Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Левиафан шагает по земле

   Подлинные и мнимые реалии XX века, времена, события и исторические персонажи причудливо переплетены в трилогии Майкла Муркока «Кочевники Времени». Полковник британских колониальных войск Освальд Бастейбл вместе с китайским генералом Шень Хао, террористом Руди Дучке и бывшим спикером Государственной Думы Владимиром Ильичом Ульяновым сбрасывают с дирижабля атомную бомбу на Хиросиму. Рональд Рейган с водяным пистолетом командует отрядом американских скаутов, полчища африканских последователей учения Ганди во главе с Майклом Джексоном завоевывают Соединенные Штаты Америки, а вождь украинских повстанцев комбриг Махно борется против культа личности Стального Царя – Иосифа Виссарионовича Джугашвили.


Майкл Муркок Левиафан шагает по земле

Предисловие

   Дед мой, умерший сравнительно молодым – во время Второй Мировой войны он добровольцем отправился на фронт, был тяжело ранен и больше не оправился – к концу жизни становился все более замкнутым и все враждебнее относился к людям, так что когда после его кончины наследники обнаружили между прочими вещами, оставшимися после него, маленький стальной ящичек, у них не возникло никакого любопытства. Как они предположили, там хранились бумаги мизантропа. Ключа от этого ящичка они не отыскали и со временем о шкатулке, так и не открывшейся, попросту позабыли. Так и пролежала шкатулка почти пятьдесят лет в мансарде нашего йоркширского дома и, без сомнений, находилась бы там и до сей поры, если бы я не обнаружил ту самую рукопись, которую опубликовал несколько лет назад под заглавием «Повелитель Воздуха». После появления книги в печати я получил множество интересных писем от людей, спрашивающих меня, не сочинил ли я попросту всю эту историю или же действительно нашел рукопись таким образом, как описываю в книге. Я полностью уверен в рассказе Бастэйбла (и моего деда), хотя зачастую встречал то же непонимание, что и дед, когда тот пытался уверить людей в правдивости своей истории. Невольно мысли мои то и дело обращались к таинственному исчезновению молодого человека, после того как он провел столько часов на Роув Айленде в беседе с дедом. Как выяснилось, вскорости мне предстояло получить наилучшие доказательства истинности того, что писал дед (если даже не правдивости самого Бастэйбла).
   Прошлое лето я провел в Йоркшире, где, кроме долгих прогулок и бесконечных партий в гольф, делать решительно нечего. Я принялся разбирать имущество, оставшееся после деда. За этим занятием я и наткнулся в конце концов на железную коробочку, которую некогда сунули в угол под крышей на одной из многочисленных мансард дома. Коробочка находилась позади истлевших останков волчьего чучела, которое в детстве нагоняло на меня столько ужаса – может быть, именно поэтому я никогда прежде и не находил этого ящичка. Я отодвинул бедного зверя в сторону, и он, казалось, поглядел на меня разнесчастными пыльными глазами, прежде чем медленно опрокинуться на бок и с приглушенным стуком рухнуть на пачку пожелтевших газет – фантазия другого моего родственника, который по непостижимой причине считал необходимым сохранить их. Чучело волка как будто охраняло таинственную шкатулку с начала времен, и у меня возникло такое чувство, будто я вторгаюсь в священные области, подобно алчному археологу викторианской эпохи, раскапывающему гробницу фараона.
   Ящичек оказался примерно восьми дюймов в ширину и двадцати в длину и был сделан из толстой стали. Снаружи его немного тронула ржавчина, но замок и не подумал поддаться, когда я его потряс. Я перевернул весь дом вверх дном в поисках ключей, которые подошли бы к этому замку, и нашел почти двадцать, но ни один не хотел открывать. Между тем мое любопытство возросло настолько, что я притащил шкатулку в мастерскую, где и попытался вскрыть ее. Но все, чего я добился, были две сломанные отвертки и погнутая пила. В конце концов мне пришлось звонить в Лидс слесарю и просить его помочь мне открыть эту штуку. Между тем я успел прийти к пессимистическому предположению, что в таинственной шкатулке содержится несколько совершенно бесполезных ценных бумаг или же вообще ничего. При этом я слишком хорошо знал, что не найду себе покоя, прежде чем она не будет открыта. Наконец слесарь явился. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы вскрыть ящичек.
   Я отлично помню его саркастический взгляд, когда содержимое тайника явилось на дневной свет – впервые за минувшие шестьдесят лет. Слесарь, очевидно, думал, что я напрасно потратил свои деньги, поскольку внутри находилось отнюдь не утерянное фамильное сокровище, но всего лишь стопка плотно исписанных листков, тронутых тлением. Почерк принадлежал не моему деду, и я ощутил смутное разочарование, поскольку, очевидно, надеялся обнаружить сведения, проливающие свет на приключения Бастэйбла и моего деда после того, как последний отправился в Китай на поиски Долины Утренней Зари, где предполагал найти своего таинственного путешественника по времени.
   Уходя, слесарь бросил на меня сочувственный взгляд и сказал, что фирма пришлет мне счет; на это я вздохнул, приготовил себе кофе и принялся перелистывать странички.
   И только тут я понял, что обнаружил нечто куда более существенное (и, как потом выяснилось, куда более удивительное!), чем предполагал – поскольку эти листочки содержали заметки самого Бастэйбла! В рукописи содержался отчет о его приключениях после того, как он расстался с моим дедом, – сошедший с его собственного пера! Здесь имелась также краткая записка:
   Муркок, надеюсь, что Вы получите это послание. Делайте с ним, что хотите. Я хочу еще раз попытать счастья. Если и эта попытка окончится крахом, то сомневаюсь, что у меня достанет сил продолжать мою жизнь (если это вообще моя жизнь).
Сердечно Ваш Бастэйбл.
   К рукописи прилагалось несколько листков, исписанных размашистым почерком моего деда; я включаю их в общий текст, поскольку они являются его первым фрагментом.
   Вступительная часть говорит сама за себя. Мне оставалось добавить лишь немногое. Читайте и делайте собственные выводы относительно правдивости нижеизложенного.
Майкл Муркок
Лэдбрук Гроув.
Сентябрь 1973 г.

В поисках Освальда Бастэйбла

   Если бы мне когда-нибудь довелось писать отчет о путешествии, то уверен: какими бы удивительными ни были описываемые события, у меня никогда не возникло бы столько трудностей при опубликовании, какие постигли меня при попытках отдать в печать удивительный рассказ Освальда Бастэйбла о его путешествии в 1973 год. Необычное, как правило, не выводит людей из себя, если только оно преподнесено в надлежащем контексте. Книга, описывающая открытие в Тибете расы четырехногих трехглазых людей, обладающих чрезвычайно развитым интеллектом и сверхъестественной силой, получила бы одобрительный прием у большей части читающей публики. Если бы я преподнес историю Бастэйбла как роман, то уверен, критики хвалили бы мою достойную внимания фантазию, а широкая публика проглотила бы его в убеждении, что за свои добрые денежки получила увлекательное чтиво – чтобы тотчас позабыть о нем.
   Возможно, именно так мне и следовало бы поступить, но я, быть может неразумно, был убежден в том, что мой долг – опубликовать рассказ Бастэйбла в том виде, в каком он был мне преподнесен.
   Если бы я хотел заработать на своей писанине деньги, то мне пришлось бы нашпиговать книгу сенсационными анекдотами о своем путешествии в Китай – Китай, раздробленный как внешними, так и внутренними распрями; Китай, где истинную законность можно найти только в областях, управляемых чужеземными державами; где революционеры самого разного толка и пророки самых причудливых политических и религиозных направлений постоянно оспаривают друг у друга право идеологического господства над той или иной областью обширной и древней страны. Однако цель моя вовсе не в том, чтобы вытрясти из истории Бастэйбла как можно больше денег. Я полагаю, что мой долг – сдержать слово и сделать все от меня зависящее, чтобы сделать доверенную мне историю достоянием широкой общественности.
   И вот, когда я с известным облегчением возвратился в Англию, я куда более оптимистично гляжу на шансы Китая собственными силами преодолеть хаос и чужеземную эксплуатацию. Революция имела успех, последние маньчжуры[1] свергнуты, создана республика под руководством Сунь Ятсена[2], который производит впечатление разумного и умеренного вождя; человека, который явно многое усвоил из политической истории Европы, однако не довольствовался тем, что просто имитировал обычаи Запада. Возможно, теперь для Китая возникла надежда.
   Однако в мои задачи не входит рассуждать о политическом будущем Китая. Я должен описать свое путешествие в Долину Утренней Зари, которое предпринял, имея в своем распоряжении лишь достаточно мутное описание Бастэйбла. Я выяснил, что она находится где-то в провинции Шаньдун к северу от Вэйчана. Мой план заключался в том, чтобы как можно более коротким путем добраться до Шаньдуна, а затем углубиться внутрь страны. Я сверился со всеми атласами и географическими описаниями, переговорил с миссионерами, работавшими в той части Китая, и в конце концов получил довольно точное представление о том, где я могу отыскать долину – если она вообще существует.
   И все же меня преследовал известный страх перед такой экспедицией, которая будет, вероятно, довольно долгой и напряженной. Хотя я совершенно поверил Бастэйблу, у меня не имелось ни малейшего доказательства, могущего подвести практическую базу под мою теорию о том, что он действительно возвратился в Долину Утренней Зари, где в 1973 году генерал Шоу, Повелитель Воздуха, создал утопический город под названием Цзин Цзян Та-Цзя (в приблизительном переводе: Город Восходящего Солнца). Даже если Бастэйбл действительно отправился туда (и ничего там не нашел), он вполне мог уже исчезнуть в просторах азиатского континента и с тем же успехом погибнуть в одной из локальных войн или во время беспорядков, постоянно сотрясающих эту нищую, разобщенную страну.
   Поэтому я продолжал вести обыденную жизнь, а удивительную историю Бастэйбла отодвинул в самый дальний угол, хотя, в полном согласии с данным обещанием, продолжал отсылать оригинальную рукопись следующему издателю, как только она возвращалась с отказом от предыдущего. Кроме того, я написал два письма в «Таймс», в надежде, что мое сообщение о встрече с Бастэйблом заинтересует эту или какую-нибудь другую газету, но письма не были опубликованы, а в ежемесячных журналах, таких, как «Странд», я также не встретил понимания, хотя эти издания полны дичайших и неправдоподобнейших предсказаний насчет того, что принесет нам будущее. Я готов был отважиться и написать Уэллсу, чьи книги «Ожидание» и «Открытие Будущего» несколько лет назад произвели столько шума, однако мистер Уэллс, бывший в моих глазах чистокровным социалистом, вероятно, счел бы историю Бастэйбла слишком несогласованной с его воззрениями и так же бодро проигнорировал бы меня, как и все остальные.
   В это время до меня постепенно стало доходить, что я приобретаю репутацию забавного чудака. Согласно моим взглядам на жизнь, переносить подобную славу я мог лишь с очень большим трудом, так что в конце концов я был вынужден прийти к какому-то решению. Уже несколько месяцев я подмечал в моем лондонском клубе довольно своеобразную атмосферу. Люди, знакомые мне не первый год, казалось, избегали проводить со мной время, другие бросали на меня порой откровенно неприязненные взгляды. Но все это меня не слишком задевало, покуда один мой старый друг не открыл мне истинную причину. Он, кстати, тоже был издатель, однако специализировался исключительно на поэзии и романах, почему я никогда и не имел случая обратиться к нему с предложением напечатать рукопись Бастэйбла. Он, разумеется, знал об этом и поначалу назвал мне одного или двух издателей, которые, по его мнению, могут выказать определенный интерес. И вот он как-то раз подошел ко мне в библиотеке клуба, куда я направился после обеда, чтобы почитать с полчасика. Несколько раз отрывисто кашлянув, он привлек мое внимание.
   – Надеюсь, вы не поймете мое вмешательство превратно, Муркок.
   – Ни в коей мере, – я указал на кресло рядом с собой. – Я в действительности тоже хотел перемолвиться с вами парой слов, старый друг. У меня все еще трудности с опубликованием рукописи, о которой я рассказывал…
   Он оставил без внимания мое приглашение сесть рядом и остался стоять.
   – Как раз об этом я и хотел с вами потолковать. Намерение побеседовать с вами на эту тему возникло у меня уже месяца два назад, однако, по правде говоря, у меня нет ни малейшего представления о том, как мне сделать так, чтобы вы меня поняли. Звучит, должно быть, бессвязно… Я был бы вам более чем благодарен, если все сказанное вы поймете именно в том смысле, в каком мне хотелось бы.
   Он казался чрезвычайно смущенным и вертелся, точно школьник на уроке. Мне даже показалось, что я замечаю легкий румянец на его щеках.
   Я рассмеялся:
   – Вы меня до ужаса заинтересовали, друг мой. О чем же, в конце концов, речь?
   – Вам не следовало бы сердиться на меня… нет, у вас есть все причины на меня сердиться. Не то чтобы я думал…
   – Да говорите же, ради бога! – я отложил мою книгу в сторону и улыбнулся ему. – Мы же с вами старинные приятели.
   – Ну вот что, Муркок, я хотел поговорить насчет рукописи Бастэйбла. Целая куча людей – разумеется, прежде всего из издательской среды, в том числе довольно большое количество членов клуба – ну вот, они думают, что тот парень, что понарассказывал вам все это, попросту водил вас за нос.
   – Водил за нос? – я поднял брови.
   Он жалобно уставился в пол:
   – Если не хуже.
   – Думаю, вам лучше сказать мне прямо, что там говорилось, – я нахмурился. – Я уверен, что намерения у вас добрые, и заверяю: все, что вы скажете, не пойму превратно. Я знаю вас слишком хорошо, чтобы думать, будто вы хотите меня оскорбить.
   Он явно почувствовал облегчение, подошел ближе и уселся в кресло возле меня.
   – Итак, – приступил он, – большинство из них думают, что вы стали жертвой изрядного проходимца. Однако некоторые из них полагают, что вы немного… стали слегка эксцентричным. Вроде тех господ, что постоянно предсказывают конец света, анализируют расположение звезд и так далее. Вы, вероятно, понимаете, что я имею в виду.
   Увидев, что вместо ответа я улыбаюсь, он помрачнел еще больше.
   – Я точно знаю, что вы имеете в виду. Я сам уже принимал это в расчет. Всякому, кто никогда не знал Бастэйбла, его история должна представляться довольно бессвязной. Ну, раз уж вы упомянули о ней, – я вовсе не удивлен, что половина Лондона считает меня сумасшедшим. А почему бы людям так не думать? Я бы решил в точности то же самое, вздумайте вы прийти ко мне с историей, вроде той, что рассказал Бастэйбл. Вы проявляете по отношению ко мне исключительное терпение!
   Он слабо улыбнулся моей шутке. Я продолжал:
   – Стало быть, вы полагаете меня кандидатом в дом скорби. Ну что ж, у меня, естественно, не имеется ни малейшего доказательства, чтобы убедить вас в обратном. Если бы я только отыскал самого Бастэйбла! Тогда люди могли бы сами составить мнение касательно его истории.
   – У вас это превратилось в нечто вроде навязчивой идеи, – доброжелательно заметил мой друг. – Быть может, было бы лучше отправить всю эту историю куда-нибудь на чердак?
   – Вы правы. Навязчивая идея. Я все еще уверен, что Бастэйбл говорил правду.
   – Но как же…
   – Вы полагаете, мне следует отказаться от попыток опубликовать его рассказ.
   Искорки беспокойства мелькнули в его глазах.
   – Нет ни одного издателя в Лондоне, старина, который теперь взялся бы публиковать вашу рукопись.
   Им приходится думать о репутации. Всякий, кто за нее возьмется, тут же превратится в мишень для шуток. Поэтому у вас такие большие трудности. Откажитесь – ради вас самих, ради Бастэйбла, ради всех остальных.
   – Может быть, вы правы, – вздохнул я. – Но если бы я мог найти какое-нибудь доказательство, тогда бы вы, возможно, не стали бы смеяться больше надо мной.
   – Но как вам найти такое доказательство, которое бы убедило всех?
   – Я мог бы отыскать Бастэйбла в Китае и рассказать ему о затруднениях, которые возникли у меня из-за него. Если бы он только согласился отправиться со мной в Лондон, чтобы самому говорить с людьми! Я мог бы передать ему это дело, и пусть он сам беспокоится о рукописи. Что бы вы сказали на сей счет?
   Он пожал плечами и сделал странное движение рукой.
   – Это было бы куда лучше, чем вообще ничего.
   – Но, по вашему мнению, предпочтительнее вообще обо всем позабыть. Вы думаете, нужно спалить бумаги и тем самым оставить всю эту затею раз и навсегда.
   – Да, именно так я и считаю. Для вашей же пользы, для пользы Бастэйбла, ради всей вашей семьи. Вы тратите слишком много времени, не говоря уж о деньгах!
   – Я знаю, вы искренне тревожитесь о моем благе, – сказал я ему, – но я дал Бастэйблу обещание (пусть даже капитан его никогда не слышал) и намерен сдержать слово, насколько это в моих силах. Несмотря на все, я очень рад, что вы поговорили со мной. Для такого поступка требовалось известное мужество, и я в состоянии оценить ваши добрые намерения. В любом случае мне необходимо подумать.
   – Да, – горячо отозвался он, – подумайте еще раз, подумайте хорошенько. Нет никакого смысла продолжать сражение, раз оно проиграно, не так ли? Вы приняли все слишком близко к сердцу, Муркок. Я даже опасался, что вы вышвырнете меня вон. И были бы вовсе не так уж не правы.
   И снова я рассмеялся:
   – Но я же не настолько рехнулся, как видите. Я вовсе не утратил своего здорового человеческого рассудка. Однако, без сомнения, всякий, у кого имеется этот здоровый человеческий рассудок, сочтет меня безумным, как только выслушает. Обладаю ли я в достаточной степени здоровым человеческим рассудком для того, чтобы преодолеть свою навязчивую идею, – это уже другой вопрос.
   Он встал:
   – Давайте не будем больше об этом говорить. Могу ли я пригласить вас на глоточек спиртного?
   В тот момент было очень важно принять его приглашение, чтобы он не подумал, что я все же оскорблен.
   – Я с удовольствием выпью с вами, – ответил я. – Надеюсь, другие члены клуба не перепугаются, что я наброшусь на них с мясницким ножом, одержимый амоком!
   Когда мы покинули библиотеку, он положил ладонь мне на плечо; в его голосе звучало облегчение.
   – Я почти верю. Хотя одну или две недели назад заходила речь даже о том, чтобы сифон держать от вас на цепочке.
* * *
   После этого я еще раз возвращался в клуб, и было совершенно очевидно, что атмосфера значительно улучшилась. Именно там и тогда я решил отказаться от прямых попыток опубликовать историю Бастэйбла и принялся разрабатывать конкретный план своего путешествия в Китай.
* * *
   Солнечным осенним днем я стоял в бюро «Пиренейско-Азиатской пароходной компании» и заказывал место на ближайший рейс «Матушки Ганга». Этот пароход, как я имел случай заметить, не был гордостью компании, однако именно он первым отправлялся на Вэйхай – город, расположенный на побережье той части Шаньдуна, которая с 1898 года находилась под британским правлением. Единственно разумным шагом я счел начать мое путешествие в относительно дружественной области, где я мог бы получить подробный совет и, прежде чем углубляться в дебри страны, обзавестись помощниками.
   На «Матушке Ганга» у меня было много времени для размышлений. Она была очень старым кораблем и за свою долгую жизнь пришла к выводу, что нет на свете ничего настолько неотложного, чтобы спешить и суетиться. Она делала остановки в каждой встречной-поперечной гавани – выгрузить часть фрахта, взять на борт что-нибудь новенькое, поскольку не являлась пассажирским кораблем в полном смысле слова. Это был сухогруз, который иногда брал на борт пассажиров. В высшей степени объяснимо, почему она стремилась избавиться от части своего груза (с моей точки зрения, абсолютно бесполезного), однако с большим трудом я брал в толк, почему в этих маленьких безрадостных портах местные торговцы были готовы обменивать на это барахло вполне ценные вещи.
   Я подготовился к тому, что путешествие предстоит долгое, и большую часть времени занимался тем, что работал над своим планом и проглядывал стенографическую запись – не обнаружу ли там чего-нибудь такого, что могло бы дать ключ к загадке теперешнего местонахождения Бастэйбла. Нашел я весьма мало. С корабля я сошел на берег в отличной форме (благодаря привычке делать гимнастику каждый день); я отдохнул и с готовностью ждал предстоящих мне невзгод.
   К лишениям я себя подготовил; однако чего я совершенно не ожидал, так это встретить в сравнительно малозначительной части Китая такую красоту и разнообразие. Прелесть этой земли успела очаровать меня, едва я вышел на палубу, чтобы проследить за тем, как выгружают мой чемодан. От увиденного захватывало дух.
   Бледно-голубое небо висело над городом, где преобладали красные, золотые и белые цвета, – причудливое чередование старинных китайских пагод и современных европейских построек. Но даже новомодные здания в сказочном освещении приобретали какое-то удивительное очарование, поскольку были сооружены из местных пород камня, в котором поблескивали частицы кварца. Над гаванью, где многие торговые общества имели дочерние предприятия и склады, господствовали европейские строения; мачты с флагами двадцати различных западных государств поднимались по холму вверх, к раскинувшемуся там городу; наименования торговых фирм, написанные на их родных языках, часто повторялись тут же китайскими иероглифами; все это светилось черным, серебряным, багряным.
   Китайские служащие в просторных развевающихся одеждах с трудом проталкивались среди потных, почти голых кули, среди британских и китайских полицейских, солдат и европейцев в белых костюмах, моряков из дюжины различных стран. Все они смешивались в толпе вполне непринужденно и без видимых признаков взаимной неприязни, в одно – как мне, новичку в этих краях, показалось – огромное фантастическое поле игроков в регби.
   Как только я покинул корабль, меня тотчас же взял на буксир китайский мальчонка с косичкой; он проводил меня сквозь толпу, привел для меня рикшу и так усердно принялся усаживать меня и устраивать мой багаж, что плетеное ивовое сиденье закряхтело. Я вложил в его протянутую руку чаевые – довольно умеренные, как мне показалось, однако мальчик выглядел чрезвычайно обрадованным, поскольку широко улыбнулся и несколько раз поклонился, приговаривая «благослови бог, благослови бог», после чего по-китайски растолковал рикше, что я желаю быть доставленным в отель, рекомендованный компанией морских перевозок как лучший в Вэйхае.
   Рикша дернулся и двинулся вперед. Лишь несколько минут спустя я с удивлением обнаружил, что мою повозку тащит хрупкая девушка никак не старше шестнадцати лет. Провозя меня по оживленным узким улочкам города, она развивала значительную скорость. Таким образом, я добрался до отеля за двадцать минут, где девушка меня и высадила.
   И снова деньги были приняты с восторгом, граничащим с эйфорией, и тогда мне пришло на ум, что я, вероятно, чересчур великодушен и что в Шаньдуне хватит совсем незначительной суммы, чтобы довольно долго вести жизнь среднего китайца.
   Отель был лучше, чем я мог надеяться, сервис – превосходным, а обстановка – довольно современной. Приятные комфортабельные комнаты выходили в экзотический китайский садик, полный изящных маленьких статуй, роскошных пестрых цветов и листвы двадцати различных оттенков зеленого. Все это чрезвычайно напоминало картину кисти не лишенного фантазии художника-символиста. Цветы источали душистый аромат, особенно сильный утром и вечером. Электрическая вентиляция (приводимая в движение током недавно построенной станции, принадлежащей также отелю) охлаждала помещения, жалюзи на окнах позволяли избегать близкого знакомства с особо крупными насекомыми. Мне было жаль, что я проведу в отеле лишь короткое время.
* * *
   На следующее же утро после прибытия я нанес визит британскому консулу, молодому Шнёзелю, отпрыску одной из лучших британских семей. Несколько расслабленный и франтоватый, он производил такое впечатление, будто Китай и все китайское надоело ему до смерти; однако его советы показались мне разумными. К тому же он познакомил меня с одним из местных коммерсантов, который постоянно предпринимает торговые поездки в глубь провинции и готов за заранее оговоренную сумму сопровождать меня до самой Долины Утренней Зари.
   Этот высокий, немного сутулый китаец средних лет держался с величайшим достоинством и умел даже в простом хлопчатобумажном костюме самого обычного покроя производить такое впечатление (во всяком случае, у меня), что далеко не всегда был обыкновенным торговцем. Я непроизвольно подумал о европейских аристократах, в стародавние времена промышлявших торговлей и авантюрами. Действительно, вскоре выяснилось, что мистер Лу Кан-фон чрезвычайно хорошо владеет французским и английским, сносно – немецким, может объясниться на испанском и голландском. Я также узнал, что он порядочно знает японский. Кроме того, он довольно много читал на всех этих языках и куда лучше был подкован по части литературы, чем я (за исключением английской). Он рассказывал, что был воспитан одним европейским миссионером, который передал ему немало из своих знаний; однако я нашел это объяснение недостаточным. Тем не менее, вынужденный к вежливости, я не стал доводить до его сведения мое мнение. Я считал его либо утратившим свою честь аристократом (возможно, из Пекина) или младшим сыном какой-нибудь знатной, но обедневшей семьи. Придворные интриги маньчжуров и их приверженцев были теперь слишком хорошо известны, и вполне могло статься, что какое-то время он играл в Пекине значительную политическую роль, но потерпел поражение и скрылся. Что ж, если он желал сохранять в тайне свое прошлое или местонахождение, меня это совершенно не касалось. Я испытывал только облегчение от того, что мне предстоит путешествовать в обществе образованного человека, говорящего по-английски почти так же бегло, как я сам (я уже начал было мучиться вопросом, как в дебрях Китая буду объясняться с проводником, ибо мои познания в кантонском диалекте, мягко говоря, никогда не были обширными).
   Мистер Лу сообщил мне, что его маленький караван покинет Вэйхай только через несколько дней. Я с удовольствием провел остаток недели в городе и потратил время (как мне казалось) не без пользы. Я настойчиво наводил справки о всяком, кто носил имя Бастэйбла или отвечал описанию его наружности, пытаясь выяснить, не было ли в городе такого человека. Никаких полезных сведений я не получил, однако удовлетворил свою добросовестность, по крайней мере, в одном: я не выступаю на поиски человека, мирно сидящего в соседнем номере того же отеля!
   В конце недели я отправился на рикше к большому торговому дому мистера Лу, расположенному почти в самом центре старого города. Я взял с собой все необходимое для долгого путешествия. Остальные ждали меня в чистых конюшнях, которые немного напомнили мне двор средневековой английской таверны. Верховые лошади и грузовые животные были уже оседланы, их копыта нетерпеливо стучали по полу. Китайцы в плотных дорожных одеждах из тяжелого хлопка, шерсти и кожи громко переговаривались за работой. Мне бросилось в глаза, что все, кроме мистера Лу Кан-фона имели при себе современное ружье, перекинутое за спину, и по меньшей мере один патронташ на груди.
   Лу увидел меня и спустился во двор, чтобы распорядиться о том, как распределить мой багаж по вьючным лошадям; он извинился за суматоху и за лошадь, на которой мне предстояло ехать (животное было в полном порядке). Я указал на оружие.
   – Вижу, вы готовы к любым неожиданностям, мистер Лу.
   Он слегка пожал плечами:
   – Нынче постоянно приходится быть наготове, мистер Муркок. Во всяком случае, благодаря этим ружьям у нас будет шанс остаться невредимыми!
   Всадники, которые должны сопровождать нас, вызывали у меня тревогу. За пределами города я запросто принял бы их за бандитов. Я подумал, что вполне мог бы потерять голову, встреть мы на дороге разбойников, на вид хотя бы вполовину таких удалых, каковы были наши спутники!
   Наконец мы выступили. Мистер Лу ехал во главе каравана. По тесным, кишащим людьми улицам мы продвигались очень медленно, поскольку никаких правил дорожного движения не существовало, и всякий норовил обогнать другого, как только видел лазейку. Я полагал, что мы направимся к воротам старого города, но вместо этого мы вышли в его современную часть и оказались на вокзале. Если не считать иероглифических надписей, то можно было бы подумать, что здание вокзала камень за камнем переправили прямехонько из Лондона. На железнодорожных путях уже ждал поезд.
   Мое удивление доставляло мистеру Лу немалое удовольствие. Тихонько засмеявшись про себя, он сказал:
   – Первый этап пути нам предстоит проделать на поезде. На тот случай, если поезд встретит какое-либо препятствие, мы взяли с собой лошадей. Вы, вероятно, назовете это перестраховкой?
   Я улыбнулся ему в ответ:
   – Вероятно.
   Прямо на лошадях всадники взбирались в грузовые вагоны. От мистера Лу я узнал, что наши сопровождающие поедут в теплушках вместе со своими животными, в то время как для нас уже приготовлено купе в отделении первого класса. Мистер Лу, кажется, имел значительное влияние в железнодорожной компании, и я предположил, что он достаточно часто ездил по этому участку дороги.
   Мы заняли место в вагоне, точь-в-точь похожем на большинство своих железнодорожных собратьев в Великобритании. Нам тотчас принесли чай и легкие закуски.
   Только тогда мистер Лу сообщил мне, куда направляется поезд. Он откровенно наслаждался моим неведением.
   – Если нам немного повезет, мы доедем до Нанкина[3]. Обычно такое путешествие занимает не больше трех дней, но нужно иметь в виду, что возможны задержки.
   – А чем могут быть вызваны эти задержки? – я отхлебнул отличного чая.
   – О, немало причин, – он пожал плечами. – Бандиты взрывают железнодорожные пути. Крестьяне воруют рельсы и шпалы для своих хозяйственных нужд. Ну, и общая некомпетентность представителей железной дороги. Вероятно, именно последнее вызывает наибольшие трудности!
   Эта некомпетентность не замедлила сказаться. Наш поезд должен был отправиться около полудня, однако уже перевалило за четыре часа пополудни, когда мы наконец покинули вокзал.
   Но все мое нетерпение мгновенно улетучилось, как только мы выехали за город и моим глазам предстал совершенно новый ландшафт. В мягком свете китайского солнца поблескивали влагой обширные рисовые поля, то и дело рассекаемые низкими холмами, где притулилась деревушка. Именно здесь глазам представало истинное и неизменное богатство Китая: его рис. Колеблется ценность серебра; может погибнуть индустрия, охваченная общим кризисом мировой промышленности; расцветают и отцветают города и государства; приходят и уходят захватчики – но китайский рис и трудолюбивые крестьяне воистину бессмертны. Во всяком случае, тогда мне так казалось. Никогда прежде мне не доводилось видеть сельское хозяйство, развитое до таких масштабов. Во все направления на множество миль простирались поля, преимущественно зеленые и желтые; их разнообразили только низкие земляные валы и широкие серебристые ленты оросительных каналов. Надо всем этим тихо светилось необъятное туманное небо, на котором постоянно висело несколько бледных облачков.
   Поезд трясся дальше, и хотя пейзаж за окном почти не менялся, он ни в коей мере не мог мне наскучить. Все время было на что посмотреть. Вот маленькая группа скудно одетых крестьян в широкополых соломенных шляпах, с косами; они приветливо машут поезду (я всегда махал им в ответ). Вот сампан[4], медленно двигающийся по каналу. А вот и старый мост – мне он представляется великолепным произведением искусства, и тем не менее это самый обыкновенный мост на дороге, соединяющей два крошечных поселка.
   То и дело я видел пагоды, маленькие городки, крепостные стены (порой в развалинах), с богато украшенными воротами, у которых по нескольку крыш, расположенных ярусами одна над другой, – они считаются типичными для китайской архитектуры. Мы проезжали мимо домиков, украшенных зеленым и красным кирпичом, керамическими фигурками, бронзой и зеркальным стеклом, и некоторые из них как будто горели удивительным серебряным огнем.
   Когда поезд, неожиданно дернувшись, останавливался (а это происходило с ним довольно-таки часто), у меня появлялась возможность разглядывать все это куда более внимательно и подробно, не упуская ни одной детали. На третий день, когда мы проделали чуть больше половины пути до Нанкина, я заметил важные перемены в поведении жителей поселков и деревень, мимо которых мы проезжали. Крестьяне теперь редко махали поезду; скорее они предпочитали поглядывать на нас пренебрежительно, если вообще не с откровенным недоверием.
   Вскоре стало очевидно, что немалое число людей тут вовсе не дома. На улицах, мимо которых проходил наш поезд, я видел несколько кавалерийских отрядов, и как-то раз мне показалось, что я различаю пехоту, марширующую по рисовым полям. Кроме того, создавалось впечатление, будто здесь по большей части введено военное положение. Все чаще я видел, как люди в военной форме останавливают, допрашивают и обыскивают крестьян. У меня не оставалось ни малейших сомнений в том, что за право обладать этим регионом Китая идет настоящая война, поскольку я различил по меньшей мере три вида военных мундиров, относящихся к трем различным партиям, и в том числе – центрального правительства. До меня уже доходили слухи о мелких вождях, появившихся в последние годы и имеющих обыкновение присваивать себе всевозможные титулы, почести и привилегии. Каждый из них утверждал, что именно он представляет законность и порядок; каждый ни в какую не соглашался считаться обычным маленьким и жадным бандитом. Теперь же обстоятельства позволили мне своими глазами увидеть, что сообщения такого рода были чистой правдой.
   Долгое путешествие в Нанкин, однако, протекало без происшествий; тем не менее мы покинули наш поезд с известным облегчением.
   Нанкин – большой, на диво прекрасный город (хотя и его затронула общая разруха) и заслуживает более подробного описания, чем то, которое я собираюсь ему уделить. Это столица провинции Цзянсу, один из самых больших городов Китая (в некоторые исторические эпохи он даже становился столицей всей страны). Он лежит у подножия горной цепи, склоны которой густо заросли лесом. Дома террасами спускаются вниз, в долину. Нанкин стоит на берегах могучей реки Янцзыцзян[5]. Это один из самых древних и в то же время один из наиболее современных городов Китая. Расположение делает его идеальным торговым центром; он окружен плодороднейшими землями; в городе имеется целый ряд процветающих промышленных предприятий. Здешние финансовые воротилы знамениты своим богатством и властью. Кухня Нанкина имеет в стране наилучшую репутацию.
   В противоположность укреплениям большинства других китайских городов, защитные валы Нанкина построены довольно беспорядочно и тянутся от реки к берегам озера Шуанву[6]. Корабельные доки и торговые площади расположены в западной части города, между валами и рекой. В Нанкине тоже можно увидеть своеобразное смешение древней традиционной китайской архитектуры – впечатляющие, сложные строения, украшенные искусной керамикой, и современных построек – одни довольно скучные, однообразные, другие, напротив, поистине являют собой чудеса строительной техники в стиле поздневикторианской готики, которая в Европе уже благополучно сходила на нет, уступая место изящному стилю модерн.
   На реке царит оживленное движение: сампаны, джонки, пароходы, предназначенные для разнообразнейших целей – прогулочные, торговые, военные и так далее. В городе имеется конка; разбито бесчисленное количество садов, одни большие и пышные, другие – маленькие и скромные. Работает множество музеев, библиотек, школ и выставочных галерей; открыты консульства всех европейских держав; здесь повсюду встретишь комфортабельные отели, храмы, дворцы и широкие, обсаженные деревьями проспекты.
   Я очень сожалел о том, что наше пребывание здесь не будет долгим, и пока мистер Лу устраивал свои дела, использовал каждую свободную минуту, чтобы осмотреть в этом городе как можно больше интересного. Кроме того, я коротко переговорил с британским консулом, рассказал ему о моих первых шагах в Китае, справился о Бастэйбле; а также заказал немного денег, попросив по телефону выслать их мне сюда.
   Второй этап путешествия мы проделали на пароходе. Лошади пока что нам не требовались. Я уже начинал завидовать животным – они выглядели настолько довольными, что для меня это было удивительно. В трюме большого колесного парохода для них были подготовлены стойла, и они довольно охотно направились в свое тесное пристанище. Лу и я разместились в отдельных каютах, предназначенных для купцов, куда нам тотчас же принесли обед.
   Пароход отчалил точно по расписанию, и вскоре могучая Янцзыцзян несла нас на своей груди в Учан, нашей следующей цели и месту отдыха. Я был немного огорчен тем обстоятельством, что нам приходится делать такой большой крюк.
   Такой путь, заверил меня мистер Лу, – самый верный, ибо предлагает нам наибольшую вероятность достигнуть цели, поскольку эта часть Китая политически чрезвычайно нестабильна. Кроме того, он узнал, что, по слухам, генерал Чжан Шунь близко подошел к городу, и в окрестностях возможны тяжелые бои. Я уже успел приметить большое количество солдат и укрепленных позиций на центральных улицах города и охотно поверил Лу в том, что мы едва не оказались в эпицентре военных событий.
   В любое другое время я бы предпочел остаться и стать свидетелем столкновения, но сейчас для меня было куда важнее напасть на след Бастэйбла. К тому же я не мог рисковать потерей такого знающего проводника и спутника, как Лу Кан-фон.
   О генерале Чжан Шуне я уже слышал кое-что и считал его висельником чистейшей воды. Во всех областях провинции его бандиты оставляли после себя страшные опустошения; они грабили все, что ни попадалось под руку, сжигали дотла деревни, насиловали женщин.
   Но вот уже Нанкин с его проблемами далеко… Временами начинало казаться, будто наш пароход – единственное транспортное средство на много миль кругом. По мере того как река становилась шире, нам встречалось все меньше и меньше кораблей. Колеса нашей старой развалюхи медленно, но верно толкали пароход с размеренностью и даже некоторой бодростью. Дым из трубы низко стелился над водой, порой глубокой и голубой, но чаще – мелкой и желтой. По обоим берегам простирались теперь холмы, и по многообразию оттенков зелени они оставляли далеко позади даже милые английские пейзажи. На самом деле я вспоминал об Англии тем больше, чем дольше смотрел на Китай. Единственное различие заключалось в масштабе. Если в Англии подобный пейзаж занял бы одну-две мили, в Китае он растянулся на добрых тридцать! Как и у меня на родине, в Китае возникало такое впечатление, будто земля возделывается здесь с начала времен, и ухаживают за ней осмотрительно, с уважением к естественному ее состоянию.
   На третий день нашего путешествия вверх по реке случилось первое неприятное происшествие. Стоя на палубе, я любовался западным берегом, который был к нам ближе, и наслаждался моей первой трубкой за этот день, когда внезапно услышал громкий щелчок и в том направлении, откуда донесся звук, увидел белое облачко дыма. Всмотревшись повнимательнее, я разглядел семерых всадников с ружьями. Последовало еще несколько выстрелов, и я услышал, как что-то свистнуло в такелаже над моей головой. Я понял, что нас обстреливают, и торопливо побежал по палубе к рубке, чтобы предупредить капитана-голландца.
   Старый шкипер Корнелиус улыбнулся мне, когда я рассказал ему о случившемся.
   – Вам лучше оставаться внизу, мингер, – сказал он и запыхтел своей трубкой. Пот бежал по его широкому красному лицу – в душной рубке не было ни ветерка.
   – Не выйти ли нам на середину реки? – осведомился я. – Ведь иначе мы подвергаем себя определенному риску.
   – О да, мы подвергаем себя риску, нет сомнений, но на середине реки опасность куда страшнее. Течение – оно здесь очень сильное, сэр. Будем надеяться, что ничего серьезного не случится. В последнее время они все время в нас палят. Пароход для них все равно что военный транспорт.
   – Кто эти люди? Не могли бы мы подать на них жалобу властям?
   – Очень может так статься, что они-то как раз начальство и есть, мингер. – Корнелиус рассмеялся и хлопнул меня по плечу. – Не беспокойтесь, ладно?
   Я последовал его совету. В конце концов, ничего другого мне и не оставалось. Вскоре опасность была позади.
   В течение двух последующих дней ничего подобного с нами не повторялось. Один раз я видел, как горит целый поселок. Зловещее красное пламя разгоняло сумерки; густой черный дым тянулся над рекой, смешиваясь с дымом из нашей трубы. Охваченные паникой люди пытались пробраться к сампанам; другие кричали нам с берега и звали на помощь. Однако капитан не желал иметь с этим никакого дела и заявил, что будет самоубийством останавливаться, поскольку в подобном случае мы немедленно подвергнемся нападению. Ход его мыслей был мне понятен, но я жестоко терзался, ибо мы проходили достаточно близко, чтобы разглядеть искаженные от ужаса лица женщин и детей. Многие женщины стояли по пояс в воде, прижимали к себе детей и звали на помощь.
* * *
   На следующее утро я увидел несколько кавалерийских соединений в мундирах центрального правительства. Они скакали так, словно сам дьявол преследовал их по пятам. За ними неслись их нерегулярные союзники – или преследователи, трудно было разобрать. Вечером мне довелось наблюдать, как по огромному мосту, перекинутому в самом узком месте реки, шестерка лошадей тянет полевую артиллерию. Воинское подразделение, очевидно, побывало в тяжелом бою, потому что солдаты были измождены, грязь налипла на колеса телег и приклады ружей и, судя по некоторым признакам, они израсходовали почти все свои боеприпасы (я видел только один ящик с патронами, остальные были, вероятно, брошены пустые). В красном сиянии заходящего солнца они выглядели так, словно только что возвратились прямо из ада.
   Я был рад добраться наконец до Учана, однако следующий этап нашего путешествия вызывал у меня серьезное беспокойство, потому что теперь нам предстояло ехать на лошадях. Небольшой отрезок пути пролегал по берегу реки; затем нам надлежало свернуть и взять направление на Шансянь – покуда мы не сможем пересесть на поезд до Гуаншуй. Таково было наше первоначальное намерение. Но тут до наших ушей дошли слухи о том, что бандиты взорвали все железнодорожные пути на Гуаншуй.
   Из трех близко расположенных друг к другу городов Учан – самый красивый; Хуайнин и Ханькоу постепенно приобретают расплывчато-европейский облик и все в большей степени становятся индустриальными центрами.
   В Учане у нас так и не было настоящего отдыха. Было объявлено военное положение, и над городом висело мрачное настроение. Кроме того, зарядили дожди – тихая морось, которая каким-то таинственным способом ухитряется промочить всю одежду насквозь и выстудить тело до самых костей. Служащие, выскочившие из административных зданий порта при нашем прибытии, поспешно проглядели наши бумаги, перерыли наш багаж и тут же принялись подозревать в нас бандитов или революционеров. Лучшие отели были почти все оккупированы офицерами высших чинов, и в конце концов мы были вынуждены остановиться на не совсем чистом постоялом дворе неподалеку от порта. Но и здесь повсюду было предостаточно солдат, нарушавших ночную тишину пьяными воплями. Жаль мне города, который будут защищать подобные вояки!
   Мистер Лу исчез очень рано утром и возвратился, когда я поглощал свой безвкусный завтрак из риса и какой-то рыбы, преподнесенный мне под многочисленные извинения нашего хозяина. Ничего другого не осталось, сказал он, солдаты слопали буквально все – и ни один ни гроша не заплатил.
   Мистер Лу выглядел очень довольным: ему удалось найти места в ближайшем же поезде, покидающем Учан. Поезд был предназначен преимущественно для переброски солдат, но к нему присоединяют несколько грузовых вагонов. Если меня не пугает неудобство путешествия вместе с лошадьми и их всадниками, то мы можем отправляться немедленно.
   Я с радостью дал согласие, мы собрали багаж и присоединились к нашим спутникам, которые ночевали под открытым небом на другом конце города, став лагерем и стреножив животных. Недовольные, с покрасневшими глазами, они переругивались между собой, седлая лошадей и навьючивая багаж на животных.
   Не мешкая, направились мы к вокзалу, поскольку времени у нас действительно оставалось мало. Мистер Лу заявил, что военный транспорт, возможно, будет отправлен без опоздания – или даже раньше срока, как только там все будет готово. С военных станется.
   Когда мы вошли на вокзал, поезд еще стоял. Это был самый мощный локомотив, какой я когда-либо видел. Выкрашенный бледно-голубым и оранжевым, этот зверь не известной мне породы извергал больше огня и дыма, чем дракон Зигфрида.
   Мы втиснулись в грузовые вагоны; двери закрылись. Рывком поезд двинулся вперед, и страшно стало нам за наши жизни, когда он набрал скорость.
   Позднее нам удалось немного приоткрыть раздвижную дверь, чтобы выглянуть наружу. Мы находились на высокогорье. Поезд змеился по самой прелестной местности, какую я когда-либо видел. Древние-предревние горы, нежная зелень деревьев – точь-в-точь картина китайского художника, которая представляется такой условной, покуда не увидишь переданный на полотне оригинал. Только тогда приходит понимание, что в Китае природа сама по себе уже условна, ибо эти земли заселены людьми так долго, что здесь даже пучка травы не найти, в какой бы отдаленной местности он ни рос, чтобы тот не испытал на себе в той или иной степени влияния человека. При этом ни здесь, ни в какой-либо другой части Китая первозданная природа ничуть не теряет своей выразительной силы; напротив, она становится еще выразительнее.
   Мистер Лу наслаждался пейзажем вместе со мной; при этом на все мои восторженные восклицания он отвечал с доброжелательством старого владельца этих угодий.
   – Я и раньше думал, что Китай мне понравится, – сказал я ему. – Но я более чем потрясен – я сражен наповал – и теперь навсегда проникся верой в красоту природы!
   На это мистер Лу не ответил ничего, но вскорости вынул портсигар и предложил мне приятную турецкую сигарету, заметив попутно, что даже над нетронутой, казалось бы, природой нависла угроза того, что творит человек.
   Я тотчас подумал о Бастэйбле и бомбе, отправившей моего знакомца назад, в его собственное время. Должен признаться, что бросил на мистера Лу острый взгляд и невольно спросил себя, не знает ли он о Бастэйбле больше, чем говорит. Однако он не стал продолжать свою мысль, и я решил приписать ее философскому настроению моего спутника.
   Я кивнул и взял сигарету.
   – Это так. Но все же надеюсь, что гражданская война не очень ей повредит, – сказал я и наклонился вперед, чтобы дать мистеру Кан-фону огонька. Поезд делал широкий поворот, и теперь открылся лес, стоявший в нежнейшей зелени. – Ведь я действительно оставлю свое сердце в Китае.
   – К несчастью, – сухо заметил мистер Лу; однако настроение у него было хорошее, – к несчастью, вы не единственный европеец, которого притягивает наша страна. Но всегда ли нужно стремиться завладеть тем, что по душе, мистер Муркок?
   – Я не считаю политику моего правительства в Китае правильной, – признался я ему. – Но, согласитесь, в тех частях Китая, которыми управляют британцы, больше правопорядка, чем в других. Китайский вопрос довольно запутан…
   – Не было бы никакого китайского вопроса, мистер Муркок, – отозвался мистер Лу с легкой улыбкой, – если бы здесь не было японцев и европейцев. Кто нагнетает массовый импорт опиума в нашу страну? Кто ответственен за девальвацию национальной валюты? Эти трудности возникли не по внутриполитическим причинам.
   – Вероятно. Но…
   – Но я тоже могу ошибаться. Кто знает?
   – Не сказать, чтобы маньчжуры тоже были безупречны, – заметил я и улыбнулся.
   Он широко улыбнулся в ответ, отклонился назад к стене, взмахнул рукой, в которой держал сигарету, и оставил мой последний аргумент без ответа. Я решил считать этот изящный жест согласием с той мыслью, которую только что высказал.
* * *
   Весь день поезд мчался с постоянной скоростью. Наступила ночь. Мы уснули, кто как мог, на трясущемся полу вагона, постоянно рискуя попасть под копыто оступившейся лошади. Незадолго до рассвета поезд, издав жуткий скрежет, внезапно остановился. Лошади испуганно шарахнулись, забили копытами, зафыркали, а наши люди повскакивали, хватаясь за винтовки.
   Вслед за визгом тормозов наступила странная, гнетущая тишина. Издалека до нас доносились несколько голосов. Мы осторожно отодвинули дверь и попытались разглядеть в сумеречном свете, что же произошло.
   – По крайней мере, пальбы не слышно, – спокойно заметил мистер Лу. – Стало быть, это не прямое нападение на поезд. Может быть, просто авария на путях.
   Но он явно и сам был не вполне уверен в своем предположении. Мы вместе выбрались из вагона и отправились к локомотиву.
   Огромная машина все еще выпускала гигантские белые облака пара, темные фигуры мельтешили в дыму. Из окон вагонов высовывались головы сонных солдат. В воздухе носились гневные вопросы; высказывались предположения по поводу причины остановки, одно другого неприятнее.
   Мистер Лу отыскал офицера, который, по крайней мере, производил впечатление компетентного человека, и задал ему несколько кратких вопросов. Отвечая, тот то и дело пожимал плечами, разводил руками и указывал на север, в том направлении, куда мы ехали, в сторону иссеченных расселинами горных вершин.
   Когда мистер Лу вновь присоединился ко мне, солнце уже всходило, посылая на землю свои первые робкие лучи.
   – Рельсы впереди взорваны, – объяснил он. – Нам, считай, повезло, что машинист вовремя остановил поезд. Ехать дальше не представляется ни малейшей возможности. Локомотив придется отгонять назад, к ближайшему городу. У нас с вами выбор – либо возвращаться вместе с поездом и наслаждаться сомнительной безопасностью в обществе солдат, либо продолжать наше путешествие верхом.
   Я тотчас же принял решение, поскольку множество промедлений и обходных путей, к которым нам до сих пор приходилось прибегать, постепенно вывели меня из терпения.
   – Я бы предпочел поездку верхом, – сказал я мистеру Лу. – Самое время лошадям немного размяться!
   На такой ответ он, скорее всего, и рассчитывал. Наградив меня быстрой улыбкой, он побежал к той части поезда, которую занимали наши люди, и там крикнул своим спутникам, чтобы те седлали верховых лошадей и грузили вьючных. Мне он между тем доверительно сказал следующее:
   – Лично я думаю, что наши шансы значительно возрастут, если мы будем без солдат. Сейчас эту область контролирует военный диктатор, генерал Лю Фан. Он занят преимущественно тем, что уничтожает все боевые силы, какие только на него не бросают. Мне представляется, что он не станет обременять своим назойливым вниманием обыкновенный караван, особенно если с этим караваном путешествует европейский джентльмен. Лю Фан, насколько я понимаю, надеется найти в Европе союзников. Этот план, конечно, рухнет, что можно предсказать уже сейчас, – однако нам амбиции генерала только на пользу.
   Итак, вскоре мы уже сидели в седлах и двигались по длинному склону прочь от засевшего в ловушке поезда. К полудню мы углубились в незаселенные области страны и шли теперь по долине вниз по течению реки. Долина была узкой, поросшей густым лесом, так что в конце концов нам пришлось спешиться и вести наших лошадей в поводу по замшелым камням. Между тем на нас обрушился довольно сильный дождь, земля стала скользкой, что еще больше замедлило наше продвижение. И в довершение неприятностей в сплошной мороси видимость не превышала нескольких футов. Поскольку я не выспался, стук каплей дождя по плотной листве над головой оказывал на меня гипнотическое действие, я почти впал в транс и едва замечал даже собственную усталость. Мы почти не разговаривали. Пока выбрались из леса и смогли снова сесть в седло, приблизился вечер. До наступления темноты оставалось несколько часов. Рядом вздувалась река. Мы следовали ее течению из одной долины в другую, пока не оказались на относительно возвышенной местности, где смогли разбить лагерь и свериться с географическими картами, чтобы выяснить, как далеко мы зашли.
   Я смотрел, как наши спутники разбивают палатку для Лу и меня; потом бросил взгляд на горы, высившиеся над нами, – и мне показалось, что вдали я замечаю человека, крадущегося за скалой. Я сообщил об этом мистеру Лу. Он охотно согласился с тем, что я действительно мог кого-то видеть.
   – Ничего удивительного. Возможно, это только разведчик, который должен убедиться в том, что мы не являемся замаскированной под караван военной экспедицией. Он не станет нам докучать, я почти уверен.
   В ту ночь я плохо спал и, должен признаться, в своей крайней усталости начал сожалеть о том, что ввязался в это приключение. Не закончится ли вся эта авантюра чудовищной резней? Не случится ли так, что под утро мой изуродованный труп останется плавать в луже крови среди разгромленного лагеря? В таком случае я буду не первым европейцем, который по глупости пустился в подобное путешествие и поплатился за это жизнью. Когда же я наконец заснул, меня терзали отвратительные сновидения, самые жуткие, какие я когда-либо видел. И все же я проснулся непостижимым образом отдохнувшим и даже успокоившимся. Постепенно я даже начал видеть свои шансы добраться до Долины Утренней Зари в весьма оптимистическом свете и с большим удовольствием проглотил какую-то сухомятку, которую нам подали на завтрак.
   Мистер Лу решил, что обязан сказать мне то, что думает по поводу моей манеры держаться.
   – Мы, китайцы, – заметил он, – гордимся своим стоицизмом, однако нам следовало бы поучиться у вас британскому его варианту!
   – Это не стоицизм, – возразил я. – Просто настроение, я не могу этого объяснить.
   – Вероятно, у вас чутье на удачу. Вот это было бы прекрасно, – он указал на скалистые горы, стискивающие наш лагерь с обеих сторон. – Сегодня ночью нас окружил довольно большой отряд. Мы угодили в котел.
   – Они нападут на нас? – я огляделся по сторонам, однако не заметил и следа солдат.
   – Я бы скорее предположил, что этот маневр – всего лишь мера предосторожности. Возможно, они все еще предполагают, что мы лазутчики или замаскированное воинское подразделение.
   Теперь я заметил, что наши люди выказывают признаки беспокойства, пальцы их невольно ощупывают ружья и патронташи, они поглядывают на горы и перешептываются. Лу Кан-фон казался единственным, кто не тревожился вовсе; он велел навьючить лошадей; люди послушались, правда, поначалу попытавшись спорить. Только когда последний узел был привязан и мы уже хотели сесть на наших лошадей, показались солдаты.
   В противоположность солдатам правительственных войск, эти были одеты чисто по-китайски: просторные рубахи и брюки черного, желтого, белого и красного цвета. На больших кругах спереди и сзади блузы имелись надписи китайскими иероглифами, которые, скорее всего, обозначали звание и полк. Некоторые носили маленькие шапочки, другие – широкополые соломенные шляпы. Все были чисто выбриты и дисциплинированны, и все вооружены современными карабинами немецкого производства. Они навели на нас ружья, прижимая их к бедру, вместо того, чтобы прижимать к плечу. Это доказывало, что они не собираются стрелять прямо в нас. Мистер Лу тотчас поднял руку и приказал своим людям не хвататься за оружие. Словно в ответ на это, из-за высокого густого кустарника показался всадник такой причудливой наружности, что мне почудилось, будто он специально нарядился в карнавальный костюм для какого-нибудь празднества.
   Человек медленно приближался к нам на своем лохматом пони, спускаясь вниз по склону горы. Росту в нем, должно быть, было более ста восьмидесяти сантиметров. Он был широкоплеч и широкогруд. Его длинное бархатное одеяние было расшито по подолу изображениями морских волн и других китайских мотивов; поверх он набросил длинный шелковый плащ с роскошно вышитыми четырехугольниками на груди и спине. Просторные рукава, которые маньчжуры, когда их династия взошла на трон, насаждали среди китайцев, закрывали кисти его рук. Высокие сапоги; на шее – цепь из огромных желто-коричневых жемчужин, свисающая почти до талии; и в завершение всего – круглая, похожая на венчик шапочка с длинной красной кисточкой. На бедре – длинный меч, другого же оружия я не заметил. Всадник держал поводья одной рукой, другая покоилась на рукояти меча; каким-то образом ему удавалось сохранять при этом весьма впечатляющую осанку. С огромным чувством собственного достоинства он скакал вниз под гору, к тому месту, где мы стояли как вкопанные.
   Когда он подъехал к нашему лагерю, остановил пони и смерил нас взглядом своих блестящих черных узких глаз, выражение его лица оставалось загадочным. Мистер Лу и я были удостоены особенно пронзительного взора. Покуда этот человек исследовал мою персону, я решил прервать молчание, слегка поклонился и сказал по-английски:
   – Доброе утро, сэр. Я британский подданный и совершаю приватное путешествие с этими торговцами. Сожалею, если мы по неосмотрительности вторглись в области, где вы, вероятно, не желали бы видеть никаких путешественников…
   Моя довольно сбивчивая речь была прервана. Роскошный всадник, фыркнув, обратился к мистеру Лу:
   – Знаете, кто я такой? Знаете, где находитесь? Какие объяснения можете привести в оправдание свое?
   Мистер Лу низко поклонился, прежде чем отвечать.
   – Я знаю, кто вы, почтеннейший, и смиренно прошу прощения за то, что вам пришлось утруждать себя инспекцией нашего каравана. Мы ехали по железной дороге, покуда вчера поезд не остановился перед препятствием и не вынужден был возвратиться в ближайший город. Мы решили продолжить наше путешествие…
   – Мы видели, как вы покинули военный транспорт. Вы шпионы или нет?
   – Ни в коем случае, о могущественный генерал Лю Фан. Этот транспорт был единственным средством передвижения, какое мы нашли. Мы купцы и направляемся по торговым делам в Шаньдун.
   – Кто этот иноземец?
   – Англичанин. Хочет написать книгу о нашей стране.
   В ответ на эту поспешно выдуманную сказку в глазах Лю Фана мелькнула искра интереса. У него не было никакого повода полагать во мне нечто иное, кроме нейтрального наблюдателя (чем я в действительности и был), и, вероятно, он счел полезным выказать немного доброй воли по отношению к одному из европейцев, к чьей помощи он стремился.
   – Скажите вашим людям, чтобы сложили оружие, – приказал он, и мистер Лу тотчас выполнил его требование. С мрачными взглядами люди сняли с плеч ружья и побросали их на землю.
   – Какова цель вашего путешествия? – спросил меня генерал на неправильном французском.
   Я отвечал на том же языке:
   – Я слышал об одной прекрасной долине в этих землях. Ее называют Долиной Утренней Зари, – я не видел никакого смысла в том, чтобы ходить вокруг да около, к тому же у меня, возможно, еще долгое время не будет другой возможности справиться о местонахождении моей цели.
   Совершенно очевидно, это название было знакомо генералу Лю Фану, однако реакция его была своеобразной. Он наморщил лоб и бросил на меня в высшей степени подозрительный взгляд.
   – Что вы там ищете?
   – Ничего определенного, – ответил я. – Мои интересы касаются этого места единственно в географическом отношении.
   Увидев его реакцию, я остерегался открывать ему большее.
   Он, казалось, успокоился и для начала вполне удовлетворился моим ответом.
   – Я бы отсоветовал вам посещать эту долину, – заметил он. – В этой области рыщет довольно много разбойников.
   Я иронически спросил себя, как бы он охарактеризовал в таком случае самого себя, однако, разумеется, не стал знакомить генерала с этим моим суждением. Вместо этого я сказал:
   – Благодарю за предупреждение. Возможно, под защитой вашей армии мне удастся…
   Он сделал нетерпеливое движение рукой.
   – Я веду войну, мусье, и не могу выделить ни одного человека для того, чтобы тот сопровождал иностранного журналиста.
   – Прошу прощения, – сказал я с поклоном.
   Ситуация продолжала оставаться очень напряженной, и я заметил, что солдаты до сих пор держат оружие направленным на нас. А по обеим сторонам долины притаилась еще по меньшей мере сотня хорошо замаскированных противников.
   Генерал вновь перевел свое внимание на мистера Лу.
   – Что у вас за товар?
   Мистер Лу скрестил руки на груди и сказал беспокойно:
   – Разнообразный. Множество произведений искусства. Статуэтки, керамика и тому подобное.
   – Я должен их осмотреть, – заявил генерал. – Пусть ваши люди все выгрузят.
   И снова мистер Лу повиновался без единой секунды промедления. Когда его люди принялись отвязывать узлы, которые совсем недавно привязывали к вьючным лошадям, он обратился ко мне по-английски:
   – Похоже, жизнь нам оставят, чего нельзя сказать о нашем имуществе…
   – Тихо! – приказал генерал грубо. Он подскакал к тому месту, где были разложены товары мистера Лу, и уставился на них хитрым взглядом китайского крестьянина, который выискивает на рынке рыбу. Затем подъехал опять к нам.
   – Я конфискую это, – заявил он, – на поддержку нашей борьбы за освобождение от маньчжуров.
   Мистер Лу поклонился, всем своим видом выражая покорность судьбе.
   – Достойный повод, – сухо прокомментировал он. – А лошади?..
   – Лошади будут также конфискованы. Они нам особенно нужны…
   Тут его прервал залп ружейных выстрелов. Сперва я решил было, что он дал какой-то незаметный сигнал к нашему уничтожению. Но стреляли высоко с гор, и внезапно я понял, что на людей генерала совершено нападение. Ко мне возвратилось мужество. Наверняка это правительственные отряды подошли к нам на помощь!
   Но облегчение мое длилось недолго. Почти в то же мгновение генерал Лю Фан проревел приказ и помчался сломя голову под укрытие близлежащей скалы.
   Неожиданно опять пошел дождь – тяжелый, мутный, как испарения, дождь, затянувший даль туманной пеленой. Теперь у меня вообще не было ни малейшего представления о том, что происходит вокруг, кроме одного: солдаты генерала стреляют в нас.
   Люди мистера Лу схватились за оружие, но половина из них была перебита, прежде чем они успели дотянуться до ружья. Оставшиеся в живых пытались найти укрытие. Мистер Лу схватил меня за руку, и мы вместе побежали к вымоине, где могли чувствовать себя в относительной безопасности и надеяться, что худшее нас минет. Мы бросились на землю и вжались лицами в мягкий мох. Между тем битва трех противников продолжалась. Хорошо помню, что мне показалась примечательной чудовищная интенсивность пулеметного треска и что я поневоле задался вопросом: как это китайская армия ухитрилась обзавестись подобной артиллерией? Китайцы известны весьма жалким качеством своих ружей и полным пренебрежением к уходу за огнестрельным оружием.
   Пули вокруг нас так и свистели, и всякое мгновение я был готов к тому, что одна из них поразит меня. Стараясь, чтобы меня услышали сквозь шум битвы и вопли раненых, я закричал:
   – Кто они такие, мистер Лу?
   – Понятия не имею, мистер Муркок. Мне известно лишь, что нам и прежде ничего не стоило расстаться с жизнью, а теперь наши шансы погибнуть резко возросли. Для них, несомненно, куда важнее уничтожить генерала Лю Фана, нежели спасти нас! – он рассмеялся. – К моему прискорбию, придется вернуть вам деньги, которые вы мне заплатили. Я не выполнил своей части нашей сделки. Вряд ли вы отыщете теперь Долину Утренней Зари. Моя помощь оказалась бесполезной.
   – Сожалею, но вынужден согласиться, – сказал я и хотел было продолжать, как услышал приглушенное чмоканье пули, попавшей в плоть. Я поднял голову. Сперва мне показалось, что это ранило меня, но я ошибся. Мистер Лу. Он, должно быть, умер сразу, потому что не одна, а сразу две пули почти одновременно попали ему в голову.
   Глубокая грусть охватила меня. Неожиданно я понял, как ценил общество умного, образованного китайского джентльмена. Однако вид его размозженной головы вызвал у меня приступ дурноты, и мне пришлось отвести глаза.
   Смерть мистера Лу точно послужила сигналом к окончанию битвы. Вскоре после этого замолкли пулеметные очереди, и я осторожно выглянул, стараясь увидеть что-нибудь сквозь проливной дождь. Повсюду царила смерть. Наши люди лежали мертвыми среди разбитых, расстрелянных безделушек, которые они везли так долго и завезли так далеко. Немногие оставшиеся в живых сложили оружие и подняли руки. Генерала Лю Фана нигде не было видно (позднее я узнал, что он позорно бежал, бросив своих приверженцев на произвол судьбы). Куда бы я ни бросил взгляд, кругом на земле лежали тела солдат наместника. Тогда я встал и тоже поднял руки. Донеслось несколько одиночных выстрелов, и я предположил, что добили раненых, как это принято в Китае.
   Мне пришлось ждать по меньшей мере десять минут, прежде чем я впервые увидел наших «спасителей». Все они были конные. Они носили кожаные шапки, немного похожие на монгольские. Вооружение их составляли легкие ружья незнакомого образца. Поверх просторных блуз, шелковых или хлопчатобумажных, они надели от дождя кто кожаный плащ, кто стеганую куртку. Это были уроженцы северного Китая, красивые рослые люди, отличавшиеся особенной заносчивостью в поведении; ни один из них не носил косы. У большинства были нарукавные повязки – единственные их знаки различия – со сложным узором в виде круга о восьми тонких лучах, похожих на стрелы. Внезапно я осознал: они вовсе не были солдатами правительства. Сомнений больше не оставалось: это какая-то банда мятежников, сражающаяся с генералом Лю Фаном либо по собственным соображениям, либо в союзе с правительственными войсками.
   Наконец я увидел сквозь туманную завесу дождя их предводителя. Это был именно их вожак – я понял это по тому почтению, с которым остальные всадники уступали ему дорогу. Да и редко увидишь в этих краях такого роскошного черного арабского жеребца, как тот, что был под ним.
   Предводитель бандитов… Стройный, грациозный человек в длинном черном кожаном пальто. Хлопающая на ветру рубаха. Тонкая талия. Кожаная шляпа с широкими полями, закрывающими лицо. Длинная сабля, наподобие казачьей, на искусно украшенном шелковом поясе. Таким подскакал ко мне бандитский вожак. Он сдвинул со лба шляпу и, к моему величайшему удивлению, обнаружил почти детскую веселость.
   – Доброе утро, мистер Муркок.
   Голос прозвучал звонко и отчетливо. И он принадлежал женщине. Это был голос англичанки, получившей хорошее образование (хотя она и произносила слова с легким акцентом). Она была молода, не старше тридцати, и цвет лица у нее был чудесный. Коротко стриженые слегка вьющиеся волосы. Серовато-голубые глаза, большой рот с полными губами, нежный овал лица. Это лицо можно было бы назвать прелестным, если бы оно не выдавало такого сильного характера. Она показалась мне самой красивой женщиной из всех, что я когда-либо видел.
   Я оказался способен лишь выдавить:
   – Откуда вам известно мое имя?
   Она засмеялась:
   – Наша осведомительная служба работает не в пример лучше, чем у генерала Лю Фана. Мне очень жаль, что погибло столько ваших людей. Особенно я сожалею о смерти мистера Лу. Он, разумеется, не знал о том, что я возглавляю нападающих. Мы с ним были старые друзья, и я уже радовалась возможности увидеть его снова.
   – Вы довольно-таки легко приняли его смерть, – заметил я.
   – Это был несчастный случай. Однако я еще не представилась. Мое имя Уна Перссон. Несколько месяцев подряд генерал Лю теснил нас, и только сегодня представился случай преподнести ему урок. Поначалу целью нашего похода было встретить вас и проводить до Долины Утренней Зари, однако не могла же я позволить себе упустить возможность окружить с тыла такое количество солдат генерала Лю.
   – Как же вы узнали, что я разыскивал Долину Утренней Зари?
   – Об этом мне известно самое малое месяц. Вы вели довольно интенсивные поиски.
   – Ваше имя кажется мне знакомым. Только вот где я мог его слышать? – разгадка постепенно забрезжила в моем сознании. – Ведь это о вас говорил Бастэйбл! Женщина на воздушном корабле – революционерка Уна Перссон.
   – Да, я знакома с капитаном Бастэйблом.
   Мое сердце так и подскочило.
   – Он здесь? То есть, я хотел сказать, он в Долине Утренней Зари?
   – Он был там, – согласилась она, – и кое-что оставил для вас.
   – Но что с Бастэйблом? Что с ним сталось? Я непременно должен поговорить с ним. Где он теперь?
   И вот тогда эта загадочная женщина сделала весьма таинственное заявление. Она пожала плечами, улыбнулась усталой улыбкой, тронула поводья и повернула коня.
   – В самом деле, где? – сказала она. – Ответить на этот вопрос не так-то просто, мистер Муркок. Ведь все мы – только кочевники потоков времени…
   Я так и остался стоять, сбитый с толку, промерзший до костей, слишком опечаленный и чересчур уставший для того, чтобы расспрашивать ее дальше. Она поскакала к тому месту, где валялись разбитые и переломанные товары мистера Лу – вперемешку с лошадиными трупами и телами людей. Спешилась, склонилась, чтобы получше рассмотреть сломанную фигурку, сунула палец в полую середину статуэтки и поднесла его к носу. Затем кивнула, точно нашла подтверждение чему-то, о чем знала заранее. После чего отдала своим людям краткий приказ на кантонском диалекте—я почти не понял его. Несколько человек начали очень осторожно собирать обломки и те немногие статуэтки, что оставались целыми. Не требуется большого ума для того, чтобы умножить дважды два и получить в результате четыре. Теперь я понял, почему мистер Лу выбирал обходные пути и с такой охотой отказался от военного транспорта. Не оставалось никаких сомнений: он вез контрабанду опиума. Трудно было мне поверить в то, что человек, внешне такой порядочный и образованный, мог заниматься столь отвратительным ремеслом. Однако доказательства говорили сами за себя. По какой-то причине я в душе не был готов обвинять умершего и потому решил, что к этому средству добывания денег склонил его какой-нибудь странный идеализм. Теперь у меня имелось также объяснение тому, почему генерал испытывал столь жгучий интерес к товарам мистера Лу – без сомнения, предводителю бандитов была известна истина. По той же причине он поспешил реквизировать товар «на нужды борьбы с маньчжурами».
   Добычу быстро собрали. Уна Перссон вновь села на своего горячего жеребца и, не удостоив меня больше ни единым взглядом, поскакала прочь сквозь дождь и туман. Один из ее молчаливых воинов, подвел мне лошадь и жестом дал понять, чтобы я сел в седло. Я охотно принял предложение, поскольку не намеревался расставаться с прекрасной предводительницей разбойников – она была моей первой и подлинной ниточкой к Бастэйблу. Я надеялся, что она приведет меня к нему. Ее разбойники не представляли, как я чувствовал, никакой опасности для меня. Более того, я подозревал, что сама Уна Перссон относится ко мне если не с симпатией, то, по крайней мере, нейтрально.
   Таким образом, я последовал за ней, окруженный ее людьми. Мы покинули долину смерти, бросив там все, что осталось от каравана мистера Лу, и поскакали по узкой тропе, забиравшейся все выше и выше в горы.
   Я почти не замечал этой скачки, так жадно грызло меня любопытство. Тысячи вопросов вертелись у меня в голове. Как эта женщина, которая была, по описанию Бастэйбла, молодой в 1973 году, могла оказаться в 1910-м – и такой же юной? Вновь и вновь я ощущал ту самую дрожь ужаса, что пробегала у меня по спине, когда я слушал, как Бастэйбл говорит о парадоксах времени.
   И когда я окажусь в Долине Утренней Зари, будет ли там и в самом деле существовать Город Рассвета Демократии, Цзин Цзян Та-Цзя, – тайный утопический оплот революции? И почему Уна Перссон вмешивается во внутренние дела Китая? Почему эти рослые молчаливые люди сопровождают ее?
   По прибытии в долину я надеялся получить ответы хотя бы на некоторые из этих вопросов. Но, как выяснилось, во многих отношениях меня ждало разочарование.
   Только после наступления темноты мы добрались до лагеря Уны Перссон. Дождь шел не переставая, так что по-прежнему было непросто разглядеть детали происходящего, однако то, что открылось перед нами, явно не было городом будущего. Нас встретили лишь развалины маленького китайского поселка, где сохранилось только несколько пригодных для жилья домов. По большей части солдаты со своими женами и детьми жили в самодельных палатках, разбитых между руин, в то время как другие соорудили навесы или временные хижины, похожие на монгольские юрты. Тут и там пылали костры, защищенные от ветра рухнувшими стенами; торчали полуобуглившиеся балки. Судя по всему, можно было заключить, что катастрофа, постигшая эти места, произошла совсем недавно. Обширные поля превратились в море топкой грязи, и наши лошади своими копытами еще сильнее разбивали дорогу. Когда я спешился, Уна Перссон подскакала ко мне и стеком указала на один из еще не рухнувших домов.
   – Надеюсь, вы окажете мне честь и поужинаете со мной, мистер Муркок.
   – Вы очень добры, мадам, – отозвался я. – Но боюсь, мой туалет не вполне отвечает требованиям, которые накладывает на меня визит к столь очаровательной хозяйке.
   Она улыбнулась комплименту:
   – Вы, как я погляжу, уже переняли у китайцев их манеру выражаться. Одежду вы найдете в вашей комнате. Сан Шуй покажет, где это. Там вы сможете освежиться; засим – до встречи.
   Она подняла свой стек в знак приветствия и уехала, чтобы лично проследить за разгрузкой добычи, состоявшей главным образом из оружия, еще совсем недавно находившегося во владении людей мистера Лу и генерала. Я получил возможность рассмотреть один из автоматов, которые я поначалу мог только слышать. Меня удивило, что он, такой легкий, сеет смерть с такой чудовищной эффективностью. Эти автоматы были неизвестного происхождения. И впрямь точь-в-точь оружие, какое я и ожидал увидеть в городе будущего!
   Сан Шуй, такой же скрытный и замкнутый, как и его товарищи, поклонился и отвел меня в дом, обставленный весьма спартански, хоть и оклеенный изнутри роскошными обоями. В одной комнате под крышей я нашел свой багаж и дорожную сумку, уже разложенную на циновке (кроватей здесь не имелось). Вскоре после этого другой солдат в куртке и брюках из голубого хлопка принес мне миску с горячей водой. Таким образом, я получил возможность смыть с себя хотя бы верхний слой грязи, отыскать по возможности не очень измятую рубашку, переодеться в чистое и спуститься к ужину в сознании того, что удалось придать своей внешности хотя бы наполовину цивилизованный вид.
   Судя по всему, мне предстояло ужинать с моей хозяйкой наедине. Сама она была теперь в простом платье из иссиня-черного шелка, украшенного китайскими вышивками пурпурного цвета. Короткие волосы и круглое лицо – в свете свечей, горевших на обеденном столе, она выглядела почти законченной китаянкой. Никаких украшений; ни следа косметики на бледном лице, и все же она казалась еще прекраснее, чем в нашу первую встречу. Когда я поклонился, это превратилось в невольное преклонение перед ее красотой. В этой комнате на первом этаже имелся лишь необходимый минимум мебели – два ларя у стены и низкий китайский стол, за которым сидят на подушках.
   Не задавая никаких вопросов, Уна протянула мне стакан мадеры, за что я сердечно поблагодарил. Пригубив вино, я установил, что оно из лучших сортов, и произнес тост в честь хозяйки.
   Она улыбнулась:
   – Не хвалите мой хороший вкус, мистер Муркок. Хвалите лучше вкус того французского миссионера, который заказал это вино в Шанхае – и, вероятно, до сих пор ломает голову, куда оно подевалось!
   Я был поражен тем, с какой легкостью, с каким бесстыдством она созналась в этой краже; не сказал, однако же, ничего. Поскольку в любом случае я никогда не был большим поклонником церковных учреждений, я продолжал попивать вино неизвестного миссионера и постепенно приходил к выводу, что впервые со дня моего отбытия из цивилизованного мира чувствую себя спокойно. Хотя я не прочь был задать ей так много вопросов, мне точно удавкой перехватило горло, и я не знал, как начать. Я надеялся, что она мне многое объяснит, так что не придется переводить разговор на Бастэйбла; что расскажет, как познакомилась с ним. Я же знал, что она находилась на борту воздушного корабля, который в 1973 году сбросил бомбу чудовищной силы на город Хиросиму. Впервые я начал сомневаться в истории Бастэйбла. Не рассказал ли он мне всего-навсего опиумную грезу, смешавшуюся с действительностью, не вплел ли в свои фантазии реальных людей из круга своих знакомых?
   Мы уселись за стол, и я решил задать ей наводящий вопрос, покуда пробовал изысканный суп (по западному обычаю, его подали перед основным блюдом).
   – Могу ли я спросить о самочувствии вашего отца, капитана Корженёвского?
   Теперь она удивленно нахмурилась. Затем лицо ее разгладилось, и она засмеялась:
   – Ах да!.. Конечно… Бастэйбл! О, у Корженёвского все в порядке, я полагаю. Бастэйбл дружески отзывался о вас – кажется, он испытывает к вам доверие. Причина вашего пребывания здесь заключается также в том, что он просил меня об одном одолжении.
   – Одолжении?
   – Позже я расскажу вам об этом побольше. Давайте сперва спокойно перекусим. Знаете ли, для меня это роскошь. В последнее время у нас почти не было возможности готовить изысканные блюда.
   И снова она вежливо, едва ли не с любовью, отклонила мои вопросы. Я решил попытать счастья другим путем.
   – Насколько можно судить по виду этой деревни, она подверглась бомбардировке, – сказал я. – Вас обстреливали?
   Она ответила уклончиво.
   – Да, деревня пережила нападение бандитов. Насколько мне известно, здесь перед нашим приходом побывал генерал Лю… Но постепенно привыкаешь даже к руинам. А эти еще лучше, чем многие из тех, что мне доводилось видеть, – она печально поглядела вдаль, словно вспоминая другие времена, другие разрушенные деревни. Потом выражение ее лица изменилось. – Мир, насколько вы его знаете, надежен, не так ли, мистер Муркок?
   – Сравнительно, – ответил я. – Хотя, вероятно, всегда какая-нибудь опасность да существует. Я уже не раз думал о том, что означает «общественная стабильность». Вероятно, это только вопрос личного опыта и личной позиции. Мои персональные взгляды на будущее относительно оптимистичны. Если бы я был, скажем так, еврейским иммигрантом в лондонском Ист-Энде, я бы, возможно, судил далеко не так оптимистично!
   Она согласно улыбнулась:
   – Ну, вы, по крайней мере, признаете, что существуют и другие взгляды на общество. Возможно, Бастэйбл говорил вам об этом; возможно, именно поэтому он вас и полюбил…
   – Полюбил? Меня? Такого впечатления у меня вовсе не сложилось. Знаете ли, после нашего совместного сидения взаперти на Роув Айленде он просто исчез. Ни слова в объяснение! Я тревожился за него. Он выглядел очень нервным. Возможно, это главная причина, по которой я здесь. Как давно вы виделись с ним? У него все в порядке?
   – Я видела его. У него дела идут довольно неплохо, но он сидит в ловушке, из которой, вероятно, никогда не выберется, – последнюю фразу она произнесла, как мне показалось, обращаясь больше к самой себе. – На все времена – в ловушке временных потоков.
   Я ждал, не выразит ли она свою мысль более определенно, но она этого не сделала.
   – Бастэйбл расскажет вам об этом больше, чем я, – добавила она в конце концов.
   – Так он до сих пор здесь?
   Она тряхнула головой, так что ее короткие волосы разлетелись точно колосья на ветру. И снова обратилась к еде и какое-то время молчала.
   Теперь у меня стало складываться впечатление, что я был для нее не вполне реален; что она говорила со мной так, как говорила бы со своей лошадью, домашним животным или знакомой картиной на стене. Она словно вовсе не ждала от меня понимания, а говорила просто так, чтобы для самой себя прояснить какие-то мысли. Я почувствовал себя довольно-таки неуютно, как всякий, кому пришлось невольно подслушать чужой разговор по душам. Но я хотел, по крайней мере, выудить из нее более конкретное объяснение.
   – Может быть, вы проводите меня к Бастэйблу… или он должен сам вернуться сюда?
   – О, вы это так поняли? Нет, нет, мне очень жаль, если я ввела вас в заблуждение. Слишком многое приходится сейчас обдумывать. Одна только проблема Китая… Исторические взаимосвязи… Слишком многое может пойти под откос, слишком многое… И должны ли мы вообще нападать? Следует ли атаковать в самом деле или нужно только подготовиться… – она подняла голову, и ее удивительные глаза заглянули в мои – глубоко удивленные. – Столько забот, ответственность… Я очень устала, мистер Бастэйбл. Предстоит долгое, безумное столетие.
   Теперь я совершенно растерялся и решил закончить разговор.
   – Может быть, мы смогли бы продолжить беседу завтра, – сказал я, – когда мы оба немного отдохнем.
   – Может быть, – согласилась она. – Хотите отправиться в постель?
   – Если вы не сочтете меня невежливым. Ужин был великолепен.
   

notes

Примечания

1

   Маньчжуры захватили Китай в середине XVII в., воспользовавшись внутренними распрями между китайскими феодалами. Китайцы потом долго поклонялись духу своего последнего императора, а кривой ясень, на котором тот повесился, заковали в железную цепь. Этот немой свидетель гибели династии Мин долго сохранялся на склоне горы Цзиншань. Вторжение маньчжуров вызвало коренное изменение во внутренних противоречиях Китая: основным стало национальное противоречие между маньчжурами и китайцами. Маньчжурская династия Цин господствовала в Китае с 1644 по 1912 г.

2

   Сунь Ятсен (другие имена – Сунь Чжуншань, Сунь Вэнь; 1866–1926) – китайский революционер-демократ. Создал в 1894 г. революционную организацию Синчжунхой, в 1905 г. – более массовую Тунмэнхой. Вождь Синьхайской революции 1911–1913 гг., первый президент Китайской республики (1 января – 1 апреля 1912 г.) В 1895 г. Сунь Ятсен в японском порту Кобэ в знак неповиновения маньчжурским правителям остриг косу и переоделся в европейское платье.

3

   Нанкин (Наньцзин) основан в 472 г. до н. э. В 1368–1421 – столица Китая. После образования Китайской республики неоднократно был местом пребывания правительства (1927–1937, 1946–1949). Порт в низовьях реки Янцзы; административный центр провинции Цзянсу.

4

   Сампан (кит. саньбань) – деревянное плоскодонное одномачтовое судно, передвигающееся с помощью весел и паруса.

5

   Янцзыцзян (Янцзы), Голубая река – 5800 км, самая длинная в Евразии; основной водный путь Китая.

6

   Шуанву – озеро в Нанкине, радиусом в 16 км. Главным украшением озера считаются пять островов, соединенных друг с другом мостами и дамбами.
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать