Назад

Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Силиконовые горы

   Современным столичным золушкам больше не нужны феи с их дурацким волшебством. Они и сами вполне способны стать принцессами – была бы сила воли да небольшая денежная заначка. В романе «Силиконовые горы» – целый парад гламурных Франкeнштейнов. Увеличенный бюст, переделанный нос, восстановленная девственность – вот и все секреты личного счастья?


Мария Царева Силиконовые горы

ПРОЛОГ

   Умершие всегда снятся мне запредельно счастливыми. Улыбающимися, танцующими, хохочущими, с озорными ямочками на щеках и добрыми морщинками в уголках глаз. Не знаю почему. Может быть, они дают понять, что и на том свете все иногда складывается очень даже ничего. А может быть, в идиотских снах выражается мой собственный страх смерти, стыдливо спрятанный в глубинах сознания.
   Наташку хоронили в один из тех солнечных и томных четвергов, когда хочется думать только о хмельной феерии надвигающегося уик-энда. Но никак не о роскошном гробе из лакированного дерева, не о зияющей яме, не о горьком запахе свежей земли, не о гранитном памятнике, с которого строго смотрит на тебя серьезное лицо экс-подруги.
   Забавно – эта фотография была из Наташкиных любимых, стояла на ее кухонном столе в легкомысленной бисерной рамочке. Наташка ею гордилась, ненароком демонстрировала своим мужчинам – ей казалось, что она похожа на голливудскую актрису Сигурни Уивер.
   Теперь же ее обрамленное скорбным гранитом лицо казалось каким-то потусторонним, а в подведенных глазах смутно угадывалось некое тайное знание – словно еще тогда, позируя фотографу, она подозревала, что все так может получиться. Я давно заметила эту странную особенность могильных лиц: в каждом из них – будь то скончавшийся от прободной язвы старик или трагически погибшая пятиклассница – чувствуется нездешняя торжественность, космическая печаль. На страничках фотоальбома те же самые лица смотрятся совершенно по-другому.
   – Босоножки жмут, – одними губами шепнула Ксюха, зябко кутаясь в черный шерстяной платок. Ограненная диетами Ксюхина анемия заставляла ее длинное белое тело покрываться бугорками мурашек даже в тридцатиградусную жару.
   – Зачем было надевать шпильки? – покосившись на ее ноги, пробормотала я.
   – Это единственные черные туфли. Ненавижу черный цвет.
   – Разве тебе можно носить каблуки?
   – Нельзя, но я же почти не хожу. Личный автотранспорт, блин.
   Ксюхина инвалидная коляска, трогательно декорированная шалью Hermes, одиноко притулилась в тени раскидистой липы, сама же она придерживалась за мой локоть. Еще чуть-чуть – и коляска отправится на ближайшую мусорную свалку, а торжествующая Ксюха вернется в безумный мир городской торопливости, высоких каблуков, спонтанных свиданий и роликовых коньков. Еще месяца четыре, максимум полгода, когда завершится наконец пугающая своим размахом и дуростью эпопея под названием «удлинение ног». Но это уже совсем другая история.
   – Пойдешь на поминки? – спросила я.
   – Не знаю… Я бы пошла, но боюсь, что у меня случится истерика. Будет неловко, учитывая, что ее мамаша даже ни разу не заплакала.
   Неправдоподобно молодая Наташкина мама стояла в сторонке; в ее руках был скомканный бумажный платок, который так и не понадобился – ее глаза оставались сухими. Вид у нее был отстраненный и деловой. Именно она хладнокровно занималась организацией похорон – чтобы все по высшему классу: и гроб, и оркестр, и десятикилограммовый венок из свежих лилий, и стол в Олимпик-Плазе… Она выглядела как бизнес-леди из элитного похоронного агентства, а вовсе не как человек, лишившийся единственной дочери двадцати семи лет от роду.
   – А ты целовала ее в церкви? – шепнула вдруг Ксюха, и ее низкий голос дрогнул. – Я, когда низко наклонилась, знаешь, на что внимание обратила?
   – Ну?
   Я думала, Ксюха начнет рассуждать о том, как меняет черты лица отлетевшая навсегда душа и как странно в последний раз видеть вблизи ту, с которой еще на прошлой неделе ты строила совместные планы на отпуск. Но она вдруг сказала:
   – У нее так и не рассосались шрамы, те, что возле носа!
   – Что?!
   – От прошлогодней операции. Она говорила, через пару месяцев сойдут. Гримировала, наверное, тональником. А сейчас все видно. Белые такие, тоненькие.
   – Ты больная, – рассердилась я, – лучше бы подумала о том, что такое могло произойти и с тобой!
   Наташке не повезло феерически, не повезло настолько, насколько вообще может не повезти богатой красавице ее лет. Наверное, ее случай войдет в историю пластической хирургии как печальный анекдот. Бывает же такое – пережить три операции на груди и восемь на лице и умереть по неосторожности анестезиолога, под наркозом, во время невинной простейшей блефаро-пластики!
   Но это тоже другая история.
   Все называли нас лучшими подругами. Наверное, так и было, если под дружбой понимать мозаично-точное совпадение интересов, общие проблемы и планы, одинаковые надежды и страхи, в общем, пребывание на одном и том же дырявом плоту, который с бешеной скоростью несется по белым шапкам речных валов. Каждая из нас была не то ущербным элементом благообразного социума, не то сумасшедшей идеалисткой нового поколения; каждая из нас сидела на игле, имя которой – пластическая хирургия.
   Так или иначе, с Наташкой и Ксюхой я была знакома чуть больше года.
   Впервые мы встретились в прошлом апреле в приемной престижной клиники Viva Estetika. Хотя лично для меня эта гротескная по своей сути ситуация стартовала гораздо раньше. Видимо, в тот день, когда я впервые задумалась о том, что недоразумения природы, которые все дальше оттесняли меня в глухую чащу комплексов, можно исправить с помощью скальпеля да талантливых рук хорошего хирурга.

ГЛАВА 1

   Я никогда не видела моря – так уж вышло. Может быть, виноваты мои родители, которые считали, что переизбыток впечатлений вреден для хрупкой детской психики. А может быть, мой характер, который со стороны мог бы показаться (и ведь казался всем!) инертным, – я никогда не рвалась навстречу смутным фантазиям, довольствовалась тем замкнутым будничным мирком, который сформировали вокруг меня обстоятельства.
   Десятиметровая комнатка с линялыми обоями и выцветшими занавесками – когда-то, в детстве, она казалась мне огромной! Постеры каких-то рок-идолов, криво прилепленные к стенам. Исцарапанный перочинным ножиком письменный стол. Старый диван, чья неприличная ветхость была трогательно замаскирована покрывалом с рюшами.
   Меня зовут Алиса, и мне 25 лет, двадцать из которых я провела в двухкомнатной малогабаритке на самой окраине Москвы.
   С родителями у меня не ладилось, казалось, с самого начала. Даже странно – еще в раннем детстве я поняла, что слеплена совершенно из другого теста. Мои ободранные колени, растянутые грязные штаны, торчащие во все стороны волосы, испещренный безнадежными двойками дневник и вошедшее в привычку бытовое хамство никак не вписывались в алгоритм «мать – интеллигентный библиотечный работник, плюс отец – тихо стареющий инженер, пределом мечтаний которого является автомобиль модели „Лада“».
   Еще тогда, гоняя по пыльным дворам на раздолбанном «Орленке», доводя до белого каления учителей, я понимала, что никогда, НИКОГДА не стану такой, как мои родители.
   Мать с аккуратной прической, похожей на свежевыпеченный витиеватый калач (в голове не укладывается – ей приходилось вставать в половину седьмого утра, чтобы соорудить из своих волос такую безвкусицу), в отглаженной юбке миди и немодной старенькой блузочке. И отец в застиранной клетчатой рубахе, который только и знал, что усесться с газетой «Советский спорт» перед телевизором и тупо переключать его с канала на канал, пока не уснет.
   «Алисочка, не ходи так быстро, это некрасиво. Алисочка, приличные девушки не матерятся. Алисочка, держи спину прямо. Алисочка, пиво – не для дам. Алисочка, какую ужасную музыку ты слушаешь…»
   Б-р-р, до сих пор передергиваюсь, если меня так называют – Алисочка.
   Неудивительно, что с такими, до тошнотворности приличными родителями я с самого детства противопоставляла себя благополучному миру в их понимании этого слова. Игнорировала школу, красила челку в ярко-синий цвет, носила грубые боты и армейские штаны, пила пиво, правда, без особого удовольствия, помногу курила, путалась с кем попало. В тринадцать лет потеряла невинность с помощью подвыпившего дворового хулигана – о, нет! он не был романтическим героем моего сердца, я и тогда цинично называла его «дефлоратор Петя».
   Кстати, грубые боты и армейские штаны я ношу до сих пор.
   Я бросила школу, недоучившись в последнем классе, – безапелляционно, ни с кем не советуясь, заранее настроившись игнорировать уговоры и снисходительно ухмыляться в ответ на мини-горе родителей.
   Мне было восемнадцать с небольшим, когда наши отношения дошли до точки кипения. Наверное, мой детский максимализм проявлялся в жестокости к ближним – сейчас я даже немного жалею о былой резкости. Целыми днями слоняясь по улицам, знакомясь с самыми мутными из возможных персонажей, встречающихся в московских декорациях, напиваясь дешевым шампанским, я возвращалась заполночь домой и уже в прихожей натыкалась на укоризненный взгляд бледной от невольного недосыпа матери. Зябко кутаясь в нелепый выцветший халат, она набирала побольше воздуха и экспрессивным полушепотом принималась читать нотации, знакомые мне назубок. Что я никчемная девица, что сопьюсь и рожу ребенка-урода, что питаюсь, как энергетический вампир, отрицательными эмоциями окружающих и ей стыдно за такую дочь, как я.
   Инертно игнорируя ее раздражение, я протискивалась в ванную, слегка толкнув ее плечом.
   И вот однажды мать не выдержала, сорвалась. Костлявая, не знающая маникюра пятерня сомкнулась на моем предплечье. Как волейбольный мяч, запущенный мускулистым нападающим, я полетела к противоположной стене, пребольно ударившись. «Проститутка!» – не жалея голоса, констатировала она. Мне было и обидно, и смешно.
   В тот день я ушла из дому – как потом выяснилось, навсегда.
   У меня был любовник, мелкий бизнесмен, владеющий тремя продуктовыми палатками у ближайшей станции метро. Он-то и помог мне на первых порах. Я сняла комнатку в коммуналке и устроилась продавщицей в овощной ларек.
   Вступив в самостоятельную жизнь, как на красивую ковровую дорожку, я наивно думала, что все самое захватывающее ожидает меня впереди, все только начинается. Опьяняющая взрослость непременно превратит жизнь вихрастой московской Золушки в приключенческий роман.
   На практике же получилось иначе. Мое существование напоминало бег муравья по ленте Мебиуса. Шли месяцы и годы, а я по-прежнему жила в пятнадцатиметровой комнатенке, пропахшей чужими гороховыми супами (ох уж эти коммунальные кухни!) и ветхостью, работала без удовольствия и перспектив и почти ни о чем не мечтала.
* * *
   Противоположный пол вызывал во мне скорее не романтический, а исследовательский интерес. Было время, когда я спала с кем попало. Бас-гитарист никому не известной рок-группы, патлатый уличный художник с Арбата, нервный менеджер среднего звена с подергивающимся от хронического недосыпа веком, героиновый барыга, сосед из дома напротив с дряблым брюхом и подозрительной супругой – я словно специально выбирала экземпляры, будто бы сбежавшие из цирка моральных и физических уродств.
   В этот парад мутантов никак не вписывалась моя единственная сентиментальная привязанность.
   Моя единственная любовь.
   Его звали Георгием, и у него были хитрющие зеленые глаза, нос с горбинкой, циничный юмор, обезоруживающая необыкновенная улыбка и… Да что перечислять, скорее всего, ничего особенного в нем не было, просто включился неизведанный человечеством закон гормонального притяжения, и самостоятельная, лишенная сантиментов девушка превратилась в зомбированную тряпичную куклу. Пяти дней знакомства хватило для того, чтобы каждый из нас, порвав с прошлым, поверил в классическую схему личного счастья, миллион раз описанную в сентиментальных романах. Мы поселились вместе, я бросила работу, и полгода неразбавленного счастья, казалось, пролетели за пять минут.
   Мне едва исполнилось двадцать, и я была дура дурой. Абсолютом счастья мне казалось превращение в его дрессированную собачонку, но он, играючи меня приручив, переключился на другой объект – знойную деву с длинными волосами, длинными ногами и длинными ресницами.
   С тех пор я ненавижу знойных дев.
   Таких в Москве полно. Их беспечный загар, их хищные перламутровые улыбки, их блестящие волосы и без единой морщинки лица. Если бы я точно знала, что меня минует кара правосудия – о, с каким удовольствием я бы запустила в лицо какой-нибудь из них кирпич! Полюбовалась бы, как совершенная кукольная маска превращается в нелепую мешанину плоти, удивленно отхаркивающую фарфоровые коронки.
   Георгий привел мою жизнь из феерии разгульного распутства к знаменателю кабальной моногамии. Я смотрела на него – не то с обожанием, не то с удивлением – и думала: ну как я могла прикасаться к чужим телам, как могла принимать пахнущие табаком и мятной жвачкой поцелуи от людей, с которыми у меня едва ли было хоть что-то общее?
   Исчезновение Георгия обернулось неожиданным целибатом. Расставшись с любимым мужчиной, мне было бы логично вернуться в привычный омут необременительного разврата. Но… Я не могла, не могла физически решиться на новые отношения – с претензией на серьезность или длиною в одну потную бессонную ночь.
   Никогда – ни до, ни после этого печального инцидента – я не чувствовала себя такой оглушающе одинокой.
* * *
   У меня есть кожаные мотоциклетные штаны в заклепках и нет мотоцикла.
   Штаны я купила в секонд-хенде – потертые, кое-где порванные, навеки пропитавшиеся запахом машинного масла и дорожной пыли, с морщинками чужих путешествий и аварий. Сданный в утиль символ чужой свободы.
   Кто-то колесил в этих штанах многие мили, сжимая дрожащими от адреналинового возбуждения коленями мотоцикл. А вот теперь их ношу я, ни разу в жизни не видевшая моря.
   Мечта о мотоцикле стала единственный предметом багажа, который я принесла из детства в новую жизнь. Мечта-о-мотоцикле настолько вошла в привычку, что давно стала чертой моего характера.
   Когда я впервые увидела фотографию Harley Davidson – в двенадцать, в тринадцать, в четырнадцать лет? Какая, собственно, разница. Всегда равнодушная к тривиальным женским слабостям – туфелькам, стразам, румянам с блестками, шляпам, чулкам, горжеткам, – я позволяла себе единственную мечту из material world.
   В порыве мечтательности я даже обзавелась водительскими правами.
   А что толку? Моя работа вряд ли позволила бы мне накопить на новенький Harley.
   Может быть, хотя бы на подержанный?
   Копилка – мещански глупая, несовместимая с любым интерьером, банальная до оскомины керамическая свинья – была спрятана в книжном шкафу. В ее глиняное нутро я прилежно складывала гроши, которые удавалось не потратить.
   Может быть, когда-нибудь…
   Иногда мне это снилось. Рев мотора, убегающая под колеса лента асфальтовой дороги, спутанные волосы, теплый ветер в лицо, в огромных мотоциклетных ретроочках я похожа на огромного нелепого жука. Жадно вбираю в широко распахнутые глаза каждую придорожную травинку, каждое проносящееся мимо деревце, и очередной пыльный километр приближает меня к осознанию абсолютной свободы.
   И мчусь я, разумеется, к морю.
* * *
   Экс-шлюха без эстетических претензий, экс-влюбленная балда без чувства собственного достоинства, экс-брошенная одиночка, обременная пудовым комплексом неполноценности, в настоящем – почти монашка.
   Глумливый реверанс судьбы – ну куда я могла устроиться работать, кроме как в секс-шоп?
   Получилось это случайно.
   Безделье – не лучшая среда для депрессирующей девушки. Мне срочно требовалось приткнуть хоть куда-нибудь вереницу ничем не заполненных, улиточно-медлительных минут. Да и финансовый вопрос давал о себе знать: за полгода беспечного существования я и не подумала завести конвертик на черный день. Копилка-хрюшка не в счет – разбить ее ради покупки батона докторской колбасы было бы предательством по отношению к самой себе.
   И вот, обивая пороги контор, которым могла бы понадобиться не имеющая опыта работы и образования бездельница, я наткнулась на объявление, криво прилепленное к двери полуподвального заведения с неоновой вывеской «Купидон»: «Требуется продавец-консультант, график работы сутки через двое». Ниже фломастером была приписана сумма, которая показалась мне весьма заманчивой.
   Собеседование проводила владелица магазина – пегая бабенка лет пятидесяти пяти с кривыми варикозными ногами и неприятно бегающими глазенками. Даже странно, что такое асексуальное существо надумало развернуть торговлю игрушками для эротических шалостей.
   Убедившись в моей вменяемости, она протянула мне бланк трудового договора.
   С тех пор я и осела в царстве разнокалиберных фаллоимитаторов и похожих на гигантских морских устриц резиновых вагин. Довольно быстро я разобралась в ассортименте, научилась отличать потенциальных покупателей от зашедших поглазеть на чудо-инвентарь. Время шло, и поначалу веселившие меня цветные пенисы, латексные костюмы, кожаные плети и порножурналы на любой привередливый вкус перестали казаться чем-то из ряда вон выходящим.
   Моя жизнь вроде бы немного устаканилась.
   И была она такой же бессмысленной, как сувенирный гигантский презерватив с насадкой в виде головы Микки-Мауса.
* * *
   Новая работа подарила мне новую (и единственную) подругу.
   Никто не знал, как ее звали на самом деле. Ангелочек – так она представлялась окружающим. Причем в ее исполнении жеманный псевдоним не звучал нарочито. Даже учитывая тот факт, что ее наружность едва ли хоть на миллиграмм соответствовала контексту прозвища. Менее всего Ангелочек походила на ангела. Была она рослой девахой с кудрявой копной смоляных волос, крупными чертами лица, дымкой темных усиков над верхней губой и басовитым тембром голоса.
   Ангелочек была продажной девушкой – не из самых дорогих, но и не шалашовка какая-нибудь. Пройдя сквозь огонь, воду и медные трубы (уличную «точку», замаскированный под стрип-клуб бордель и сауну с ярко выраженным порнографическим подтекстом), Ангелочек перешла на вольные хлеба. В крошечной съемной квартире трудилась она, не покладая рук и прочих частей закаленного на половом фронте организма. С конкурентными девами, коими Москва кишмя кишит, боролась с помощью изобретательности. Она была нашей постоянной клиенткой – так мы и познакомились. То прикупит латексный костюм в стиле садомазо (плети с инкрустированными черепами на рукоятке в комплекте), то легкомысленный фартучек медсестры и огромную клизму в виде женской груди, то массажное масло-афродизиак, сладковато благоухающее мускусом.
   Мне нравилось с ней болтать. К тому же тесная дружба с проституткой так удачно вписывалась в маргинальность, взлелеянную мною.
   Напряженный секс-график по системе freelance никак не повлиял на ее природную жизнерадостность. Обычно Ангелочек подтягивалась в самые скучные рабочие часы – предрассветные, когда я одиноко дремала над чашкой отвратительного растворимого кофе, уныло мечтая о пересменке.
   Она врывалась в пахнущую сандалом и ванилью пещерку секс-шопа – отработавшая свою гортанно-влажную ночную смену, с непросушенными после душа волосами, без косметики, в простых дешевых джинсах и ангоровой кофте, небрежно наброшенной на плечи. Я здоровалась, ставила чайник, доставала из-под прилавка пачку шоколадных пряников. Ангелочек усаживалась прямо на пластиковую витрину, поджав мясистые ноги, и спрашивала:
   – Ну, ты как?
   – Да я все так же, – неизменно отвечала я, – лучше расскажи, как ты.
   Вот тогда-то и начиналось самое интересное. Ангелочек была настоящей Шехерезадой, обладающей редким талантом ублажать слух самыми невероятными историями, случившимися с ней за ночь. Будь она чуть более предприимчива и грамотна, могла бы написать книгу мемуаров, которая стопроцентно стала бы бестселлером – если бы, конечно, кто-нибудь ей поверил.
   Томно пришторив глаза длиннющими черными ресницами, она невозмутимо вещала о том, как некий Гога, благополучный торговец шаурмой и ее постоянный клиент, совсем свихнулся на почве трудоголизма и заставил ее обмазаться жиром, вываляться в перьях и изображать жареную курицу. Или о том, как из корыстных побуждений она рискнула подвизаться на обслуживание мальчишника и в итоге оказалась в компании отличнейших ребят, всю ночь поивших ее «Бейлисом» и возившим по казино. Или о том, как, преодолев брезгливость, она продалась лесбиянке и едва не влюбилась. От полной ломки ориентации Ангелочка спас только тот печальный факт, что любвеобильная дама под утро ухитрилась слямзить ее кошелек и позолоченные часики.
   – Как тебе не страшно? – спрашивала я. – Ты совсем одна, а у всех этих людей явно не все в порядке с головой.
   – А ты как не боишься? – подмигивала она. – Ты тоже совсем одна, и вокруг тебя извращенцев, поверь, не меньше. Вопрос в том, как близко их к себе подпускать. Я допускаю только до постели.
   – Ты шутишь?
   – Может быть. На самом деле я приплачиваю соседке. Все равно она и так подглядывает за моими гостями. Если что, вызовет милицию.

   Однажды Ангелочек исчезла.
   Сначала я не обратила на это внимания – ну мало ли что, а потом заволновалась всерьез. Я знала, что Ангелочек в Москве одна-одинешенька, ее родители жили в какой-то богом забытой молдавской деревеньке и не подозревали, чем промышляет дочь в циничной столице. У нее не было ни близкой подруги, ни сердечной привязанности.
   Конечно, нас с ней не связывало ничего, кроме необременительного ночного трепа, и она вполне могла в какой-то момент посчитать знакомство со мной ненужным и скучным. Но все же факт оставался фактом: раньше она забегала почти каждый день, а потом я вдруг осознала, что не видела ее больше месяца.
   Я решила Ангелочка найти. Задачу осложняло то, что я ничего о ней не знала – даже ее настоящего имени. Можно было предположить, что живет она где-то совсем рядом с магазином – нередко она приходила в домашнем спортивном костюме и уютных меховых тапочках.
   Начала я с того, что нашла у метро палатку, торгующую шаурмой, а в ней – того самого Гогу, о котором была наслышана как о патологическом куролюбе.
   Гога оказался хмурым детиной под два метра, на черепе которого было вдвое меньше волос, чем на подбородке. Встретишь такого в полночной подворотне – и сердце сожмется в крохотный вибрирующий комочек.
   К моей просьбе он отнесся подозрительно.
   – Не знаю я никакого Ангелочка! Что пристали? – при этом он неприязненно рассматривал мои грубые ботинки Dr. Martens, заляпанные грязью. Чистка обуви гуталином вовсе не была одним из моих ежедневных ритуалов – еще родители, бывало, говорили мне, что девушкой я родилась по чистой небесной случайности.
   – Знаете, – уверенно улыбнулась я, – Гога, вы уж меня простите. Уверяю, что я не имею отношения ни к прессе, ни к милиции.
   – А то я и сам не понял бы, – осклабился Гога. Передние зубы его были золотыми и пиратски поблескивали на солнце.
   Интересно – каково это: целоваться с золотозубым мужчиной? Наверное, чувствуешь, что твой язык по ошибке забрел в пещеру Али-Бабы. Надо бы уточнить у знатной коллекционерши порнографических впечатлений – Ангелочка, если, конечно, мне удастся ее найти.
   – Гога… – я старалась говорить как можно более проникновенно, – она моя подруга. Она пропала, понимаете? Уже больше месяца ничего о ней не слышно. Она же в Москве одна, неужели вам девушку не жалко?
   – Жалко у пчелки, – пробормотал он, отворачиваясь к вертелу, на котором крутилось истекающее жиром мясо, – хорошая же ты подруга, раз даже адреса не знаешь.
   – Она сама ко мне приходила. Я тут в магазине работаю, неподалеку, – развела руками я, – не понимаю, почему вы вредничаете.
   – Ее и правда давно что-то не было… – Гога шумно почесал выглядывающую из порванной рубахи волосатую грудь.
   Поросль черных кудрей заблестела от жира. Фу, кто же у него покупает шаурму?!
   – Она ко мне за мясными обрезками забегала, – разоткровенничался Гога, – я никогда не отказывал, что мне… Ты думаешь, с ней могло что-то случиться?
   – Иначе я бы не пришла. Вы же знаете, с кем она общалась.
   – Между прочим, я ей говорил, что доиграется! Шаурмы не хочешь?
   – Спасибо. Как-нибудь в другой раз.
   – Ладно, запоминай. Это тут рядом совсем. Видишь новостройку? За ней пятиэтажка. Второй подъезд, пятый этаж, дверь направо.
* * *
   Не знаю, что я ожидала увидеть за порогом лаконично обставленной квартиры Ангелочка. Во всяком случае, я искренне надеялась, что этим нечто не окажется расчлененный полусгнивший труп моей несчастной товарки. Скорее всего, я думала, никого не будет дома. Тогда я поговорю с соседями, и те, возможно, успокоят меня, сообщив, что, вдоволь вкусив столичного разврата и даже подзаработав на нем кругленькую сумму, Ангелочек уехала к родителям.
   Каково же было мое удивление, когда дверь распахнулась после первого же моего робкого звонка! Я даже отшатнулась, когда из полутемной прихожей мне навстречу шагнула рослая блондинка с изящным телом, которое едва прикрывал коротенький махровый халат, и правильным аристократическим лицом.
   Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. А потом я открыла было рот, чтобы спросить незнакомку о судьбе моей ночной знакомой, как та вдруг… бросилась мне на шею.
   Я даже сделать ничего не успела, как странная блондинка обвила меня весьма мускулистыми ручонками, да еще и радостно при этом взвизгнула. У нее были душноватые духи, слишком «взрослые» для столь нежно цветущей особы. Я чихнула и попробовала высвободиться из крепких объятий.
   – Что вы? Подождите! Вы меня с кем-то перепутали!
   Отстранив меня за плечи, блондинка с любопытством взглянула мне в лицо, после чего расхохоталась громко и раскатисто.
   – Ну, здравствуй, Алиса! А я как раз собиралась к тебе заглянуть. Проходи, чаем угощу. А еще лучше – водкой.
   – Действительно, что может быть лучше в такую духоту, – пробормотала я, смущенная тем, что ей известно мое имя.
   Блондинка втянула меня в квартиру, за моей спиной хлопнула дверь. Мосты сожжены, пути к отступлению отрезаны, златовласый ангел с четвертым размером груди и губами почти как у Анжелины Джоли улыбается мне призывно и нежно, а я стою дура дурой, исподтишка рассматриваю интерьер и не знаю, что сказать.
   В квартире Ангелочка не было прихожей, сразу от порога начиналась комната, единственным предметом мебели в которой была огромная круглая кровать, кое-как заправленная пошловатым малиновым покрывалом в бабочках и рюшах. Вполне профессиональный интерьер.
   – Кто вы такая? – спросила я. – Откуда знаете меня и… где Ангелочек?
   Блондинка присела на краешек кровати, изящно сложив ноги, и рассмеялась.
   – Алиса, ты настоящий друг. Волновалась, да?
   – Допустим. И все-таки…
   – Да я это! Я! – воскликнула она. – Неужели и правда не узнаешь! А ведь я не так сильно изменилась.
   – Не понимаю… – я смотрела на нее во все глаза, но ни одной знакомой черточки в заговорщицки улыбающейся физиономии не увидела.
   – Ладно. Смотри сюда.
   Повернувшись спиной, она повела плечами. Халатик соскользнул до талии, и я увидела на узкой бледной спине татуировку – черного тарантула с розой в зубах. Точно такая же наколка была и у моей исчезнувшей подруги – Ангелочек питала слабость к роковым проявлениям сексуальности.
   – Это же…
   – Это я, – халатик вернулся на место.
   – Не может быть…
   – Я, Алиса, можешь задать мне любой вопрос, чтобы убедиться. Неужели ты мой голос не узнаешь?
   Действительно, в ее интонациях было что-то знакомое: и этот хрипловатый тембр, и этот полуистерический смех… Но не может же быть, чтобы человек так изменился всего за несколько месяцев. Внешность – не надоевшее платье, которое при желании можно зашвырнуть на пыльные антресоли.
   – Хорошо. Если ты Ангелочек, тогда скажи, что ты однажды с похмелья по ошибке использовала вместо крема для глаз? – вспомнив уморительную историю, решилась поинтересоваться я.
   – Анальный лубрикант, – без запинки ответила блондинка.
   Я ушам своим не поверила.
   – Но как же?…
   И тут она меня огорошила.
   – Я сделала пластическую операцию.
   – Что?!
   – Операцию, – спокойно повторила она. – Ну что ты вылупилась? Давай лучше водки выпьем.
   Сорвавшись с места, она метнулась на кухню и вернулась через несколько минут с запотевшей бутылкой «Путинки» и сырной нарезкой в пластиковом поддоне. Я присела рядом с ней на кровать и, не удержавшись, потрогала прядь длинных пепельных волос.
   – Нарощенные, – объяснила ангелочек, разливая водку по розовым кофейным чашечкам. – Извини, стопок у меня нет. Я обычно не пью на работе.
   Приняв из ее рук чашку, я опрокинула в себя ее ледяное содержимое.
   – Извини, мне надо прийти в себя. Но ведь прошло так мало времени…
   – Два с половиной месяца, – улыбнулась она, закусывая сырком, – вот только вчера повязки сняли. На самом деле нос потом еще тоньше будет. Сейчас это промежуточный вариант. Быстрее всего губы зажили. И подбородок. С глазами проблемы были, гноились. Мне слегка подправили разрез.
   Я словно фантастическую аудиокнигу слушала.
   – Но откуда же, откуда у тебя на все это деньги? Ты не жировала, родителям помогала, да еще и эта квартира, наряды?
   – А я немало зарабатывала, – загадочно улыбнулась она, – а в последнее время вообще удача привалила. Познакомилась с мужиком одним, армянином. Влюбился в меня, представляешь? Даже замуж звал, – в ее интонации появились горделивые нотки, – в бутики водил, в рестораны. Два кольца подарил, я их продала потом… Проблема в том, что он был женат. Вот в конце концов и не сложилось у нас. Но впечатления остались. Алиска, я хочу, чтобы мужчины вели себя со мной именно так!
   – Осыпали брильянтами? – хмыкнула я. – Или звали замуж, находясь при этом в законном браке?
   – Да ну тебя! – махнула рукой она. – Вечно придерешься к чему-нибудь. Я хочу, чтобы со мною возились, как с принцессой, смотрели восхищенно, цветами заваливали, дарили автомобили, загородные дома и арабских скакунов.
   – А не жирно тебе будет, принцесса?
   – Вот и я всегда думала, что жирно. Я ведь рожей не удалась, понимаю. Да и фигура крупновата. Таких мужчины не то чтобы не любят… Испытывают, так сказать, животное влечение. Грубо говоря: сунул-вынул и забыл. А мне хочется, чтобы меня опекали, заботились. Когда тот армянин появился, я, что называется, вошла во вкус. И деньги впервые появились приличные.
   – Но пластическая операция – это же уйма денег!
   – Скажешь тоже, – беззаботно махнула рукой она, – это раньше цены были запредельные. А сейчас… Ну пара тысяч долларов на нос, еще пара – на грудь. Губки – пятьсот, подбородок – тысячу со скидкой. Да машина более-менее приличная в два раза дороже стоит.
   – Но как ты решилась? Столько ужасов про это рассказывают.
   – Ужасы – частные случаи, – поучительно изрекла Ангелочек, – в массе же положительных результатов не в пример больше. Вот хоть на меня посмотри!
   Как бы там ни было, но метаморфоза, произошедшая с невзрачной проституткой, была настоящим волшебством. У Ангелочка, казалось, изменилась не только внешность, но и манеры. Если раньше она сшибала крутыми бедрами углы, гоготала, как пьяный поручик, и ничуть не заботилась о впечатлении, произведенном на окружающих, то теперь это была утонченная женщина, уверенная в своей красоте и беззастенчиво упивающаяся ею. Что там нос, губы, подбородок! Изменился ее взгляд, ее улыбка, манера откидывать волосы за спину, походка, осанка – все! И это – за какие-то ничтожные два с половиной месяца.
   – Я волновалась, конечно, еще бы! Думала – а вдруг сейчас так рожу перекроят, что вообще на улицу выйти не смогу? Но потом решила – а, была не была. И знаешь, когда я впервые увидела в зеркале свое новое лицо, это было настоящее чудо, Алиса!
   Удивительно, но в глазах циничной, гулящей девушки блестели слезы.
   – И что же ты теперь собираешься делать? – помолчав, спросила я.
   – Да то же самое, – пожала плечами Ангелочек, – только на ином уровне. Больше не собираюсь мыкаться в этой квартирке. Если бы ты знала, как я ненавижу эту кровать! – она изо всех сил стукнула по покрывалу крепким кулачком. – Алиса, я и правда собиралась зайти к тебе, чтобы попрощаться. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся.
   – Ты переезжаешь?
   – Да. У меня осталось еще немного денег, я уже договорилась насчет другой квартиры. В самом центре, на Баррикадной. Я стану дорогой девушкой, одной из самых дорогих в этом городе. Я буду встречаться с мужчинами другого круга.
   – Что ж. Удачи, раз так.
   – Алиса, и вот еще что… – она замялась. – Ты ведь не обидишься, если я кое-что тебе скажу?
   – Вроде бы не из обидчивых мы, – усмехнулась я.
   – На твоем месте я бы тоже в эту клинику наведалась. Нет, ты ничего, очень даже.
   – Да ладно, знаю, что не красавица.
   – А ведь могла бы стать, – вздохнула она. – Алиса, ты просто не представляешь, что это такое! Внешность кажется чем-то незначительным, пока наконец не получаешь ее, идеальную!
   Это просто сказка, фантастика! Я словно другим человеком стала, заново родилась. По-другому разговариваю, по-другому смотрю на мир. Новые планы появились, и теперь я уверена, что меня ждет БУДУЩЕЕ… В общем, если тебе обидно, забудь. Но на всякий случай – клиника называется Viva Estetika, а хирурга зовут Владимир Кахович. Он один из лучших в Москве.
   В тот момент я не придала ее словам особенного значения. Хотя что-то зацепило меня в восторженном монологе Ангелочка. Перемены, новая жизнь…
   Моя собственная жизнь давно казалась мне похожей на мутноватую гладь протухшего болотца. Ни ветерка, ни ряби на воде. Сплошное медленное гниение – на долгие-долгие годы.
* * *
   Я всегда знала, что являюсь дурнушкой. Невзрачной мышью, если вам будет угодно. Простушкой. Серостью. Девушкой, на которую никто не обращает внимания, потому что ее облик состоит сплошь из усредненных черт. У меня хватало ума не переживать по этому поводу. Довольно быстро я сообразила, что внешняя привлекательность в классическом понимании этого слова ничего не значит для мужчин. Главное – внутренняя изюминка (читай – боевая готовность к немедленному сексу). И все-таки…
   Помню: была в нашем классе девочка, звали ее Вероникой. Мальчики называли ее сокращенно – Ника. Девочки – тоже сокращенно – Сука.
   Сука Ника была красавицей. У нее были зеленые глаза, длинные ноги и русые волосы, достающие до тугих ягодиц.
   Не справляющаяся с подростковыми гормональными бурями мужская часть класса так и норовила при каждом удобном случае потискать зародыши в будущем пышной груди Суки Ники. А девчонки, которым в глубине души тоже хотелось быть объектами домогательств, сбивались в хмурые группки, дабы обсудить сучью Никину сущность.
   Мне нравился школьный хулиган Петр Колосов, рослый брюнет с зачаточными усиками и шрамом на щеке, интересы которого сводились к демонстративному курению на школьном дворе и бездельничанью на последней парте у окна. Рано повзрослевшая, я все-таки не миновала возрастного периода, когда тихо млеешь от одного взгляда на проходящего мимо одноклассника и кончиком циркуля выцарапываешь на предплечье его имя.
   Петр на меня по закону жанра внимания не обращал. Он был влюблен в Суку Нику. Само собой, ей это льстило – кто из нас не млел под пристальным взглядом самого отпетого хулигана школы?
   Я знала, что между ними нет ничего общего. Искорка, искусственно ими поддерживаемая, должна была вяло угаснуть под моросью взаимонепонимания. Она была девчонкой в белой блузе с накрахмаленным воротничком, играла на рояле и делала вид, что интересуется поэзией Серебряного века. Она завивала ресницы и накручивала челку на бигуди, находила утешение в предсказуемости – ей нравилось знать, что вся ее жизнь уже размечена пунктиром. Ее отец был ректором института, в который она спустя несколько лет и поступила. Бросив школу, я больше никогда не видела Суку Нику, но могу с полной уверенностью заявить, что после получения диплома она не проработала ни одного дня.
   А он был свободным. Гонял по Москве на раздолбанном мопеде, брился наголо и якшался с самыми сомнительными личностями, которых только можно было найти в нашем районе, покуривал травку и мечтал отправиться в Европу автостопом.
   Мы были словно созданы друг для друга. Тогда мне казалось, что он может быть счастлив только с такой девушкой, как я.
   Но Петр любил Суку Нику, потому что та была… блондинкой.
   И тогда я, двенадцатилетняя, впервые задумалась: а что если бы на небесном распределении личных благ внешность Барби перепала бы не Суке Нике, а мне?

ГЛАВА 2

   В то время когда я придирчиво рассматривала новоявленное лицо смелой развратницы, где-то на другом конце Москвы фотомодель по имени Ксения Пароходова меланхолично пила коньяк прямо из горлышка бутылки.
   Правильнее было бы сказать, даже не пила, а глушила. Ибо Ксюшин способ насыщения организма драгоценными градусами (сто пятьдесят евро за бутылку) никак не соответствовал классическим гурманским канонам.
   Глоток. Взгляд в увеличительное зеркало, откуда испуганно и немного вопросительно смотрит на нее собственное лицо. Еще один глоток. Взгляд.
   Ксения не была склонна к одинокому алкоголизму. Более того, спиртное она позволяла себе крайне редко. Модельный век и так короток, стоит ли экспериментировать с саморазрушением? К соблазнам светской жизни, которые так часто ловят на крючок длинноногих провинциалок вроде нее, она была не по возрасту равнодушна. На светских party, куда моделей сгоняют в качестве одушевленных украшений, девушки, пользуясь случаем, надирались халявной выпивкой, знакомились с полезными мужчинами или просто отрывались на полную катушку, но она, Ксения, покорно выжидала положенные полтора часа и отправлялась домой. Крепкий сон – лучший рецепт красоты, а красота ей еще пригодится.
   Был на ее счету один смелый шикарный поступок – шестнадцатилетней, переехала она в Москву из небольшого приволжского городка. Поселилась у дальней родственницы, которой с самого первого дня платила за проживание – без скидок и привилегий. Сколько ярких предсказуемых сценариев с одинаковым депрессивным финалом может подбросить большой город легкомысленной шестнадцатилетней бабочке с туманными планами на жизнь и хорошенькой мордашкой! Ксения была эффектна, ей весело сигналил каждый второй Lexus, а из-за плавно отъезжающего тонированного стекла мужчины всех мастей приглашали юную златовласку к немедленному сближению. Будь она чуть более простодушна, непременно попалась бы на яркий крючок красивой жизни. Ну что хорошего она видела в свои шестнадцать, кроме рыночных шмоток, шампанского «Абрау-Дюрсо», городской дискотеки на набережной и фильма «Красотка» с Джулией Робертс в главной роли? А тут – на блюдечке с голубой каемочкой к ее ногам преподносят сверкающую фальшивыми камнями корону принцессы этого заманчивого города.
   В ней, юной и неопытной, был остро развит инстинкт самосохранения. Врожденная самодисциплина чудесным образом уживалась с невероятным тщеславием. Она была не из тех, кто желал бы довольствоваться малым. Тихое женское счастье – пропахшая вишневым вареньем кухня, любящий муж, цепляющиеся за подол халата детишки – не для нее.
   Длинноногую, золотоволосую, воздушную, ее легко приняли в одно из ведущих модельных агентств Москвы. Ксения звезд с неба не хватала, но и на глупости разные типа эскорта не соглашалась. Пахала как лошадь, оббивала каблуки по кастингам. На дорогие салоны красоты у нее средств, понятное дело, не было. Поэтому старалась, как могла, обходиться без косметических ухищрений. Вставала ни свет ни заря, полтора часа бегала трусцой по сырому утреннему парку, потом еще упражнялась с гантелями. Черная мини-юбка, туфли-лодочки, блестящие чистые волосы, портфолио в кожаной папке под мышкой – фотомодель Ксения Пароходова готова во всеоружии предстать перед новыми заказчиками.
   Удача приходит к тем, кто старается. К двадцати годам Ксюша крепко стояла на своих трогательно тонких ногах.
   Даже в зените скромной славы она не уподобилась другим профессиональным красоткам. Жадные до удовольствий профессиональные потребительницы легко просаживали немыслимые суммы на дизайнерские шмотки, суши в «Рэдиссоне» и тысячедолларовые часики. Ксюше было немного жаль роскошных, благоухающих духами из аптеки «Боско» девиц – она-то понимала, что за роскошным фасадом кроется почти нищенская реальность, куча банковских счетов и умопомрачительные долги. Сама она не шиковала, и в итоге сумела накопить на квартирку – однокомнатную в спальном районе, зато свою собственную. Своя недвижимость в Москве! У нее, у девчонки двадцатилетней, которая приехала сюда в дырявых сапогах с мятой пятисотрублевкой в кармане!
   Ксения сделала еще один глоток. Пряное коньячное тепло разливалось в голове вакуумной пустотой. Если очень нервничаешь, то можно позволить себе и лаконичный коньячный расслабон.
   Вчера Ксения получила странное предложение – насколько заманчивое, настолько и нереальное. Крупный американский продюсерский центр в лице его президента и единственного учредителя Даррена Уотвика предложил ей представлять его модельные интересы за рубежом. Мистер Уотвик недвусмысленно намекнул, что Ксения с ее данными и невероятной работоспособностью могла бы рассчитывать и на съемки в звездных клипах, и на обложки самых популярных американских журналов и каталогов, и, возможно, даже на эпизодическую роль в каком-нибудь голливудском блокбастере.
   Ксения знала, что он не врет. Еще бы – вот уже полгода импозантный сорокалетний красавец Даррен Уотвик был ее любовником. Что характерно: никогда, вплоть до вчерашнего вечера, он не пытался дразнить ее голливудскими перспективами. Даже в самом начале знакомства не пытался недвусмысленно намекнуть на возможный бонус, который сулила бы ей их близость: ваше юное тело в обмен на американский шанс.
   Да и сама Ксения сошлась с ним не в рамках схемы товар – деньги – товар.
   Богатый любовник был для нее не целью существования, а всего лишь приятным бонусом, который иногда судьба милостиво подбрасывает самостоятельным девушкам вроде нее. Ксюша была не из тех, готовых на все красоток с жадными глазами и отбеленными зубами, которые в первые пять минут знакомства с показным безразличием выясняют, где потенциальный объект их обожания дистанцируется территориально, на какой машине колесит по городу, где предпочитает отдыхать и где отовариваться.
   С Дарреном, бизнесменом из Лос-Анджелеса, она познакомилась случайно. В магазине продуктов – кто бы мог подумать, что досадная бытовая необходимость может повлечь за собою такую романтическую встречу!
   Ксения, которая еще в шестнадцать лет встала на путь жесткого гастрономического самоограничения, стояла возле стенда с молочными продуктами и вдумчиво изучала какой-то обезжиренный творожок. А Даррен, оказывается, делал вид, что его крайне интересует бутыль с кумысом, а сам тайком Ксюшей любовался.
   Она уже направилась было к кассе, когда он наконец рискнул подойти. Вот странно – потом выяснилось, что у Даррена свой продюсерский центр и, как человек шоу-бизнеса, он адаптирован к красоте. А вот перед ней, Ксюшей, почему-то оробел.
   Под каким-то предлогом он с ней заговорил, она от скуки ответила. Из магазина они вышли вместе – Даррен нес и свои сумки, и Ксюшины. Он помог ей поймать такси. Слово за слово – и вот они уже обмениваются телефонами, а Даррен на ломаном русском приглашает ее в ресторан «Пушкин» на горячий шоколад.
   У Ксюши никого не было.
   Не то чтобы она была чересчур принципиальной или фригидной. Были и у нее романы – более или менее серьезные. Только вот вели они с завидным постоянством к глухому одиночеству.
   В общем, не складывалось у нее с мужиками. Размениваться на тусовочных хлыщей и бизнесменов, описывающих круги возле модельных агентств, она не желала. А нормальные мужчины, если и попадались на ее жизненном пути, то были либо безнадежно женаты, либо бесперспективно стары, либо по какой-то причине ею не интересовались.
   С Дарреном все получилось быстро. Их отношения развивались по классическим канонам голливудской романтики. Свидания, приправленные сентиментальным соусом дизайнерских букетов и милых глупостей в подарок. Места для поцелуев на кинопремьере – именно там он ее впервые и поцеловал. Немного застенчивое и в то же время решительное приглашение остаться на ночь. Шампанское в постель с утра. Выходные в Сочи. Выходные в Париже. И вот уже он прислал своего водителя за Ксюшиными чемоданами. В его съемной квартире на Новинском бульваре и началась их почти семейная совместная жизнь.
* * *
   В тот вечер он вернулся домой немного раньше обычного. Принес бутылку терпкого калифорнийского вина, развалился на угловом кухонном диванчике и принялся внимательно Ксению разглядывать. Она суетилась у плиты, разогревая палаточную курицу-гриль, и спиной чувствовала его придирчивый взгляд. Ей было немного неудобно: обычно к возвращению Даррена она переодевалась в нарядный спортивный костюм из розового велюра, но в тот вечер он застал ее врасплох – непричесанную, с остатками кое-как смытой косметической глины на лице, в непрезентабельном платье в горох.
   – Милая, у меня сюрприз. Ты даже не представляешь, что за сюрприз.
   Она обернулась с недоверчивой улыбкой – всю неделю они говорили о том, что пора бы Ксении сесть за руль. Неужели он из породы мужчин «сказано – сделано»? Неужели так быстро? Но вместо того чтобы передать ключи и документы от новенького авто, Даррен принялся рассказывать о том, какую звездность сулило бы ей сотрудничество с его продюсерским центром.
   Вообще-то, еще в самом начале знакомства, Ксения ожидала такого поворота событий. В самом деле, что может быть логичнее, чем взять любовницу под свое профессиональное крыло. Тем более все требующиеся данные у нее есть, Ксюша не стала бы одной из неперспективных «звездочек», которые только позорят своих меценатов. Когда такого приглашения с его стороны не поступило, она сначала обиделась и расстроилась, потом, подумав, решила махнуть рукой. Если он не хочет заниматься ее карьерой, значит, у него есть на то веские причины. Может быть, Ксения хороша лишь для Москвы, а в Америке таких как она – на пятачок пучок в базарный день продают.
   – Даррен, но почему? Почему именно сейчас? – улыбнулась Ксюша, присаживаясь за стол и принимая из его рук бокал. – Мы с тобой знакомы столько месяцев, живем вместе. Ты постоянно рассказываешь о моделях, которых продвигаешь, но ни разу не предложил мне…
   Он протянул руку и приложил палец к ее губам.
   – Я ждал этого вопроса. И был благодарен, что ты не спрашиваешь. Ты умная девушка, Ксения, умнее многих.
   Она не стала уточнять, кого именно он подразумевал под словом «многие» – моделей, с которыми работал, или… или девушек, с которыми жил до нее. У них с самого начала повелось – никто никому не рассказывает о своем прошлом. Прошлое – на то оно и прошлое, чтобы не иметь права на существование, даже в воспоминаниях и ревнивых домыслах.
   – Это была проверка? – удивилась она. – Тест? А если бы я попросила, ты бы отказал?
   – Ну что за глупости, – расхохотался он, – просто я к тебе приглядывался. Понимаешь, я занимаюсь только звездами. Если ты просто модель, даже очень успешная, нам не по пути. Я приглядывался к тебе, наблюдал. Не упустил из виду ни одной фотосессии. Смотрел, как ты ведешь себя с фотографами, с агентами, оценивал твой распорядок дня.
   – Затяжной кастинг, – улыбнулась она, немного смущенная.
   – Можно и так сказать. И вот наконец я принял решение. Мы вместе поедем в Америку, я сделаю тебе другое портфолио. Попробую организовать для тебя выгодные контракты. Только вот… – он запнулся.
   – Что? – быстро спросила Ксения.
   – Я надеюсь, ты мне доверяешь на сто процентов?
   – Ну да, мы же…
   – Я имею в виду как профессионалу. Ксения, если ты хочешь работать с моим центром, придется выполнять все мои требования.
   – А они какие-то особенные? – она игриво тряхнула волосами.
   – Я не шучу. В первую очередь они касаются твоей внешности. Над ней придется поработать.
   Сказать, что она удивилась – значит не сказать ничего. Ее повседневная жизнь и так в основном состояла из работы над внешностью – таков удел большинства работающих манекенщиц. Диета, спортзал, беговая дорожка дома, вереница тюбиков в ванной – для каждой части тела соответствующий крем. Косметолог, стоматолог, парикмахер, эпиляторша, стилист. И этого мало?!
   – Не смотри так. Я говорю вот о чем, – он прикоснулся указательным пальцем к ее подбородку, – с этим надо что-то сделать. Но это пустяки, простейшая операция.
   – Операция? – изумилась она.
   – Липосакция подбородка, – дружелюбно объяснил Даррен, – это простейшая операция, каждая вторая модель такое делала. Хочешь сказать, что не знала о своем тяжелом подбородке, my darling?
* * *
   Глоток – взгляд в увеличительное зеркало.
   Взгляд в увеличительное зеркало – еще один глоток.
   Наверное, ей давно пора бы закруглиться, выпить кофе, принять ледяной душ. Бытовое пьянство, даже в разовом формате, – не лучшее начало блистательной карьеры.
   Но как же тогда унять невольную дрожь в пальцах, как успокоить смятенный ум? Пластическая операция… Пускай Даррен говорит, что липосакция подбородка – сущий пустяк, но все-таки… Ксения Пароходова вовсе не была ярой сторонницей естественной красоты. И она допускала мысль, что когда-нибудь придет на свою первую консультацию к хирургу. Однако это возможное «когда-нибудь» казалось ей почти таким же далеким, как и старческая подагра.
   Две недели назад она пришла на кастинг – требовалась девушка для рекламного ролика губной помады. Пухлогубость Ксении имела природное, а не силиконовое происхождение. Она считала, что у нее есть все шансы на успех. Но кастинг-директор, мельком взглянув в ее лицо и пролистав портфолио, нехотя бросил:
   – Все бы хорошо, да подбородок тяжеловат.
   Она потом спросила менеджера агентства, с которой была в приятельских отношениях:
   – Что он мелет? Он же не всерьез, да?
   – Хочешь сказать, что не знаешь своих недостатков, дорогая? – был ей ответ. – Кокетство – не лучший профессиональный инструмент для модели. Ты должна уметь смотреть на себя саму критично.
   – Хочешь сказать, что у меня и правда тяжелый подбородок? – озадаченно спросила она.
   – Не тяжелый, – замялась менеджер, – но на кастинге правильно выразились – тяжеловат. Да ты не расстраивайся так! Столько лет с этим подбородком работаешь – и все нормально! Успешнее многих.
   Итак, на одной чаше весов – блестящая карьера в Америке и миллионные контракты, а на другой – дурацкие принципы и боязнь новых ощущений. В конце концов, что она потеряет, если запишется к пластическому хирургу на консультацию? Мало ли она рисковала для того, чтобы стать тем, кем является сейчас? Разве ей не пришлось идти на жертвы, чтобы всего этого добиться?
   Сделав последний глоток, Ксения вытерла губы тыльной стороной ладони и решительно поставила бутылку обратно в кухонный шкафчик.
* * *
   Смуглые руки массажиста были приятно теплыми и скользкими от мускусного масла. Наташа блаженно жмурилась, чувствуя, как по каждой клеточке расслабленного тела разливается обволакивающее тепло. Профессионально осторожные поглаживания отдавались сладкой ноющей вибрацией в паху.
   Массажист был испанцем, совсем молоденьким. Невысокий, сильно загорелый, с черными сросшимися бровями и мускулистым торсом, он был представителем многочисленного племени курортных мачо, зарабатывающих за счет смазливости лица, натруженности мускулов и эффектной волосатости конечностей. Короче говоря, за умеренную плату сексуально обслуживал богатеньких курортниц вроде нее.
   Наташа приехала в SPA-отель в Коста-Браве всего на четыре дня. У нее не было ни времени, ни желания затевать увлекательную в своей предсказуемости игру в курортный роман с каким-нибудь искателем приключений из Германии. К тому же от озабоченных курортников одни проблемы, которые решаются исключительно в кабинете венеролога. А массажист чистенький – Наташа знала, что отель обязывает его раз в две недели сдавать все необходимые анализы. Так что оплаченный эротический сеанс как раз для нее, двадцатишестилетней, избалованной, горячей.
   Ее бурлящая кровь требовала перехода к решительным действиям. Отхлебнув ледяной «Мохитос», Наташа лениво перевернулась на спину. Мигель (или его звали Хуан?) на ломаном английском запротестовал – он еще не закончил с позвоночником.
   Наташе не надо было даже рот открывать, чтобы дать понять, чего она ждет. Правда огромными неоновыми буквами сияла в ее томно прикрытых, блестящих от возбуждения глазах.
   Хуан (Мигель?) отлично владел языком телодвижений, ему не надо было дважды повторять. Ее красноречивое молчание было истолковано правильно, и вот уже его накрахмаленная футболка с логотипом отеля летит на пол, за ней следуют красные шорты и ее трусики-стринг…
   Через сорок минут Наташа, румяная, расслабленная и слегка взлохмаченная, томно выплыла из массажного кабинета, на ходу запахивая розовый банный халат. Девушка на reception встретила ее понимающей улыбкой. Ее звали Татьяной, она была студенткой-испанисткой из Питера, каждый сезон подрабатывающей на курорте.
   – Все нормально?
   – Лучше не бывает, – хохотнула Наташа, – один минус – страстный секс стимулирует аппетит, а я и так три килограмма набрала.
   – Вам идет, – вежливо сказала Татьяна.
   – Да ладно, сделаю липосакцию в случае чего. Но этот ваш… не помню как его… лучше всех! Вчера мне делал массаж Родриго, так он вообще ни черта не смыслит в женщинах. Тыкался в меня как теленок, от радости едва в штаны не кончил.
   Татьяна застенчиво рассмеялась – с одной стороны, ей импонировала безбашенная наглая храбрость откровенной клиентки, с другой – было немного неловко выслушивать такие подробности.
   – Надеюсь, мы не слишком громко кричали?
   – У нас звуконепроницаемые стены. На завтра вас тоже записать? Завтра работает Хорхе, он у нас самый популярный.
   – Не люблю самых популярных, – нахмурилась Наташа, – они, как общественный сортир, все так и норовят торопливо попользоваться. И вообще, я завтра уезжаю.
   – Так быстро? – Татьяна с профессиональной расторопностью изобразила грусть-тоску.
   – Я записана в клинику в Москве, – с деланной серьезностью ответила Наташа и, понизив голос, добавила: – Грудь.
   Татьяна бросила беглый взгляд в ее декольте – сочная спелая грудь красиво топорщилась под халатом. Четвертый размер, не меньше.
   – Она слишком маленькая, – поморщилась Наташа, – и вообще, этот фасон мне надоел.
   – Так вы…
   – Это уже третья операция. Сначала мне не понравилась форма, теперь с формой все в порядке, но… они маленькие.
   – Мне бы ваши проблемы, – смутилась Татьяна, которой природа явно недодала аппетитных выпуклостей.
   – А какие здесь могут быть проблемы? Пять тысяч долларов – и выбирай на вкус. А у меня вкус как у дальнобойщика, чем больше – тем лучше.
   – А не страшно? Мало ли что.
   – Вы как с луны свалились, – покровительственно улыбнулась Наташа, – пластическая хирургия – это наше будущее. Я просто уверена, что лет через десять девяносто процентов женщин будут делать такие операции. Всего полгода легкого неудобства – зато потом ты королева на всю жизнь… Ну или пока не надоест. Так что если когда-нибудь надумаете, позвоните. Дам координаты очень хорошей клиники, Viva Estetika.
* * *
   В приемной клиники пластической хирургии Viva Estetika просторно, чисто и пахнет жасминовым ароматизатором. У девушки на reception волшебное имя – Жозефина, да и сама она словно явилась из сказки. Живая реклама безукоризненной хирургии, силиконовая принцесса с совершенным лицом.
   Я всегда таких ненавидела.
   Я сидела на краешке кожаного дивана, бездумно листала какой-то глянцевый журнал и чувствовала себя полной идиоткой. Носительницей хрестоматийного свиного рыла в калашном ряду.
   Ну зачем я сюда пришла? И не просто пришла, а заранее записалась на консультацию, ни на минутку не опоздала, заплатила авансом две с половиной тысячи рублей. О чем я буду говорить с доктором Владимиром Каховичем? Всего несколько дней назад задумавшись о пластике, я уже сижу в его приемной, смиренно сложив на коленях руки. Такие решения спонтанно не принимаются. Лицо – это все-таки не надоевший полушубок, который можно со спокойной совестью отнести в ближайшее ателье, чтобы из него скроили супермодную муфту. В идеале такой поступок надо выстрадать, годами его вынашивать, заветно о нем мечтать.
   Как я мечтала о мотоцикле Harley.
   У меня руки дрожали при воспоминании о том, как некорректно обошлась я с собственной многолетней мечтой. Как одним движением руки, зажмурившись, ржавым молотком разбила вдребезги копилку-хрюшку, которая много лет подряд была чем-то вроде символа надежды. Черт бы побрал Ангелочка-искусительницу с ее складной одой новой жизни.
   Я старалась об этом не думать.
   Рядом со мной приземлилась блондинистая жердь с небрежно прихваченными заколкой волосами и полным отсутствием косметики на бледном лице. Покосившись на ее ноги невиданной длины, я решила, что девушка эта отлично вписалась бы в стройные ряды презираемых мною Барби, если бы добавить в ее облик немного лоска. Или гламура, как сейчас модно говорить.
   Но она была обезоруживающе естественной – ни краски на волосах, ни туши на ресницах, ни искусственного загара на коже, ни вульгарной стразинки в гардеробе.
   От скуки я решила завести разговор.
   – Вы случайно не к Каховичу?
   Прежде чем ответить, она несколько секунд меня рассматривала – внимательно, цепко, спокойно.
   – Именно. А что?
   – Да в общем-то ничего. Я тоже к нему. Вы, наверное, не в первый раз, – только этим можно было объяснить причину ее йогического спокойствия. Да и только в тот момент я заметила, что ее нос вылеплен слишком уж изящно для такого непредсказуемого скульптора, как Природа-матушка.
   – Нет, раньше я не оперировалась, – усмехнулась она.
   Надо же, чего только на свете не бывает.
   – Да вы не нервничайте так, – жердь улыбнулась, – Кахович, говорят, один из лучших в Москве.
   – С чего вы взяли, что я нервничаю?
   – А вы на свои руки посмотрите.
   Мои пальцы хаотично барабанили по журналу, словно исполняя безумную джазовую импровизацию на невидимом пианино.
   – Вы правы. Но, черт возьми, как я могу быть хладнокровной, если… Если и сама не понимаю, зачем сюда приперлась.
   Жердь рассмеялась. Смех у нее был приятный – переливчатый, живой.
   – Меня зовут Ксения. Ксения Пароходова. Можно просто Ксюша.
   – Алиса. Лучше меня так и называть – Алиса.
   – Алиса в стране телесных чудес, – промурлыкала она. – И что вы хотели бы изменить, Алиса?
   – Свою карму, – ухмыльнулась я, – чтобы в моей никчемной жизни появилась хоть капелька осмысленности. Но боюсь, карму господин Кахович не оперирует.
   Жердь захлопала ресницами – длинными, но белесыми.
   – Не обращайте внимания. Шутка.
   – А я буду откачивать из подбородка жир, – помолчав, призналась она.
   Я перевела изумленный взгляд на нижнюю часть ее лица. Худощавое изящное личико, четкие скулы, очаровательно припухшие, словно зацелованные, губы. Никакого намека на жир.
   – Не смотрите так, – она правильно истолковала мое недоумение, – я бы не стала рисковать и тратиться просто так. Я – модель, и от таких вот штрихов зависит моя карьера.
   – Значит… вам кто-то посоветовал? Не обижайтесь, но по-моему, таких людей надо сажать в тюрьму.
   – Даррен, мой бойфренд, – улыбнулась Ксения, – поверьте, он не маньяк и знает, о чем говорит. Впрочем, вам не понять. Мои немодельные подруги крутят пальцем у виска, когда узнают, что большую часть жизни я трачу на то, чтобы поддерживать обхват бедер восемьдесят три сантиметра.
   – Да уж, весело тебе живется, – хмыкнула я.
   – Ну а ты, Алиса? Кроме кармы у тебя, видимо, и более приземленные планы имеются? – сощурилась она.
   – Возможно. А может быть, и нет. История простая: подруга сделала операцию и преобразилась. Утверждает, что будто бы другим человеком стала. А я прозябаю который год, ничего интересного не происходит. Точнее, вообще ничего не происходит. Пустота, клонированные друг с друга дни. И замарашка в зеркале.
   – Как ты самокритична.
   – Просто умею взглянуть правде в глаза, – усмехнулась я. – Или считаешь меня красоткой? Может, мне тоже в модели податься?
   – Ну… – она замялась, мне было приятно видеть ее неловкость, – если кое-что подправить, то, может быть, и правда…
   – Вот видишь. За этим я сюда и пришла. В конце концов, я женщина и имею право стать красивой. Хотя бы вот так.
   Некоторое время сидели молча. Потом я решилась дать волю своему любопытству. Жердь явно лучше моего подготовилась к походу в клинику и была осведомлена обо всех теоретических тонкостях процесса.
   – А как долго это история будет тянуться? – спросила я. – Допустим, сегодня этот Кахович уговорит меня на операцию. А дальше что?
   – Дальше надо сдать анализы, – пожала плечами жердь, – короткое обследование. Кровь, моча, кардиолог, флюорография. Ничего особенного. И все, можно назначать дату. При желании с анализами можно расквитаться за неделю.
   – Так быстро? – в моем животе скользко зашевелился прохладный страх. – Я думала, здесь все основательно…
   – Ну а что откладывать? – усмехнулась Ксения. – Только нервы себе трепать. У меня одна знакомая, тоже модель, здесь оперировалась. Она сдала все анализы заранее, и между консультацией и самой операцией прошло всего два дня. Самое долгое – решиться.
   «Ну да, – внутренне усмехнулась я, – на это мне потребовалась одна длинная бессонная ночь».
   Я хотела спросить что-то еще, но в этот момент из приемной Каховича выпорхнула девушка – выглядела она так, что у нас с разоткровенничавшейся жердью отвисли челюсти. Всего в ней было чересчур. Казалось, ее облик состоял из несочетаемых «слишком».
   Слишком длинные, почти достающие до колен волосы (явно доставшиеся ей не в результате удачного сочетания генов). В природе просто не бывает таких глянцевых, толстых, выверенно золотых русалочьих кудрей. Слишком темный загар – ровный, как кофейная глазурь на пончике Донатс. Слишком высокие, как у стриптизерши, каблуки – пятнадцатисантиметровые ходули компенсировали ее невысокий рост. Слишком короткий по канонам городской моды топик – на всеобщее обозрение был выставлен весьма аппетитный, в меру круглый живот: в устричной впадинке аккуратного пупка вызывающе поблескивала хрустальная морская звезда. Слишком ярко-красная юбка, слишком мини.
   Экзотический попугай, по недоразумению залетевший в стаю ворон.
   Взгляд у нее был безумный, на смуглом лбу выступила нервная испарина. Резко остановившись перед нашим диваном, она развернулась на каблуках и рухнула, как подстреленная, как раз между Ксенией и мною. Мне пришлось подвинуться, чтобы ее горячее бедро не касалось моей ноги. Не люблю, когда мое личное пространство нарушают – тем более вот такие особи.
   – Сволочь! Ни в какие рамки не вписывается. Престарелый идиот! – с экспрессией дебютантки студенческого театра выдала она.
   – Кто? – после паузы осторожно поинтересовалась Ксения.
   – Кахович, кто ж еще! – хмыкнула девушка-попугай. – Он мне отказал.
   Она принялась нервно обмахивать первым попавшимся журналом тщательно подкрашенное загорелое личико, на котором в тот момент застыло крайне недовольное выражение. Причем в сочетании с впечатлением инфантильности и легкомысленности, которое производила эта девушка, ее трагедия выглядела весьма комично.
   – А что вы хотели сделать? – тихо спросила жердь-Ксения.
   Вместо ответа девушка-попугай встряхнула ладонями свою весьма увесистую грудь.
   – Уменьшение груди? – догадалась я. Ничего другого в голову не приходило – у нее был аппетитнейший бюст хорошего четвертого размера. Наверное, грудь мешает ей при ходьбе.
   Девушка посмотрела на меня так, словно я походя высказала предположение, что она сделала операцию по изменению пола.
   – Вы с ума сошли? – отчеканила она. – Я хотела увеличить грудь.
   – Но… – начала было я, Ксения незаметно наступила мне на ногу, и я послушно умолкла.
   А девушка-попугай продолжала щебетать.
   – Между прочим, уже в третий раз. Первый раз я делала грудь не у Каховича. В принципе ничего получилось. Но потом под грудью появились какие-то складки, – она наморщила аккуратный хорошенький носик, – говорят, это самая распространенная хирургическая ошибка. Полгода я ходила, как шарпей. Сексом занималась, не снимая лифчика.
   Я поперхнулась. Даже в сладостные годы демонстративного подросткового максимализма, когда единственной целью моего существования было шокировать окружающих, я, пожалуй, не смогла бы откровенничать о сексе с совершенно незнакомыми людьми с такой непринужденностью.
   – У меня просто комплекс развился! – воскликнула странная девушка. – Но потом подруга рассказала про Каховича. И он переделал мне грудь. Но импланты подобрал слишком маленькие! – она гневно топнула обутой в золоченую босоножку ногой.
   Педикюр у нее был под стать общему тропическому образу. На каждом ноготке всеми цветами радуги переливалась россыпь разнокалиберных стразов.
   – Я говорила ему, какой размер предпочитаю, но он уперся, как осел. Сказал, что для таких больших имплантов может не хватить тканей. Уговорил меня. Ну, я и сдалась. А потом, когда увидела новую грудь, чуть не расплакалась. Я же стала какой-то плоскодонкой!
   Мы с Ксенией синхронно ссутулились. Даже если сложить наши выпуклости вместе, все равно не получилось бы такого выдающегося бюста, как у этой капризной девицы.
   – А сейчас я сама заказала нужный размер. Уже оплатила все. А он – ни в какую. Говорит, рисковать не хочу.
   – Может, он прав? – несмело предположила Ксения. – Все-таки врач, и не из последних…
   – Ой, девчонки! Врачи – такие перестраховщики, – вздохнула девушка-попугай. – Кстати, меня зовут Наташа.
   Мы представились.
   – Ты собираешься изменить форму носа, так? – глядя мне в глаза, безапелляционно объявила она. – А ты, – девушка-попугай перевела взгляд на Ксению, – собираешься избавиться от тяжелого подбородка.
   Мы изумленно переглянулись. Эта девушка – телепат? А она расхохоталась, гордая произведенным эффектом.
   – Не волнуйтесь, я не умею читать мысли. Просто слишком давно в этом всем варюсь. Наверное, я сама могла бы вести здесь консультации. Впрочем, об этом мы поговорим потом.
* * *
   Ладони его были теплыми, сухими и приятно пахли мылом.
   – Не жмурьтесь, – доктор Владимир Кахович, невысокий сорокалетний брюнет ярко выраженного семитского типа, хмурился ласково, как компетентный педагог перед смущенной отличницей.
   Каждый в этом городе имеет пару.
   Каждый, черт побери, с кем-нибудь спит.
   Без сомнения, импозантный хирург Владимир Кахович тоже не относился к малочисленной группе сексуально игнорируемых отщепенцев. Ну, еще бы – у него такой литой торс, такой выразительный греческий профиль. И тысячедолларовые часы Rado на левой руке при отсутствии обручального кольца на правой.
   Интересно, как выглядит его женщина? Эталон совершенных пропорций? Высеченная из лучших биологических материалов Галатея, расстояние между голубых очей которой точно соответствует утвержденным Нефертити канонам? Или обычная тетка, которая буднично подкрашивает корни волос, рисует стрелки на веках, чтобы быть похожей на Анджелину Джоли и ведет безуспешную многолетнюю войну со второй стадией целлюлита?
   Интересно – пластические хирурги в состоянии встречаться с обычными женщинами? Не видит ли тот же самый Кахович в каждой улыбающейся ему мордашке всего лишь раздражающее сочетание диспропорций? Она ему – пойдем в кино, а он – мне кажется, ваш нос смотрелся бы эффектнее, если его на пару сантиметров удлинить.
   – Знаете ли вы, Алиса, что ринопластика является самой древней пластической операцией? – ласково сказал Кахович, за плечи усаживая меня на стул.
   Наверное, заметил, как меня трясет, и пытался успокоить доступными ему способами. Оставалось надеяться, что он не собирается демонстрировать мне фотографии из операционной – кровавые брызги под скальпелем на чьем-нибудь лице.
   – В Индии пленным врагам отрезали носы, чтобы легче было определять неверных.
   Нервно сглотнув, я подумала, что съеденный на завтрак сэндвич явно был лишним.
   – А местные лекари научились частично восстанавливать ткани. Вырезали лоскуты кожи оперируемого и приживляли на нос. Забавно, да?
   – Смешнее некуда, – пробормотала я, – просто анекдот.
   – А настоящая ринопластика, в современном понимании этого слова, впервые была проведена в Берлине в 1898 году. Хирург рискнул укоротить нос некоему застенчивому молодому человеку. И неожиданно для всех операция прошла вполне успешно!
   – Доктор, может быть, уволите меня от исторических подробностей? – не выдержала я. – Занудства я и в школе натерпелась, оттого и сбежала оттуда в пятнадцать лет. Я пришла сюда, чтобы изменить форму носа.
   Он не рассердился. И даже наоборот – выражение лица доктора Каховича свидетельствовало о том, что мое поведение ему импонирует! Может быть, то была профессиональная привычка постоянно общаться с психически неуравновешенными пациентами (одна девушка-попугай чего стоит!). Интересно, много ли времени необходимо для того, чтобы выработать такой взгляд – добрый, внимательный и понимающий.
   – Вы сами не знаете, нужна ли вам операция, так? – тихо спросил он.
   – Моя приятельница сделала. И очень изменилась. Она говорит, что изменилась вся ее жизнь.
   – Понимаю, – улыбнулся он. – Хотите кофе, Алиса?
   – Разве мое время не подходит к концу? – я бросила взгляд на часы, висевшие над его столом. – Меня предупредили, что консультация длится двадцать пять минут.
   – Это так, но… Бывают и исключения. Я просто хотел, чтобы вы взглянули вот на это.
   Не вставая со стула, он одной рукой нажал на кнопку стоящей на подоконнике кофеварки, а другой извлек пластиковую папку из верхнего ящика стола. В папке оказались фотографии – немного, десять снимков. И на каждом – два лица, которые (я это поняла, признаюсь, не сразу) принадлежали одному и тому же человеку. Классика жанра – «до» и «после».
   На одном из снимков снулая грузинка с жирно подведенными глазами безо всякого выражения смотрела в объектив. На другой фотографии она же улыбалась в камеру, преображенная. Куда-то подевались намечающийся двойной подбородок и мешки под глазами. Грузинка белозубо улыбалась и таращилась в фотообъектив с выражением ничем не омраченного счастья на молодом, свежем лице.
   – Хотите сказать, что это не фотошоп?
   – Обижаете, – уголками губ усмехнулся Кахович, – но у нее немного другая ситуация. Борьба со старением – естественный процесс. В наше время быть старой и морщинистой не просто неприлично, но и унизительно.
   – Интересная теория, – хмыкнула я, – мне всегда внушали, что унизительно быть подлой и мелочной.
   – Одно другому не мешает. Интересная вы девушка, Алиса. И совсем не похожа на других клиенток вашего возраста.
   Это была распространенная до оскомины форма заигрывания, но услышать такое все равно отчего-то было приятно.
   – В чем же мое отличие?
   – Знаете, что такое дисморфофобия, Алиса?
   Я смущенно промолчала.
   – Патологическая неудовлетворенность собственным внешним видом при отсутствии видимых уродств. Вот только что у меня была девушка. Красивая, надо сказать. Яркая. Наверняка вы обратили на нее внимание.
   Он явно говорил о девушке-попугае.
   – Восемь операций на лице, три на груди, две липосакции. Уговаривает меня в очередной раз поменять имплантанты. Раньше ее не устраивала форма, теперь – размер.
   – Вы уверены, что не обязаны хранить врачебную тайну? – немного удивилась я. Интересно, а меня словоохотливый доктор тоже намерен светски обсуждать с другими пациентками.
   – Не волнуйтесь, это особенный случай, – усмехнулся Кахович, – девушку зовут Наталья, и она совсем не скрывает, что с собою сотворила. Можно сказать, она живая реклама моей клиники. Приходит и треплется в коридоре с ожидающими, опытом делится. Но я, кажется, отклонился от темы. Так вот, Наталья – классический пример дисформофобии. Она никогда не будет довольна собой, сколько бы операций мы ни провели. А вы, как я вижу, не страдаете от нелюбви к себе.
   – Я считаю себя некрасивой, – честно призналась я.
   – Но это вам никогда не мешало, не так ли?
   – Что-то я не понимаю. То вы говорите, что мне не помешали бы новые нос и губы, а теперь пытаетесь отговаривать, так, что ли?
   – Ну что вы, – мягко улыбнулся Кахович, – если хотите знать, я убежденный фанат пластической хирургии. Когда-нибудь, возможно, я даже расскажу вам, почему. Но на первой консультации я всегда ставлю воображаемый знак вопроса… – он помолчал, а потом, вкрадчиво улыбнувшись, добавил, – таковы правила нашей клиники, Алиса.
   На мое лицо был направлен ослепительный свет лампы-лупы. Зайдя в кабинет, я смущенно проблеяла, что целью моего визита является… ну, допустим, нос, – после чего Кахович уверенно перехватил инициативу в свои простерилизованные руки.
   Почему-то в глубине души я надеялась, что Кахович, возможно, примется меня отговаривать. Не избалованная комплиментами полузнакомых мужчин, я бы с интересом выслушала монолог о преимуществе внутренней красоты. Ведь выгнал же он Наталью!
   Но ничего подобного не произошло.
   – Нос, значит, – задумчиво протянул Владимир Михайлович.
   Я обреченно кивнула.
   – На вашем месте я бы подумал и о губах. Ваш типаж украсят сочные губы.
* * *
   То ли мушкетерами мы себя чувствовали, то ли гардемаринами, то ли беззаботными пассажирами «Титаника», поднимающимися на борт.
   Выйдя из кабинета Каховича, я обнаружила, что и Ксения, и Наташа ждут меня в коридоре. И это меня (вот странно!) почти не удивило. Словно мы подписали невидимый и нерушимый контракт, который обязывал отныне делить натрое все пластические проблемы. Правда, в тот момент я так до конца и не поняла, зачем наше скромное общество могло понадобиться Наташе – ведь она была постоянной клиенткой клиники и сама могла выступать в роли консультанта по любому вопросу, связанному с пластической хирургией. Но потом, познакомившись с ней поближе, я поняла, что Наташке было просто очень одиноко. За небрежно предложенную дружбу она ухватилась как утопающий за соломинку.
   Возле ворот Наталью ждал БМВ-7 стального цвета. Предупредительный водитель в сером пиджаке распахнул перед ней дверь, из кожаного салона пахнуло дорогими духами и ванильным ароматизатором.
   – Девчонки, – вдруг обернулась к нам обладательница этой роскоши, – а вы очень спешите?
   Мы с Ксенией переглянулись. Мне спешить было некуда – мои выходные дни состояли из медлительных резиновых часов, заполненных бессмысленными шатаниями по городу, чтением всякой низкопробной ереси и бессмысленным штудированием программы телепередач.
   – Может быть, рванем в один ресторанчик? Познакомимся поближе, поболтаем!
   В ее предложении было столько искреннего энтузиазма, что мы просто не могли отказаться. Потом я привыкла к этой Наташкиной манере – она манипулировала окружающими словно марионетками и всегда могла тем или иным способом заставить всех делать то, что хочет она, принцесса.
   Это она настояла, чтобы мы отправились в модный суши-бар на Садовом кольце. Ни у меня, ни у Ксении не было свободных денег, но Наталья и слушать не пожелала о демократичном кафе «Му-Му», где привыкли перекусывать московские девушки из middle-class.
   – Я вас угощаю, – царственно объявила она, а потом, чтобы мы не чувствовали себя неловко, добавила, – ну пожалуйста! Пожалуйста! У меня почти нет подруг, а вы выглядите так, как будто бы с вами можно иметь дело.
   И вот за поеданием роллов с крабами и сыром «Филадельфия» мы осторожно вскрывали личные файлы друг друга. Жердь оказалась, разумеется, фотомоделью на грани прозябания и потенциальной славы – нам было гордо продемонстрировано увесистое портфолио. На каждой страничке альбома – фотография совершенной красавицы, и невозможно было представить, что все это – один и тот же человек, а именно наша новоявленная подруга Жердь.
   Девушка-попугай ничем особенным не занималась – проматывала в свое удовольствие деньги банкиров-родителей. Круглосуточный отпуск, ясный ум, омраченный одной-единственной проблемой – на что бы потратить выдаваемый каждый месяц денежный ресурс. Она и в самом деле перенесла одиннадцать пластических операций, о чем рассказывала с какой-то болезненной гордостью.
   Ну а я… Что я могла о себе сказать? Порадовать их душещипательной историей о том, как я сбежала из дома в поисках свободы и в итоге оказалась в тупике? Сентиментально всхлипнув, рассказать о единственном роковом мужчине своей жизни? Или о своих родителях, с которыми не виделась несколько лет? О своей «увлекательной» работе продавщицы искусственных членов?
   В общем, я преимущественно молчала.
   Может быть, это было и к лучшему, ибо где-то в самой глубине моего сердце тихо вибрировало незнакомое чувство медленно зарождающейся новой жизни. Вот как бывает – одинединственный день разворачивает тебя на сто восемьдесят градусов, и ты послушно бредешь к новому горизонту, не оборачиваясь назад.
* * *
   Поход на флюорографию в одну из расплодившихся по городу платных поликлиник обернулся настоящим светским событием. Еще там, в клинике, мы договорились держаться вместе – Ксения, Наташка и я. Осознавая, что Жердь и девушка-попугай – всего лишь мои случайные попутчицы и при иных обстоятельствах мы не сошлись бы никогда, я тем не менее испытывала странную приподнятость духа.
   У меня никогда не было подруг. Не считать же за оную случайную ночную собеседницу, проститутку по имени Ангелочек, из-за которой все и началось.
   Получив в регистратуре готовые снимки, мы завалились в первое попавшееся заведение с мерцающей вывеской «Бар». В букве «А» перегорела лампочка, поэтому надпись читалась как «Бр», что вызвало в нас, нервозных и готовых к радикальным переменам девушках, дрожащую волну логически необоснованного хохота.
   – Бр-р! Надеюсь, они хотя бы моют стаканы, – смахивая истерическую слезу, проблеяла Наташка.
   – Брррр! Вот бы нас не донимали местные алкаши, – вторила ей Ксения.
   – Бр! Однажды я с одним таким переспала. Не знаю, что на меня нашло. Я зашла в бар выпить пива, а тот мужик так жалобно на меня посмотрел… – решила я внести свою лепту в общую кассу низкопробного юмора и девичьих фольклорных историй, – так вот, стоило нам уединиться в кладовой и приступить к активным действиям, как туда ворвалась дебелая повариха со скалкой. Как она материлась! Даже я так не умею. Оказывается, тот мужичонка ее законным супругом был.
   Новые подруги посмотрели на меня как-то странно, и я прикусила язык.
   Сама не знаю почему, в их обществе я чувствовала себя расслабленно, хотя обычно трудно схожусь с новыми людьми. Мой внутренний волчонок спал, мирно свернувшись калачиком на останках бдительности. И почему-то я была уверена, в том, что ни Жердь, ни девушка-попугай не попытаются воспользоваться моей расслабленностью. Они одним своим присутствием развенчали взлелеянный мною миф о том, что все красавицы – непременно стервы.
   «А может быть, все дело в том, что они ненастоящие? – думала я. – Откуда я знаю, как выглядела та же Наталья до своих одиннадцати операций? Может быть, она была банальной простушкой, как… я? Может быть, рукотворная, выстраданная красота не огрубляет душу, не то что полученная даром?»

ГЛАВА 3

   Компьютерное моделирование лица – вот отправная точка каждого индивидуума, решившегося поспорить с природой с помощью хирургического скальпеля.
   В компьютерном каталоге д-ра Каховича имелись сотни разновидностей носов на любой капризный вкус. Трогательно коротенькие и аристократично длинные, тонкие, с изящными горбинками, классические носы Барби – копии органов обоняния всех известных миру секс-символов обоих полов.
   – Чаще всего заказывают носы, как у Мадонны, Анны Курниковой или Екатерины Андреевой, – заметив в моих глазах любопытный блеск, снисходительно объяснил он.
   – Честно говоря, я в растерянности, – призналась я, рассеянно изучая носы, – не думала, что выбор будет так велик.
   – Ну а я вам на что? – улыбнулся Кахович. – Насколько я понял, у вас вообще нет конкретного ви дения нового носа?
   Я беспомощно кивнула.
   – Это нормально. Многие приходят с собственными эскизами, фотографиями каких-то звезд, даже с компьютерными моделями. Но не все могут объективно оценить свое лицо. Мне приходится спорить, пациентки раздражаются…
   – Я думала, что ваша работа – сделать так, как они хотят, – удивилась я.
   – Моя работа – сделать так, чтобы было красиво, – мягко поправил он, – можно, конечно, и пойти на поводу. Но тогда, увидев новый нос, они быстро разочаруются и меня же во всем и обвинят. Вот месяц назад на меня подала в суд одна девушка, – Кахович поморщился, – у нее папа казах, а мама – грузинка. В итоге – скуластое лицо, большой рот, азиатский разрез глаз и… огромный нос с горбинкой. А ей хотелось миниатюрный носик, как у телеведущей Анфисы Чеховой. Я ее и так уговаривал, и эдак… Ну не шел ей такой маленький нос при ее лунообразном лице! Но она умоляла, скандалила. А теперь носится по судам. С вами, Алиса, будет значительно проще.
   – И как же вы поймете, какой нос нужен мне? – окончательно оробев, спросила я.
   – Во-первых, у меня глаз-алмаз, – подмигнул врач, – а во-вторых… Впрочем, сейчас вы сами все увидите. Сначала я попросил бы вас собрать волосы в хвост и сесть вон на тот стул. Я вас сфотографирую.
   Я послушно выполнила его просьбу. Фотографировали меня, как уголовницу – сначала анфас, потом профиль, потом ракурс три четверти.
   Кахович закачал свежие снимки в компьютер, на экране возникло мое бледное ненакрашенное лицо, и я в очередной раз скептически усмехнулась – ну надо же было уродиться такой дурнушкой.
   – Так, посмотрим, что тут у нас, – легкое движение компьютерной мышкой, и на экране поверх моего лица замелькали носы.
   Прямые, аристократически удлиненные, с горбинками и без, откровенно кавказские (неужели кто-то сознательно заказывает себе орлиные носы?!), картошкой, кнопочкой…
   – Этот, – наконец сказал он, остановив программу.
   Я нахмурилась – нос как нос. Даже немаленький. Прямой, широкий.
   – Я думала, что это будет что-то поменьше, – после паузы призналась я.
   – Алиса, – мягко улыбнулся Кахович, – мы ведь только что об этом говорили. Мало – не значит хорошо. Хотите, расскажу вам одну историю? Дело было в нашей клинике…
Лирическое отступление № 1
ПОЧТИ ГОГОЛЕВСКАЯ ИСТОРИЯ О НОСЕ
   В тридесятом царстве-государстве в смутные времена – а именно в Сокольниках на стыке двадцатого и двадцать первого веков – жили-были одинокая женщина Аделина и ее Нос. Да-да, именно так. Ибо сей орган обоняния имел столь внушительные размеры, что существовал не в тандеме со своей несчастной обладательницей, а как независимое, автономное существо. Разросшийся полип, подло паразитирующий на нежном женском личике, горбатый гном, главная цель которого – портить и без того несладкую жизнь Аделины.
   В начальной школе ее дразнили Гражданкой Шнобель. В Литературном институте (Ада с детства изливала на бумагу горечь внутренней принцессы, навечно плененной в горбоносый сосуд ее нелепого существа) она получила более интеллигентное прозвище – Адка-Сирано.
   Роковое стечение обстоятельств: она была вынуждена мириться не только с мерзким наростом, уродливым поводом для злых шуток, но и с говорящей фамилией – Носова.
   При всем этом нельзя сказать, чтобы Аделина была запугана постоянными насмешками и ощущала себя серой мышью. Если не принимать во внимание злополучный Нос, она была созданием очень даже привлекательным и на мужскую индифферентность никогда не жаловалась.
   Ада была из тех женщин, которых возраст только украшает. К тридцати пяти годам ее красота достигла апогея своей зрелости. Аппетитная гитарообразная фигурка, умные зеленые глаза, роскошные волосы цвета галочьего крыла.
   С кавалерами кокетливая Аделина не тушевалась – мужчин у нее всегда было много. В двадцать лет вышла замуж за однокурсника – поэта с грузинскими корнями – и сменила фамилию-дразнилку на более степенную – Карахадзе (с тех пор те, кто не знал ее в девичестве, думали, что размер носа обусловлен грузинским происхождением). В двадцать пять – развелась, с тех пор предпочитая необременительное одиночество. Примерно тогда же поняла, что профессиональные поэтессы в своей массе либо рожают детишек и завязывают с лирикой, либо тихо спиваются в нижнем буфете Домлита, до самой старости надеясь на обещанный льющейся из сердца рифмой романтический исход. Ада была не из тех, не из других. Быстро сориентировавшись в набирающем обороты капитализме, она создала собственное пиар-агентство и неплохо преуспела. Lamborgini Diablo ей не светил, но на бутерброды с икрой хватало.
   Наверное, в таком размеренном поиске счастья и прошел бы остаток ее бесхитростного существования. Если бы не несколько эпизодов, которые имели место быть, когда ей было слегка за тридцать, эпизодов, изменивших всю ее жизнь.
   Эпизод номер один носил имя Василий, и в нем было почти два метра росту. Бывший профессиональный баскетболист, ныне успешный спортивный журналист, он пользовался изрядным успехом у женщин и был прекрасно об этом осведомлен. Аделина познакомилась с ним на презентации нового сорта шоколада одной из известных кондитерских фабрик – и в ее агентство, и в его телепрограмму время от времени приходили светские приглашения. Обстановка знакомства располагала к кокетству – ненавязчивый джаз, нарядные люди вокруг, да и одуряющий запах какао-бобов стимулировал выработку эндорфинов. Они обменялись телефонами, и в тот же вечер Василий позвонил. Ада решительно настроилась на новый роман – в предвкушении у нее сладко кружилась голова.
   Предчувствие ее не обмануло – они начали встречаться. И вот однажды…
   – У тебя такой сексуальный нос, – сказал он, когда после ряда потрясающих свиданий Ада наконец допустила его в святая святых – свою спальню.
   – Что? – она отстранилась.
   – У тебя сексуальный нос, – с улыбкой повторил Василий, опрокидывая ее на кровать.
   Но игривое Аделинино настроение испарилось, как выброшенная на песок медуза. Она нервно почесала кончик носа.
   – Что-то не так? – удивился он.
   – Нет, просто… Тебя никогда не упрекали в отсутствии чувства такта?
   – А что я сказал? Всего лишь то, что у тебя самый огромный нос, какой мне только доводилось видеть у женщин. И мне это чертовски нравится!
   Стоит ли говорить, что Аделина, сославшись на головную боль, выставила его вон и больше они никогда не встречались?
   Эпизод номер два.
   Однажды Аделина спонтанно решила шикануть и позволить себе уик-энд в Париже. Иногда на одиноких женщин вроде нее находит что-то… и они начинают совершать милые безумства, просто так, без всякого повода.
   Она пришла в фотоателье по соседству с агентством, чтобы сделать снимок для визы. Настроение было превосходным – не по-апрельски теплое солнце раздавало разомлевшей Москве сладкие авансы, остатки грязного снега испарились с обочин дорог, все девушки, которые могли позволить себе носить мини, это позволили, а у Ады было новое ярко-красное легкое пальто и лаковые сапожки в тон.
   – Сделайте так, чтобы я получилась красоткой, – с улыбкой попросила она фотографа, пожилого армянина.
   А тот, видимо, встал не с той ноги или вообще был человеком мрачноватым.
   – Боюсь, с вашим носом это будет нелегко, – проворчал он, становясь за объектив.
   Эпизод номер три.
   На улице она встретила бывшую одноклассницу, в прошлом прехорошенькую девушку Олечку, ныне – безразмерную женщину, чьи рыхлые телеса при каждом ее шаге свободно колыхались под бесформенным балдахином.
   – Кого я вижу! – обрадовалась Олечка. – Гражданка Шнобель собственной персоной!
   Ада вежливо рассмеялась, но давно забытое школьное прозвище неприятно резануло слух. Они проболтали минут десять, не больше. Олечка взахлеб рассказывала о своей семье – подумать только, у нее четверо детей, и это не предел! Аделина рассеянно слушала, изредка вставляя короткие реплики, в то время как на самом деле ей хотелось втянуть голову в плечи, поднять на лицо шелковый шарфик и сбежать домой, к зеркалу, как она делала в школьные годы, когда кто-нибудь пытался ее высмеять. Почему-то созерцание своего лица Аду успокаивало – в зеркале она видела симпатичную девушку, большеглазую, с густыми черными волосами и великолепной кожей. А нос… ну подумаешь – нос…
   Кое-как распрощавшись с Олечкой, она дернула домой, но почему-то на этот раз терапевтический сеанс у зеркала не принес ожидаемых результатов. Вместо замылившей взгляд красивой бабы она увидела всего лишь женщину-у-которой-слишком-большой-Нос.
   Может быть, все дело было в том, что эпизоды эти следовали один за другим, без убаюкивающих бдительность временных промежутков? Словно по истечении многих лет на нее разом навалились отодвигаемые в дальний угол комплексы.
   Вот тогда-то она крепко задумалась. Ей было уже (всего?) тридцать пять лет. Даже по московским меркам она добилась многого. Карьера, деньги, мужчины. Она могла позволить себе продуманный вальяжный эгоизм без всякого ущерба для светлого будущего – ей не было нужды копить и экономить. Самостоятельная женщина в большом городе – казалось бы, живи и радуйся. Так почему она до сих пор не разделалась с досадной оскоминой, со старой занозой, время от времени начинающей болезненно саднить?
   Многие Адины приятельницы уже воспользовались услугами пластических хирургов, и никто не пожалел. Одна редакционная девушка исправила оттопыренные уши, другая обзавелась новой соблазнительной грудью… и только Аделина продолжает по старинке сосуществовать с досадной данностью по имени Нос.
   … Едва взглянув в ее лицо, врач усмехнулся:
   – Странно, что вы раньше не пришли. Дотянули как-то до такого возраста.
   Возможно, в его словах было не больше такта, чем в прямом хуке в челюсть. Но именно они стали последней каплей. В ту секунду Ада решила: чему быть, тому не миновать. И подписала согласие на операцию.
   Пожалуй, мы не будем упоминать, как по-черепашьи тянулось время после операции, – Аделине все хотелось посмотреть на новый нос, который будет стопроцентной гарантией нового счастья, а врач, посмеиваясь, упрекал ее в нетерпеливости и все говорил, что отек еще не прошел.
   Но все-таки настал тот день, когда она торжествующе решила – пора. Вот теперь она выглядит так, как надо, – самый шоколад. И почему она столько времени мучилась? Надо было давно, еще в юности, сделать ринопластику, и тогда у нее не было бы и половины внутренних проблем.
   Новый нос Аделины больше не был Носом. Скорее носиком, изящно вылепленным, маленьким, слегка вздернутым – в общем, классическим носом, которым просто обязана обладать каждая девушка, претендующая на титул «красотка».
   Редакционные девицы были в восторге – они окружили появившуюся после затяжного отпуска Аду, норовили хоть кончиком пальца дотронуться до ее носа, въедливо выискивали несуществующие шрамы и в один голос убеждали, что похорошела она невероятно.
   Аделина решила на некоторое время забыть о своем редакторском статусе, о возрасте – и пуститься во все тяжкие. Она чувствовала себя шикарным автомобилем с отказавшими тормозами и ни в чем не собиралась себе, любимой, отказывать. Она будет ходить на свидания каждый день, встречаться с тем количеством мужчин, с которым пожелает.
   Начать она решила с того самого спортивного журналиста Василия, который некоторое время назад стал чем-то вроде катализатора ее сказочного преображения. Тот сразу же ее вспомнил, вроде бы даже обрадовался звонку и согласился встретиться.
   После того как десерт был уничтожен, вино выпито, а свеча на столе догорела дотла, он накрыл ее ладонь своей и сказал совсем не то, что Ада втайне желала услышать.
   – Не обижайся, но я вызову тебе такси. Мне завтра рано вставать…
   – Да ладно, ты же говорил, что в отпуске, – она была до того пьяна, что решилась уличить Василия, будто бы он был не потенциальным любовником, а законным мужем.
   – Это так, но… – его взгляд беспомощно заметался по залу. – Адка, ты хорошая баба, но прости, не в моем вкусе.
   – Да? А раньше вроде была в твоем, – она усмехнулась нахально, как человек, которому нечего терять, – ты еще сказал, что у меня громадный сексуальный нос, помнишь?
   Василий растерялся, на его лбу выступили крошечные бисеринки нервной испарины. Ада втайне получала от его дискомфорта садистское удовольствие.
   – Аделина, можно начистоту? Мы ведь люди взрослые…
   – Давай, – удивилась она. Он что, собирается признаться, что у него есть жена и пятеро по лавкам?
   – Я чуть было в тебя не влюбился, когда увидел в первый раз, – тепло улыбнулся он, – на той презентации. Мы ели шоколад, и ты сама была похожа на конфету. Ты была особенной, не такой, как все. Мне показалось, что ты похожа на грузинскую принцессу.
   – Я даже не грузинка, – пробормотала она, – но что изменилось сейчас?
   – Не знаю, – пожал плечами он, – ты выглядишь совсем по-другому. Понимаю, что это глупо, ведь мы говорим всего лишь о внешности. Но теперь ты обыкновенная темноволосая Барби, каких в Москве толпы.
   – Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Ада. – Тебе кажется, что новый нос меня… изуродовал?
   – Мне не кажется, – печально покачал головой Василий, – Адочка, на твоем месте я бы подал на этого хирурга в суд.
   Распрощались они сухо. В дверях он долго мялся, оправлял галстук, встряхивал совершенно сухим зонтом – ему было неловко оставлять ее обиженной. Но Аделина попрощалась со спокойной улыбкой, подставила щеку для поцелуя. Она и не думала обижаться. Скорее пребывала в недоумении.
   – Дурак он что ли? – вслух сказала она, когда за Василием наконец захлопнулась дверь.
   Может быть, он и был дураком, но с тех пор ее триумфальная личная жизнь словно покатилась с ледяной горки под откос. Это было странно, невероятно, немыслимо, но мужчины больше не пытались сблизиться с экзотической черноволосой незнакомкой. На презентациях к ней подходили разве что ради деловой беседы, ей перестали сигналить автомобили, а старший менеджер Геннадий, который уже несколько лет питал к ней тайную слабость, вдруг ни с того ни с сего переключился на Аделинину секретаршу Нинон.
   С тех пор прошло четыре года. Ада по-прежнему живет в Сокольниках, одна. Первое, что замечают гости, впервые попав в ее квартиру, – это огромный фотопортрет, висящий над обеденным столом. На фотографии – Аделина «старого образца», молоденькая, улыбающаяся, с ямочками на щеках, растрепанными кудряшками и… Носом. Впрочем – вот странно – Носа гости обычно не замечают. Смотрят на фотографию, улыбаются молодой Адочке и, умильно покачав головой, говорят:
   – А какая же ты все-таки в молодости была хорошенькая!
* * *
   И вот наступил наконец день, когда помощница Каховича Жозефина обзвонила нас с целью назначить точную дату операции.
   Нам с Ксенией предстояло измениться в один день – четырнадцатого июня. Наташа же ложилась в клинику на два дня позже – и все из-за своей привередливости. Дело в том, что в клинике Каховича была только одна палата класса люкс, которая представляла собой стометровое трехкомнатное пространство с двуспальной кроватью, мини-баром, холодильником, огромным плазменным экраном, мебелью в стиле ампир и космической душевой кабинкой. И надо же какая незадача – в начале июня VIP-палата была занята какой-то отчаянно боровшийся со старением поп-певичкой, в очередной раз латавшей отметины времени и бессонных разухабистых ночей.
   Нам досталась уютная чистая комнатка с персиковыми обоями, трогательными тюлевыми занавесками в рюшах и одной прикроватной тумбочкой на двоих. Разложив нехитрые пожитки по полкам и подоконнику, мы уселись каждая на свою кровать и с любопытством друг на друга уставились. Что дальше-то будет? Чем нам занять этот бесконечно длинный вечер?
   Завтра в восемь утра меня увезут в операционную, потом настанет и Ксюшин черед.
   Почему-то нам было необоснованно весело. Нервозная адреналиновая беззаботность – мы хохотали над плоскими шутками с последней страницы газеты «Комсомольская правда», Ксения рассказала мне о том, как в пятнадцать лет она глупо потеряла невинность в автомобиле подвыпившего одноклассника. Я, в свою очередь, наконец, выпустила на волю историю о Георгии, немного сгладив углы – почему-то захотелось произвести на нее впечатление. В глубине души я понимала, что это глупо – повышать свой престиж за счет призрака бросившегося тебя мужчины.
* * *
   А в соседней палате проживало некое гуманоидное существо. Мы с Ксенией столкнулись с ним, когда вышли размяться в коридор. Надо сказать, коридоры клиники пластической хирургии – не самое лучшее место для релаксационных прогулок. Хотя, может быть, кого-то и бодрит, когда мимо с видом самым независимым деловито идут перебинтованные мумии, девушки со страдальческим выражением лица и гипсовыми повязками на носу, фиолетовые от синяков постбальзаковские дамы (после круговой подтяжки лица человек похож на запойного алкоголика).
   Но то существо любой мумии могло дать сто очков вперед.
   Судя по всему, принадлежало оно к женскому полу. Во всяком случае, на существе был весьма кокетливый цветастый халат, из-под которого торчали стройные бледные ножки. Но лицо… Это надо было видеть своими глазами. Один глаз находился выше другого сантиметра как минимум на два, губы расползлись в стороны, будто бы кто-то невидимый удерживал их двумя пальцами, неестественно сплющенный нос перекосило на одну сторону, градуированная стрижка не могла скрыть просвечивающих залысин на висках.
   Впервые увидев это, мы с Ксенией, не сговариваясь, взялись за руки и отступили в сторону. Гуманоид, проходя мимо, смерил нас хмурым, тяжелым взглядом, от чего по моему телу пробежала волна ледяных мурашек, хотя раньше я никогда на слабые нервы не жаловалась.
   Потом, вернувшись в палату, мы, конечно, поделились впечатлениями.
   – Наверное, это жертва страшной авиакатастрофы, – прошептала Ксения, – бедняжка…
   – Или пожара, – мрачно вздохнула я, – представляешь, что она чувствует, когда видит нас, пришедших исправить какой-нибудь единственный изъян?
   – Да, так можно и комплекс вины заработать, – вздохнула Ксюша.
   Однако не прошло и суток, как мы узнали, что устрашающий гуманоид не был фигурантом ни авиакатастрофы, ни пожара первой категории сложности. Существо, которое звали Любой, – всего лишь жертва неудачной пластической операции.
   Люба сама пришла к нам в палату – смущаясь, попросила что-нибудь почитать. Первым моим импульсом, когда я увидела ее на пороге, было захлопнуть дверь и трижды перекреститься. Но она смотрела так жалобно…
   – Проходите, – сглотнув, предложила я.
   – Алис, кто там? – Ксения села на кровати и, увидев гуманоида, тихо охнула.
   – Добрый вечер, – голос у существа был мелодичный, приятный, – не бойтесь, я не персонаж фильма «Чужие».
   Надо же, подумала я, она еще умудряется шутить.
   – Я Люба. Любовь Морякова.
   – Алиса Ермакова, – собрав силу воли в кулак, я улыбнулась.
   – Ксения… Пароходова, – она словно перед учительницей отчитывалась.
   – Я Морякова, ты Пароходова, а вместе мы оказались на одном дырявом плоту, – усмехнулась она. – Повезло вам, вдвоем лежите. А ко мне никого не селят, что неудивительно. Я и сама себя не особенно жалую. Зеркал в моей палате нет.
   Мы с Ксюхой переглянулись. Слишком уж это тяжело – выслушивать чужие исповеди.
   – Вот, возьмите, – я протянула ей свежий «Космополитен», – можете не возвращать, мы уже прочитали.
   Я знала, что травмы не заразны, но ничего не могла с собой поделать. Мне хотелось, чтобы существо поскорее ушло к себе в палату. Лишком уж тяжелое впечатление производила эта Люба.
   И она меня, не будь дурой, поняла. Поникла, поблагодарила за журнал, суетливо засобиралась.
   Но в Ксении внезапно проснулась мать Тереза.
   – Люба, а не хотите выпить с нами чаю? У нас тортик есть, вафельный…
   – Я? – удивился гуманоид.
   За Любиной спиной я отчаянно мотала головой и жестикулировала, тщетно обращаясь к здравому смыслу подруги. Неужели она сможет весело хрустеть шоколадными вафлями в присутствии этой… хм… женщины?
   – Я бы с удовольствием… – нерешительно согласилась Люба. – Скучно мне, хоть вой.
   – Вас никто не навещает? – Ксения засуетилась возле чайника, а я молча уселась на свою кровать, стараясь не встречаться с гуманоидом взглядом.
   – Я из Твери. Муж работает, далеко ему сюда мотаться. А родителей лишний раз расстраивать не хочу, они и так со мною натерпелись.
   – Что же с вами произошло? – бестактно поинтересовалась я.
   Ксюша бросила в мою сторону исполненный укоризны взгляд. Хотя я видела, что ей самой жуть как любопытно задать этот вопрос.
   – Внезапный выброс мочевины в кору головного мозга, – хмыкнула Люба, – как в простонародье говорят, моча в голову ударила.
   – Это как? – Ксения разлила по казенным чашкам с отбитыми ручками элитный зеленый чай с жасмином, который принес ей Даррен.
   – А так. Решила красавицей заделаться, идиотка. Нос мне не нравился, слишком толстый был. Я бы теперь все отдала, чтобы выглядеть, как раньше.
   – Так вы… не были в автокатастрофе?
   – Нет, сама постаралась. Накопила денег, нашла клинику, хирурга. Сэкономить решила. В московских известных клиниках дорого. Вот я и подумала, что прооперироваться можно и у нас. Тем более что доктор попался такой обаятельный.
   – Неужели… Вас так доктор изуродовал? – ахнула Ксюша.
   – Я и сама сначала не поняла, что произошло. У меня была серия операций, долго лежала. Подтяжка лица, нос, губы… Ничего вроде не болело, швы заживали хорошо. Все лицо было перебинтовано, и я чувствовала себя такой счастливой… Пока не настал день, когда сняли повязки.
   Мы потрясенно молчали. О тортике и думать забыли.
   – То-то я думала – почему мне не хотят зеркало давать? Врач говорил, что надо подшлифовать швы, анестезиолога позвал… Мне это показалось подозрительным. Я отпросилась в туалет, раздобыла пудреницу… Потом пришлось корвалолом откачивать.
   – И что дальше? – прошептала Ксюша. – Он хотя бы возместил моральный ущерб?
   – Ага, трижды возместил, – усмехнулась Люба. С ее губами усмехаться было не так-то легко. Во всяком случае, смотрелось это жутковато, – нашел какие-то оправдания. Собрал консилиум липовых врачей, которые подтвердили – он сделал все, что мог. Я и так, и так с ним пыталась говорить… Мне бы хоть денег получить на переделку в Москве, ведь я последние за операцию отдавала. И журналистов привлечь пыталась, и милицию… А он на меня потом еще и в суд подал – за подрыв репутации клиники.
   – Ну ни фига себе, – протянула я.
   – Shit happens, – Люба залпом выпила чай, не притронувшись к десерту, – Кахович вот мне скидку сделал огромную. Но сказал, что все равно исправить все не получится. Не хватит тканей, – ее голос дрогнул.
   Ксения зябко поежилась.
   – Муж, когда меня увидел, в обморок хлопнулся. Я впервые видела, как он плачет.
   – Другой бы и бросить мог, – я вздохнула, вспомнив о Георгии.
   – У нас дети. Трое, – слабо улыбнулась Люба, – и потом, он все еще надеется. Я ему всю правду не говорю.
   – Сколько же вам лет? – поинтересовалась Ксюша.
   – Тридцать два.
   После того как Люба ушла, унеся с собою «Космополитен» и один из порножурналов, которые я от скуки стащила с работы, мы еще долго сидели молча и боялись взглянуть друг другу в глаза.
   Первой нарушила молчание Ксения.
   – Как ты думаешь… – она помолчала, не решаясь озвучить пессимистичные мысли, – а с нами такого произойти не может?
   – Теоретически, со всеми может, – тихо ответила я, – но мне говорили, что Кахович хороший доктор.
   – Один из лучших в Москве, – горячо подтвердила Ксюша. – Вот возьмем нашу Наташку. Она лишь бы куда точно не пойдет. У нее ведь есть деньги и в Швейцарии операцию сделать, и в Америке. Да и меня Даррен мог в Америку позвать.
   – Нам волноваться нечего, – все больше волнуясь, сказала я.
   – Точно. Любе просто не повезло, она – исключение из правил.
   – Потом мы еще будем смеяться, вспоминая этот разговор.
   – Да…
   Мы немного помолчали.
   – Знаешь, что мне сейчас больше всего хочется? – призналась я.
   – Что?
   – Послать всех к чертовой матери, собрать вещи и свалить отсюда. Только меня и видели!
* * *
   В ту ночь мне все равно не удалось бы уснуть – от переизбытка впечатлений и надежд.
   О чем думают неуверенные в себе особы в бессонную ночь перед самой роковой переменой в жизни? Понятное дело – о беспардонно бросивших их мужчинах.
   На соседней кровати мирно посапывала Ксения – кажется, она даже умудрялась кривить губы в беспечной ангельской улыбке. Ей хорошо – за порогом клиники ее ждет влюбленный взволнованный Даррен с миллионным контрактом в руках.
   А я ворочалась с боку на бок и вспоминала Георгия.
   Ему не должна была понравиться такая девушка, как я.
   У меня не было шансов сойтись с таким мужчиной.
   И тем не менее мы были вместе – целых полгода.
   Георгий, Георгий… Зеленоглазый метросексуал и лейбломан с врожденными склонностью к гедонизму (а также моральному садизму, как потом выяснилось) и помешанности на тряпье. Когда он возвращался из очередного бутика, увешанный пакетами, с горящими глазами и виноватой улыбкой на лице, я ему говорила: «В нашей паре ты – блондинка». Его расточительность меня забавляла.
   Только он мог носить норковое пальто с золотыми кедами и не выглядеть при этом как голубая проститутка. Только на нем выбеленные у виска прядки смотрелись очень даже мужественно. Только он раз в неделю ходил на маникюр, через день в солярий и раз в месяц – на пилинг к косметологу и при этом был стопроцентным мужчиной, просто-таки концентрацией тестостерона.
   Ровесники, москвичи, оба Овны – мы жили в параллельных мирах, полярно заряженные частицы, которым никогда не суждено было встретиться. И тем не менее…
   Познакомились мы в дорогом косметическом магазине на Арбате. Обычно мимо таких лавчонок я проходила, даже не покосившись в сторону уставленных флакончиками витрин. Единственным косметическим агрегатом, прижившимся на полке моей ванной комнаты, был дешевый детский крем советского производства – им я иногда смазывала руки и лицо. В ароматный рай в миниатюре я зашла по ошибке, перепутав его с аптекой, – срочно понадобился пластырь. Прихрамывающая, оставляющая за собою грязные следы, с болезненно искривленными губами и растрепанной челкой, я, не глядя, толкнула золотистую дверь и в первый момент даже попятилась. Я словно в сказку попала, в волшебный дворец загадочной принцессы. Полы благородно отливали бронзой (что за странный материал – ну не могли же они выложить пол драгоценными камнями? Или могли?), стены были зеркальными, витрины – перламутровыми, продавщицы – такими красивыми, что хотелось зажмуриться. А запах… Мои одноклассницы и соседки по коммуналке пользовались духами – по их словам, французскими и очень даже дорогими. Но в тот момент я поняла, что флаконы, которыми они так гордились, в этом месте едва ли сошли бы за туалетный освежитель воздуха. Корица, кориандр, лилия, свежайшая утренняя роза, тонкая весенняя мимоза и еще что-то, не менее волшебное. Несколько секунд – и я так разомлела, что даже забыла о стертой ноге. Из блаженного дурмана меня выдернул весьма неприветливый голос:
   – Вам что-то надо?
   – Что? – я испуганно обернулась.
   Гнусавый голос принадлежал одной из красоток-продавщиц. Говорят, что природа справедлива и никогда не бывает на все сто процентов щедра. Если человеку повезло с экстерьером, то следует искать изъян где-то на теневой стороне (по распространенному мнению – в области интеллекта). А вот в данном случае принцессе достался квакающий голос.
   – Что вы хотели? – наседала она.
   – Да ничего… – обычно я перед такими хамками не теряюсь, но тут что-то на меня нашло, – мне бы пластырь просто…
   – А шампанского не налить? – хмыкнула дылда. – Давай, проваливай отсюда! А то тревожную кнопку нажму.
   Вздохнув, я повернулась к двери. Мои уши горели, как будто их облили кипятком, а ответное хамство застряло в горле тугим комком.
   Вот тогда-то и случилось чудо – совершенно нетипичное для такого индифферентного и жестокого города, как Москва.
   – Девушка, а почему вы позволяете себе так разговаривать с покупателями? – раздался мягкий мужской голос за моей спиной.
   Вежливый голос, теплый, но все же была в нем некая скрытая угроза, заставившая продавщицу сбавить тон и завилять воображаемым хвостом.
   – Простите. Но это же… Вы сами не видите? – она заискивающе хихикнула. – Чем могу вам помочь? У нас появился новый крем для бритья с эффектом лифтинга.
   – Знаете что, дорогая… Как вас там?
   – Эсмеральда, – услужливо подсказала она.
   – Сомневаюсь, вы больше похожи на Таньку или Наташку. Так вот, я хожу в ваш магазин со дня открытия. Каждую неделю трачу здесь крупную сумму. Но я не намерен терпеть, чтобы в моем присутствии сотрудники магазина вели себя как рыночные хабалки. Так что обязательно позвоню вашему руководству и предложу ему выбор – либо я, либо вы. Это все.
   Я мысленно зааплодировала.
   Принц-спаситель догнал меня у двери, а Эсмеральда (Танька? Наташка?) проводила нас затравленным взглядом.
   – Вы расстроились? – спросил он, когда мы оказались на улице.
   Я потерла ладонью кончик покрасневшего носа.
   – Не очень. Но все равно спасибо вам.
   – Меня зовут Георгий, – улыбнулся он.
   И я, обычно ни перед кем не тушующаяся, смутилась. Хотя неудивительно – он был обладателем редкой, почти неприличной для мужчины красоты. Я таких мужчин видела разве что в кино.
   – А меня Алиса.
   – Алиса в стране чудес, – а какие замечательные ямочки плясали на его щеках! И как красиво контрастировали они с двухдневной небритостью! – Ну и что, Алиса, мне с вами делать?
* * *
   Потом я спрашивала его: зачем? Зачем ты это сделал, ведь я ни за что не поверю, что оказалась в твоем вкусе? А Георгий говорил:
   – У тебя было такое лицо… Как будто бы ты попала в пиратскую пещеру с награбленным богатством. И еще меня взбесила продавщица. Да кто она такая! Обычная проститутка из какой-нибудь Мухосрани. Приехала несколько лет назад, купила каблуки и думает, что стала лучше всех. Конечно, я не собирался за тобой ухлестывать. Думал, забавно будет выручить девчонку… А потом… Сама знаешь, само собой получилось.
   «Само собой получилось» в тот же вечер на заднем сидении его BMW. Георгий решил играть в благородство до самого конца и довез меня до дому. А может быть, ему просто время надо было убить. В любом случае, когда я уже собиралась прощаться, он перегнулся через меня в поисках упаковки с визитками: хотел непонятно зачем оставить свой телефон.
   Он носил волосы до плеч – локоны так красиво завивались. За годы совместной жизни я так и не поняла, даровало ли это богатство природа или модный стилист, вооруженный жидкостью для химической завивки.
   Один из локонов полоснул по моей щеке – настоящий шелк. Инстинктивно я подалась вперед и ткнулась губами в его ухо.
   Георгий удивленно обернулся, несколько секунд изучающее на меня смотрел, а потом…
   Одним незаметным движением он перетащил меня назад. Была ранняя весна, и Георгий долго и нервно путался в грязноватых полах моего пальто. Я не думала, что невинная прогулка по Москве может обернуться эротическим приключением, поэтому оделась как капуста – под пальто был свитер, под свитером – футболка, а под ней – лифчик, весьма застиранный. К тому моменту как Георгий добрался до трусов, на его лбу блестели крохотные бисеринки пота. Сам он раздеваться не стал – я только услышала короткий вжик молнии ширинки и сразу же почувствовала его в себе.
   Его страсть была похожа на июньскую грозу – такая же агрессивная и торопливая, оставляющая красноватые вмятины на бедрах и красноречивые синяки на шее. Никогда раньше я не позволяла мужчинам так с собой обращаться. Нет, я не неженка, но и «следов любви» терпеть не могу. Мое тело всегда было гладким и белым, мне все казалось, что наличие бурых отпечатков пальцев на груди и укусов на бедрах опускает меня на иной уровень доступности. Может быть, я и была девицей экстремально свободных нравов, но доступной себя не считала. Я всегда сама выбирала любовников, безжалостно отбраковывая варианты, которые мне казались недопустимыми.
   И у загульных девушек бывают свои законы комильфо.
   Я предложила подняться, Георгий, недолго поколебавшись и ненавязчиво поинтересовавшись ассортиментом моего холодильника, согласился. Не знаю, что его заинтересовало больше – наличие свежего бородинского хлеба и консервированного тунца или перспектива продлить удовольствие от общения со мной.
   За несколько лет самостоятельности я привыкла к убогой обстановке своего жилища и успела забыть, какое удручающее впечатление производят на стороннего наблюдателя облупившаяся желтая штукатурка, сальные обои и бугрящийся линолеум. Когда-то я и сама ахнула, увидев это великолепие. А ехидный менеджер из агентства недвижимости еще имел наглость усмехнуться:
   «А что вы за такие деньги хотели? Считайте, что предлагаю вам дворец. Если найдете что-то лучшее, с меня сто баксов, договорились?»
   Георгий выглядел смущенным, сидел на самом краешке стула, как будто бы боялся, что бедность заразна. Наскоро расправился с импровизированным бутербродом, залпом выпил чай и скомкано попрощался, из вежливости записав мой телефон на каком-то старом чеке.
   Я понимающе улыбнулась. Мужчины, которые носят такие рубашки, ездят на таких авто, пахнут не потом, а лавандой, никогда не связываются с девушками моего типа. Это закон природы.
* * *
   А на следующее утро он позвонил и предложил съездить в Коломенское. Глупая попытка абстрагироваться от загазованного города. Притвориться, что попахивающий бензином городской парк – это настоящая природа и есть.
   Я удивилась, конечно, но в глубине души возликовала. Ну надо же, чего только на свете не бывает. Оказывается, и Алиса может еще на что-то сгодиться, даром что не красится, одевается как попало и бреет ноги от случая к случаю. «Значит, что-то во мне есть, – самовлюбленно решила я, – такой мужик, как он, может получить любую. И раз он выбрал меня…»
   Я играла роковую женщину, курила «Беломор», смеялась басом, купила у арбатских бабок вязанную черную шаль – мне казалось, что она придает моему облику что-то богемное.
   И только потом, анализируя наш, к тому времени бесславно погасший роман поняла: основным мотивом Георгия была жалость. Обычно жалость возбуждает женщин, на этом строится большинство семей, где муж – безнадежный алкаш, а жена – труженица с потухшими глазами и выступающими от тяжелой работы венами. А тут наоборот вышло – в шикарном бутике перед ним предстала угловатая бледная девочка в дешевом пальто, и что-то щелкнуло в его сердце. Затеплился разгорающийся огонек жалости, захотелось обогреть никчемное создание.
   
Купить и читать книгу за 39 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать