в холодильнике, кажется, оставался пакет белого вина, так что начать я в итоге решила с ободряющего бокальчика.
   Не успела я пригубить вино, как в дверь позвонили.
   Это еще кто?
   В первый момент я почему-то подумала о Германе, но потом вспомнила, что никто из алкогольной троицы не знает моего адреса.
   На лестничной площадке переминалась моя лучшая подруга Лера, у нее был крайне встревоженный вид.
   – Лерка… – почти испуганно прошелестела я, впуская ее внутрь, – а ты разве не уехала?
   Я уставилась на нее как на привидение, прикидывая – какое сегодня число? Дело в том, что Лерка уехала в Испанию на целых три летних месяца повышать языковой уровень в одном из частных колледжей Барселоны. Неужели уже столько времени прошло? Неужели лето кончилось, а я и не заметила?
   – Я вернулась пораньше, – мрачно ответила она, подозрительно меня оглядывая. – Мне звонила Юлька.
   – Какая Юлька?
   – Самсонова. Наша с тобой бывшая однокурсница.
   Я нахмурилась, припоминая. Ну да, именно с Юлькой я недавно случайно столкнулась на улице.
   – Да? И что она тебе такого сказала, что ты прилетела обратно?… Ты проходи, чего мы в прихожей стоим. Но не обращай внимания на бардак.
   Оказавшись в гостиной, Лера присвистнула.
   – О боже… Что здесь было, вечеринка на сто персон?
   – Да нет, – смутилась я, – просто до уборки руки не доходили…
   – Так, Кашеварова, – Лерка смотрела на меня пристально и неприятно, – а ну рассказывай, что происходит. Когда я уезжала, ты была цветущей девицей… Не прошло и двух месяцев, как ты превратилась в бомжа. Надо же, а я ведь Юльке сначала не поверила… Думала, она из вредности на тебя наговаривает.
   – Что тебе сказала эта курица? – возмутилась я. – Да мы разговаривали от силы пять минут.
   – Она спросила, а Кашеварова, мол, спилась, что ли? Я удивилась: почему спилась. Она и рассказала, что встретила тебя на улице, ты выглядела так, как будто последние несколько лет не просыхала…
   – Да нормально я выгляжу. – Я нервно провела ладонью по волосам.
   – Ты действительно так считаешь? А ну пойдем! – Она крепко ухватила меня за руку и потянула обратно в прихожую, к зеркалу. Как будто бы я своего отражения не видела, честное слово! Как будто бы… О господи, кто это?
   Рядом с цветущей, загорелой Лерой переминалось какое-то тощее бледное существо неопределенного пола. Сарафан висел на нем свободно, как на огородном пугале. На бледной коленке расплылось пятно бурого синяка. Под глазами залегли несмываемые тени. Скулы заострились, бледные губы обветрились, кожа на носу шелушилась…
   – Ладно, красавица, – вздохнула Лера, вдоволь насладившись моим испуганным лицом, – давай-ка наведем здесь порядок. А потом ты мне все расскажешь.
   Лерка переоделась в мой старый спортивный костюм, и мы ликвидировали бардак – заняло это часа полтора. Потом, проветрив квартиру и вскипятив чайку, взобрались с ногами на диван, и я вкратце обрисовала ей свои приключения, которые слились в одну высокоградусную ночь. Собственное повествование казалось мне почти юмористическим, однако Лера даже ни разу не улыбнулась.
   – Ох, Кашеварова, – вздохнула она, когда я замолчала, – ты прямо как маленький ребенок. Стоит оставить без присмотра, так непременно во что-нибудь вляпаешься…
   – Да ладно тебе… Я и сама понимаю, что была не права. Подумаешь, развлеклась немного. Вот Герман и Влад так все время живут, и ничего.
   – Нашла на кого равняться, – фыркнула Лера, – у них, между прочим, насколько я поняла, есть бизнес и свободные деньги. А вот что есть у тебя, кроме мешков под глазами и дурной репутации?
   – Вот поэтому я и решила завязать, – начала я раздражаться. Терпеть не могу морализаторов, даже если в роли оных выступают любимые люди!
   – Ты больше не будешь с ними встречаться? – строго спросила Лера.
   – Попрощаться надо, наверное… – неуверенно начала было я, но, перехватив суровый Леркин взгляд, вздохнула: – Обещаю.

   С тех пор почти три года прошло. Я похорошела, нашла новую работу, пью только по пятницам (ну и по субботам иногда), в основном красное вино. Через общих знакомых узнала, что Влад продал бизнес, а деньги довольно быстро прогулял. Герман закодировался от алкоголизма. А Мишане, лишившемуся богатых дружков, пришлось устроиться на работу, которую он меняет довольно часто, поскольку по-прежнему закладывает за воротник.
   Однажды я встретила на улице Германа. Я его даже не сразу узнала. Сначала обратила внимание на высокого красавца в бежевом кожаном пиджаке, а уже потом разглядела знакомые черты. На его руке повисла миниатюрная блондинка – так я и знала! Так я и знала! – с огромным беременным пузом.
   Я окликнула его по имени, он удивленно обернулся и долго на меня смотрел, прежде чем взгляд этот принял осмысленное выражение.
   – Сашка?!
   Под прицелом подозрительного блондинкиного взгляда мы обнялись. Герман представил свою жену: «Анжела». Ну конечно, подумала я, такую девочку-припевочку по-другому назвать просто не могли.
   – Сашка, спасибо тебе, – неожиданно сказал он.
   – За что? – удивилась я.
   – Это ведь я из-за тебя решил закодироваться. А то кто знает, что бы со мной сейчас было. Слышала про Влада? Я его тут встретил на Тверском бульваре. Бутылки собирает.
   – Ужас… Ну а я-то тут при чем?
   – Когда ты неожиданно исчезла, я сначала заволновался. А потом понял – ты просто решила завязать… Саш, я видел много спивающихся баб. И думал, что если уж на эту дорожку ступить, то обратного пути быть не может. А ты подала мне пример…
   – Да ладно тебе… – немного смутилась я.
   На прощание он, воровато оглянувшись на жену, сказал:
   – Какая ты красивая… Теперь бы у меня язык не повернулся назвать тебя Мадам Собутыльник! – и поцеловал меня в висок.
   Пахло от него теперь не дешевым табаком и потом, а туалетной водой «Эгоист» от Chanel. Потом они с блондинкой ушли. А я, несмотря на то что упущенная возможность проскользнула на дразняще близком расстоянии, все равно почему-то почувствовала себя счастливой.
   Вот странно…

2. Барби

   Моя подруга Виктория настолько хороша собой, насколько неестественна. У нее большая грудь от лучшего хирурга-пластика, большой коллагеновый рот и большие амбиции.
   Сейчас я уже и вспомнить не могу, какая нелегкая занесла меня в круг ее интересов. Познакомились мы лет пять назад в студии одного авангардного модельера: я делала о нем репортаж, а Виктория явилась на кастинг. Почему-то она с упорством маразматика мнила себя фотомоделью, хотя даже в утягивающих колготках никак не вписывалась в анорексичные подиумные стандарты. Уроженка Харькова, Виктория была девушкой крупной, фигуристой. Возможно, ей светила неплохая фотокарьера в стиле ню, однако предусмотрительная Вика предпочитала не афишировать свои выпуклости в сомнительной прессе, а преподносить их адресно выгодным, с ее точки зрения, мужчинам.
   Мне запомнилось, как однажды шли мы с ней бесцельно по Столешникову, искоса посматривая на свои отражения в витринах Yamamoto и Ungaro, и тут Вика выдала:
   – Максимум через пять лет этот город будет моим! Или я удавлюсь, честное слово.
   – А к чему такая срочность? – удивилась я.
   – К тому, что через пять лет мне уже будет 27. А это для Москвы почти старость.
   Интеллигентно кашлянув, я промолчала, потому что на тот момент мне самой как раз двадцать семь лет и было.
   С тех пор примерно пять лет и прошло. Викторию мотало по свету, как бумажный самолетик на ураганном ветру, периодически выбрасывая за горизонт моего поля зрения. Время от времени мы встречались (как она выражалась, на cofee-out) – главным образом для того, чтобы Вика хвастливо потрясла передо мной очередной брильянтовой побрякушкой и туманно намекнула об очередном наклюнувшемся женихе. Послушать ее, так вся мужская половина этого города готова была на карачках ползать под ее окнами за один взгляд разборчивой красавицы.
   На практике же она продолжала оставаться девицей сомнительной профессии без штампа в паспорте, и возраст ее стремительно приближался к роковой отметке тридцать.
   Красота Виктории не была безусловной, зато производила впечатление удара под дых. Породистая лошадь при парадной сбруе: высокие скулы, ядовитая зелень глаз, белые волосы до середины спины, мускулистые ноги. У нее не было недостатка в любовниках: то она блаженствовала в волосатых объятиях какого-нибудь шейха, то ее на личном вертолете везли на уик-энд в замок на Луаре.
   Женщина с таким образом жизни и я – мы никак не могли стать настоящими подругами и тем более врагами… Но однажды в июльском мареве раскаленной Москвы судьба буквально столкнула нас лбами.
   Вот как было дело.
   Мы с Леркой, моей редакционной подругой, ушли с работы пораньше, чтобы побегать по магазинам, и в итоге осели в кондиционированной пещерке модного кафе. Залпом осушив по три бокала ледяной минералки, мы принялись вяло сплетничать. Повод был: у Лерки как раз намечался роман с каким-то нереальным красавцем. Она подозревала, что он задействован в стрип-шоу «Кэнди-мэн», и уговаривала меня сходить вечером в клуб, а я убеждала, что любоваться на тугие мужские попки ходят только забальзаковские нимфоманки и дурочки-школьницы.
   И вдруг в самый разгар оживленного спора Лера наклоняется ко мне и звенящим шепотом говорит:
   – Полюбуйся! Fucking Барби пришли.
   Я обернулась и увидела за соседним столиком двух девушек дивной красоты. Одна темненькая, вторая светленькая, обе с точеными загорелыми личиками, фигурками а-ля Памела Андерсон и сумками от Луи Виттон.
   – Ненавижу таких, – прошипела Лерка, непроизвольным машинальным движением поправляя прическу.
   – За что?
   – Рядом с ними чувствуешь себя прыщавой отроковицей, которую никто не воспринимает всерьез.
   – А как же внутренняя красота? – усмехнулась я.
   – Не смеши меня. Может быть, в детстве мужики и умилялись сказке о Золушке, но в глубине души всегда предпочитали стерв… Ты только посмотри на них! – Она кивнула в сторону красавиц. – У обеих наращенные волосы и силиконовая грудь. Но все равно никто не посмотрит на меня, когда они рядом, даром что я – выпускница университета.
   – Ну, во-первых, тебя оттуда четыре раза выгоняли за прогулы, – жестоко напомнила я, – а, во-вторых, волосы, груди, ноги – это же только первое впечатление. Да, они притягивают взгляд, но, окажись мы с этими Барби в одной компании, кто знает, какой будет расстановка сил через час. Может быть, мы покорим всех обаянием, а они так и будут глупо улыбаться в углу.
   – Какая ты наивная, – фыркнула Лерка, – волосы, груди, ноги – это первый шаг к беспринципности. В любой компании такая Барби сожрет тебя и глазом не моргнет. Поверь мне, эти девушки готовы по головам пойти, лишь бы своего добиться. Век Барби короток, и они всегда играют по максимуму.
   Я нахмурилась, обдумывая Леркины сентенции. И тут одна из Барби, блондинка, обернулась, раздраженная нашим повышенным вниманием, явно собираясь сказать что-то резкое… И тут я вдруг узнала в ней свою эпизодически всплывающую приятельницу Викторию, и она, соответственно, тоже узнала меня.
   – Сашка?
   – Вика!
   Она сорвалась с места, подбежала ко мне, порывисто расцеловав в обе щеки (красивым женщинам вообще свойственна нахальная непосредственность).
   Лерка при этом вообще понять ничего не могла, но изо всех сил на Вику таращилась, видимо, стараясь выискать в глянцевой безупречности ее лица ну хоть какой-нибудь маленький изъян.
   – Выглядишь потрясающе! – хором произнесли мы обязательную в таких ситуациях фразу, причем я ничуть не преувеличивала, а вот Виктория мне благородно польстила.
   – А это моя подруга Лера.
   – Замечательно, – Виктория едва на нее взглянула, – девушки, а ну-ка пересаживаемся за наш столик!
   Задорно хлопнув в ладоши, она поднялась с места, и нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. При этом Лерка наградила меня красноречиво хмурым взглядом.
   Брюнетистую подругу Виктории звали Алисой. Она рассматривала нас томно, как пластилиновая мультипликационная корова. И вообще – в ней было столько ненаигранной вальяжности, что я вдруг почувствовала себя угловатым подростком, который беспомощно путается в конечностях и старается выглядеть взрослее посредством, например, курения.
   Все было при ней – и роковой прокуренный басок, и нервные смуглые руки, увенчанные длиннющими острыми ногтями, выкрашенными в черный цвет. На нас она смотрела снисходительно, на ее лице было написано: не понимаю, зачем блистательная Виктория притащила с собой этих двух клуш?
   – Ну, что поделываешь? – медоточиво улыбнулась Вика.
   – Как всегда… Работаю, развлекаюсь. Может быть, меня повысят до редактора. А ты?
   – Хм… Мило. А вот мы с Алисой собираемся на Майорку.
   – В отпуск? – вставила свое веское слово Лерка, незаметно вытесненная на задворки разговора. – И где остановитесь?
   Барби переглянулись. На лице Алисы появилось несмываемое выражение брезгливости. Я была немного осведомлена о законах стаи и понимала: такие девушки, как Виктория и Алиса, принципиально не работают, поэтому и к самому слову «отпуск» относятся с изрядной долей презрения.
   – Один наш приятель арендовал огромную яхту, – наконец соизволила снисходительно объяснить Вика. – Соберется небольшая компания. Днем будем зависать в открытом море, а вечером шататься по казино и ресторанам.
   – И магазинам, – усмехнулась Алиса.
   – И магазинам. – В зеленых Викиных глазах появился хищный блеск.
   – Когда я в прошлый раз путешествовала с Дмитрием, он купил мне два вечерних платья «Эскада» и антикварную брошь с огромным брильянтом.
   – А мы вот тоже по магазинам ходили, – не выдержала Лерка, – вот за что я и ценю независимость. Зарабатываешь деньги и тратишь их, когда хочешь и на что хочешь.
   – Ага, на брючки «Бенеттон», – хмыкнула Алиса, просканировав ее взглядом.
   – Милочка, независимость – это миф, – с мудрой улыбкой подхватила Виктория, – его придумали женщины, которые не получают в подарок брильянты.
   Лера задохнулась от возмущения, но не нашлась, что ответить. Виктория носила мокасины из кожи питона и внутренним магнитом притягивала взгляды ста процентов мужчин. А она, Лерка, в старой футболке с еле различимыми пятнами пота под мышками, в очередной раз до крови стерла пятки, в бессмысленной магазинной беготне решая, по карману ли ей новые туфли с распродажи.
   Мне взгрустнулось. Полтора года не была в отпуске. То одно, то другое. И потом я совершенно не умею откладывать деньги. Какие уж тут поездки на море, если ты все время на мели.
   – Да-а, везет вам, – протянула я, – Майорка, яхта, казино… А мне опять, похоже, куковать все лето в Москве.
   Виктория посмотрела на меня задумчиво, пристально.
   – Сашка, а какой у тебя рост?
   – Метр восемьдесят, а что? – удивилась я.
   – Вес?
   – Ээээ… Шестьдесят килограмм… – поперхнувшись под Леркиным убийственным взглядом, я добавила: – Ну ладно, семьдесят.
   – Многовато. Размер груди?
   – Ну… Семьдесят пять Б. А зачем тебе?
   – Маловато. Хотя, черт его знает, можешь и подойти.
   – Вика, о чем идет речь?
   – Ты ведь хотела бы тоже поехать с нами на Майорку? – прищурилась она. – Так вот, слушай меня внимательно…
   То, что рассказала Виктория, не укладывалось у меня в голове. Оказалось, что яхту на Майорке арендует вовсе не их знакомый, а некий известный бизнесмен Дмитрий Большов, который настолько неравнодушен к размноженным глянцевыми журналами прелестям, что имеет обыкновение брать с собой в путешествие несколько десятков моделей. Словно султан окружает себя холеной красотой, греет взгляд в ее благодарных щедротах.
   Перед каждой такой поездкой устраивается кастинг – конкурсный отбор, на который стекаются красотки со всей России. Округлив глаза, Виктория уважительным полушепотом сообщила, что у Большова более взыскательный вкус, чем у президента конкурса «Мисс мира».
   – Иногда кастинг идет три дня. Он отсматривает сотни девушек, и только несколько десятков удостаиваются чести полететь вместе с ним. Только первый сорт. – Вика тряхнула волосами, намекая на свою принадлежность к клану избранных.
   – Но это же… почти проституция, – растерялась я.
   Виктория и Алиса хором рассмеялись.
   – Секс в контракт не входит, дурочка, – сказала Алиса.
   – Но тогда… какой смысл ему платить за всех этих девушек? Если у него нет на них… мммм… интимных прав?
   – Кашеварова, ты что, всерьез уверена, что все мужики только об этом и думают? – рассердилась Виктория. – Да у Большова секса хоть отбавляй, он же в списке пятидесяти самых богатых людей России. По версии желтой прессы, конечно.
   – Некоторые люди любят окружать себя антиквариатом, – подхватила Алиса, – некоторые скупают эксклюзивные автомобили, породистых верблюдов или лошадей. А Дмитрий любит девушек. Только класса люкс.
   – То есть вы для него что-то вроде мебели? – немного оживилась Лерка.
   Я взглянула на нее укоризненно. Но Виктория и не подумала обидеться:
   – Дорогая, это слишком поэтичное сравнение. Хотя если так, то все мы немножечко мебель. Только кто-то сидит в душном офисе, как какая-нибудь пластиковая табуретка из ИКЕА. А кто-то украшает собой шикарную яхту, словно резной комод восемнадцатого века.
   Лера нахмурилась и притихла.
   – Так что, Сашка… Кастинг будет завтра. Оденься поприличнее, мини, каблуки, все такое. Кто знает, вдруг у тебя получится? А сейчас нам пора идти…

   Виктория с Алисой упорхнули – на своих километровых каблуках они умудрялись перемещаться с грацией прим-балерин.
   А мы с Леркой остались одни. Мрачноватая пауза затягивалась, так что мне пришлось первой нарушить молчание. Я чувствовала себя немного виноватой – за то, что Виктория оказалась моей приятельницей, а не ее, за то, что у меня рост манекенщицы, а Лерка едва дотягивает до метра шестидесяти, за то, что мне вроде как выпал счастливый билет, а она осталась за бортом.
   – Ну что? – спросила я.
   – Полный бред, – вынесла вердикт Лера, – надо же, она на полном серьезе думает, что ты в восторге. Что ты и правда попрешься на этот отбор как какая-то безмозглая овца?!
   – Вообще-то, – я нервно сглотнула, – Лерка, мне уже тридцать два года, а я почти ничего в этой жизни не видела. Встаю в половине восьмого, чтобы успеть в дурацкую редакцию. У меня синяки под глазами, я полтора года не была на море. И еще… Раньше все говорили, что я красавица, а теперь… Я даже не помню, когда со мной в последний раз пытались на улице познакомиться. Если так пойдет дальше, то через десять лет я превращусь в нервозную женщину средних лет с неудовлетворенными амбициями.
   – Какие глупости, – воскликнула Лерка, – ты и сейчас красавица! А на улицах знакомятся только идиоты, которым больше делать нечего. Постой, уж не хочешь ли ты сказать, что…
   – Лер, ну она же говорит, что это безопасно! Что он нанимает девушек только в качестве красивой мебели. И что у меня, у МЕНЯ, возможно, тоже есть шанс. Почему хотя бы не попробовать?
   – Но это так унизительно!
   – Все в жизни относительно, – вздохнула я, – унизительно мало зарабатывать и экономить на продуктах, чтобы туфли купить. Ты посмотри на этих девушек, они же словно из другого мира.
   – Ну да, из мира Барби, где красивая женщина играет роль декорации. Уж лучше я буду копить на туфли, – буркнула Лера.
   – Ты это говоришь, потому что тебя не позвали, – вырвалось у меня, – уверена, если бы Вика сказала, что на кастинг можно пойти нам обеим, то ты бы сейчас точно так же уверяла, что ничего такого в этом нет.
   У Леры вытянулось лицо.
   – Ну ты даешь… Уж от кого, а от тебя никак не ожидала, Кашеварова… Ладно, делай что хочешь. Только лично я уверена, что добром это не кончится. И вообще, на твоем месте я бы остерегалась таких девушек, как эта Вика.
   – Может быть, меня еще и не возьмут, – чтобы хоть как-то ее утешить, сказала я.
   На следующий день я вскочила ни свет ни заря. Наполнила ванну, вылила в нее полбутылки шоколадной пены, под струей горячей воды разогрела баночку воска для эпиляции.
   Я чувствовала себя новой женщиной, Клеопатрой, Афродитой, рожденной из хлорированной пены московской. Если такая девушка, как Виктория, готова принять меня в свой круг, значит я о-го-го, чего-то стою. У меня как-то сразу вылетело из головы, что я всегда считала Вику немножко недалекой, куклой, бабочкой-однодневкой, Барби.
   Туфли на шпильке такой высоты, что с них с парашютом можно прыгать, классическое маленькое черное платье. В последние минуты перед выходом я истерически сдернула с волос бигуди и мазнула за ушами приторной, но, говорят, безотказно действующей на мужчин Шанелью.
   Под окнами просигналило такси. И в ту же секунду ожил телефон. У меня сердце подпрыгнуло – неужели все отменяется? Но нет – оказалось, что это Лерка.
   – Хочешь сказать, что все-таки собираешься на этот кастинг шлюх? – мрачно полюбопытствовала она.
   – Ты разве не слышала? Вика сказала, что девушек везут туда для красоты. А не для сексуальных утех.
   – Ты сама-то в это веришь?
   – Ох, ну хватит уже! Лерка, мне пора, и так опаздываю.
   – Ну-ну. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.
   Специально для кастинга был арендован обычный заштатный дом культуры в Сокольниках. Хамоватый вахтер в очках на грязной резинке, старый паркет, потасканная ковровая дорожка, потолки в бурых разводах и… добрая сотня женщин такой красоты, что рядом с ними Клаудиа Шиффер кажется обычной лошадистой простушкой.
   Во мне тут же умерли Клеопатра и Афродита. Длиннющие ноги, обнаженные плоские животы, шикарные волосы, отбеленные зубы – я чувствовала себя чужеродным элементом посреди этого варварского великолепия. Я растерянно хлопала ресницами, высматривая Алису и Викторию, теряясь под оценивающими взглядами, в которых мне чудилось ледяное презрение.
   Обрывки чужих разговоров, жадно мною ловимые, тоже оптимизма не внушали.
   – Он негритянок любит, – вещала девушка с красивым чуть удлиненным лицом, – в прошлый раз в Монако были три.
   – Ты летала с ним в Монако?!
   – Я-то нет, – разочарованно причмокнула длиннолицая, – зато летала знакомая сестры моей подруги. Она топ-модель.
   А сильно загорелая красотка с каскадом ярко-рыжих кудрей, на вид школьница старших классов, говорила своей подружке, тоже мисс Совершенство:
   – Я слышала, в Испании тоже будет кастинг (а голос у нее оказался неожиданно низкий, будто бы прокуренный), и если местные девчонки понравятся ему больше, то нас отошлют обратно в Москву. Несолоно хлебавши.
   С каждой минутой я все больше осознавала степень провальности моей смелой затеи. Надо немедленно, не-медлен-но отсюда уходить. Поиграла в Барби, и хватит. Ну с чего я вообще взяла, что смогу конкурировать с этими пухлогубыми созданиями с льдинками в тщательно накрашенных глазах?
   Я уже было приняла окончательное решение и даже начала бочком проталкиваться к входной двери, когда вдруг на лестнице, ведущей в зал, появился рыжеволосый коренастый коротышка в дорогом темно-сером костюме (который, к слову, не вязался ни с облезлым ДК, ни с тридцатиградусной жарой).
   – Девушки, внимание! – он говорил тихо, но веско.
   Красавицы умолкли на полуслове. Я решила, что это и есть легендарный бизнесмен Дмитрий Большов. Его запястье оттягивали массивные золотые часы, да и держался он чересчур важно для обывателя. Но миниатюрная барышня, оказавшаяся в тот момент рядом со мной, объяснила, что это всего лишь большовский телохранитель Андрон по прозвищу Вырви Зуб.
   – А почему у него такая странная индейская кличка?
   – Да он бывший стоматолог, – охотно объяснила девушка. – Однажды Большов застукал одну из своих девчонок в постели с другим. Он позвал Андрона, и тот вырвал ей все зубы. Один за другим. Без наркоза.
   Я нервно сглотнула, покосилась на дверь и тут заметила Алису и Викторию, которые продирались ко мне сквозь взволнованную толпу.
   Обе выглядели так, словно сошли в наш несовершенный мир с обложки модного журнала. Виктория, видимо, провела прошедшие сутки под жгучими лампами солярия. Она и раньше была загорелой, но теперь почти достигла экзотического мулаточного состояния. На ней было алое длинное платье, впрочем, с разрезом до бедра, в который она эффектно выставляла ножку. На Алисе были джинсовые шорты и простая белая рубашка, узлом завязанная на животе. В ее пупке блестела жемчужинка, смотрелось это крайне соблазнительно.
   – Сашка, а мы тебя искали, – Виктория была на подъеме, как будто бы вопрос кастинга был уже давно решен в ее пользу.
   – А я вот думаю… Может, мне уйти? – призналась я.
   – С ума сошла?! – хором воскликнули они.
   – Дурочка, ты знаешь, сколько мне стоило труда внести тебя в списки?! – возмутилась Виктория. – Здесь же нет девок с улицы, все из модельных агентств!
   – Разве я похожа на девушку из модельного агентства? – жалковато улыбнулась я.
   – Не похожа, но сейчас это уже неважно, – припечатала Алиса. – В конце концов, Большов тоже живой человек. И шанс, что ты ему понравишься, есть.
   – Девчонки, хорош галдеть, – пробасил Андрон, – не на базаре. Так, берем у меня анкеты, заполняем и по десять человек проходим в зал.
   – Сашка, я взяла тебе анкету. – Виктория весело помахала перед моим носом какой-то бумажонкой.
   – А правда, что этот Андрон – бывший стоматолог?
   – Что, уже напугали? – усмехнулась Алиса. – Стоматолог, гинеколог, да какое твое дело? Знаешь, какая температура воды на Майорке?… 25 градусов! Вот чем должна быть забита твоя голова.
   Самые бойкие девушки, нервно поправив макияж, уже ринулись в зал, острыми локотками расталкивая других претенденток на место под средиземноморским солнцем. А я все таращилась на анкету, гадая, уж не шутка ли все это. Помимо традиционных вопросов о возрасте, весе, общих параметрах и семейном положении там попадались, например, и такие: «Ваша любимая сексуальная позиция» или «Если бы вы случайно забеременели от богатого мужчины, как бы вы поступили?»
   Я заглянула через плечо Алисы, которая бойко что-то строчила в своей анкете. Но она быстро прикрыла текст ладошкой.
   – Что ты пишешь про беременность? – прошептала я.
   – Это провокация. Пиши, что сделала бы аборт, – серьезно сказала Алиса, а потом, видимо, сжалившись надо мной, улыбнулась. – Да не волнуйся ты так. Я же знакома с Большовым, он не насилует маленьких поросят. Понимаешь, на яхте будет десять девушек, и каждая готова глотку другой перегрызть за право оказаться в его постели. А ты боишься, что он накинется на тебя.
   – Прямо так и перегрызть? – засомневалась я. – А он что, такой симпатичный?
   – Во-первых, да. А во-вторых, своим любовницам он дарит квартиры и машины, а просто прихлебательницам – побрякушки, максимум шубки. Так что пиши, что думаешь. И ни о чем не волнуйся.
   Нам пришлось ждать у входа больше часа, прежде чем Андрон наконец жестом пригласил нашу десятку войти внутрь.
   У девушек же, выходящих из зала, был не то чтобы очень довольный вид. Уж не знаю, что с ними делала легенда отечественного бизнеса, но с красоток, казалось, слетела вся спесь. Одна из них, брюнетка с испуганными оленьими глазами, торопливо застегивала кофточку.
   – Ну давай, вперед, пошла! – Вика подтолкнула меня в спину.
   И вот в шеренге водруженных на каблуки красавиц я взошла на поскрипывающую сцену, освещенную безжалостно яркими прожекторами. Я чувствовала себя Серой Шейкой, случайно затесавшейся в стаю прекрасных лебедей. Но старалась держаться гордо – как человек, которому нечего терять. Другие девушки шли пританцовывая, призывно повиливая выступающими частями организма. А я без улыбки смотрела в зал, где на первом ряду восседал наш единственный зритель.
   Алиса немного польстила предпринимателю Дмитрию Большову, назвав его симпатичным. Лицо его было довольно смазливым – густые брови, близко посаженные темные глаза, крупный яркий рот. Но для того, чтобы считаться мужественным, он был чересчур малогабаритен.
   Вообще все происходящее напоминало комедию положений. Как будто бы все мы были непрофессиональными актерами и как могли разыгрывали заданную пантомиму. Большов притворялся, что он арабский шейх, причмокивал, задумчиво хмурил брови, листал анкеты, выбирая прекрасных невольниц. Ну а мы стояли на сцене, как породистые лошади на базаре.
   – Третьякова, – наконец тихо сказал он (есть тип людей, которые считают, что чем тише они шепчут, тем больше их будут опасаться окружающие), – шаг вперед.
   От шеренги отделилась та самая буйно-волосая рыженькая девушка, на которую я обратила внимание еще в фойе.
   – Сколько вам лет?
   – Там же написано… Восемнадцать.
   – А если серьезно?
   – …Будет… через четыре месяца, но кому какое дело? – беспечно махнула рукой она. – Мои родители легко подпишут разрешение на выезд, нам ведь деньги очень нужны.
   – Свободна, – прошептал Большов, недовольно сверкнув очками.
   – Но…
   – Следующая, – он щелкнул пальцами, – Семчук.
   Пышногрудая блондинка подняла руку. М-да, именно такие округлости мужчины пошло называют буферами. Сарафан так обтягивал ее тело, что тонкая ткань едва не лопалась.
   – А ну повернись!
   Она плавно покружилась на месте. Я решила, что, судя по замашкам, девушка была звездой стриптиз-клуба.
   – Силикон?
   – Природа, – фыркнула она.
   – Подними руки… Ну зачем ты врешь? Я со ста метров отличу фальшивый брильянт и фальшивую грудь. Следующая.
   Силиконовая принцесса, не выдержав напряжения, пробормотала что-то вроде «Урод!» и, стуча каблуками, выбежала из зала. В ее глазах блестели злые слезы.
   – Куликова.
   Виктория приосанилась. Я знала, что ее молочные железы тоже подвергались хирургическому усовершенствованию, однако Вика была спокойна, как разморенный на тропическом солнышке бегемот. По всей видимости, ей достался более талантливый хирург, потому что ценитель натуральной красоты г-н Большов присвистнул:
   – Надо же, хорошенькая.
   Вика улыбнулась. Красивая, как сам черт. Свежая, беспечная, с ногами от ушей. Барби.
   – Сказать по правде, у меня уже есть девять девушек, которые меня устраивают. Осталось только одно место, и, глядя на вас, мне кажется, что вакансия занята. Наверное, на этом я и закончу кастинг. Устал.
   – Спасибо, – с уморительной серьезностью прошептала Виктория.
   Пусть в глубине души мне и было немного обидно, что этот бездушный покупатель крепко сбитых тел даже не взглянул в мою сторону, словно я пустое место, но все равно я не могла не восхититься Викторией. Она управлялась с мужчинами, как шеф-повар с бездыханными заячьими тушками.
   – Что ж, всем спасибо, все свободны, – сказал Большов. – Куликова, занесете свой загранпаспорт ко мне в офис.
   Плечи Алисы поникли, и я успокаивающе потрепала ее по руке. А Виктория, как прирожденный победитель, свой триумф воспринимала как должное, и у нее хватало наглости сиять от счастья на глазах у подруг, оставшихся ни с чем.
   – Хотя постойте, – вдруг сказал Большов, когда наша унылая вереница уже потянулась к двери, – а кто из вас Кашеварова?
   Я удивленно обернулась. В руках у Дмитрия была одна-единственная анкета.
   Моя.
   – Ты? – Он неинтеллигентно ткнул в мою сторону наманикюренным пальцем.
   – Ну… Я.
   – Толстовата.
   – Мерси боку, – ухмыльнулась я, – но вы тоже, между нами, не Ален Делон.
   Девчонки дружно ахнули, Алиса предупреждающе дернула меня за руку и чуть не оторвала рукав. Но мне было все равно. Пора положить конец этой безумной инсценировке. Утереть нос этому самозваному правителю Барбиленд.
   – Вот как? – Он перевел холодный взгляд с меня на мою анкету. – Рост 180, вес 70… Ничего особенного. К тому же в дешевых туфлях.
   – Мне можно идти?
   – Подождите. Что вы имели в виду, когда написали в анкете, что ваша любимая сексуальная позиция – поза улитки?
   – Все дело в том, – с издевательской ухмылкой протянула я, – что улитки гермафродиты и сексом не занимаются. Так же как и я. С полузнакомыми мужчинами – уж точно.
   – Ну-ну. А последний вопрос? «Как бы вы отреагировали, если бы случайно забеременели от богатого мужчины?» Вы написали: «Уж я бы не растерялась».
   – Это я пыталась намекнуть на то, – улыбнулась я, – что если во время нашей поездки вы случайно сделаете мне ребенка, то это обойдется вам дорого. Потому что я собираюсь претендовать не только на алименты, но и на часть вашего имущества. И вообще, я фаталист и не верю в случайности.
   – Стоп-стоп. – Поразительно, но Большов смеялся! – Ты не в моем вкусе, разумеется. Но твой азарт меня заинтриговал. Так что… едешь с нами…
   – О, поздравляю, – возликовала Виктория, – уж мы там с тобой заживем!
   – …вместо Куликовой, – невозмутимо продолжил Дмитрий. – Извините, девочки, но на этот раз на моей яхте найдется лишь десять мест для красоток.

   Нет, она не вцепилась мне в волосы, она как могла сохранила лицо. Но опасный огонек в кошачьих глазах Виктории не мог меня обмануть. Она была очень зла. И считала меня главной виновницей своей неудачи.
   Простились мы сдержанно, но вежливо.
   А потом… Потом я, сшибая углы, металась по миру, о котором не имела ни малейшего представления. Записалась на стрижку в салон Тодчука, и там меня уговорили на разноцветное мелирование. Купила два роскошных купальника, которые мне были, мягко говоря, не по карману. Назначила встречи всем знакомым моделям, чтобы расспросить их: какое шампанское принято заказывать в высшем свете, и как едят омаров, и вообще – что происходит со мной, Кашеваровой Александрой? Неужели ничего, с их точки зрения, особенного, неужели это и есть их жизнь? Меня словно насильственно забросили на другую планету. В домик для Барби.
   – Все равно ты не Барби, – сказала Лерка, когда я рискнула наконец похвастаться своей сомнительной победой (ну и новыми купальниками заодно), – ты не такая, как они. И никогда такой не станешь.
   – Почему? – Я не то обиделась, не то порадовалась своей эксклюзивности.
   – Потому что! – вспылила Лерка. – Потому что у тебя заусенцы на ногтях, ты ненавидишь трусики стринг, килограммами ешь пирожные и вечно влюбляешься в придурков! Потому что на прошлый Новый год ты подарила бойфренду дорогие часы, а он в ответ вручил тебе коробочку «Рафаэлло».
   – Спасибо, что напомнила. Между прочим, я его любила и собиралась замуж.
   – Ага, только он об этом и не подозревал. Сашка, настоящие Барби так себя не ведут. Они привыкли брать, брать, брать! – Лерка воинственно потрясла над головой сжатыми кулаками. – И ничего не давать взамен. Во всяком случае, ничего материального.
   – Но я же ему понравилась, – беспомощно развела руками я, – я понравилась этому привередливому Большову.
   – Верю, – вздохнула Лерка, – но ты понравилась ему, потому что ты – это ты. Не надо играть чужую роль. Сашка, ты же гораздо интереснее этой твоей подружки, Виктории! Она – эффектная и смелая, зато ты – милая, умная и смешная.
   – Да что ты прицепилась к Вике? – рассердилась я. – Если бы не она, я бы вообще не полетела ни на какую Майорку. Она хорошая подруга, ты просто плохо ее знаешь.
   – Да, как же, – усмехнулась Лера, – только, когда эта Виктория тебя разочарует, смотри не плачь. И жаловаться ко мне не беги!

   До вылета оставалось три дня. В моем паспорте многообещающе зеленела шенгенская виза, в моем чемодане лежали новые дорогие наряды, в моей голове роились планы один жизнерадостней другого.
   Еще семьдесят два часа, и мои ноги, обутые в легкие сандалии, ступят на потрескавшийся от жары асфальт далекого города Пальма-де-Майорка. А потом… белоснежная яхта, оранжевое солнце, коктейли с бумажными зонтиками… Кожа пахнет солью, волосы красиво кудрявятся и развеваются на ленивом южном ветру… Кто знает, может быть, моя непосредственность вскружила голову Большову и он планирует всерьез за мною приударить. За мной еще ни разу, ни разу не ухаживал миллионер, я даже не представляла себе, как это может выглядеть. Может быть, каждое утро я буду находить на своей подушке ветку свежих орхидей, а, может быть, на ланч мне будут подавать диадемы с брильянтами, а может…
   …Розовый дурман моих самых смелых надежд был нарушен телефонным звонком.
   – Александра Кашеварова?
   – Да, это я.
   – С вами говорят из офиса Дмитрия Яковлевича.
   – Большова? – непонятно зачем уточнила я. Ничего себе, может быть, миллионер решил время не тянуть? Сейчас вежливая секретарша уточнит адрес, по которому можно доставить дары, и что мне в таком случае делать? Принять подарок или на всякий случай сделать вид, что меня не трогают материальные блага?
   – К сожалению, ваш билет аннулирован, – бесстрастно сказала секретарша.
   Я даже не сразу поняла, о чем это она.
   – Что… То есть как это?
   – Мои соболезнования. Вы никуда не летите.
   – Но… Почему?
   – У Дмитрия Яковлевича поменялись планы.
   – То есть… Поездка состоится, просто позже? – Наконец дошло до меня.
   – Девушка, поездка состоится в назначенное время, – в усмешке секретарши мне почудилась легкая издевка, – но только без вашего участия. Всего доброго!
   Наверное, я так никогда не узнала бы, почему г-н Большов так резко изменил свое ко мне отношение. Если бы в конце августа не произошло вот что.
   К тому времени заноза разочарования перестала больно саднить. Я почти забыла о козырной карте, которую судьба преподнесла мне всего на одно мгновение, перед тем как отнять обратно навсегда. Жизнь вошла в привычную колею: я ходила на работу, встречалась в кофейнях с друзьями, покупала недорогие маечки в подземном переходе на Пушкинской, а редакционным барышням врала, что это «Прада».
   И вот однажды томилась я у памятника Пушкину в ожидании Лерки – кажется, мы собирались пойти в кино. И вдруг окликает меня смутно знакомый женский голос, хриплый и низкий:
   – Саша! Кашеварова!
   Я не сразу узнала высокую красавицу, которая приветливо махала мне рукой. Ее волосы цвета горького шоколада были заплетены в сотни африканских косичек, и на фоне утомленной жарой московской толпы она смотрелась экзотической птицей.
   – Что смотришь так? Это же я, Алиса! Подруга Виктории.
   – Надо же, – улыбнулась я, дежурно чмокая ее в напудренную щеку, – я тебя сразу и не узнала. Здорово выглядишь.
   – Спасибо.
   – Мммм… Ну а как там Вика? Все еще на меня дуется? С тех пор она мне так и не звонила.
   – Да? – Алиса посмотрела на меня как-то странно.
   – Ах да, ты же не знаешь ничего, – рассмеялась я, – ни на какую Майорку я не ездила! Понимаешь, в последний момент позвонила какая-то напыщенная курица из офиса Большова и сказала, что мой билет аннулирован. Я так и не поняла, что случилось. Пыталась сама дозвониться до офиса, но Большова ни разу не позвали к телефону.
   В глазах Алисы, таких неправдоподобно синих, каких уж точно не бывает в природе, промелькнула еле внятная тень сочувствия. Я осеклась на полуслове.
   – Что такое? – насторожилась я. – Ты что-то знаешь?
   – Ничего особенного, – вздохнула она, – я думала, ты тоже в курсе… Вика-то съездила тогда на Майорку.
   – Что? – изумилась я. – Ее все-таки взяли? Ну да, она же понравилась Большову… Но…
   – А что непонятного, – криво усмехнулась Алиса, – тебе аннулировали билет, а ей взяли. Закон сохранения красоты на яхте.
   – Но… почему? – недоумевала я. – Это из-за моего лишнего веса?
   – Да нет у тебя никакого лишнего веса, – махнула холеной рукой Алиса, – просто… Виктория ездила в офис Дмитрия, у них был серьезный разговор. В том числе и о тебе, насколько мне известно. Вы ведь давно с Викой знакомы, так?
   – Ну так, и дальше что?
   – Вот она и предоставила Большову кое-какую информацию. Например, о том, что ты была любовницей Мясоедова.
   Я нахмурилась, лихорадочно соображая. Да уж, такие авантюрные особы, как я, редко остаются непорочными девами, у меня было черт знает сколько романов, но все же… Все же я не в том возрасте, когда смотришь сквозь бывшего любовника и, хоть убейте, не можешь понять, кто этот тип, почему он так сально тебе улыбается. Так что я могла бы поклясться своими босоножками Lagerfeld, что никакого Мясоедова среди моих бывших мужчин не было.
   Алиса расхохоталась.
   – Не трудись, она просто все придумала. Мясоедов – конкурент Большова. У них давняя и стойкая аллергия друг на друга. Дмитрий рассердился, и тебя вышвырнули из списка, как дворняжку из приличного подъезда.
   – Но почему она так сделала?
   Алиса пожала плечами. Она больше не улыбалась.
   – Я ее понимаю. Прости, но это не твой мир, а ее, Викин. Яхты, наряды, Большовы – все это ее жизнь, а не твоя. Для тебя это было бы развлечением, а для нее – насущным хлебом. Вику просто возмутило, что ее законный кусок хлеба вот так запросто достался тебе. И ты на нее не сердись, поставь себя на ее место. У тебя есть работа, какая-то устаканенная жизнь, а у Виктории? Она ищет свою гавань, кочуя от одного мужика к другому. Она бы просто сошла с ума, если бы осталась здесь, в Москве.
   – Все равно странно, – нахмурилась я, – и мне странно, что ты ее оправдываешь.
   – Да ладно тебе, – Алиса потрепала меня по руке, – между прочим, говорят, что на Майорке были дожди. А Большов проигрался в казино и ходил злой как черт… Слушай, знаешь что… А ведь в следующий понедельник будет кастинг у Кравчука. Он везет девушек в Мексику. Там будут и съемки, и вечеринки. Я пойду. Может, хочешь попробовать, раз в прошлый раз не повезло?
   Краем глаза я заметила, что Лерка уже подошла к памятнику и теперь, нервно озираясь и периодически посматривая на часы, выискивает в толпе меня. На ней был красный сарафан и босоножки на высоком каблуке. Возможно, она могла бы сойти за Барби издалека, если бы не напряженная складка между бровями и хмурый взгляд. Еще бы – я знала, что у нее проблемы на работе. Лерка три раза подряд задержала сдачу материала, и за это ее лишили премии. А ведь она взяла уже в долг под премиальные и даже успела спустить все деньги на новые сапожки.
   – Знаешь, а ты права, – сказала я, – это не моя жизнь. Я никогда вот так не смогу. И буду чужой на вашей яхте, даже если какой-нибудь Большов меня и возьмет ради смеха.
   – Ну смотри сама. Так ты точно не пойдешь? – казалось, удивилась Алиса.
   – Точнее не бывает… Что ж, была рада тебя повидать. Меня уже подруга ждет.
   – Да и мне пора, – она поцеловала воздух возле моей щеки, – у тебя есть мой номер, если передумаешь, звони!
   – Обязательно!
   И Алиса ушла, а я еще некоторое время смотрела ей вслед – как она плавно покачивает обтянутыми юбкой бедрами, как непринужденно встряхивает волосами, как гордо и без ложного пафоса несет свою выстраданную диетами, выхоленную стилистами, ограненную дизайнерскими побрякушками красоту по пыльному городу.

   В тот вечер мы с Леркой отправились в бар «Real McCoy», что в высотке на Баррикадной. В какофонии диско-грохота, пьяного смеха и разудалых возгласов мы планомерно уничтожали одну лимонную «Маргариту» за другой. Не знаю почему, но мне хотелось напиться, потерять чувство реальности. Чтобы мир бестолково плясал перед глазами, чтобы все лишние мысли, как стая всполошенных голубей, улетели прочь.
   – Да не переживай ты так, – сочувственно покачала головой Лерка, – не стоит оно того.
   – И все-таки какая же она стерва! – полупьяно возмущалась я.
   – Не совсем так. Она Барби, я же тебя предупреждала. И ей все равно. Уверена, она даже не понимает, что поступила плохо. Просто играла по правилам, и все.
   Над Москвой занималась ночь – душная, бархатная, пахнущая прелыми листьями. Девушки носили легкие босоножки и не пользовались пудрой, студенты лихо купались в фонтанах, мы с Леркой жадно глотали коктейли с мелкоколотым льдом, а где-то на другом конце Москвы блистательная Виктория мчалась по ночному проспекту в серебристом кабриолете очередного попавшегося на крючок поклонника. И невозможно было поверить, что через две недели наступит осень.

3. Бизнес-women

   В облике Марины были лишь две детали, намекающие на ее принадлежность к хрупкой женственной породе, – очаровательные ямочки на щеках и мобильный телефон Vertu розового цвета. Ямочки были данностью, доставшейся в наследство от смешливой родительницы, – из-за них Марина смотрелась младше своих тридцати шести. А телефон подарил ей один из рекламодателей в честь заключения контракта – выбросить или передарить безумно дорогую безделушку не поднималась рука, и Марина, стесняясь несерьезного аксессуара, всегда носила его в сумочке.
   Во всем же остальном она была словно вне возраста и вне пола. Ее отточенная безупречность граничила с безликостью. Короткая стрижка, раз в две недели обновляемая в Aldo Koppola, не имела ничего общего с кокетством, волосы были сдержанно-русыми, всегда тщательно прокрашенными.
   Если она и пользовалась косметикой, то окружающие этого уж точно не замечали. Одевалась дорого и просто, ветреным итальянским шпилькам предпочитала практичный немецкий комфорт.
   Марина была воплощением успеха, эталоном для любой девушки, которая мечтает не только выжить в суровом мире мужчин, но и оказаться на самой верхушке оного.
   Главный редактор популярного женского журнала, совладелица крупного издательства; ее фамилия была на слуху, несмотря на то что Марину никак нельзя было назвать фигуранткой светской хроники. Настоящая self-made woman – за ее плечами не было ни могущественных родственников, ни пресловутой «волосатой лапы».
   Будь она чуть женственнее и сексапильнее – непременно стала бы объектом черной зависти. На практике же такая особа могла стать разве что эталоном для подражания.
   В редакции ее называли Железной Леди. Ее день был спланирован с точностью до одной минуты. При всем том в тщательно отредактированном рабочем угаре она оставляла место и для разумного эгоизма.
   Марина была прирожденным потребителем – из манящего рекламными огнями многообразия ее цепкий придирчивый взгляд неизменно выхватывал лучшие образцы. Она покупала лучшие продукты, лучшую обувь, лучшие книги и лучших мужчин.
   Да-да, мужчин тоже.
   Нет, она не пользовалась услугами стриптизеров с набриолиненными волосами и жадными глазами или слащавых мальчиков из эскорт-агентств. Марина всегда выбирала мужчин от нее зависимых и щедро оплачивала их обожание.
   Отношения, скрепленные веером стодолларовых купюр, казались ей куда более надежными, чем смутные романтические потуги ее немногочисленных подруг. Иногда она ненароком слышала, как редакционные девушки возбужденно обсуждали свои амурные приключения. Кто-то стеснялся к кому-то подойти, кто-то целовал кого-то в такси, кто-то с кем-то расставался навсегда («Девчонки? Как вы думаете, я не слишком рано ему позволила? Он мне еще позвонит?»). Периодически то Анечка из фотоотдела, то Наташа из бухгалтерии заливались слезами на чьем-то дружественном плече. Они выкуривали по три пачки ментоловых сигарет в день и кричали о своем разбитом сердце. В такие моменты Марина чувствовала себя биологом, внимательно наблюдающим в микроскоп за поведением и условными рефлексами примитивных одноклеточных.
   Ее мужчины никогда не стали бы отменять приглашение на ужин в последний момент. Они звонили именно тогда, когда она ждала звонка, и ни минутой раньше или позже.

   Так и жила.
   График ее существования оттачивался на протяжении последних пятнадцати лет, когда она начала работать в журнале.

   Как и многие продвинутые горожанки, Марина считала порочной практикой вываливать свои комплексы и дурное настроение на подруг. Да и не было у нее задушевных приятельниц, так уж сложилось исторически. Два раза в неделю она посещала модного психолога, Елену Андреевну, улыбчивую пятидесятилетнюю даму с добрыми глазами за толстыми линзами дорогих очков. Елена Андреевна тоже была self-made woman, поэтому Марина ее уважала и даже – вот странность! – немного побаивалась.
   И вот однажды эта самая Елена Андреевна авторитетно заявила:
   – Мариночка, а вы в курсе, что у вас депрессия?
   – Что? – недоверчиво усмехнулась Марина. – С чего вы взяли?
   На протяжении предыдущих полутора часов Марина рассказывала психологу о своих успехах, время от времени сверяясь с карманным ежедневником. О новых рекламодателях, принесших журналу кругленькую сумму (один из них, обладатель тугого пивного животика и состояния, измеряющегося миллионами, смущенно пригласил ее на ужин, Марину это позабавило). О новом любовнике, программисте Мише, похожем на Пирса Броснана. Марина собиралась подарить ему автомобиль – не класса люкс, разумеется, что-нибудь вроде подержанного «Фольксваген-Гольф». И даже – не удержалась, все-таки была женщиной, – о новом пальто, купленном в Столешникове. Казалось бы, умная психологиня должна была порадоваться за беспроблемную клиентку, принять полагающиеся сто долларов за сеанс, угостить зеленым чаем с имбирным печеньем и отпустить восвояси.
   – Депрессия, – повторила Елена Андреевна, покачав тщательно причесанной головой.
   – Не понимаю. – Марина захлопнула ежедневник и посмотрела на часы. Сеанс подходил к концу, через час у нее было назначено совещание.
   – Вы молодец, никто не спорит. Но нельзя же отворачиваться от факта. Я профессионал, я же вижу.
   – Но мне просто интересно – что конкретно натолкнуло вас на эту мысль?
   – Можно я буду говорить прямо, вы не обидитесь?
   Марина кивнула, немного обескураженная.
   – Что натолкнуло на мысль, спрашиваете?… Ваши суетливые попытки казаться счастливее. А на самом деле вам противен жирный рекламодатель. Вы не любите своего Пирса Броснана и в глубине души считаете, что он не заслуживает машины, даже старенького «гольфа». Но он, видимо, на вас давит, так что вы решили оплатить покупку. Так легче. И вас не радует новое пальто. Вы устали, Марина. Хороший физиономист понял бы это и без ваших рассказов.
   Марина удивленно уставилась на психолога.
   – Я что, плохо выгляжу? – С утра она посетила косметолога и парикмахера.
   – Отлично, как всегда, – успокоила Елена Андреевна, – но под вашими глазами круги. Вы не высыпаетесь. На вашем лбу морщинка. Нет-нет, не надо приподнимать брови, чтобы ее было не так заметно… Марина, вы же взрослый человек и не боитесь проблем. Так почему же вы поворачиваетесь к самой себе спиной?
   Марина молчала.
   – Вот скажите, вы ведь плакали ночью?
   Она удивленно вскинула глаза. У этой тетки что, сканер вместо мозга? Марине даже немного не по себе стало. Потому что она действительно плакала – беспричинно, горько, недолго, перед самым сном. Пришлось даже принять капсулу снотворного. Сама Марина рассудила – раз она не может определить причину меланхолии, значит, все дело в разбушевавшихся гормонах. Женский организм – субстанция тонкая. Да мало ли что там могло случиться, зачем вообще об этом думать?
   – У вас растерянное лицо, значит, я права. Вы плакали. Но не придали этому значения, потому что, как вам самой кажется, у этого срыва нет объективных причин.
   – Что же вы мне посоветуете? – помолчав, спросила Марина. – При том, что объективных причин и правда нет. Я довольна своей жизнью и ничего не хотела бы менять.
   – Это вам так кажется, – ласково улыбнулась Елена Андреевна. – Марина, если так будет продолжаться, то через полгода вы попадете в больницу. С нервным срывом. Я в этом уверена. Разве когда-нибудь я ошибалась насчет вас?
   Марина посмотрела в окно, на танцующих по тонким веткам ворон. Елена Андреевна не ошибалась никогда, именно поэтому Марина и остановила на ней свой выбор.
   – Что же мне делать?
   – Бросить все и съездить отдохнуть. Как давно вы не были в отпуске? Два года?
   – Два с половиной, – припомнила Марина, – но сейчас это никак невозможно. Столько работы, не могу же я бросить все.
   – Подходящего момента, чтобы бросить все, у вас не будет никогда, – покачала головой психолог, – не с вашим характером. В общем, я вас предупредила. Или вы немедленно берете билет на самолет, или потом проблем будет куда больше. И времени на восстановление вам потребуется уйма.

   Марина решила отправиться в Сочи. Елена Андреевна права – подходящего времени для отпуска у нее не будет никогда. Она сама выбрала такую жизнь.
   Странно, но никто в редакции не удивился, когда она объявила о предстоящем недельном отсутствии и переложила свои обязанности на своего заместителя.
   И вот спустя два дня обутые в ремешковые сандалии ноги Марины коснулись потрескавшегося асфальта в аэропорту города Адлера. Целую неделю ее дни будут состоять сплошь из свободного времени – это было так дико и странно. Марина даже не знала, чем себя занять. Есть море, есть пляж, есть тысяча милых прибрежных ресторанчиков, есть рынок со свежей черешней, есть шикарный салон красоты в «Рэдиссон-Лазурной», где она остановилась. Ничего, она что-нибудь придумает. Просто расслабится и не будет брать в голову никакие внешние обстоятельства.
   Марина и не подозревала, что некто свыше уже разложил на ее счет причудливый пасьянс.

   С Антоном она познакомилась в первый же вечер столь непривычного для нее ничегонеделания. До заката просидела на пляже, бездумно глядя на микроскопические белые лодочки на горизонте, потом приняла душ, подкрасила губы, нашла симпатичный ресторанчик на самом берегу.
   Он подошел, когда она расправилась с нежнейшей форелью и приступила к многоэтажному десерту из взбитых сливок и мороженого.
   – Простите, что беспокою… Вы так красиво едите. Просто захотелось вам сказать.
   Марина вскинула голову и возмущенно посмотрела на нарушителя спокойствия. Но он улыбался так обезоруживающе и застенчиво, что гневные слова застряли в ее горле. Антон не был похож на курортного плейбоя в классическом понимании этого слова. Не чувствовалось в нем и вальяжной наглости, свойственной пляжным мачо. Да и выглядел он именно так, как ей нравилось, – Марина всегда была неравнодушна к высоким, атлетически сложенным блондинам. У него было простое русское лицо, дочерна загорелое, умные глаза фантастической степени синевы. Будто бы эти глаза вобрали в себя само море, чтобы никогда его наружу не выплеснуть.
   – Меня зовут Антон.
   – Марина. Вы местный?
   – Так точно. – Он продолжал неловко переминаться у ее столика, не решаясь присесть без приглашения.
   Марине это показалось трогательным.
   – Сам не знаю, зачем я к вам подошел… Просто, наверное, никогда таких женщин не видел.
   Марина нахмурилась – она не уважала мужчин, в арсенале которых попадались дешевые уловки соблазнения.
   – В каком смысле? Оглянитесь вокруг, почти все девушки в этом ресторане моложе и красивее меня. Это не кокетство.
   – Вы не поняли, – поморщился Антон, – даже не знаю, как объяснить. В общем… Нет, не могу. Что-то в вас такое есть… У вас решительные губы и беззащитный взгляд. – Он покраснел.
   Марина рассмеялась – ну ничего себе!
   – Ладно уж, садитесь. Заказать вам что-нибудь?
   – Вы с ума сошли? Это я вас об этом должен спрашивать, – возмутился он, – хотите, порекомендую вам отличное вино? Что вы пьете?
   – Что-то французское или якобы французское, – неопределенно махнула рукой Марина.
   – С ума сошли?! Приехать в Сочи, чтобы пить поддельное французское вино?!
   Он махнул рукой официанту и что-то вполголоса ему скомандовал. Марина с любопытством за ним наблюдала – непривычная к мужской инициативе, она чувствовала себя немного не в своей тарелке.
   – Вы надолго приехали?
   – Только на неделю. Работа, дела.
   – Семья, дети? – настороженно поинтересовался он.
   Умилившись его непосредственности – интересно, сколько этому чуду природы лет? – Марина расхохоталась.
   – Я не замужем.
   Вид у него был удовлетворенный, будто бы отсутствие кольца на безымянном пальце ее правой руки автоматически давало ему какую-то надежду на совместное будущее. Глупо-то как!
   Вино, порекомендованное Антоном, оказалось божественным. Расслабленно откинувшись на спинку соломенного кресла, она смаковала сладкие терпкие капли и задумчиво изучала Антона из-под пришторенных ресниц. Он что-то рассказывал. О себе, как водится. Был моложе ее на три года. Владел двумя коммерческими палатками на набережной. Жил с родителями в собственном домике близ Адлера. У них в саду росли черешня и абрикосы.
   Марина рассеянно слушала, а сама думала о том, что мудрая Елена Андреевна оказалась, как всегда, права. Всего полдня на томном побережье, и все ее существо словно наполнили волшебным живительным эликсиром.
   – А хочешь, покажу тебе фонтан? – вдруг спросил Антон.
   – Что?
   – Ты не слушала? – Он, казалось, не расстроился совсем. – На заднем дворике ресторана есть потрясающий фонтан. Один местный скульптор сделал. Его даже собираются перенести на набережную.
   Марина, пожав плечами, поднялась – фонтан так фонтан.
   А дальше…
   Она была не какой-то легкомысленной девчонкой, чье сердце всегда открыто приключениям. Но то ли соленый ветер, тонко пахнущий водорослями и жасмином, подействовал на нее как опьяняющий эфир… То ли Маринина женская сущность, крохотным комочком затаившаяся под бетонными слоями привычных ей масок, взмолилась о пощаде…
   Короче, она и сама не поняла, как так вышло, – но на заднем дворике ресторана, у кипариса с художественно обрубленными крыльями, руки Антона вдруг с хозяйской бесцеремонностью проникли под ее просторный балахон. И ответом этим нахальным, загорелым дочерна рукам была вовсе не звонкая пощечина, а полуобморочный Маринин поцелуй.
   Все произошло прямо там, на согретой оранжевым солнцем земле. Ее босоножки от Гуччи небрежно валялись у обломков давно сломанного фонтана вместе с его растоптанными резиновыми шлепанцами. Ее белый балахон – теперь весь в траве и земле – был похож на саван восставшего из могилы вампира. Вдыхая терпкий запах его соленой обветренной кожи, Марина с удивлением осознала, что никогда ничего подобного не чувствовала.
   Ничего подобного. Никогда.
   – Замерзнешь. – С ловкостью Тарзана Антон привел себя в вертикальное положение и подал ей руку. В тусклом свете луны он казался темнокожим.
   Марина поднялась с земли, голая и счастливая. Одеваться она не спешила, ей нравилось чувствовать кожей прохладный ласкающий ветер… и его восхищенный взгляд. Марина могла без ложного кокетства сказать, что для тридцати шести лет фигура у нее была идеальная. Хорошие гены плюс железная воля – стопроцентный рецепт успеха. Три раза в неделю – свидание с фитнес-тренером, сауна и мужеподобная массажистка с сильными руками инквизитора. Результат – гладкая, без единого сомнительного бугорочка кожа.
   – А хочешь, пойдем на море? – предложил Антон. – Не боишься ночного моря? У меня и лодка есть.
   Марина рассмеялась – господи, что же она творит? Тридцатишестилетняя, столько всего повидавшая, а ведет себя как девчонка.
   Ну и что? Ну и наплевать на всех!
   – Пошли. – Через голову она надела платье. – Море так море. Я готова на все.
   То была волшебная неделя. Марине и самой не верилось, что все это происходит с ней. Она никогда, никогда раньше не встречала таких мужчин. Может быть, Антон не был так развит интеллектуально, как ее прежние любовники. Но отсутствие каких-то знаний с лихвой компенсировалось фонтанирующей искренностью, бурлящей молодостью, беззастенчивой жаждой жизни.
   Когда Марина думала о возвращении в Москву, ей почему-то становилось страшно.
   На секунду она представила, а что было бы, реши она навсегда остаться в этом пропахшем морем и абрикосами беззаботном раю? Она могла бы купить домик у моря, на холме, – один из добротных кирпичных особнячков, своей позитивной аккуратностью радующий взгляд слоняющихся туристов. Много ли надо средств, чтобы обеспечить себе пожизненную провинциальную приморскую леность? Вовсе нет – на ее счетах крутится солидная сумма, а потом она могла бы вложить деньги в какой-нибудь небольшой бизнес, нанять грамотного управляющего…
   Они с Антоном обвенчались бы в белоснежной церкви у самого моря, и на ней было бы кружевное платье со шлейфом длиною в несколько метров… И букетик жасмина в волосах. Может быть, когда-нибудь у них появились бы дети – такие же свободные и беззаботные, как Антон. Марина всегда относилась со снисходительным презрением к тем, кто плывет по течению и прожигает жизнь, вместо того чтобы карабкаться вверх. А теперь она с удивлением и даже некоторым испугом осознала, что бессмысленный пожизненный гедонизм, должно быть, понравился бы ей. Выбросить будильник, неспешно завтракать в постели горячими булочками из кондитерской на набережной. Валяться на пляже, читать хорошие книги в тени раскидистых яблонь, колесить на стареньком велосипеде по утомленному жарою городку, рвать черешню в собственном саду и есть ее, облизывая пальцы…
   Почему она раньше никогда не задумывалась о том, что в жизни может быть иной смысл? Что есть нечто более важное, чем совещания, летучки, верстки, безмозглые корреспонденты, требовательные рекламодатели, фуршеты, банкеты, жесткий график… Еще четыре весны – и в графе «возраст» она напишет пугающую цифру «сорок».
   Свежее козье молоко, пачка полураскрошенного «Юбилейного» печенья, загорелое плечо, на которое можно голову положить, и море – вот, оказывается, составляющие ее истинного счастья. А она – дура, дура! – почти до сорока дожила и даже об этом не догадывалась.

   Позвонили из редакции – очередные проблемы с рекламщиками. Слетело сразу три рекламных блока, надо срочно искать замену или занять место некоммерческой статьей.
   – А что «Cool-косметикс»? – устало спросила Марина. – Можно дать им 20 %-ную скидку, для них это хороший шанс.
   – Думают, – вздохнула Алла, ее ассистент. – Марина Петровна, вы же общались с этим Бажовым, президентом «Cool». Мне кажется, у вас получилось бы. Если вы были бы в офисе, уверена, что они подписали бы контракт.
   – Ясно, – ответила Марина, про себя прикидывая, сколько времени займет доставка ее разморенного любовью и жарой тела в аэропорт. – Ладно, вечером буду.
   В этот момент к ней подошел Антон. Сгоревший нос, белозубая улыбка вполлица, в руках какие-то яркие буклеты, которыми он размахивает перед ее носом с видом триумфатора.
   – Что это? – одними губами прошептала Марина, не отстраняя трубку от уха.
   – Билеты в дельфинарий, – полушепотом ответил он, – завтра с утра пойдем. Я узнал, после сеанса можно будет поплавать с дельфинами! Представляешь?!
   Его глаза светились и казались почти синими. Тридцатилетним мальчишкой – вот кем он был.
   Ни в какой аэропорт Марина в тот день так и не поехала.

   Неделя пролетела как одна минута. Шоколадный загар прочно въелся в Маринину кожу. На третий день знакомства Антон пришел в ее люкс с объемистой спортивной сумкой на плече.
   – Все равно мы не расстаемся, – обезоруживающе улыбнулся он, – так будет удобнее.
   Марина сначала растерялась. Чего она только не перевидала, однако опыта совместного проживания с мужчиной у нее до сих пор не было.
   Тем не менее на практике все оказалось не так страшно. Четыре совместных дня – и они не просто парочка, лобызающаяся в темном кинозале, а семья… Как в стихотворении «Сто часов счастья, разве этого мало?».
   Когда-то это должно было случиться. Час икс, о котором было известно заранее, все равно застал ее врасплох. Скомканный влажный купальник небрежно упакован в чемодан, администратор отеля вежливо спрашивает, когда она освободит номер для уборки… Если решаться на перемену, то только сейчас. Другого подходящего момента не будет. Она вернется в Москву, с головой нырнет в затягивающий водоворот будничных дел, яркость воспоминаний померкнет, и она опять станет той, кем была последние двадцать лет, – женщиной, карабкающейся наверх.
   Завтракали в кофейне на набережной. Антон уничтожал одно пирожное за другим, а у Марины не было аппетита. Упускаемый момент щемящей занозой ныл в груди. Она все думала, как бы заговорить с ним об этом. Правильно ли он поймет, чувствует ли он то же самое? Нельзя забывать о том, что он из породы крепконогих курортных Тарзанов и каждые две недели в его городке сменяется девичий ассортимент. Толпы возбужденных отпуском девушек, готовых на все, многие из которых куда моложе и красивее ее самой… Может быть, Марина для него лишь фотовспышка в нескончаемой череде легковесных романов?
   Она усмехнулась – надо же, дожила на старости лет. Рассуждает, как какая-нибудь неуверенная в себе редакционная Наташка.
   И вдруг Антон сказал:
   – Марина, нам надо поговорить. Я все сижу и думаю, что через два часа тебе придется уехать в аэропорт. Ты поцелуешь меня на прощание, и больше мы не увидимся.
   Она смотрела на него недоверчиво. Марина не привыкла к мужской инициативе и была удивлена, что он снял с ее плеч непосильную ношу трудного разговора.
   – Это неправильно, – покачал головой Антон, – так не должно быть. Может быть, для тебя это просто курортное приключение, но я…
   Он осекся и посмотрел на нее вопросительно. Марина улыбнулась и накрыла его ладонь своей – поразительно, они даже думают об одном и том же. Она уже хотела вывалить на него весь груз накопившихся размышлений, утопить его в бездонном море розовых фантазий. И про домик из красного кирпича рассказать, и про черешневый сад, и про детей, здоровых и вечно загорелых, и про длинный шлейф итальянского свадебного платья, который будет красиво развеваться на теплом ветру, а потом пропитается соленой влагой…
   – Я хочу переехать в Москву, – сказал Антон.
   Марина растерянно заморгала.
   – Что?
   – В Москву, – повторил он, решительно сжав губы, – послушай, у меня есть план. Я ведь давно мечтаю из этого захолустья смыться.
   – Захолустья… – повторила она как завороженная. – И что же это за план?
   – Есть у меня товарищ один, он давно уже в Москву перебрался. У него сеть продуктовых ларьков возле метро. Он давно говорил, что ему нужен партнер!
   – Ларьки у метро, – усмехнулась Марина, – с чего ты взял, что тебе будет интересно этим заниматься?
   – Интересно, неинтересно… Мой товарищ как сыр в масле катается. И очень давно зовет к себе.
   – Ну а с какой радости он предложил тебе партнерство? – удивилась Марина. – У тебя ни экономического образования, ни денег…
   – Об этом я и хотел с тобой поговорить. – Сверкнув белыми зубами, он подался вперед.
   Заглядывал в глаза Марине, как желающий поиграть щенок, и от этого напряженного взгляда ей стало немного не по себе. Антон старался держаться расслабленно, но ее-то не проведешь…
   – Если бы ты одолжила мне десять штук, вопрос решился бы сразу! – возбужденно воскликнул Антон. – Ну или хотя бы восемь.
   – У меня нет таких денег, – медленно проговорила Марина.
   – Ясно, – разочарованно вздохнул он, – нет, ты только не подумай, что я расстраиваюсь… Марин, правда… Но я почему-то решил…
   Что-то прикинув, она решилась.
   – Восемь штук не дам, – Маринин голос обрел свойственную ему деловую холодность, – у меня есть три. Остальное возьмешь в кредит.
   Он радостно вскинул глаза.
   – Но это же просто замечательно! Мариночка, ты ангел!
   Вздохнув, Марина щелкнула замочком сумки. Она предпочитала пользоваться кредиткой, но наличные на всякий случай тоже возила с собой. У нее было как раз три тысячи. Что ж, цена не так высока, учитывая тот адреналиновый кайф, который он ей подарил.
   А что, это даже к лучшему. Болезненная прививка от романтичности. Жизнь возвращается в привычную колею. За эмоции и качественный секс надо платить. Если платишь, то тебе есть с кого требовать.
   Антон не удержался – пересчитал купюры вспотевшими от волнения пальцами. Казалось, ему не верилось, что она согласилась так легко. Он что-то пробормотал о какой-то мифической встрече, предложил поймать для нее такси, и Марина поняла: боится, что она передумает и попросит деньги обратно. Хочет побыстрее от нее отделаться. Что ж, так даже легче.
   Простились они сдержанно.
   Вечером Марина вернулась в Москву. Подтянутая и строгая, в темно-синем брючном костюме. Волосы, которые еще вчера ерошил соленый влажный ветер, были заточены в невидимый плен лака сильной фиксации. Сгоревший нос замаскирован бледной тональной пудрой, в руках, как всегда, макеты, графики, верстки, сырые и отредактированные статьи…
   – Марина Петровна, – улыбнулась ей Олечка, младший корреспондент, – от вас жасмином пахнет… Это так романтично.
   На улыбку она не ответила. Стряхнула с себя смущенный Олечкин взгляд, точно пепел с тлеющей сигареты.
   – В вашем возрасте, Ольга, не стоило бы столько мыслей отводить романтике. А то сами не заметите, как карьера пойдет под откос.
   Оля кивнула и пробормотала нечто невразумительно-извинительное. Сама она была девятнадцатилетней студенткой факультета журналистики и втайне от всего мира мечтала когда-нибудь стать как минимум главным редактором глянцевого журнала. Проводив восхищенным взглядом удаляющуюся по-балетному прямую спину Марины, Олечка подумала, что вот с кого ей следует лепить свою жизнь. Молодая, уверенно стоящая на ногах, никогда не унывающая, настоящий профессионал, богатая, красивая, счастливая.
   Какая женщина!

4. Веганы

   «Здоровая пища – для скучных старых дев», – говорит обычно моя подруга Лера, а потом мы с ней заказываем пиццу размером с колесо грузового автомобиля.
   Да, нам по тридцать два года, мы не сидим на диете и считаем, что жировые складочки на талии хоть и выглядят досадно, но все же никак не могут помешать женскому счастью.
   И все-таки иногда мы с ней наведываемся в ресторан здоровой вегетарианской пищи «Джаганнат», что на Кузнецком Мосту. Не столько для того, чтобы полакомиться пельмешками с тофу, а скорее ради того, чтобы поглазеть на аборигенов, в большинстве своем весьма занятных персонажей.
   Такое впечатление, что ты попала в другое измерение, – что-то вроде расслабленного пляжа или буддийского храма посреди пыльного города. Бритоголовые девушки с пустыми ясными глазами, мужчины со спутанными волосами, заплетенными в дреды. Юноши в гавайских рубашках и грубых ботинках. Загадочные женщины с опасной чернотой в глазах. Смешливые девчонки в гремящих индейских бусах.
   Именно там я познакомилась с мужчиной, который чуть было не разбил мое сердце, – с Лавриком.
   Вот как дело было.
   Вволю натрескавшись соевого паштета и вареного шпината, мы смаковали самый правильный зимний напиток – чокоатль – какао с ванильным сахаром, медом и жгучим красным перцем. Горячее пряное тепло крошечными шаровыми молниями гуляло по пищеводу, и мы говорили о любви. Точнее, о ее катастрофическом отсутствии.
   И вдруг Лерка, выпучив глаза, наклоняется ко мне и шепчет:
   – Ты только взгляни, как он на тебя смотрит!
   – Кто? – удивилась я.
   – Блондин за угловым столиком.
   Я обернулась и вздрогнула – меня сверлил взглядом мужчина, похожий на Иисуса, каким его представляет себе человечество. Загорелое, чуть удлиненное лицо с высокими, четко очерченными скулами, ясные голубые глаза с мудрой грустинкой, спутанные белокурые волосы, доходящие до плеч. Поймав мой взгляд, блондин улыбнулся. О нет, это был не безликий американизированный смайл! Так, легкий намек на улыбку – уголки тонких губ дрогнули, и словно солнечный зайчик пробежал по его лицу. Не знаю почему, но мне вдруг стало жарко. Я отвернулась и расстегнула пиджак.
   – А он ничего, – усмехнулась Лерка.
   – Да, вот только… Это же не мужчина, а какая-то икона!
   – Скорее икона стиля. У него рубашка Этро. Ой, Сашка, не оборачивайся! Он идет сюда!
   Я даже не успела проверить, не испачканы ли мои зубы в помаде, как чудо-мужчина оказался в опасной близости. Он улыбался, и пахло от него волшебно – жженым сандалом.
   – Я хотел бы угостить вас пирожными с цукатами. – Он без приглашения уселся на третий стул, но почему-то это никому не показалось наглым. Он держался так, словно окружающий мир был пьесой, а он – главным действующим лицом, имеющим право на любую декорацию. – Меня зовут Лаврентий.
   Мы представились.
   У Лаврика была потрясающая природная особенность – он умел без единого слова мгновенно расставить акценты, в его бессодержательной на первый взгляд светской болтовне на каком-то глубинном животном уровне чувствовался совершенно иной подтекст. Мы болтали о чем-то обтекаемо-незначительном, о путешествиях, ресторанах, вечеринках, любимых московских улицах. Он не опустился до того, чтобы оглаживать под столом мои колени или водить кончиком языка по нижней губе, пошло демонстрируя намерения. И все же все мы – и я, и Лера, и сам Лаврентий, – разумеется, понимали, что единственная причина его появления за нашим столиком – я. Даже когда он смотрел на Леру, я знала, что его слова обращены лично ко мне.

   Он проводил нас до двери. Кажется, за последний час моя интуиция обострилась до почти провидческого состояния. Неким шестым чувством я понимала: следующий шаг за мной.
   Лерка подтолкнула меня локтем в бок, и тогда я решилась.
   – Лаврентий… Завтра мы с друзьями собираемся на горку. Никакой экстремальщины, обычная ледяная горка и картонки под задницами. А потом – шашлыки. Я вот подумала, что, если ты не занят… может, присоединишься?
   В его глазах плясали смешинки.
   – Горка – это здорово. А вот шашлыки… Саша, боюсь, что я не смогу.
   Моя улыбка завяла, но я быстро взяла себя в руки.
   – Что ж… Тогда приятно было познакомиться. Мы пойдем.
   – Шашлыки – это полный бред, – невозмутимо продолжил он, – я ведь вегетарианец. Но ты оставь свой телефон. Я позвоню, и мы обязательно что-нибудь придумаем.

   Иногда инфантильное желание соответствовать объекту обожания идет вразрез со здравым смыслом.
   Приукрашенный моим пылким воображением образ Лаврика вскоре заполнил собою все мое существо. Сначала он стал моим любовником, а потом мне захотелось быть похожей на него, и я делала для этого все возможное, к недоверчивому удивлению окружающих. Может быть, виною тому великолепный секс? (Это была Леркина версия, она сразу же поставила диагноз: «Кашеварова, у тебя крыша поехала от клиниче-ского перетраха!») Ведь даже сейчас, с позиций пережитого разочарования, я вспоминаю о наших совместных ночах с мечтательной улыбкой.
   Мы познакомились в среду вечером, а в пятницу утром стали любовниками. И дело тут не в моей распущенности, да и Лаврентий едва ли тянул на пряного мачо… Но рядом с ним жизнь казалась простой и понятной. Один его взгляд, улыбающийся, внимательный, понимающий, словно раскладывал по невидимым полочкам все мои комплексы, убеждения, социальные навыки и затаенные страхи. Действительно – почему бы не расслабиться и не делать то, что хочется? И если тебе хочется секса, то зачем машинально вступать в навязанную обществом игру под кодовым названием «ухаживания и соблазнения»? Зачем мы стыдливо отворачиваемся от собственной природы, обрастая никому не нужными установками и комплексами?
   Вот Лаврик был типичное дитя природы. Даже его квартира была похожа на тропическую хижину. Соломенные циновки на полу, пальмы в огромных кадках, аквариум с рыбами, похожими на сказочных чудовищ (Лаврентий этих уродцев искренне любил, у каждого было имя и собственные кулинарные пристрастия, досконально изученные въедливым хозяином). Низкий столик для чаепитий, разбросанные по полу подушки, картины из ракушек, цветастое покрывало на тахте.
   Он позвонил и запросто пригласил в гости – словно мы были знакомы тысячу лет. Я сначала растерялась даже, поскольку мои романы обычно вписывались в стандартную схему ухаживаний.
   – Тебя что-то смущает? – почувствовал мое замешательство Лаврентий. – Саш, приезжай, я приготовлю тебе блинчики с икрой.
   Блинчики оказались пресноватыми лепешками, икра – тоже, разумеется, ненастоящей, вегетарианской. Сухой, мерзко-оранжевой, слишком соленой, липнущей к зубам, – уж не знаю, из чего она была сделана. Лаврентий принципиально не употреблял продуктов животного происхождения. Он был веганом – не только соблюдал диету, но и не носил кожаные и меховые вещи. Все его ботинки были заказаны в специальном веганском бутике в Берлине.
   Зато после затянувшегося завтрака, в процессе которого Лаврик горячо рассказывал о своих вегетарианских убеждениях, мы переместились в спальню, на низкую твердую тахту, и…
   …И это было началом помешательства, которое в итоге имело весьма неприятные материальные последствия. Но о материальном – чуть позже, сначала о духовном.

   Моя влюбленность развивалась по законам геометрической прогрессии, и через какое-то время я уже гордо именовала ее «настоящая любовь».
   Мы смотрели гринписовские клипы о массовом уничтожении тюленей, и я плакала, а Лаврентий гладил меня по голове. Он учил меня готовить вегетарианские пельмени – у меня, конечно, ничего не получалось, зато кулинарные опыты закончились восхитительным сексом на обеденном столе. Мы оба были с ног до головы перепачканы в муке, словно ритуальные куклы.
   Я твердо решила отказаться от мяса. Было трудно, еще как. Но каждый раз, когда моя рука воровато тянулась к кусочку колбаски, я вспоминала голубые глаза Лаврентия, светящиеся изнутри.

   Мы не были знакомы и двух недель, когда я приняла эпохальное решение: хочу внести свою лепту в бессмысленную борьбу с мировой несправедливостью. И если я больше не питаюсь трупами, то с какой стати должна носить трупы на себе?
   Так пришел последний час моей шубы, к обладанию которой я стремилась два сезона, экономя на чем только можно. Роскошный халат из меха норки цвета «черный бриллиант», в свое время он обошелся мне в целое состояние.
   Шубу мы решили похоронить.
   Лаврик одолжил у приятеля жигуленок, на котором мы отправились в безлюдный пригородный лесок, где и должен был состояться ритуал торжественного захоронения.
   Не буду рассказывать, какого труда стоило нам расковырять мерзлую землю, чтобы получилась более-менее внушительная яма. Наверное, никогда в жизни я не тратила столько калорий одномоментно. В последний раз проведя ладонью по нежному, гладкому меху, я чувствовала себя опустошенной и разбитой, словно и впрямь прощалась с некогда любимым существом. Лаврентий вежливо отошел на несколько шагов, позволив мне наедине насладиться последними минутами шубообладания. В какой-то момент рациональная мысль жалобно пищащим комариком ужалила меня в самое сердце: что же ты творишь, идиотка?!
   – Саша, если ты еще не готова, не надо себя насиловать, – тихо сказал Лаврентий, – намерение – это уже половина дела.
   – Я уже все решила, – печально покачала головой я, – а кто сказал, что бороться с мировой несправедливостью – легко?
   Не глядя я швырнула шубу на дно ямы и бросила в нее первую горсть земли.
   – Ты у меня прелесть, – Лаврентий притянул меня к себе и поцеловал в макушку, – самая лучшая девушка на свете.

   На следующий день я, естественно, рассказала о кладбищенском приключении Лерке. Та пришла в ужас.
   – Ты с ума сошла?! Что ты натворила?! Скажи немедленно, где находится эта так называемая могила, надо немедленно шубу откопать!
   Я предвидела такую реакцию. С философским спокойствием улыбнувшись, пожала плечами.
   – Лер, я и сама не помню, где мы ее зарыли. Машину вел Лаврик, было темно… Да и к лучшему это. Я специально старалась не запоминать дорогу, чтобы не было искушения.
   – Дура, дура, дура, – стонала Лерка, – лучше бы продала ее мне. Это же шуба моей мечты, а ты так с ней поступила.
   – Это была шуба и моей мечты, – призналась я, – но мужчина мечты дороже, ты не согласна?
   – Мужчина мечты, – с презрением протянула она, – вы знакомы две недели. Ты почти ничего о нем не знаешь. Ты даже не знаешь, где он работает.
   – Да разве это так важно? – рассмеялась я. – Лер, какая ты глупая и зашоренная. Тебе надо срочно избавляться от стереотипов.
   Она посмотрела на меня с жалостью.
   – Похоже, ты свихнулась от недоедания белка. Все-таки хоть немного мяса человек употреблять должен.
   А потом она сказала еще кое-что, о чем впоследствии я вспоминала с особенной грустью.
   – Запомни, Кашеварова, простую истину. Мужчины приходят и уходят. А шубы остаются навсегда.
   Наверное, эта история могла бы затянуться на долгие месяцы, если бы однажды, бесцельно прогуливаясь по ЦУМу, я не обнаружила на незнакомой брюнетке… свою шубу. Я остановилась как вкопанная, как будто бы не шикарную вещь увидела, а привидение. В какой-то степени так оно и было.
   Подобравшись к женщине поближе, я внимательно уставилась на мех. Может быть, ошиблась, мало ли в многомиллионном мегаполисе похожих вещей?
   Но нет – то была определенно моя шуба. Я узнала белое пятнышко у рукава – остатки некогда пролитой замазки. И пуговицу со стразами у горла, которую я пришила взамен фабричной…
   Брюнетка заметила, что я пристально ее разглядываю, и сдвинула брови.
   – Девушка, вы что-то хотели?
   – Нет, просто…
   – Мы знакомы? – напирала она.
   – Нет, но… Возможно, этот вопрос покажется вам странным, но… Где вы купили эту шубу?
   Ее лицо просветлело, бледная улыбка заиграла на губах.
   – А, вы уже третья, кто сегодня спрашивает. Девушка, мне просто повезло. Таких шуб там больше нет.
   – И все-таки? Какой мех красивый, редко встретишь, – подыграла я.
   
Купить и читать книгу за 33 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать