Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Добывайки (сборник)

   Предлагаем юным читателям книгу о необыкновенных существах – добывайках – известной английской писательницы Мэри Нортон. К сожалению, в нашей стране имя Мэри Нортон менее известно, чем имена других детских писателей.
   Первые книги Мэри Нортон были написаны около пятидесяти лет назад. И с тех пор каждое новое поколение ребят и на родине писательницы, и во многих странах мира заново открывает для себя удивительный мир ее сказочных историй.
   Добрая и мудрая книга о добывайках многое откроет внимательному читателю – и маленькому, и уже повзрослевшему.


Мэри Нортон Добывайки (сборник)

Добывайки

Глава первая

   Первая рассказала мне о них миссис Мей. Нет, не мне. Не могла же это быть я – эта вспыльчивая, неаккуратная, своевольная девочка с дерзким взглядом и дурной привычкой кусать ногти. Кажется, её звали Кейт. Да, так и есть – Кейт. Хотя как её звали, не так уж важно, она почти не участвует в нашей истории.
   Миссис Мей занимала две комнаты в квартире родителей Кейт в Лондоне; она была, я думаю, их дальняя родственница. Спальня её помещалась на втором этаже, а гостиной служила комната, где они раньше завтракали. В таких комнатах хорошо по утрам, когда солнечные лучи играют на хрустящих гренках и апельсиновом джеме, но после полудня солнце исчезает – и комната светится странным серебристым светом, словно уже наступили сумерки. Тогда в ней появляется что-то печальное, но девочкой Кейт любила всё печальное и частенько проскальзывала к миссис Мей, перед тем как отправиться пить чай, и миссис Мей учила её вязать тамбуром.
   Миссис Мей была старая – суставы у неё почти не сгибались – и… нет, не строгая, просто она твёрдо знала, что хорошо, а что плохо, а это заменяет строгость. Кейт никогда не бывала своевольной с миссис Мей, неаккуратной и вспыльчивой, и миссис Мей учила её многим вещам, кроме вышивания: как намотать шерсть овальным клубком, как красиво заштопать дырку, как прибрать у себя в ящике и положить поверх всего лист шуршащей папиросной бумаги от пыли.
   – Почему ты сегодня такая тихая, детка? – спросила однажды миссис Мей у Кейт, сидевшей безо всякого дела на кожаной круглой подушке. – Что с тобой? Ты что, потеряла дар речи?
   – Нет, – сказала Кейт, дёргая пуговку на туфле. – Я потеряла крючок для вязанья. – Они делали шерстяное вязаное одеяло из отдельных квадратов; надо было связать ещё тридцать штук. – Но, кажется, я знаю, куда положила его, – поспешила она добавить, – на нижнюю полку книжного шкафа.
   – На нижнюю полку? – переспросила миссис Мей; её крючок неуклонно двигался вперёд, поблёскивая при свете огня. – Недалеко от пола?
   – Да, – сказала Кейт, – но я искала на полу. И под ковриком у постели. Везде. Клубок остался. Там, где я его положила.
   – Вот те на! – воскликнула миссис Мей. – Неужели они есть и в этом доме?
   – Кто – они? – спросила Кейт.
   – Добывайки, – ответила миссис Мей, и Кейт почудилось, что на лице миссис Мей промелькнула улыбка.
   Кейт уставилась на неё с некоторым страхом.
   – А такое бывает на свете? – спросила она через минуту.
   – Какое – такое?
   Кейт моргнула.
   – Ну… такие существа, которые живут в твоём доме и… берут твои вещи?
   Миссис Мей опустила вязанье на колени.
   – А ты как думаешь? – спросила она.
   – Не знаю, – сказала Кейт, глядя в сторону и изо всех сил дёргая пуговку на туфле. – Конечно, их не может быть. И всё же… – она подняла голову, – и всё же иногда я думаю, что они есть.
   – Почему ты так думаешь? – спросила миссис Мей.
   – Потому что столько вещей исчезает неизвестно куда. Французские булавки, например. Целые фабрики делают булавки, люди каждый день покупают булавки, и всё же, когда тебе нужна булавка, ты никогда не можешь её найти. Где они все? Вот сейчас, в эту минуту? Куда они деваются? А иголки! – продолжала она. – Не могут же все иголки, которые мама купила за всю свою жизнь… уж, наверно, не меньше нескольких сотен… валяться по дому.
   – Нет, не могут, – согласилась миссис Мей.
   – А все остальные мелочи, которые мы покупаем! Каждый раз заново. Карандаши, и спички, и сургуч, и шпильки для волос, и напёрстки…
   – И шляпные булавки, – вставила миссис Мей, – и промокательная бумага.
   – Промокашки – да, – согласилась Кейт, – но не шляпные булавки.
   – Тут ты не права, – сказала миссис Мей, вновь берясь за вязанье. – Без шляпных булавок им не обойтись.
   Кейт изумлённо взглянула на неё.
   – Не обойтись? – повторила она. – Почему?
   – Ну, на то есть две причины. Во-первых, шляпная булавка удобное оружие, а во-вторых… – Миссис Мей вдруг рассмеялась. – Но это все звучит так дико и… – она помедлила, – и было так давно!
   – Расскажите мне, – попросила Кейт, – расскажите, откуда вы знаете о шляпных булавках. Вы хоть раз видели их?
   Миссис Мей бросила на неё удивлённый взгляд.
   – Конечно… – сказала она.
   – Да не булавки! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – А этих… как вы их назвали… добываек.
   Миссис Мей перевела дыханье.
   – Нет, – быстро сказала она. – Никогда.
   – Ну так кто-нибудь другой видел! – вскричала Кейт. – И вы это знаете! Вижу, что знаете.
   – Тише, – сказала миссис Мей. – Ни к чему так кричать! – Она взглянула на обращённое к ней снизу лицо, улыбнулась и, отведя глаза, уставилась в пространство. – У меня был брат… – начала она неуверенно.
   Кейт забралась на подушку с ногами.
   – И он их видел?!
   – Не знаю, – сказала миссис Мей, покачивая головой. – Правда, не знаю… – Она разгладила свою работу. – Он так любил нас дурачить… меня и сестру. Он рассказывал нам такие небылицы… Он был убит, – добавила она тихо, – много лет назад на северо-западной границе. Погиб, как теперь говорят, смертью храбрых…
   – Он был ваш единственный брат?
   – Да, младший брат. Я думаю, именно поэтому, – она замолчала на миг, всё ещё улыбаясь своим мыслям, – он и выдумывал такие невероятные, такие фантастические истории. Он завидовал нам, я полагаю, потому что мы были старше и лучше умели читать. Он хотел нас удивить; возможно, он даже хотел нас напугать. И всё же, – она поглядела в огонь, – было что-то… возможно, потому, что мы выросли в Индии, где столько таинственных легенд… что-то, заставлявшее нас верить ему. Иногда мы знали, что он нас просто дурачит, но иногда мы не были до конца уверены в этом. – Она наклонилась и аккуратно смела золу, высыпавшуюся за каминную решётку. Затем, всё ещё держа в руках метёлочку, снова уставилась на огонь. – Он был не очень крепкий мальчик; в первый же год, когда он приехал в Англию, чтобы пойти в школу, он заболел ревматизмом, пропустил целый семестр, и его отправили на поправку к нашей двоюродной бабушке тёте Софи. Она жила за городом. Позже я тоже туда ездила. Это был такой странный старый дом… – Миссис Мей повесила метёлочку на медный крючок, где она всегда висела, и, отряхнув платком руки, снова взялась за вязанье. – Зажги-ка лучше лампу, – сказала она.


   – Ещё рано зажигать, – умоляюще проговорила Кейт, наклоняясь к ней. – Пожалуйста, рассказывайте дальше. Пожалуйста…
   – Но я уже рассказала тебе.
   – Нет, не рассказали. Этот старый дом… он там увидел… этих… этих?..
   Миссис Мей рассмеялась.
   – Там ли он увидел добываек? Да, так он нам сказал… хотел заставить нас в это поверить. Мало того, он, по его словам, не только видел их, но близко познакомился с ними, стал, так сказать, частью их жизни; по правде говоря, сам в каком-то смысле сделался добывайкой.
   – О, пожалуйста, пожалуйста, расскажите мне. Постарайтесь вспомнить. С самого-самого начала.
   – Но я и не забывала ничего, я всё прекрасно помню. Как ни странно, я помню это лучше, чем многие настоящие события своей жизни. Быть может, это тоже настоящие события. Не знаю. Понимаешь, когда мы возвращались в Индию, мы с братом спали в одной каюте… сестра делила каюту с гувернанткой. Ночи были такие жаркие и душные, что часто мы не могли уснуть, и брат часами рассказывал мне о добывайках, повторял их разговоры, вновь и вновь описывал подробности… старался представить, как они поживают, что делают и…
   – Они? Кто они?
   – Хомили, Под и маленькая Арриэтта.
   – Под?
   – Да. Даже имена у них звучали неправильно. Они думали, что у них собственные имена, непохожие на человеческие, но вы сразу слышали, что и имена взяты ими у людей. Даже у дядюшки Хендрири и его дочки Эглтины. Всё, что они имели, было добыто у людей, у них не было ничего собственного. Ничего. И при этом они были очень обидчивы и очень высокого о себе мнения и думали, что они хозяева земли.
   – Не понимаю.
   – Они думали, что мы, люди, созданы только для того, чтобы исполнять всякую чёрную работу… рабы-великаны, предоставленные в их распоряжение. Во всяком случае, так они говорили друг другу. Но брат утверждал, что в глубине души они боялись. Он считал, что от этого они и сделались такими маленькими. От страха. С каждым поколением они становились меньше и меньше и прятались всё глубже и глубже. В давние времена здесь, в Англии, наши предки рассказывали много историй о маленьком народце[1].
   – Да, я знаю, – отозвалась Кейт.
   – В наши дни, – неторопливо продолжала миссис Мей, – если они и существуют, то найти их можно, вероятно, только в старых, спокойных домах, далеко от больших городов и шума, в домах, где жизнь идёт по установившемуся раз и навсегда порядку. Порядок для них – порука безопасности; им очень важно знать, в какие комнаты можно заходить и когда. Они не останутся надолго в доме, где живут неаккуратные взрослые, непослушные дети и домашние животные.
   Тот старый дом был, конечно, для них идеальным… хотя некоторые из них считали, что он чуть-чуть холодноват и слишком пуст. Тётя Софи была прикована к постели, после того как упала с лошади во время охоты лет двадцать назад. А кроме неё там были только миссис Драйвер, экономка и кухарка, да Крэмпфирл, садовник. Изредка появлялась на короткое время какая-нибудь служанка. И всё. Когда мой брат приехал туда, ему ещё долго пришлось лежать в постели, и первое время добывайки, по-видимому, не знали о его существовании.
   Он спал в бывшей детской, за классной комнатой. В то время классной комнатой больше не пользовались, мебель стояла в чехлах, и там было полно всякого старья – сундуки и сундучки всех размеров, сломанная швейная машина, парта, портновский манекен, стол и несколько стульев, пианола; дети, которые когда-то на ней играли – дети тёти Софи, – уже давно выросли, женились, вышли замуж, умерли или разъехались по свету. Дверь между детской и классной комнатой всегда стояла открытой настежь, и с кровати брату была видна большая картина над камином, изображавшая битву при Ватерлоо, и на стене в углу – шкафчик со стеклянными дверцами, в котором стоял на полках кукольный сервиз, очень старый и хрупкий. Если дверь из классной комнаты тоже оставляли открытой, он видел освещённый коридор, который вёл к лестнице. Каждый день под вечер на площадке лестницы появлялась миссис Драйвер с подносом в руках, где лежало печенье и стоял высокий гранёный графин с доброй старой мадерой. Она несла его в спальню тёти Софи и на обратном пути прикручивала газовый рожок в коридоре, так что оставался лишь маленький голубой язычок, а затем, тяжело ступая, медленно спускалась по лестнице и исчезала внизу.
   Там, внизу, в холле стояли часы, и всю ночь мальчик слышал, как они отбивают время. Это были высокие напольные часы, куранты, очень старые.
   Каждый месяц в дом приходил мистер Фрит из Лейтон-Баззарда и заводил их, как это раньше делал его отец, а ещё раньше – дед. Говорили (а мистер Фрит знал это наверняка), что за восемьдесят лет часы ни разу не остановились, и можно было предположить, что они ни разу не останавливались и до того. Главное было – не сдвигать их с места. Стена за курантами была обшита дубовой панелью, а пол из плитняка так стёрся от частого мытья за все эти годы, что часы, говорил мне брат, стояли словно на каменной платформе.
   А под курантами в самом низу дубовой панели была дырочка…

Глава вторая

   Это была дыра Пода… ворота в его крепость… вход в его дом. Не думайте, что дом был поблизости от часов, вовсе нет. К нему вели длинные, тёмные и пыльные переходы с деревянными дверцами между балками и металлическими воротцами против мышей. Чего только не использовал Под для этих воротец – створку складной тёрки, крышку от шкатулочки для монет, квадратные кусочки дырчатого цинка от старого ящика для хранения мяса, проволочную хлопушку для мух… «Я вовсе не боюсь мышей, – не раз говорила Хомили, – но я не выношу их запаха». Напрасно Арриэтта просила позволить ей завести мышку, маленького мышоночка, которого она выкормила бы с рук… «как Эглтина». Хомили сразу же начинала грохотать крышками от кастрюль и восклицала: «И вспомни, что с ней случилось!» – «Что? – всякий раз спрашивала Арриэтта. – Что случилось с Эглтиной?» Но на это никто не давал ей ответа.
   Только Под знал дорогу к дыре под часами – не дорога, а настоящий лабиринт. Только Под умел открывать воротца. На них были сложные задвижки-застёжки, сделанные из заколок для волос и французских булавок, и только Под знал их секрет. Его жена и дочка вели жизнь без тревог и забот в уютной квартирке под кухней, далеко от опасностей, которыми мог грозить дом над их головой. В кирпичной стене ниже уровня кухонного пола была решётка, сквозь которую Арриэтте был виден сад – кусочек гравийной дорожки и клумбы, где весной цвели крокусы и куда ветер приносил лепестки с цветущих деревьев. Позднее там расцветал куст азалии, и иногда прилетали огромные птицы… Они клевали что-то, ухаживали друг за другом, а порой дрались.
   – Ну виданное ли это дело – часами сидеть и глазеть на птиц, – ворчала Хомили. – А когда мне что-нибудь от тебя нужно, тебе всегда недосуг. В моём доме, у моих мамы и папы, не было никакой такой решётки, и слава богу! Ну-ка сбегай принеси мне картошки.
   Так она говорила и в тот день, когда, прикатив картофелину из кладовой по пыльному проходу под половицами, Арриэтта сердито пнула её ногой, так что картофелина влетела в кухню, где Хомили стояла, наклонившись над плитой.
   – Да что это с тобой?! – сердито воскликнула Хомили, оборачиваясь к Арриэтте. – Ещё немного, и я была бы в кастрюле с супом. И когда я говорю «картошки», я имею в виду – картошки, а не картошку. Возьми-ка ножницы и отрежь мне ломтик.


   – Откуда я знала, сколько тебе нужно, – пробормотала Арриэтта, а Хомили, возмущённо фыркнув, сняла с гвоздя на стене половинку сломанных маникюрных ножниц и стала срезать картофельную кожуру.
   – Ты погубила эту картофелину, – ворчливо сказала она. – Теперь её нельзя будет откатить назад, раз я её разрезала.
   – Подумаешь, важность, – сказала Арриэтта. – Да их там целая куча.
   – Вы только послушайте её! Целая куча! Ты понимаешь или нет, – серьёзно и даже торжественно продолжала Хомили, откладывая «нож», – что твой отец рискует жизнью всякий раз, когда добывает картофель?!
   – Я хотела сказать, что их целая куча у нас в кладовой.
   – Ладно, что бы ты ни хотела сказать, не вертись у меня под ногами, – проговорила Хомили, снова принимаясь сновать по кухне, – мне надо готовить ужин.
   Арриэтта вышла в столовую – там в очаге уже ярко пылал огонь, и комната выглядела весело и уютно. Хомили гордилась своей столовой. Стены её были оклеены обрывками писем, найденных в мусорной корзине, и Хомили расположила их так, что строчки бежали сверху вниз вертикальными полосками. На стенах висели разноцветные портреты королевы Виктории – марки, несколько лет назад добытые Подом из коробочки на бюро в кабинете. Там стояли лакированная, обитая внутри бархатом шкатулка для украшений, которая служила им стулом-ларём, и незаменимая в хозяйстве вещь – комод, сделанный из спичечных коробков. Там был покрытый красной плюшевой скатертью круглый стол, который Под смастерил из деревянного донца коробочки для пилюль, взяв в качестве ножки резную подставку от шахматного коня. (Пропажа этого коня в своё время вызвала большую суматоху в доме, когда старший сын тёти Софи, неожиданно приехавший к ней на несколько дней, пригласил викария «сразиться после обеда». Роза Пикхэтчет, служанка, заявила, что она немедленно от них уходит. Вскоре после этого обнаружилось, что недостаёт кое-каких других мелочей; с тех пор в дом не брали служанок, и миссис Драйвер царствовала безраздельно.) Сам конь – так сказать, его бюст – стоял в углу на подставке-катушке; он выглядел очень изысканно и придавал комнате тот особый оттенок, который может дать только скульптура.
   Возле очага в деревянном пенале была библиотека Арриэтты. Она состояла из набора тех миниатюрных томиков, которые так любили в Англии во времена королевы Виктории. Арриэтте они казались огромными, как церковная Библия. Среди них были: изданные Брюсом «Географический справочник Мальчика-с-пальчика», включающий самые современные для начала века названия, и «Словарь Мальчика-с-пальчика» с краткими объяснениями научных, философских и технических терминов, томик «Комедии Вильяма Шекспира для Мальчика-с-пальчика» с предисловием об авторе, ещё одна книжка с чистыми страницами, которая называлась «Памятные заметки», и последняя – по списку, но не по значению, – любимейшая книга Арриэтты – «Дневник Мальчика-с-пальчика с пословицами и поговорками», где для каждого дня года было своё изречение, а в предисловии давалось жизнеописание человечка по прозвищу Мальчик-с-пальчик, который женился на девушке по имени Мерси Лавиния Бамп. На титульном листе была гравюра, изображавшая их экипаж, запряжённый парой лошадей, каждая из которых была величиной с мышь. Арриэтта была умной девочкой. Она знала, что лошади не могут быть такими же маленькими, как мыши, но она не представляла, что Мальчик-с-пальчик показался бы добывайкам не таким уж крошкой.
   Арриэтта научилась читать по этим книгам, а писать – копируя буквы с обоев на стене, для чего ей приходилось сворачивать голову набок. Хотя она и умела писать, она не всегда делала записи в дневнике, однако почти каждый день снимала его с полки, чтобы прочитать очередное изречение. Сегодня там была написано: «Тише едешь – дальше будешь». Арриэтта отнесла книгу к очагу и села, поставив ноги на решётку.
   – Что ты делаешь, Арриэтта? – позвала её из кухни Хомили.
   – Пишу дневник.
   – А! – воскликнула Хомили.
   – Тебе что-нибудь нужно? – спросила Арриэтта. Она могла не бояться – Хомили любила, когда она пишет, Хомили поощряла все виды культуры. Сама она, бедняжка, даже букв не знала.
   – Ничего, ничего! – сказала мать, грохоча крышками. – Успеется.
   Арриэтта вынула карандаш. Это был маленький белый карандашик с привязанной к нему шёлковой ленточкой, снятый с бальной программки, но в руках Арриэтты он казался не меньше скалки.
   – Арриэтта! – снова позвала из кухни Хомили.
   – Да?
   – Подбрось-ка немного угля в огонь.
   Арриэтта крепко ухватила книгу обеими руками и с усилием сняла её с колен. Они держали топливо – угольную крошку и измельчённое свечное сало – в оловянной горчичнице и подбрасывали его в очаг ложечкой для горчицы. Арриэтта чуть-чуть наклонила ложечку и стряхнула несколько крупинок, чтобы не затушить огонь. И осталась стоять у очага, наслаждаясь теплом. Это был замечательный очаг; дедушка Арриэтты смастерил его из цевочного колеса, которое когда-то было частью пресса для приготовления сидра. Спицы колеса расходились в разные стороны, а в центре находилось гнёздышко для самого очага. Над ним был колпак из воронки, подвешенной раструбом вниз. Через эту воронку некогда наливали керосин в керосиновую лампу, стоявшую в холле. Целая система труб, отходящих от горлышка воронки, уносила дым наверх, в кухонный дымоход. Разжигали очаг полешками-спичками, а уж потом подбрасывали угольную крошку; и когда он разгорался и железо раскалялось, Хомили ставила на спицы серебряный напёрсток с супом, чтобы он потихоньку кипел, а Арриэтта калила орехи. Какие это были славные, уютные зимние вечера! Арриэтта с огромной книгой на коленях – иногда она читала родителям вслух, – Под с сапожной колодкой в руках (он был сапожник и шил туфли из лайковых перчаток… теперь, увы, только для своей семьи) и Хомили, наконец-то переделавшая всё по хозяйству, со своим вязаньем.
   Хомили вязала им нижнее бельё, фуфайки, жакеты и чулки на булавках с головками, а иногда на штопальных иглах. Возле её кресла всегда стоял огромный, высотой в стол, моток шёлка или простых ниток. Иногда, когда она слишком резко дёргала нитку, моток опрокидывался и выкатывался через открытые двери прямо в тёмный проход. Тогда Арриэтту посылали прикатить его обратно, аккуратно наматывая по пути. Пол в столовой был покрыт тёмно-красной промокательной бумагой, она была мягкая, красивая и впитывала всё, что на неё проливали. Время от времени Хомили её меняла… когда можно было раздобыть новую наверху; но с тех пор как тётя Софи слегла в постель, миссис Драйвер редко вспоминала о промокательной бумаге, разве что когда в доме ожидали гостей. Хомили любила вещи, которые избавляли её от стирки, ведь не так-то просто сушить бельё, когда живёшь в подполье. Воды, правда, у них было предостаточно – и холодной, и горячей – благодаря батюшке Пода, который отвёл трубки от кухонного котла. Купались они в фарфоровой супнице. Кончив купаться, вылив воду и вытерев ванну, полагалось закрыть её крышкой, чтобы никому не вздумалось складывать в неё грязные вещи. Мыло, целый большой брусок, висело на крюке в кладовой, и они отрезали от него по кусочку. Хомили любила дегтярное мыло, но Под и Арриэтта предпочитали сандаловое.
   – А сейчас что ты делаешь, Арриэтта? – опять окликнула дочку Хомили.
   – Всё ещё пишу.
   Арриэтта снова обеими руками взяла книжку и взгромоздила её себе на колени. Она лизнула кончик огромного карандаша и, глубоко задумавшись, уставилась в пространство. Она разрешала себе написать (когда вообще вспоминала о своём дневнике) одну-единственную строчку в день, потому что у неё никогда в жизни – в этом она была уверена – не будет больше дневника и, если она напишет двадцать строчек на каждой странице, ей хватит этого дневника на двадцать лет. Арриэтта вела дневник уже два года и сегодня, 22 марта, прочитала свою последнюю запись: «Мама сердится». Она ещё подумала, затем под словом «мама» поставила знак «—’’ —», а под словом «сердится» – «беспокоится».
   – Что, ты сказала, ты делаешь, Арриэтта? – окликнула её Хомили.
   Арриэтта закрыла дневник.
   – Ничего, мама, – сказала она.
   – Тогда будь умницей, наруби мне луку… Отец что-то запаздывает сегодня…

Глава третья

   Арриэтта со вздохом отложила дневник и пошла на кухню. Она взяла у Хомили кольцо лука и, повесив его на шею, принялась искать кусочек бритвенного лезвия.
   – Фу, Арриэтта! – воскликнула Хомили. – На чистую кофточку! Ты хочешь, чтобы от тебя пахло, как от мусорного ведра? На, возьми ножницы…
   Арриэтта переступила через луковое кольцо, словно это был детский обруч, и принялась рубить его на части.
   – Отец запаздывает, – снова проговорила Хомили, – и это я виновата. Лучше бы я не…
   – Что «не»? – спросила Арриэтта. Глаза её налились слезами, в носу щипало; она громко шмыгнула носом и подумала, как было бы хорошо вытереть его о рукав.
   Хомили откинула назад прядь жидких волос. Мысли её витали где-то далеко.
   – Это всё та чашка, что ты разбила… – сказала она.
   – Но я разбила её давным-давно… – начала Арриэтта, моргая глазами и снова громко шмыгая носом.
   – Знаю, знаю. Ты тут ни при чём. Это всё я. Не в том дело, что ты разбила чашку, а в том, что я сказала отцу…
   – Что ты ему сказала?
   – Ну, я просто сказала… там же есть ещё чашки, в этом сервизе, сказала я, там, наверху, в угловом стенном шкафчике в классной комнате.
   – Не вижу в этом ничего плохого, – возразила Арриэтта, кидая кусочки лука один за другим в кипящий суп.
   – Но он очень высоко висит, этот шкафчик, туда надо забираться по портьерам. А твой отец в его годы… – И она вдруг села на пробку с металлической головкой от бутылки с шампанским. – Ах, Арриэтта, лучше бы я никогда не упоминала об этой чашке!
   – Не волнуйся, – сказала Арриэтта, – папа знает, что ему по силам. – Она вытащила резиновую пробку от флакончика из-под духов, которой было заткнуто отверстие в трубе с горячей водой, и выпустила несколько капель в жестяную крышечку от пузырька из-под пилюль. Затем добавила туда холодной воды и принялась мыть руки.
   – Может, и так, – сказала Хомили. – Но я без конца твердила ему про эту чашку. Ну зачем мне она?! Твой дядюшка Хендрири никогда не пил не из чего, кроме простой желудёвой чашки, а он дожил до преклонного возраста, и у него хватило сил переехать на другой конец света. У моих родителей был один-единственный костяной напёрсток, из которого пили все по очереди. Но если у тебя была настоящая фарфоровая чашка… ты понимаешь, что я хочу сказать?
   – Да, – ответила Арриэтта, вытирая руки о полотенце, сделанное из бинта.
   – Главное – портьеры. Ему не взобраться по портьере в его годы… по этим бомбошкам…
   – Со шляпной булавкой взберётся, – возразила Арриэтта.
   – С булавкой! И этому тоже я его научила! Возьми шляпную булавку, – сказала я ему, – привяжи кусочек тесьмы к головке и подтягивайся на ней. Это когда я просила, чтобы он добыл часы с изумрудами в Её спальне. Хотела знать, сколько времени печётся пирог! – Голос Хомили задрожал. – Твоя мать дурная женщина, Арриэтта. Эгоистка, вот она кто.
   – Знаешь что? – внезапно воскликнула Арриэтта. Хомили смахнула слезу.
   – Что? – еле слышно сказала она.
   – Я могу взобраться по портьере.
   Хомили встала.
   – Хорошенькое дело! Да как ты смеешь говорить мне такие вещи?!
   – Но я могу, могу, могу! Я сумею добывать всё что надо.
   – Ах! – чуть не задохнулась Хомили. – Гадкая девчонка! Как у тебя только язык поворачивается?! – И она снова рухнула на табуретку из пробки. – Вот до чего, значит, дошло!
   – Мамочка, не надо, пожалуйста, – взмолилась Арриэтта, – ну не расстраивайся же так!
   – Как ты не понимаешь… – с трудом начала Хомили; она уставилась на стол, не в состоянии найти убедительные слова, наконец подняла к дочери осунувшееся лицо. – Детка моя, – сказала она, – ты не знаешь, о чём говоришь. Добывать совсем не так легко. Ты не знаешь… и, слава богу, никогда не узнаешь, – голос её упал до боязливого шёпота, – как там, наверху…
   Арриэтта ничего не сказала. Но через минуту спросила:
   – А как там, наверху?
   Хомили вытерла лицо передником и пригладила волосы.
   – Твой дядюшка Хендрири, – начала она, – отец Эглтины… – И тут она остановилась. – Послушай!.. Что это?
   Издали донёсся еле слышный звук… словно защёлкнули щеколду.
   – Отец! – воскликнула Хомили. – Ой, на что я похожа! Где гребешок?
   У них был даже гребешок – крошечный серебряный старинный гребешочек для бровей, выпавший когда-то из ларчика в верхней гостиной. Хомили быстро провела им по волосам, сполоснула красные, заплаканные глаза, и когда появился Под, она, улыбаясь, разглаживала обеими руками передник.

Глава четвёртая

   Под медленно вошёл в комнату всё ещё с мешком на спине, прислонил к стене шляпную булавку с болтающейся тесёмкой и поставил посреди кухонного стола чашку из кукольного сервиза, выглядевшую здесь салатницей или суповой миской.
   – Ой, Под… – начала было Хомили.
   – Блюдце тоже принёс, – сказал Под. Он опустил с плеч мешок и развязал его. – Принимай! – И он вытащил из мешка блюдце. – Как раз в пару.
   У него было круглое, как булочка с изюмом, лицо, но сейчас щёки его как-то обвисли.
   – Ой, Под, – сказала Хомили, – ты неважно выглядишь. Ты здоров?
   Под сел на табурет.
   – Вполне, – сказал он.
   – Ты забрался по портьере? – спросила Хомили. – Не надо было этого делать. Это слишком тебя разволновало.
   Под скорчил непонятную гримасу, глаза его, как на шарнирах, повернулись к Арриэтте. Хомили уставилась на мужа, открыв рот, затем обернулась к дочке.
   – Ну-ка в постель, Арриэтта, – деловито сказала она. – Быстренько, быстренько, будь умницей, а я принесу тебе ужин.
   – Ну-у, – протянула Арриэтта, – разве мне нельзя посмотреть, что папочка ещё добыл?
   – У него ничего больше нет. Только еда. Быстренько в постель! Чашку с блюдцем ты уже видела.
   Арриэтта пошла в столовую, чтобы убрать на место дневник, и замешкалась, прилаживая свечку на перевёрнутую кверху остриём кнопку, служившую им подсвечником.
   – Что ты там возишься? – ворчливо промолвила Хомили. – Дай её сюда. Ну вот видишь, как надо её ставить? Быстренько ложись и не забудь аккуратно сложить свои вещи.
   – Спокойной ночи, папочка, – сказала Арриэтта, целуя его в плоскую бледную щёку.
   – Осторожней со светом, – по привычке сказал он, следя за дочкой круглыми глазами, пока она не прикрыла за собой дверь.
   – Ну, Под, – сказала Хомили, когда они остались одни. – В чём дело? Что случилось?
   Под без всякого выражения взглянул на неё.
   – Меня увидели, – сказал он.
   Хомили, словно слепая, протянула вперёд руку, нащупала край стола и, держась за него, медленно опустилась на табурет.
   – Ой, Под! – простонала она.
   Наступило молчание. Под пристально смотрел на Хомили, Хомили уставилась на стол. Но вот она подняла белое как мел лицо.
   – Как – увидели? Плохо?
   Под заёрзал на месте.
   – Не знаю. Меня увидели. Это уже плохо.
   – Ни одного из нас, – медленно проговорила Хомили, – не видели после дядюшки Хендрири, а его, говорят, за сорок пять лет видели первого. – Она вдруг уцепилась обеими руками за стол, видно, ей пришла в голову какая-то ужасная мысль. – И всё равно, Под, я отсюда не уйду!
   – Никто тебя и не просит, – сказал Под.
   – Уйти и жить, как Хендрири и Люпи, в барсучьей норе! На другом конце света… среди земляных червей!
   – Всего в двух полях отсюда, за рощей, – сказал Под.
   – Орехи – вот вся их еда. И ягоды. Я не удивлюсь, если они едят мышей…
   – Ты и сама ела мышей, – напомнил ей Под.
   – И всюду сквозняки, и свежий воздух, и дети растут без присмотра, как дикари. Подумай об Арриэтте! – сказала Хомили. – Вспомни, как мы её воспитали. Единственный ребёнок. Она там погибнет. Для Хендрири это не так страшно.
   – Почему? – спросил Под. – У него пятеро.
   – Вот именно потому, – объяснила Хомили. – Когда у тебя пятеро детей, за их воспитанием не очень-то уследишь. Но главное сейчас не это… Кто тебя увидел?
   – Мальчик, – сказал Под.
   – Что? – воскликнула Хомили.
   – Мальчик. – Под изобразил руками в воздухе силуэт. – Ну… мальчик…
   – Но в доме же нет… Какой мальчик?
   – Не понимаю. Что значит какой? Мальчик в ночной рубашке. Просто мальчик. Ты же знаешь, что такое мальчик.
   – Да, – ответила Хомили. – Я знаю, что такое мальчик. Но вот уже лет двадцать, как в доме нет никаких мальчиков.
   – Не было, – сказал Под. – А теперь есть.
   Хомили молча уставилась на него, и Под храбро встретил её взгляд.
   – Где он тебя увидел? – спросила наконец Хомили.
   – В классной комнате.
   – А-а… когда ты доставал чашку?
   – Да.
   – У тебя разве нет глаз? – спросила Хомили. – Ты не мог сперва посмотреть по сторонам?
   – В классной комнате никогда никого не бывает. Больше того, – продолжал он, – и сегодня тоже не было.
   – А где же он был?
   – В постели. В детской, или как там она у них зовётся. Вот где. Сидел в постели. А дверь была открыта.
   – Ну, мог бы заглянуть и в детскую.
   – Да как же я мог – на портьере, на полпути от пола!
   – Это там он тебя увидел?
   – Да.
   – С чашкой?
   – Да. Я не мог двинуться ни вверх, ни вниз.
   – Ах, Под, – сказала Хомили. – Не надо было мне тебя пускать. В твои годы…
   – Да нет, не в этом дело, – сказал Под, – ты меня неправильно поняла. Наверх я взобрался с лёгкостью. Взлетел как птичка, можно сказать, и бомбошки не понадобились. А вот потом… – Он наклонился к ней. – Когда в руке у меня была чашка, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Он снял чашку со стола. – Она не очень-то лёгкая. Её можно держать за ручку вот так… но она тянет… или тонет, если так можно выразиться, вниз. Её нужно держать в двух руках. Кусок сыра или яблоко – другое дело. Я их просто роняю… толкну, они и упадут, а я слезу потихоньку да и подберу их. А с чашкой в руке… понимаешь теперь? И когда спускаешься, надо глядеть, куда ставишь ногу. А некоторые бомбошки на портьере оторваны. Не знаешь, за что и ухватиться, чтобы не упасть…
   – Ах, Под, – проговорила Хомили, чуть не плача, – что же ты сделал?
   – Ну, – ответил Под, снова садясь, – он взял у меня чашку.
   – Что?! – в ужасе воскликнула Хомили.
   – Понимаешь, он сидел в постели и смотрел на меня. Я провёл там, на портьере, не меньше десяти минут, потому что часы пробили четверть…
   – Но что значит – он взял чашку?
   – Ну, он слез с кровати и подошёл ко мне. «Я возьму чашку», – сказал он.
   – Ой! – выдохнула Хомили, глядя на него во все глаза. – И ты дал ему?
   – Он сам взял, – сказал Под, – да так осторожно… А когда я спустился, отдал обратно.
   Хомили закрыла лицо руками.


   – Да не расстраивайся ты так! – взволнованно сказал Под.
   – Он мог тебя поймать! – сдавленным голосом произнесла Хомили, и плечи её затряслись.
   – Мог. Но он только дал мне обратно чашку. «Возьмите, пожалуйста», – сказал он.
   Хомили подняла на него глаза.
   – Что нам теперь делать? – спросила она.
   Под вздохнул.
   – А что мы можем сделать? Ничего. Разве что…
   – Ах, нет, нет! – воскликнула Хомили. – Только не это. Только не переселяться. Да ещё теперь, когда я всё здесь так уютно устроила, и часы у нас есть, и всякое другое.
   – Ну, часы можно взять с собой, – сказал Под.
   – А Арриэтта? Как насчёт неё? Она совсем не такая, как её двоюродные братья. Она умеет читать, Под, и шить…
   – Он не знает, где мы живём, – сказал Под.
   – Но они ищут! – воскликнула Хомили. – Вспомни Хендрири. Они принесли кошку и…
   – Полно, полно, – сказал Под, – зачем вспоминать прошлое?
   – Но и забывать о нём нельзя. Они принесли кошку и…
   – Верно, – сказал Под, – но Эглтина была совсем другая, чем Арриэтта.
   – Другая? Она была её ровесница.
   – Они ничего ей не рассказывали, понимаешь? Вот тут-то они и допустили ошибку. Они делали перед ней вид, будто на свете нет ничего, кроме нашего подполья. Они не рассказывали ей о миссис Драйвер или Крэмпфирле. И уж словечком не обмолвились о кошках.
   – В доме и не было кошки, – напомнила ему Хомили, – пока они не увидели Хендрири.
   – Но потом-то она была, – сказал Под. – Детям нужно всё говорить, так я считаю, не то они сами начинают разузнавать, что к чему.
   – Под, – сердито промолвила Хомили, – мы ведь тоже ничего на рассказывали Арриэтте.
   – Ну, она многое знает, – тревожно ответил Под. – У нас же есть решётка в садик.
   – Она не знает об Эглтине. Она не знает, что значит, когда тебя увидят.
   – Ну что ж, когда-нибудь расскажем ей. Мы ведь всегда собирались это сделать. К чему спешить?
   Хомили поднялась с места.
   – Под, – произнесла она. – Мы расскажем ей всё сегодня.

Глава пятая

   Арриэтта не спала. Она лежала под своим вязаным одеялом, уставившись в потолок. Это был очень интересный потолок. Отец смастерил для Арриэтты спальню из двух коробок из-под сигар, и на потолке были нарисованы прекрасные дамы в развевающихся газовых платьях, которые дули в трубы на фоне ярко-голубого неба. Внизу зеленели перистые пальмы, и крошечные белые домики стояли вокруг площади… Это была великолепная картина, особенно когда горела свеча, но сегодня Арриэтта глядела на неё, не видя. Стенки коробки из-под сигар не очень толсты, и Арриэтта слышала родительские голоса, то поднимавшиеся чуть не до крика, то падавшие до шёпота. Она слышала своё имя, слышала, как Хомили воскликнула: «Орехи и ягоды – вот вся их еда!» – а спустя немного встревоженный вопрос: «Что нам теперь делать?»
   Когда Хомили подошла к её кровати, Арриэтта послушно закуталась в одеяло и пошлёпала босиком в тёплую кухню. Она села на низкую скамеечку и, обхватив колени руками, поглядела сперва на отца, затем на мать. Хомили подошла к ней и, опустившись на колени, обняла худенькие плечи.
   – Арриэтта, – торжественно начала она, – ты знаешь о том, что там, наверху?
   – О чём – о том? – спросила Арриэтта.
   – Ты знаешь о двух великанах?
   – Да, – сказала Арриэтта. – Старая тётя Софи и миссис Драйвер.
   – Верно, – сказала Хомили. – И Крэмпфирл в саду. – Она положила загрубевшую от работы ладонь на стиснутые руки Арриэтты. – Ты знаешь о дяде Хендрири?
   Арриэтта задумалась.
   – Он уехал на край света, – сказала она.
   – Переселился, – поправила её Хомили, – на другую квартиру. С тётей Люпи и детьми. В барсучью нору… дыру на склоне, где растёт боярышник. А почему он это сделал, как ты думаешь?
   – О! – воскликнула Арриэтта, и лицо её просияло. – Чтобы быть на воздухе… лежать на солнышке… бегать по траве… качаться на ветках, как птицы… высасывать из цветов мёд…
   – Глупости, Арриэтта, – сердито вскричала Хомили, – это дурные привычки! И у твоего дяди Хендрири ревматизм. Он переселился, – продолжала она, делая ударение на этом слове, – потому что его увидели.
   – О!.. – воскликнула Арриэтта.
   – Его видела двадцать третьего апреля тысяча восемьсот девяносто второго года Роза Пикхэтчет в гостиной на полочке над камином. Надо же было выбрать такое место! – добавила вдруг Хомили удивлённо, словно говоря сама с собой.
   – О!.. – опять воскликнула Арриэтта.
   – Я никогда ни от кого не слышала, никто не счёл нужным мне сообщить, почему он вообще туда забрался. Всё, что там стоит, говорит твой отец, видно с пола или с ручек бюро, если стать боком и держаться за ключ. Так отец и поступает, если заходит в гостиную.
   – Говорили, он полез за пилюлями от печени, – сказал Под.
   – Что ты имеешь в виду? – удивлённо воскликнула Хомили.
   – Пилюлями от печени для Люпи, – устало объяснил Под. – Кто-то пустил слух, – продолжал он, – что на каминной полке в гостиной лежат пилюли от печени…
   – Вот как? – задумчиво проговорила Хомили. – Я никогда об этом не слышала. Ну и всё равно это был глупый и безрассудный поступок, никому не нужный риск. Оттуда не спустишься иначе как по шнуру от колокольчика. Говорят, Роза смахнула с него пыль метёлочкой, и он стоял так неподвижно рядом с фарфоровым купидоном, что она ни за что не обратила бы на него внимания, если бы он не чихнул. Она была ещё недавно в доме и не знала всех статуэток. Она так завизжала, что мы услышали её даже здесь, под кухней. После того её было не заставить вытирать пыль – разве только со столов и стульев.
   – Я редко захожу в гостиную, – вставил словечко Под. – Не стоит труда. Там всё стоит на своём месте, и если что пропадёт, они сразу заметят. Конечно, бывает, остаётся что-нибудь на столе или на полу возле стула, но только если там были гости, а у них давно уж не бывает гостей… лет десять или двенадцать. Я могу сейчас, не сходя с места, перечислить тебе всё, что есть в гостиной, начиная с горки у окна до…
   – А сколько в этой горке красивых вещиц, – прервала его Хомили, – и многие из литого серебра. Там есть серебряная скрипка со струнами и смычком… как раз под рост нашей Арриэтте.
   – Что толку в вещах, – сказал Под, – которые лежат под стеклом.
   – А разве ты не можешь разбить стекло? – спросила Арриэтта. – Самый уголочек, чуть-чуть ударить, крошечный ку… – Голос её прервался, она увидела, с каким удивлением, даже ужасом смотрит на неё отец.
   – Послушай-ка, Арриэтта, – начала сердито Хомили, но тут же взяла себя в руки и ласково похлопала дочку по плечу. – Она же не понимает, что такое – добывать, – объяснила она Поду. – Она не виновата. – Хомили снова обернулась к Арриэтте: – Чтобы добывать, нужна сноровка, это своего рода искусство. Из всех семейств, которые жили в этом доме, остались мы одни – и знаешь, почему? Потому что твой отец – самый искусный из всех добываек, искуснее его в наших краях не было с… ну, со времён, когда ещё твой дедушка жил на свете. Даже твоя тётя Люпи не могла этого отрицать. Когда он был помоложе, я своими глазами видела, как он прошёл весь обеденный стол из конца в конец уже после того, как прозвучал гонг к ужину, и взял с каждого блюда орех, или конфету, или ещё что-нибудь из десерта и спустился по складке скатерти до того, как в дверь вошёл первый человек. Просто так, для забавы, да, Под?
   Под слегка улыбнулся.
   – Смысла-то в этом не было, – сказал он.
   – Пусть, а всё ж таки кто, кроме тебя, отважился бы на это?
   – Я был тогда моложе, – вздохнул Под и повернулся к Арриэтте. – Мы не ломаем ничего и не бьём, так не делается. Это уже не будет называться добывать.
   – Тогда мы были богатые, – сказала Хомили. – Ах, какие у нас водились красивые вещи! Ты ещё крошкой была, Арриэтта, ты не помнишь. У нас был ореховый гарнитур из кукольного домика, и набор рюмок из зелёного стекла, и музыкальная табакерка. К нам приходили родственники, и мы устраивали балы. Помнишь, Под? И не только родственники. У нас бывали даже Клавесины. Все бывали, кроме этих Надкаминных из кабинета. Мы танцевали тогда до упаду, а молодёжь чуть не до утра сидела у решётки. Наша табакерка играла три песенки – «Клементина», «Боже, спаси королеву» и «Почтовый галоп». Все нам завидовали тогда, даже Надкаминные.
   – А кто это такие? – спросила Арриэтта.
   – Неужели я тебе не рассказывала о них? – воскликнула Хомили. – Об этих чванливых господах, что жили высоко на стене за резной обшивкой над каминной доской в кабинете? Ну и публика это была! Мужчины без конца курили, потому что там всегда стояли открытые табакерки. Они вечно старались забраться повыше по резьбе, а потом соскользнуть вниз и вообще всячески выставлялись. А женщины их тоже воображали о себе невесть что и без конца любовались собой в зеркале над камином. Они никогда никого к себе не приглашали, да я бы и сама не пошла. У меня от высоты голова кружится, а твоему отцу не нравились их повадки. Он никогда не позволял себе прикладываться к рюмочке, а там, в кабинете, не только табак стоял открыто, но и графины с виски, и говорили, что Надкаминные сосали виски через пёрышки для чистки трубок, которые всегда лежали на каминной полке. Не знаю, может, это и не так, но говорили, что Надкаминные устраивали вечеринки каждую среду, после того как управляющий заходил туда по делам. Говорили, они валялись пьяные на зелёном сукне, которым был обтянут стол, среди жестяных коробок и бухгалтерских книг…
   – Полно тебе, Хомили, – запротестовал Под, он терпеть не мог сплетен. – Я их такими не видел.
   – Но согласись, что они на это способны. Под, ты сам сказал, когда я вышла за тебя замуж, чтобы я не ходила к ним в гости.
   – Потому что они жили так высоко, – сказал Под, – только поэтому.
   – А лентяи они были! Уж этого ты не станешь отрицать? Никакого домашнего хозяйства они не вели. Грелись у камина и ели только завтрак, ведь ничего другого в кабинет не подают.
   – Что с ними случилось? – спросила Арриэтта.
   – Ну, когда Хозяин умер, а Она слегла в постель, кабинет никому больше не был нужен. Пришлось им уйти. А что ещё им оставалось делать? Ни еды, ни огня. Там ужасно холодно зимой, когда не топят камин.
   – А Клавесины? – спросила Арриэтта.
   Хомили задумалась.
   – Ну, они были другими. Я не говорю, что они не важничали, как и Надкаминные, потому что они тоже много понимали о себе. Твоя тётя Люпи, которая вышла за дядю Хендрири, была Клавесин по первому мужу, а уж кому и знать, как не нам, как она задирала нос.
   – Право, Хомили… – начал Под.


   – И без всяких к тому оснований. Ведь она была просто Захомутницей, перед тем как вышла за Клавесина.
   – Разве она вышла не за дядю Хендрири? – спросила Арриэтта.
   – Да, позднее. Она была вдова с двумя детьми, а он был вдовец с тремя. И не гляди на меня так, Под. Ты же не станешь отрицать, что она без конца пилила бедного Хендрири – считала, что унизила себя, выйдя замуж за одного из Курантов.
   – Почему? – спросила Арриэтта.
   – Потому что мы, Куранты, живём под полом, вот почему. Потому что мы не выговариваем слова, как школьный учитель, и не едим тартинок с анчоусами. Что с того, что мы живём под кухней! Это вовсе не значит, что мы необразованные, вовсе нет. Куранты такая же старинная семья, как Клавесины. Запомни это хорошенько, Арриэтта, и пусть только кто-нибудь попробует сказать тебе, что это не так! Твой дедушка умел считать и писать цифры до… до скольких, Под?
   – До пятидесяти семи, – сказал Под.
   – Вот видишь! – сказала Хомили. – До пятидесяти семи! И твой отец тоже умеет считать, сама знаешь. Он умеет считать и записывать цифры до самого конца. Где у них конец, Под?
   – Ровно на тысяче, – ответил Под.
   – Вот видишь! – вновь воскликнула Хомили. – И азбуку знает, ведь это он тебя выучил буквам. И научился бы читать – правда, Под? – если бы ему не пришлось смолоду добывать. Твоему дяде Хендрири и твоему отцу пришлось подняться наверх и начать добывать, когда им было всего по тринадцать лет. Как тебе сейчас, Арриэтта. Только подумай!
   – Мне тоже хотелось бы… – начала Арриэтта.
   – Поэтому у него не было таких хороших условий, как у тебя, – продолжала не переводя дыхания Хомили, – и только потому, что Клавесины жили в гостиной… они переехали туда в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, в дыру за деревянной панелью в том месте, где раньше стоял клавесин, если он вообще там стоял, в чём лично я сомневаюсь… а на самом деле их фамилия была Утюг или что-то в этом роде, и они изменили её на Клавесин и…
   – А что они ели? – спросила Арриэтта. – Там, в гостиной?
   – Сладости к чаю, – ответила Хомили. – Одни сладости к чаю. Нечего удивляться, что дети у них были такие болезненные. Конечно, в прежние времена было лучше… к чаю подавали сдобные булочки, и лепёшки, и сладкий пирог, и варенье, и джем. А один старый Клавесин даже помнил, как по вечерам там пили молочный пунш! Но им, бедолагам, приходилось добывать всё в такой спешке! В сырые дни, когда человеки сидели чуть не весь день в гостиной, чай приносили и уносили, а Клавесины и близко к столу подойти не могли… а в тёплые дни чай подавали в саду. Люпи рассказывала мне, что порой день за днём они питались одними чёрствыми крошками да пили воду из цветочных ваз. Так что не надо так уж на них нападать, немножко поважничать да разговаривать, как господа, было для них единственным утешением. Ты слышала, как говорит тётя Люпи?
   – Да… Нет… Не помню.
   – О, тебе нужно было слышать, как она произносит слово «паркет», – это дощечки, из которых сделан пол в гостиной. «Паркэт… парр-кэт», – говорила она. Ох, и умора же была! Если подумать, твоя тётя Люпи воображала о себе больше всех остальных…
   – Арриэтта дрожит от холода, – сказал Под. – Мы не для того подняли девочку с постели, чтобы говорить про тётю Люпи.
   – Верно, верно, – виновато промолвила Хомили. – Тебе следовало меня остановить. Ну-ка, мой ягнёночек, закутайся получше в одеяло, а я налью тебе чашку вкусного горячего бульона!
   – И всё же, – сказал Под, в то время как Хомили наливала бульон, – и для того тоже.
   – Что – тоже? – спросила Хомили.
   – Подняли её, чтобы поговорить о тёте Люпи тоже. О тёте Люпи, дяде Хендрири и… – он приостановился, – Эглтине.
   – Пусть сначала выпьет бульон.
   – Никто не мешает ей пить, – сказал Под.

Глава шестая

   – Мы с мамой подняли тебя, – начал Под, – чтобы рассказать о том, что делается наверху.
   Арриэтта, держа чашку с бульоном в обеих руках, поглядела на него через край.
   Под кашлянул.
   – Ты сказала недавно, что небо тёмно-коричневое и в нём есть трещины. Это не так. – Он взглянул на неё чуть ли не осуждающе. – Оно голубое.
   – Я знаю, – сказала Арриэтта. – Я видела его через решётку.
   – Разве тебе видно через неё небо?
   – Продолжай, – прервала его Хомили, – расскажи ей о воротах.
   – Ну, – тяжело роняя слова, проговорил Под, – а если ты выйдешь из этой комнаты, что ты увидишь?
   – Тёмный коридор, – сказала Арриэтта.
   – А что ещё?
   – Другие комнаты.
   – А если пойдёшь дальше?
   – Ещё коридоры.
   – А если ты будешь идти и идти по этим коридорам вперёд, и направо, и налево, и снова вперёд и дойдёшь до самого конца, что ты увидишь?
   – Ворота, – сказала Арриэтта.
   – Крепкие ворота, – сказал Под, – ворота, которые тебе не открыть. Для чего они?
   – Чтобы к нам не попали мыши, – сказала Арриэтта.
   – Верно, – неуверенно произнёс Под, словно согласился с ней только наполовину. – Но мыши пока никому не причинили вреда. Ещё для чего?
   – От крыс? – предположила Арриэтта.
   – Здесь нет крыс, – сказал Под. – А что ты думаешь о кошках?
   – Кошках? – удивлённо повторила Арриэтта.
   – И о том, не для того ли эти ворота, чтобы удержать тебя здесь?
   – Удержать меня здесь? – в полном замешательстве промолвила Арриэтта.
   – Наверху очень опасно, – сказал Под. – А ты, Арриэтта, – всё, что у нас есть, понимаешь? Не то что Хендрири… у него и сейчас двое своих детей и двое детей Люпи. А раньше, – добавил Под, – у него было трое. Трое своих.
   – Отец имеет в виду Эглтину, – сказала Хомили.
   – Да, – подтвердил Под. – Об Эглтине. Они никогда не рассказывали ей о том, что делается наверху. У них не было окошка, как у нас. Они говорили ей, что небо прибито над головой гвоздями, что в нём есть щели…
   – Надо же так по-дурацки воспитывать ребёнка, – пробормотала Хомили. Она фыркнула и пригладила Арриэтте волосы.
   – Но Эглтина была неглупая девочка, – продолжал Под, – она им не поверила. И вот однажды она поднялась наверх, чтобы увидеть всё своими глазами.
   – А как она выбралась? – с любопытством спросила Арриэтта.
   – Ну, тогда у нас не было так много ворот. Только одни, под курантами. Видно, Хендрири забыл их запереть. Так или иначе, Эглтина вышла наружу…
   – В голубом платье, – добавила Хомили, – и жёлтых лайковых туфельках, которые ей сшил твой отец, с пуговицами из чёрных бусин. Они были такие хорошенькие!
   – Так вот, – продолжал Под, – в любое другое время всё могло бы обойтись хорошо. Она бы вышла, осмотрела всё кругом, может быть, немножко испугалась бы и вернулась обратно… несолоно хлебавши… но здравой и невредимой.
   – Но за это время многое произошло, – сказала Хомили.
   – Да, – подтвердил Под, – она не знала, потому что никто не сказал ей, что её отца увидели, и что наверху завели кошку, и…
   – Они ждали неделю, – сказала Хомили, – они ждали месяц, они не теряли надежды ещё целый год, но с тех пор никто никогда не видел Эглтину.
   – Вот что, – сказал, помолчав, Под и внимательно посмотрел на дочь, – вот что случилось с твоей двоюродной сестрой.
   Снова настала тишина, только суп булькал на очаге да слышалось, как тяжело дышит Под.
   – Это разбило сердце твоего дяди Хендрири, – сказала наконец Хомили. – Он больше никогда не поднимался наверх… боялся найти там жёлтые лайковые туфельки. Им оставалось одно – переехать.
   Несколько минут Арриэтта молчала, но вот она подняла голову и спросила:
   – Почему вы рассказали мне об этом? Сегодня? Сейчас?
   Хомили поднялась, не находя себе места, подошла к печке.
   – Мы вообще об этом не говорим, во всяком случае не часто. Но сегодня мы решили… – Внезапно она повернулась к Арриэтте. – Мы должны честно тебе сказать: сегодня твоего отца увидели наверху.
   – О!.. – воскликнула Арриэтта. – Кто?
   – Ну, кто-то, о ком ты никогда не слышала. Но дело не в этом, дело в том, что…
   – Вы думаете, они заведут кошку?
   – Вполне возможно, – сказала Хомили.
   Арриэтта поставила на пол чашку с супом – она была ей чуть ли не до колен – и уставилась в неё; на её лице появилось какое-то странное, мечтательное выражение.
   – А мы не можем переехать? – наконец осмелилась она спросить.
   Хомили всплеснула руками и повернулась к стене. У неё перехватило дыхание.
   – Ты не понимаешь, о чём ты говоришь! – закричала она, обращаясь к висевшей на стене сковородке. – Червяки, и горностаи, и холод, и сырость, и…
   – Но представь, что я вышла наружу и кошка слопала меня. Тогда вы с папой переехали бы? Ведь так? – спросила Арриэтта, и голос её дрогнул. – Ведь так?
   Хомили снова повернулась, на этот раз – к Арриэтте. У неё был очень сердитый вид.
   – Я тебя отшлёпаю, Арриэтта Курант, если ты не перестанешь болтать глупости!
   Глаза Арриэтты наполнились слезами.
   – Я только подумала, – сказала она, – что мне тоже хотелось бы уйти отсюда… не слопанной… – И слёзы покатились у неё по щекам.
   – Хватит, – сказал Под, – сейчас же прекрати. Отправляйся в постель, Арриэтта, неслопанная и неотшлёпанная. Мы поговорим обо всём этом утром.
   – Я вовсе не боюсь! – сердито вскричала Арриэтта. – Я люблю кошек. Спорю, что кошка не ела Эглтину, что Эглтина просто убежала, потому что ей противно было сидеть взаперти… день за днём… неделю за неделей… год за годом… Так же, как мне! – добавила она и разрыдалась.
   – Взаперти! – удивлённо повторила Хомили.
   Арриэтта прикрыла лицо руками.
   – Ворота… – всхлипывала она, – ворота, ворота, ворота…
   Под и Хомили уставились друг на друга поверх её склонённой головы.
   – Не надо было заводить этого разговора сегодня, – сказал Под уныло. – Да ещё так поздно, перед сном…
   Арриэтта подняла залитое слезами лицо.
   – Поздно или рано, какая разница! – вскричала она. – О, я знаю, папа удивительно ловко всё добывает. Я знаю, что мы сумели остаться, хотя все остальные должны были уйти. Но к чему это нас привело? Не думаю, что это так уж умно – всю жизнь жить одним в большом полупустом доме, в подполье, где не с кем поговорить, не с кем поиграть, нечего видеть, кроме пыльных коридоров, нет никакого света, кроме света свечей и очага да того света, что проникает сюда через щели. У Эглтины были братья, была ручная мышка, у Эглтины были жёлтые лайковые туфли с чёрными пуговками, и Эглтина вышла отсюда… пусть один раз!
   – Шшш! – ласково сказал Под. – Не так громко.
   Половицы у них над головой заскрипели, послышались тяжёлые шаги взад и вперёд, взад и вперёд. Послышался стук кочерги и ворчание миссис Драйвер. «Чтоб ей пусто было, этой плите, – бормотала она. – Опять восточный ветер поднялся. – Затем, повысив голос, она позвала: «Крэмпфирл!»
   Под сидел, сумрачно уставившись в пол; Арриэтта вздрогнула и плотнее закуталась в вязаное одеяло; Хомили испустила долгий и тяжкий вздох. Внезапно она подняла голову.
   – Девочка права! – решительно сказала она.
   У Арриэтты сделались круглые глаза.
   – Ой, нет… – начала она. Она даже испугалась. Правы родители, а не дети. Она знала: дети могут говорить что им вздумается и получать от этого удовольствие, всегда зная, что они не правы и с ними не случится ничего плохого.
   – Понимаешь, Под, – продолжала Хомили, – для нас с тобой всё было иначе. Здесь были другие семьи, другие дети… В ванной комнате – Умывальники, помнишь? И эта семья, что жила за хлеборезкой… я забыла их фамилию. И мальчики из чулана. И тогда был подземный ход в конюшню, по которому к нам приходили дети Захомутников. Нам было… как бы это сказать… веселей.
   – Пожалуй, – сказал Под. – В некотором роде – да. Но куда это нас привело? Где все они сейчас?
   – Я не удивлюсь, если многие из них живут и не тужат, – резко сказала Хомили. – Времена изменились, и дом этот изменился. Добыча у нас теперь не та, что прежде. Помнишь, многие ушли, когда здесь рыли канаву для газопровода. Через поле и лес и ещё дальше. Настоящий туннель до самого Лейтон-Баззарда.
   – Ну и что они там нашли? – сердито спросил Под. – Гору кокса.
   Хомили отвернулась от него.
   – Арриэтта, – сказала она по-прежнему решительно, – предположим, когда-нибудь… мы выберем такой день, когда в доме никого не будет, ну и, конечно, если они не заведут кошку, а у меня есть основания полагать, что они её не заведут… предположим, когда-нибудь отец возьмёт тебя с собой, когда пойдёт добывать, ты хорошо будешь себя вести, да? Будешь делать всё, что он скажет тебе, быстро и тихо и без возражений?
   Арриэтта вспыхнула и крепко сжала руки.
   – О!.. – восторженно начала она, но Под тут же прервал её:
   – Право, Хомили, мы должны сперва подумать. Нельзя говорить такие вещи, не обдумав всё хорошенько. Меня увидели, не забывай об этом. Сейчас неподходящее время брать девочку наверх.
   – Кошки не будет, – сказала Хомили, – на этот раз мы не слышали никакого визга. Не то что тогда, с Розой Пикхэтчет.
   – Всё равно, – уже сдаваясь, произнёс Под, – какой-то риск остался. И я ни разу не слышал, чтобы девочка ходила добывать.
   – Я так смотрю на это, – сказала Хомили, – и это только сейчас пришло мне в голову: если бы у нас был сын, ты бы взял его наверх, да? Ну а сына у нас нет, только Арриэтта. Представь, с тобой или со мной что-нибудь случится, что будет тогда с ней, если она не научится добывать сама?
   Под уставился себе на колени.
   – Да, – сказал он через минуту, – я понимаю, что ты имеешь в виду.
   – И это будет ей интересно, и она перестанет томиться.
   – Томиться? По чему?
   – По голубому небу, траве и всему такому.
   Арриэтта шумно вздохнула, и Хомили быстро обернулась к ней.
   – Пустые мечты, Арриэтта, я всё равно не перееду отсюда ни ради тебя, ни ради кого другого.
   – Да-а, – протянул Под и рассмеялся. – Вот оно что!
   – Тише, – предостерегающе шепнула Хомили и взглянула на потолок. – Не так громко. Ну, поцелуй отца, Арриэтта, – быстро сказала она, – и в постель!

   Свернувшись калачиком под одеялом, Арриэтта чувствовала, как радость тёплым потоком заливает её с ног до головы. Она слышала голоса родителей за стеной то громче, то тише: голос Хомили звучал ровно, уверенно, в нём была убеждённость – это был победный голос. Один раз Арриэтта услышала, как заскрипел стул, это поднялся Под. «Мне это не по душе», – проговорил он. Затем Хомили шепнула: «Тише». И сверху донеслись неверные шаги и грохот кастрюль.
   Арриэтта в полудрёме глядела на свой разукрашенный потолок. «Цветок Гаваны», – гордо провозглашали знамена. «Высший сорт… Самое лучшее качество». И дамы в прозрачных одеждах, ликуя, дули в трубы торжествующе и беззвучно, возвещая грядущую радость…

Глава седьмая

   Следующие три недели Арриэтта была на редкость хорошей. Она помогла матери прибрать в кладовых; она подмела коридоры; она рассортировала бусы (они использовались вместо пуговиц) и разложила их по металлическим крышкам от баночек из-под аспирина; она нарезала старые лайковые перчатки на квадраты, из которых Под потом шил туфли; она наточила иголки из рыбьих косточек тоньше пчелиного жала; она повесила бельё сушиться у оконной решётки, и оно тихо покачивалось там под лёгким ветерком; и наконец наступил день, когда Хомили, мывшая щёткой столешницу кухонного стола, распрямила спину и позвала:
   – Под!
   Он вышел из мастерской, держа в руке сапожную колодку.
   – Погляди только на эту щётку! – вскричала она. Щётка была из жёсткого волокна, переплетённого косицами с тыльной стороны.
   – Ага, – сказал Под, – совсем вытерлась.
   – Все костяшки ободрала, пока вымыла стол, – сказала Хомили.
   Под встревожился. С того дня, как его увидели, он добывал только на кухне, и то самое необходимое – топливо и еду. Под плитой наверху была заброшенная мышиная нора, и ночью, когда огонь в плите был погашен, Под использовал её как спуск, чтобы не носить вещи кругом. После несчастного случая на портьере они подставили под дыру комод из спичечных коробков, взгромоздили на него табурет, и с помощью Хомили, которая подталкивала и подпихивала его снизу, Под выучился пролезать через спуск наверх. Теперь ему не надо было рисковать, пробираясь в кухню через холл и коридоры, он мог просто выскочить из-под огромной чёрной плиты и взять зубок чеснока, или морковку, или аппетитный ломтик ветчины. Но не надо думать, что это было очень просто. Даже если огонь в плите был погашен, часто на полу оставалась горячая зола и даже угли, а однажды, когда он выбирался наружу, миссис Драйвер чуть не смела его в кучу мусора огромной метлой, и он скатился вниз прямо на голову Хомили, обжёгшийся и напуганный, и долго не мог откашляться, наглотавшись пыли. А в другой раз огонь по какой-то неизвестной причине горел во всю мочь, и Под вдруг оказался в настоящем пекле, где на него сыпались добела раскалённые глыбы угля. Но обычно ночью плита была холодная, и Под спокойно выбирался на кухню.
   – Миссис Драйвер нет дома, – сказала Хомили. – У неё сегодня выходной. А Она (они всегда называли тётю Софи – Она) спокойно лежит у себя в спальне.
   – Да их-то я не боюсь, – сказал Под.


   – Неужто мальчишка ещё в доме?! – воскликнула Хомили. – Быть не может.
   – Не знаю, – сказал Под. – Всегда есть риск, – добавил он.
   – И всегда будет, – возразила Хомили. – Помнишь, однажды ты был в угольном чулане – и приехал фургон с углём?
   – Но про этих двух – про миссис Драйвер и про Неё – я всегда знаю, где они.
   – Ну что до этого, – воскликнула Хомили, – мальчик ещё лучше! Мальчика за милю слышно. Что ж, – продолжала она, помолчав, – делай как знаешь. А только непохоже на тебя толковать о риске…
   Под вздохнул.
   – Ладно, – сказал он и пошёл за своим походным мешком.
   – Возьми девочку! – крикнула Хомили ему вслед.
   Под обернулся.
   – Право, Хомили… – начал он встревоженно.
   – Почему нет? – ворчливо спросила Хомили. – Сегодня самый подходящий день. Ты не пойдёшь дальше парадной двери. Если ты волнуешься, оставь её под курантами, она в одну секунду сможет нырнуть вниз и убежать. Дай ей хоть выглянуть наружу. Арриэтта!
   Арриэтта вбежала в комнату. Под попытался снова возразить жене.
   – Послушай, Хомили!.. – протестующе начал он.
   Но Хомили словно и не слышала его.
   – Арриэтта, – весело сказала она, – хочешь пойти с папой добыть для меня щетинки на щётку из коврика для ног в холле?
   Арриэтта подпрыгнула на месте.
   – Ах! – воскликнула она. – Мне можно?
   – Сними передник, – продолжала Хомили, – и переобуйся. Когда идёшь добывать, нужна лёгкая обувь. Надень, пожалуй, свои красные лайковые туфли.
   И когда Арриэтта, кружась, выбежала из комнаты, она обернулась к Поду.
   – Всё будет в порядке, – сказала она, – вот увидишь.

   Арриэтта шла за отцом по тёмным переходам, и сердце всё чаще и чаще билось у неё в груди. Сейчас, когда наступил наконец этот долгожданный миг, она еле могла совладать с волнением. Она вся дрожала, ей казалось, что у неё внутри совсем пусто, что она ничего не весит.
   У них было три мешка на двоих. «На случай, – объяснил ей Под, – если мы найдём что-нибудь интересное. Всегда нужно иметь запасной мешок, чтобы не упустить счастливый шанс». Когда они подошли к первым воротам, Под положил мешки на землю, чтобы открыть щеколду. Она была сделана из французской булавки, большой и слишком тугой, чтобы открыть её руками. Арриэтта смотрела, как отец повис всем телом на защёлкнутом острие, так что ноги у него болтались в воздухе, затем, перебирая руками, стал двигаться по острию к головке, пока булавка не открылась; в тот же миг он спрыгнул на землю.
   – Ты бы этого не смогла, – сказал он, отряхивая руки, – ты слишком лёгкая. И мама не смогла бы. Ну пошли, только тихо.
   Они миновали ещё много ворот, и все их Под оставлял открытыми.
   – Никогда не запирай ворота, когда идёшь наверх, – шёпотом объяснил он ей, – тебе может понадобиться быстро вернуться.
   Наконец Арриэтта увидела впереди тусклый свет. Она потянула отца за рукав.
   – Это оно? – шепнула Арриэтта.
   Под остановился.
   – Спокойней, спокойней, – предупредил он её. – Да, это дыра под курантами.
   Арриэтта почувствовала, что у неё перехватило дыхание, но внешне она никак не выдала себя.
   – Туда ведут три ступени, – продолжал Под, – они довольно крутые, так что смотри не оступись. Когда окажешься под курантами, оставайся там; будь внимательна и не своди с меня глаз. Если всё спокойно и никого поблизости нет, я подам тебе знак.
   Ступеньки были высокие и не совсем ровные, но Арриэтта взобралась на них легче, чем Под. Когда она протиснулась сквозь зазубренные края дыры, глаза её вдруг ослепило расплавленным золотом – это на каменных плитах холла лежало весеннее солнце. Она стала во весь рост, и пол исчез из виду; она оказалась в огромной пещере – футляре часов, где наверху смутно виднелись в темноте очертания висевших на цепях гирь. Мрак и пустота вокруг были наполнены размеренными, тяжёлыми, гулкими звуками, они успокаивающе отдавались у неё в ушах; а высоко над головой Арриэтта увидела маятник, он слегка поблёскивал в полумраке, осторожно, ритмически раскачиваясь взад-вперёд. Арриэтта почувствовала на глазах горячие слёзы, сердце её внезапно переполнилось гордостью: так вот какие они – куранты. Их часы… в честь которых их семья звалась Курантами. Вот уже двести лет, как они стоят на этом месте, терпеливо охраняя вход в их дом, басовито отстукивая время.
   На светлом фоне сводчатого выхода чётко вырисовывалась фигура Пода, низко припавшего к земле.
   – Не своди с меня глаз, – так он ей сказал, и Арриэтта тоже послушно сжалась в комок.
   Она вновь увидела сверкающий золотом каменный пол холла – он уходил далеко-далеко от неё, – увидела края ковров, лежащих как многоцветные острова на расплавленном море солнца, и ещё дальше она увидела во всём великолепии солнечного света открытые парадные двери – словно вход в волшебную страну, о которой она мечтала всю жизнь. За дверями была трава – настоящий лес, и где-то высоко – колеблемые ветерком зелёные ветки деревьев.
   Глаза Пода сделали полный круг.
   – Подожди! – шепнул он. – И смотри в оба.
   И вдруг его не стало.
   Арриэтта следила за тем, как он катится по залитому солнцем полу, быстро, как мышь или уносимый ветром листок… и внезапно она увидела его маленьким. «Но ведь он не маленький, – сказала она себе, – он на полголовы выше мамы». Она заметила, как он обогнул коричневый коврик для ног у порога и скрылся в тени у двери. Казалось, он превратился в невидимку. Арриэтта смотрела и ждала. Было совсем тихо. Вдруг в часах, в тёмной пустоте над её головой, раздался какой-то звук – не то скрип, не то скрежет, – а затем послышался бой. Часы пробили три раза, неторопливо, звучно. «Нравится вам это или не нравится, – казалось, говорили они, – но сейчас три часа, ровно три».
   Внезапное движение у дверного порога, укрытого в тени, – и Арриэтта снова увидела Пода: с мешком в руках он стоял у коврика для ног, который доходил ему до колен, золотисто-коричневый, как ржаное поле. Арриэтта увидела, как он взглянул на часы, затем поднял руку.
   Ах, какие тёплые были каменные плиты пола, по которым она бежала… каким радостным – солнечный свет на её лице и руках… каким страшным – необозримое пространство вокруг! Под подхватил её, прижал к груди и ободряюще похлопал по спине.
   – Ну же, ну же, – сказал он, – отдышись… Вот и умница!
   Всё ещё задыхаясь, Арриэтта поглядела вокруг. Она увидела огромные ножки стула, вздымающиеся вверх, увидела укрытую тенью нижнюю сторону сиденья, словно балдахин над головой, увидела гвозди, и брезентовые ленты, и болтающиеся кое-где концы шёлковой обивки, и бечёвку; она увидела крутые обрывы ступеней, огромными уступами уходящие в высоту, увидела резные ножки стола и тёмную пещеру под сундуком. И всё это время в тишине звучал голос курантов, отсчитывающих секунды, вселяя в неё уверенность и покой.
   А потом Арриэтта обернулась и посмотрела в сад. Она увидела гравийную дорожку, устланную цветными камнями величиной с грецкий орех, и пробивающиеся среди них кое-где зелёные травинки – прозрачные от солнца зелёные копья. Позади дорожки она увидела крутой травянистый склон, за ним – густую живую изгородь, а за изгородью – фруктовые деревья в цвету.
   – Вот тебе мешок, – хриплым шёпотом сказал Под, – пора браться за дело.
   Арриэтта послушно стала выдёргивать из коврика для ног волокна; они были жёсткие и очень пыльные. Под работал быстро и методично; набрав пук волокон, он тут же клал его в мешок.
   – Если придётся внезапно убегать, надо, чтобы не осталось никаких следов, – объяснил он ей.
   – Больно рукам, да? – сказала Арриэтта и чихнула.
   – Мне нет, они у меня загрубели, – ответил Под, и Арриэтта снова чихнула.
   – Пыльно, да? – сказала она.
   Под выпрямился.
   – Нет смысла дёргать там, где волокно свалялось, – сказал он, глядя на неё. – Нечего удивляться, что тебе больно рукам. Послушай, – добавил он через секунду, – оставь. Ведь ты первый раз в жизни поднялась наверх. Посиди на ступенях и полюбуйся.
   – Ах, нет… – начала Арриэтта. «Если я не буду помогать, – подумала она, – папа не возьмёт меня в следующий раз».
   Но Под настаивал.
   – Мне даже лучше самому всё надёргать, – сказал он. – Могу выбрать то, что надо, понимаешь? Ведь щётку-то делать мне.

Глава восьмая

   Ступени были тёплые, но крутые. «Если я спущусь на дорожку, – подумала Арриэтта, – мне потом будет не взобраться обратно». Поэтому несколько минут она сидела спокойно. Но вот она заметила скобу для сапог.
   – Арриэтта, – негромко позвал её Под. – Куда ты подевалась?
   – Я спустилась по скобе, – ответила она.
   Под вышел из холла и посмотрел вниз.
   – Ладно, – сказал он, – но помни: никогда не спускайся по тому, что не прикреплено. Представь: кто-нибудь из них подойдёт и переставит скобу на другое место… Как ты попадёшь обратно?
   – Она слишком тяжёлая, чтобы её переставлять, – сказала Арриэтта.
   – Может быть, – ответил Под, – но сдвинуть её всё же можно. Понимаешь, что я имею в виду? Есть правила, дочка, и тебе нужно выучить их назубок.
   – Эта дорожка, – спросила Арриэтта, – идёт вокруг всего дома? И склон тоже?
   – Да, – ответил Под. – Ну и что из того?
   Арриэтта поковыряла землю носком красной лайковой туфельки.
   – Моя решётка, – объяснила она. – Моя решётка, верно, сразу за углом. Моя решётка выходит на этот склон.
   – Твоя решётка! – воскликнул Под. – С каких это пор решётка стала твоей?
   – Ты не разрешишь мне, – продолжала Арриэтта, – зайти за угол и позвать маму через решётку?..
   – Нет, – сказал Под. – И думать не смей об этом. Никаких решёток! Никаких «зайти за угол»!
   – Тогда мама увидела бы, – продолжала Арриэтта, – что со мной всё в порядке.
   – Ну ладно, – сказал Под и улыбнулся. – Только быстро. Я тебя здесь посторожу. И не кричи.
   Арриэтта пустилась бежать. Дорожка была хорошо утрамбована, и её легкие туфельки, казалось, совсем не касались камней. Как замечательно бегать! Под полом не побежишь – там ходишь, ползаешь, пробираешься, но не бежишь. Арриэтта чуть не пробежала мимо решётки, но вовремя увидела её, сразу, как завернула за угол. Да, это была она – почти у самой земли, глубоко врезанная в старую стену дома; перед ней зеленело неровное пятно плесени.
   Арриэтта подбежала к решётке.
   – Мама! – закричала она, прижав нос к железным прутьям. – Мамочка!
   Она подождала немного и снова позвала. На третий раз Хомили услышала её и подошла к окну. Волосы её были растрепаны, в руках она с трудом несла крышку от банки из-под солёных огурцов, полную мыльной воды.
   – Фу-ты, – сердито сказала она, – и напугала же ты меня! Что случилось? Что ты тут делаешь? Где твой отец?
   Арриэтта дёрнула головой направо.
   – Там, за углом… у парадной двери.
   Она была так счастлива, что ноги её, не видные Хомили, сами собой плясали по земле. Наконец-то она по другую сторону решётки… снаружи… и глядит оттуда внутрь!
   – Да, – сказала Хомили, – они всегда распахивают настежь парадные двери в первый весенний день. Ладно, – деловито продолжала она, – беги теперь к папе. И скажи ему, что, если двери в кабинет открыты, я не буду возражать против кусочка красной промокашки. Отойди-ка, мне надо выплеснуть воду.
   «Вот откуда здесь плесень, – подумала Арриэтта, во всю прыть направляясь к отцу, – от воды, которую мы выплёскиваем через решётку».
   Под облегчённо вздохнул, увидев её, но, когда она передала ему слова Хомили, нахмурился.
   – Как, она думает, я заберусь на конторку без шляпной булавки? Промокательную бумагу снизу не подберёшь, надо забираться наверх; пора бы ей уже это знать! Ну пошли. Поднимайся сюда.
   – Позволь мне остаться внизу, – умоляюще произнесла Арриэтта. – Самую чуточку. Пока ты не кончишь. В доме никого нет. Кроме Неё.
   – Кто знает, а вдруг Она вздумает встать с постели и спуститься с палкой вниз? Кто знает, а вдруг миссис Драйвер не ушла сегодня из дома… Может быть, у неё голова болит? Кто знает, а вдруг мальчишка всё ещё здесь?
   – Какой мальчишка? – спросила Арриэтта.
   На лице Пода отразилось смущение.
   – Какой мальчишка? – неопределённо повторил он и затем продолжал: – Может быть, Крэмпфирл?..
   – Но ведь Крэмпфирл не мальчишка, – сказала Арриэтта.
   – Да, – согласился Под, – его мальчишкой не назовёшь, нет, – он немного подумал, – не назовёшь его мальчишкой. Нет, он не мальчишка… не совсем!.. Ладно, – сказал Под, уходя внутрь, – побудь там ещё немножко. Только никуда не уходи!
   Арриэтта подождала, пока он войдёт в холл, затем огляделась вокруг. О радость! О счастье! О свобода! Солнце, трава, тёплый ветерок и посередине зелёного склона, там, где он заворачивал за угол, огромное вишнёвое дерево в цвету! Под ним на дорожке густым слоем лежали розовые лепестки, а у самого ствола рос бледно-жёлтый, как сливочное масло, первоцвет.
   Арриэтта бросила украдкой взгляд на ступени, затем, лёгкая, как танцовщица, понеслась в своих красных лайковых туфельках к лепесткам. У них были загнутые края, как у раковин, и они тихонько качались, когда она дотрагивалась до них.
   Она подняла несколько лепестков и сложила их один в другой… всё выше и выше, как карточный домик, а потом вновь рассыпала.
   Отец снова вышел на крыльцо.
   – Не уходи далеко, – сказал он.
   Арриэтта увидела, как у него шевелятся губы, и улыбнулась в ответ; слов его она не расслышала: она уже была слишком далеко.


   Зеленовато-серый жук бежал к ней по дорожке, сверкая под солнцем. Она коснулась ладошкой его панциря, и жук застыл в неподвижности; она убрала руку, и он быстро двинулся дальше. Деловито семеня, на повороте показался муравей. Арриэтта запрыгала перед ним, чтобы его подразнить, и загородила ему ногой дорогу. Он уставился на неё, не зная, что делать, поводя усиками, затем с обиженным и сердитым видом побежал в другую сторону. На траву под деревом опустились две птицы, больше Арриэтты ростом, ссорясь громкими, пронзительными голосами. Одна из них улетела, но другая всё ещё была видна в траве на склоне над головой Арриэтты. Арриэтта осторожно стала пробираться наверх между травинками. Ей было немного страшно. Когда она раздвигала траву руками, большие капли воды капали ей на юбку, а красные лайковые туфельки скоро совсем промокли. Но Арриэтта шла вперёд и вперёд в чащобе лесных фиалок, мха и стелющихся по земле листьев клевера, время от времени спотыкаясь об узловатые корни трав. Травинки, такие острые на вид, оказались мягкими на ощупь и легко смыкались за ней. Но когда Арриэтта добралась до дерева, птица испугалась её и улетела. Арриэтта села на пожухлый лист первоцвета. Воздух был напоён ароматом цветов. «Никто не хочет играть со мной», – подумала она. В трещинках и ложбинках листьев первоцвета прятались крупные хрустальные бусины росы. Когда Арриэтта нажимала на лист, они перекатывались, как крокетные шары. На склоне, под пологом высокой травы было тепло, даже жарко, сухо пахла земля. Встав, Арриэтта сорвала цветок первоцвета. Розоватый стебель толщиной с её руку, гибкий и покрытый нежным серебристым пушком, казался живым, а когда она подняла цветок, как зонтик, над головой, она увидела сквозь покрытые жилками лепестки слабо просвечивающее солнце. На куске коры Арриэтта заметила мокрицу и легонько ударила её гибким цветком. Мокрица тут же свернулась в тугой мячик и мягко покатилась вниз в сырую траву. Но Арриэтта и дома часто играла с мокрицами, их было полно под полом. Хомили всегда бранила её за это, она говорила, что от них пахнет, как от старых ножей. Арриэтта легла на спину среди первоцвета – там не так пекло солнце и было прохладней, – затем, вздохнув, повернула голову и поглядела наверх между стеблями травы. И тут сердце чуть не выскочило у неё из груди. Над ней на склоне что-то двигалось. Что-то блестело. Что это могло быть?

Глава девятая

   Это был глаз. Во всяком случае, оно было похоже на глаз. Ярко-синий, как небо над головой. Такой же, как у неё, только огромный-преогромный. Сердитый глаз. Задохнувшись от страха, Арриэтта села. Глаз моргнул. Длинная бахрома светлых загнутых ресниц опустилась над ним и вновь взлетела вверх. Арриэтта осторожно двинула ногой – сейчас она скользнёт бесшумно в траву и скатится по склону.
   – Ни с места!.. – раздался голос; голос, как и глаз, был огромный, но вместе с тем приглушённый, он звучал как ветер, врывающийся к ним через решётку в грозовые мартовские ночи.
   Арриэтта застыла. «Так вот оно, – подумала она, – самое худшее, самое ужасное, что могло случиться: меня увидели. То, что было с Эглтиной, будет сейчас со мной».
   Наступило молчание; сердце громко стучало у Арриэтты в ушах, но даже сквозь его удары она слышала, как воздух вновь с глухим шумом наполнил огромные лёгкие.
   – …Не то, – продолжал голос по-прежнему шёпотом, – я ударю тебя прутиком.
   И вдруг Арриэтта успокоилась.
   – Почему? – спросила она.
   Как странно звучал её голос: он прозвенел в воздухе, тонкий и чистый, как звон хрустального колокольчика.
   – А чтобы ты не прыгнула на меня, – раздался наконец удивлённый шёпот, – чтобы не поцарапала меня своими противными тощими руками.
   Арриэтта уставилась на глаз, но с места не двинулась.
   – Почему? – снова спросила она, и опять вопрос её прозвенел как колокольчик… только теперь звон был холодный, как лёд, и колючий, как иголка.
   – Так бывает, – сказал голос. – Я сам видел. В Индии.
   Арриэтта подумала о своём «Географическом справочнике Мальчика-с-пальчика».
   – Но мы сейчас не в Индии, – сказала она.
   – Ты вышла из дома?
   – Да, – сказала Арриэтта.
   – Откуда, из какой комнаты?
   Арриэтта пристально поглядела прямо в глаз.
   – Не скажу, – храбро промолвила она наконец.
   – Тогда я ударю тебя прутиком.
   – Ударь! – сказала Арриэтта. – Ударь!
   – Я подниму тебя и сломаю пополам.
   Арриэтта встала на ноги.
   – Давай! – сказала она и сделала два шага вперёд.
   Раздался короткий вздох, и земля под её ногами задрожала: он откатился от неё и сел в траве – гора в зелёной вязаной рубашке. У него были светлые прямые волосы и золотистые ресницы.
   – Стой, где стоишь! – закричал он.


   Арриэтта сердито уставилась на него. Так вот что это такое… мальчишка. От страха она казалась сама себе лёгкой-прелёгкой.
   – Тебе, верно, девять? – спросила она через минуту.
   Он вспыхнул.
   – Вот и нет! Десять! – Он поглядел на неё, тяжело дыша. – А тебе сколько?
   – Четырнадцать, – сказала Арриэтта, – будет в июне, – добавила она, не отрывая от него взгляда.
   Снова наступило молчание. Арриэтта ждала, всё ещё дрожа.
   – Ты умеешь читать? – спросил наконец мальчик.
   – Конечно, – ответила Арриэтта. – А ты разве нет?
   – Н-нет, – запинаясь, проговорил он. – То есть да… То есть… я приехал из Индии.
   – Ну и что с того? – спросила Арриэтта.
   – Если ты родился в Индии, у тебя два языка. А если у тебя два языка, ты не можешь читать. Можешь, но не очень хорошо.
   Арриэтта глядела на него во все глаза. «Ну и чудище, – думала она, – настоящая гора».
   – А из этого вырастаешь? – спросила она.
   Он чуть подвинулся, и она почувствовала, как от его тени на неё пахнуло холодом…
   – О да, – ответил он, – постепенно это проходит. У моих сестёр тоже было два языка, а теперь больше нет. Они могут прочитать какую хочешь книжку из тех, что лежат в классной комнате.
   – И я могу, – быстро проговорила Арриэтта. – Если кто-нибудь будет её держать и переворачивать страницы. У меня один язык. Я всё могу читать.
   – А вслух – тоже можешь?
   – Конечно, – сказала Арриэтта.
   – Ты подождёшь, пока я сбегаю наверх и принесу книгу?
   – Что ж, – сказала Арриэтта; ей очень хотелось показать ему, как хорошо она читает, но тут в её глазах промелькнул испуг. – Только… – с запинкой продолжала она.
   – В чём дело? Что «только»? – Мальчик уже был на ногах. Он возвышался над ней, как башня.
   – Сколько в этом доме дверей? – Она, прищурившись, глядела на него против света.
   Он опустился на одно колено.
   – Дверей? – переспросил он. – Наружных дверей?
   – Да.
   – Ну, парадная дверь, чёрный ход сзади, дверь из комнаты, где хранятся охотничьи ружья, дверь из буфетной… и французские окна в гостиной.
   – Понимаешь, – сказала Арриэтта, – там, в холле, мой отец. Он работает у парадной двери. Он… он не любит, когда ему мешают.
   – Работает? – спросил мальчик. – А что он делает?
   – Добывает материал, – сказала Арриэтта, – для щётки.
   – Тогда я пойду через чёрный ход. – Он сделал несколько шагов, но вдруг остановился и снова подошёл к ней. Минуту он стоял в замешательстве, затем, покраснев, спросил: – Ты умеешь летать?
   – Нет, – удивлённо ответила Арриэтта. – А ты?
   Он покраснел ещё гуще.
   – Конечно, нет, – сердито сказал он. – Я не эльф и не фея.
   – И я тоже нет, – сказала Арриэтта. – Их вообще не существует. Я в них не верю.
   Мальчик как-то странно на неё посмотрел.
   – Ты в них не веришь?
   – Нет, – сказала Арриэтта. – А ты?
   – Конечно, нет!
   «Право же, – подумала она, – какой сердитый мальчик».
   – Моя мама в них верит, – сказала она, стараясь умилостивить его. – Она говорит, что видела однажды одного эльфа. Ещё когда была девочкой и жила со своими родителями за песчаной кучей у гончарни.
   Мальчик присел на корточки, и она почувствовала его горячее дыхание на своём лице.
   – На что он был похож? – спросил он.
   – Ростом со светлячка и с крылышками, как у стрекозы. У него было крошечное личико, рассказывала мама, оно светилось и словно искрилось, и крошечные ручки. Личико всё время менялось, улыбалось и как будто мерцало. Казалось, рассказывала она, что он что-то говорит, очень быстро, но ей не было слышно ни звука.
   – Ах! – воскликнул мальчик. – Как интересно! А куда он подевался?
   – Исчез, – сказала Арриэтта. – Когда мама его увидела, ей показалось, что он запутался в паутине. Но было темно. Это случилось после чая. А зимой в пять часов уже темно.
   – О-о-о!.. – протянул мальчик и, подняв с земли два лепестка вишни, сложил их сандвичем и принялся медленно жевать. – Представь, – сказал он, уставившись глазами в стену дома, – что ты увидела посредине портьеры маленького человечка величиной с карандаш, с синей заплатой на штанах и с кукольной чашкой в руке… ты бы не подумала, что это эльф?
   – Нет, – сказала Арриэтта, – я бы подумала, что это мой папа.
   – Да? – произнёс мальчик и нахмурился. – А у твоего папы синяя заплата на штанах?
   – Не на парадных. На тех, в которых он ходит на работу.
   – О-о-о!.. – снова протянул мальчик. – А много таких человечков, как он?
   – Нет, – ответила Арриэтта. – Мы не похожи друг на друга.
   – Я хочу сказать – таких крошечных.
   Арриэтта рассмеялась.
   – Ну, не будь дурачком, – сказала она. – Не думаешь же ты, что на свете много человеков такой величины, как ты!
   – Куда больше, чем таких, как ты! – запальчиво возразил он.
   – Честно… – начала Арриэтта и снова рассмеялась. – Неужели ты на самом деле думаешь… ты только представь себе, что бы было тогда на свете! Такие огромные стулья… я их видела. Представляешь – делать такие стулья для всех! А материя на одежду?.. Её понадобились бы целые мили… А огромные дома… такие высокие, что и потолка не видно… а огромные кровати… А еда!.. Сколько понадобилось бы еды! Целые озера супа, трясины желе, горы мяса и овощей!
   – А вы разве не едите супа? – спросил мальчик.
   – Конечно, едим, – засмеялась Арриэтта. – У моего папы был дядя, у которого была лодочка, и он катался в кастрюле с бульоном и подбирал всё, что там плавало зря. А иногда забрасывал удочку на дно, чтобы подцепить кусочек костного мозга. Но потом кухарка заподозрила неладное, когда ей стали попадаться в супе согнутые булавки. Однажды он чуть не потерпел крушение, когда налетел на затонувшую сахарную кость. Дядя потерял вёсла, в лодке сделалась течь, но он закинул удочку на ручку кастрюли и подтянулся к её краю. Сколько там было бульона!.. Дна не видно! А кастрюля! Я хочу сказать, такие громады скоро всю бы землю объели… ничего бы не осталось. Вот почему хорошо, говорит папа, что они вымирают… «Нам много не надо, говорит папа, несколько штук – и всё, чтобы нас обеспечить. Хорошенького, говорит он… – она приостановилась, стараясь вспомнить слова отца, – понемножку». Он говорит…
   – Погоди, – прервал её мальчик, – что значит «нас обеспечить»?

Глава десятая

   И Арриэтта рассказала ему о том, как они добывают то, что им нужно, какая это трудная и опасная работа. Она рассказала ему о кладовых в подполье, о подвигах Пода в его молодые годы, о его ловкости и мужестве; описала те далёкие времена, ещё до её рождения, когда Под и Хомили были богаты и у них была музыкальная табакерка, покрытая золотой филигранью, и крошечная птичка, сделанная из пёрышек зимородка, вылетавшая из табакерки, – она хлопала крылышками и пела песенку, и кукольная мебель, и малюсенькие стаканчики из зелёного стекла, серебряный чайник из горки в гостиной, атласное покрывало и вышитые простынки… «Они у нас до сих пор есть, – сказала Арриэтта, – это Её носовые платки…» Она, как мало-помалу догадался мальчик, была тётя Софи наверху. Он узнал, как Под добывал вещи в Её спальне, пробираясь при свете камина среди безделушек на туалетном столике; он даже залезал наверх по пологу и расхаживал у Неё по одеялу. А Она следила за ним глазами, а иногда даже разговаривала с ним, потому что, объяснила Арриэтта, каждый день в шесть часов вечера Ей приносили графинчик доброй старой мадеры, от которой к полуночи не оставалось ни капли. Никто её не винил, даже Хомили, потому что, как говорила Хомили, у Неё, бедняжки, так мало осталось удовольствий в жизни. И после первых трёх рюмок, объяснила Арриэтта, Она не верила ничему, что видели её глаза!
   – Она думает, что папа вылезает из графина, – сказала Арриэтта. – Когда-нибудь, когда я стану постарше, он и меня возьмёт к Ней, и Она подумает, что я тоже вылезла из графина. Ей это будет приятно, говорит папа, Она к нему привязалась. Однажды он взял к Ней маму, и тётя Софи очень обрадовалась и потом всё спрашивала, почему мама больше не приходит, и говорила, что ей разбавляют мадеру водой, потому что один раз она видела маленького мужчину и маленькую женщину, а теперь видит лишь одного мужчину.
   – Хорошо бы, если бы она и про меня думала, что я вылез из графина, – сказал мальчик. – Она учит меня писать, диктует мне диктанты. Я вижу её только по утрам, а по утрам она сердитая. Она посылает за мной, смотрит, чистые ли у меня уши, и спрашивает миссис Драйвер, выучил ли я урок.
   – А на что похожа миссис Драйвер? – спросила Арриэтта. (Как восхитительно было разговаривать вот так, небрежно, о миссис Драйвер!.. Как храбро с её стороны!)
   – Она толстая, у неё растут усы, и когда она купает меня, она изо всей силы трёт мочалкой по синякам и ссадинам и говорит, что – дай только срок! – отшлёпает меня туфлей. – Мальчик выдрал пук травы и стал его разглядывать. Арриэтта заметила, что губы его дрожат. – А моя мама очень хорошая, – продолжал мальчик. – Она живёт в Индии… А почему вы потеряли все свои богатства?
   – Понимаешь, наверху, в кухне, лопнул кипятильник, и наш дом залило горячей водой. Все вещи прибило к оконной решётке. Папа работал день и ночь не покладая рук. Сначала в горячей воде, потом в холодной. Пытался спасти имущество. Это было в марте, и внизу был ужасный сквозняк. Папа простудился и заболел: он не мог больше ходить наверх. Поэтому работать пришлось дядюшке Хендрири и другим, и мама отдала им все наши вещи одну за другой за их труды. Птичка из музыкальной табакерки испортилась от воды, пёрышки выпали, и наружу вылезла колючая пружина. Папа поставил пружину на дверь, чтобы та плотней закрывалась и не было сквозняка, а пёрышки мама приладила к своей кротовой шляпке. Потом родилась я, и папа снова стал добывать. Но теперь он быстрее устаёт и не любит лазать по портьерам, особенно когда оторваны бомбошки…
   – Я ему немного помог, – сказал мальчик, – тогда, с чашкой. Он весь дрожал. Я думаю, он испугался.
   – Папа испугался?! – сердито воскликнула Арриэтта. – Испугался тебя?!
   – Может, он не любит высоты? – сказал мальчик.
   – Он любит высоту, – возразила Арриэтта. – Чего он не любит – так это портьер. Я же тебе сказала. Он от них устаёт.
   Мальчик сидел на корточках, задумчиво жуя травинку.
   – Добывать – вы так это называете? – сказал он наконец.
   – А как иначе это можно назвать? – спросила Арриэтта.
   – Я бы назвал это – красть.
   Арриэтта рассмеялась. Она смеялась до упаду, до слёз.
   – Но нас же зовут – добывайки, – объяснила она, – как вас – человеки – или как там? Мы часть этого дома. Ты ещё скажи, что камин крадёт уголь у ведёрка для угля.
   – Тогда что такое воровство?
   У Арриэтты сделался серьёзный вид.
   – Предположим, дядя Хендрири добыл часы с изумрудами с Её туалетного стола, а папа забрал их и повесил у нас на стене. Вот это воровство.
   – Часы с изумрудами! – воскликнул мальчик.
   – Неважно что; я сказала «часы», потому что у нас висят такие часы в столовой, но их папа добыл своими руками. Это может быть что угодно – кусок сахара хотя бы. Но мы никогда ничего не воруем.
   – Только у людей! – сказал мальчик.
   Арриэтта снова рассмеялась. Она до того досмеялась, что ей пришлось спрятать лицо в цветок.
   – Ой, умора! – чуть не плача от смеха, сказала она. – Ну и чудак же ты! – Она подняла глаза на его недоумевающее лицо. – Людей нарочно сделали для добываек… как хлеб для масла!
   Мальчик несколько минут сидел молча. Под порывом ветра зашелестели вишни, закачались розовые цветы.
   – Нет, я этому не верю, – сказал он наконец, глядя, как слетают вниз лепестки. – Я не верю, что нас сделали для вас, ни капельки не верю; и не верю, что мы вымираем!
   – Ну какой ты непонятливый! – нетерпеливо воскликнула Арриэтта, глядя ему в подбородок. – Где твой здравый смысл? Ты – единственный человек, которого я видела, хотя я знаю, что есть ещё трое – Она, миссис Драйвер и Крэмпфирл. Но я знаю кучу добываек – Надкаминных, и Клавесинов, и Захомутников, и Утюгов, и Плинтусов, и Подсундучных, и… и… и преподобного Джона Стаддингтона, и…
   Мальчик посмотрел вниз.
   – Джона Стаддингтона? Но это же наш двоюродный дедушка.
   – Эта семья жила за его портретом, – продолжала Арриэтта, слушая его вполуха, – а ещё здесь жили Запечники, и Гонги, и…
   – Хорошо, – прервал он её. – А ты их видела?
   – Я видела Клавесинов. А моя мама сама из Гонгов. Другие жили здесь ещё до моего рождения…
   Мальчик наклонился ещё ниже.
   – Так где же они теперь, ну-ка, скажи.
   – Дядюшка Хендрири живёт за городом, – холодно произнесла Арриэтта, отодвигаясь от его огромного лица, она заметила, что оно было покрыто светло-золотистым пухом. – Вместе со своими детьми Клавесинами и Курантами.
   – Ну а где другие?
   – Кто где, – сказала Арриэтта, а про себя подумала: а правда – где? От мальчика падала на неё наискосок большая тень, и Арриэтта вдруг вздрогнула, словно от холода.
   Он снова отодвинулся, его большая светловолосая голова закрывала от неё небо.
   – Так вот, – медленно произнёс он, и глаза его были холодны как лёд. – Я видел только двух добываек – твоего отца и тебя, но я видел сотни, и сотни, и сотни, и сотни…
   – Нет, – прошептала Арриэтта.
   – …Людей. – И он снова сел.
   Арриэтта застыла на месте. На мальчика она не глядела. Немного погодя она сказала еле слышно:
   – Я тебе не верю.
   – Ну так слушай, – сказал он.
   И мальчик рассказал ей о железнодорожных станциях и футбольных матчах, об автогонках, о демонстрациях и о концертных залах. Он рассказал ей про Индию и Китай, Северную Америку и Великобританию. Он рассказал ей про летние ярмарки.
   – Не сотни, – сказал он, – а тысячи, миллионы, миллиарды больших, огромных, громадных людей. Теперь веришь?
   Арриэтта испуганно глядела на него; она так задрала голову, что у неё заболела шея.
   – Не знаю, – прошептала она.
   – А что до вас, – продолжал он, опять наклоняясь к ней, – я думаю, на свете больше нет добываек. Я думаю, вы трое – единственные, кто остались в живых, – сказал он.
   Арриэтта спрятала лицо в чашечке первоцвета.
   – Этого не может быть, – прошептала она. – А дядя Хендрири? А тётя Люпи и двоюродные братцы?
   – Все перемёрли, спорю на что хочешь, – сказал мальчик. – Мало того, – продолжал он, – мне никто не поверит, что я видел даже тебя. И ты будешь самой последней, потому что ты самая молодая из вас. Наступит день, – торжествующе улыбаясь, сказал он, – когда ты будешь единственной добывайкой на свете. – Он сидел неподвижно, ожидая ответа, но Арриэтта не подняла на него глаз. – Ну вот, теперь ты ревёшь! – заметил он через минуту.
   – Они не умерли, – сказала Арриэтта сдавленным голосом; она шарила в кармане в поисках носового платка. – Они живут в барсучьей норе через два поля отсюда, за рощей. Мы не ходим к ним в гости, потому что это для нас далеко. И нам могут встретиться горностаи, и коровы, и лисы, и… вороны…
   – За какой рощей? – спросил мальчик.
   – Не знаю! – Арриэтта чуть не кричала. – Туда надо идти вдоль газопровода… по полю, которое называется Паркинс-Бек! – Она высморкалась. – Я пошла домой, – сказала она.
   – Не уходи, – попросил мальчик, – побудь ещё здесь.
   – Нет, пойду, – сказала Арриэтта.
   Мальчик покраснел.
   – Погоди, пока я принесу книжку, – умоляюще произнёс он.
   – Я не стану читать тебе, – сказала Арриэтта.
   – Почему?
   Она сердито посмотрела на него.
   – Потому…
   – Послушай, – сказал он, – я пойду на то поле. Пойду и найду дядюшку Хендрири. И двоюродных братцев. И тётю, как там её зовут. И если они живы, я тебе об этом скажу. Ну как, хочешь? Ты можешь написать им письмо, и я отнесу его в норку…
   Арриэтта взглянула на него, широко открыв глаза.
   – Правда? – радостно прошептала она.
   – Провались я на этом месте! Можно я пойду принесу книгу? Я пойду с чёрного хода.
   – Хорошо, – не слушая его, сказала Арриэтта. Глаза её сияли. – Когда мне отдать тебе письмо?
   – Когда хочешь, – сказал мальчик, вставая во весь рост. – Ты где живёшь?
   – Под… – начала Арриэтта и вдруг замолчала. Почему её вдруг снова охватил озноб? Только ли из-за его тени, которая загораживает от неё солнце, – ведь он стоит, как башня, у неё над головой. – Я положу его куда-нибудь, – торопливо сказала она. – Я положу его под ковёр в холле.
   – Под который? Тот, что у входа?
   – Да.
   И он исчез. А Арриэтта осталась сидеть на солнце, по самые плечи в траве. То, что с ней произошло, было так невероятно, так огромно, что она не могла охватить это мыслью, не могла поверить, что это действительно случилось. Её не только увидели – с ней говорили; с ней не только говорили, она сама…
   – Арриэтта! – послышался голос.
   Она испуганно вскочила на ноги и обернулась – на дорожке стоял Под и глядел на неё.
   – Спускайся вниз, – шепнул он.
   Несколько мгновений она глядела на него во все глаза, словно не узнавая; какое круглое у него лицо, какое доброе!
   – Быстренько, – повторил он.
   На этот раз голос его звучал тревожнее, и она послушно юркнула в траву и скользнула вниз по крутому склону, не выпуская цветка из рук.
   – Положи эту штуку, – сердито сказал Под, когда Арриэтта наконец стояла с ним рядом. – Ты не можешь тащить с собой такой большой цветок. Тебе надо мешок нести. Зачем ты туда забралась? – ворчливо продолжал он, в то время как они шагали по гравию дорожки. – Я бы мог тебя там и не заметить. Надо торопиться, у мамы давно готов чай.

Глава одиннадцатая

   Хомили уже поджидала их у последних ворот. Она причесалась и благоухала дегтярным мылом. Она выглядела моложе, чем всегда, и как-то празднично.
   – Ну как?! Ну как?! – несколько раз повторила она, забирая у Арриэтты мешок и помогая Поду запереть ворота. – Ну как, понравилось тебе? Ты хорошо себя вела? А вишня расцвела? А куранты играли? – Казалось, она хочет прочитать ответ на лице Арриэтты, но кругом было слишком темно. – Пошли скорее. Чай давно готов. Дай мне руку…
   Чай и правда был готов, стол накрыт в столовой, в очаге пылал яркий огонь. Какой привычной была эта комната, какой уютной… и вдруг она показалась девочке незнакомой! В отблесках огня возникла строка на стене: «…было бы так чудесно, если бы…» «Если бы что?» – часто спрашивала себя Арриэтта. Если бы наш дом был не таким тёмным, подумала она, это было бы чудесно. Она смотрела на самодельные свечи, наколотые на перевёрнутые кнопки, которые Хомили поставила как подсвечники на стол, на старенький чайник из пустого жёлудя с носиком из гусиного пера и ручкой из проволоки – время отполировало его до блеска. Чего только не было на столе! Два поджаренных ломтика каштана, которые они будут есть с маслом, как гренки, и холодный варёный каштан, который Под нарежет, как хлеб, целая тарелка сушёной смородины, как следует набухшей у огня, крошки от булочки с корицей, хрустящие и золотистые, чуть присыпанные сахаром, и – о восторг! – перед каждым из них на тарелке – консервированная креветка. Хомили поставила парадные серебряные тарелки (шиллинги для Арриэтты и себя и полкроны – для Пода).
   – Не копайся, Арриэтта, садись за стол, если ты уже вымыла руки! – воскликнула Хомили. – О чём ты замечталась?
   Арриэтта пододвинула к столу катушку и медленно опустилась на неё. Она смотрела, как мать берётся за носик чайника, – это всегда был интересный момент. Более толстый конец пера находился внутри чайника, и, перед тем как наливать, надо было слегка дёрнуть на себя носик – тогда он крепко закупоривал отверстие и вода не проливалась на стол. Если вода всё же просачивалась наружу, надо было дёрнуть перо посильнее и чуть-чуть повернуть.


   – Ну, – сказала Хомили, осторожно наливая кипяток в чашки, – расскажи нам, что ты видела.
   – Она не так уж много видела, – сказал Под, отрезая ломтик варёного каштана, чтобы есть с ним креветку.
   – Она не видела украшений над камином?
   – Нет, мы не заходили в кабинет.
   – А как же промокательная бумага, которую я просила?
   – Я её не принёс.
   – Хорошенькое дело… – начала Хомили.
   – Хорошенькое или нет, – сказал Под, методично пережёвывая каштан, – а только у меня были мурашки. Да ещё какие!
   – Что это такое? – спросила Арриэтта. – Что за мурашки?
   – На затылке и в пальцах, – сказала Хомили. – Отец чувствует их, когда… – она понизила голос, – когда кто-нибудь поблизости есть.
   – О!.. – произнесла Арриэтта и съёжилась.
   – Вот потому-то я и повёл её скорее домой, – сказал Под.
   – А там был кто-нибудь? – встревоженно спросила Хомили.
   Под сунул в рот большой кусок креветки.
   – Наверное, был, хотя я никого не видел.
   Хомили перегнулась через стол.
   – А у тебя были мурашки, дочка?
   Арриэтта вздрогнула.
   – Ах! – воскликнула она. – Разве они у нас у всех есть?
   – Да, только в разных местах, – ответила Хомили. – У меня они начинаются у лодыжек и ползут до колен. У моей матушки начинались под подбородком и охватывали всю шею…
   – …И завязывались сзади бантом, – вставил Под с набитым ртом.
   – Ну какой ты, право, – запротестовала Хомили. – Это же факт. Нечего смеяться. У всех Гонгов так. Вроде воротника, – говорила она.
   – Жаль, что он её на задушил, – сказал Под.
   – Ах, Под, Под, будь справедлив, у неё были свои хорошие стороны.
   – Стороны! – воскликнул Под. – Да с какой стороны ни смотри, хорошего там видно не было.
   Арриэтта облизнула губы и перевела тревожный взгляд с отца на мать.
   – У меня не было никаких мурашек, – сказала она.
   – Ну, – отозвалась Хомили, – может, это была ложная тревога.
   – Нет-нет, не лож… – начала Арриэтта, но, увидев внимательный материнский взгляд, запнулась, – я хочу сказать, раз у папы они были… А вдруг у меня их вообще не будет?
   – Ты ещё маленькая, – сказала Хомили. – Всё в своё время. И мурашки тоже у тебя появятся. Становись под скатом на кухне, когда миссис Драйвер разгребает уголь в плите. Стань на табурет или что-нибудь другое, чтобы быть поближе к потолку. Увидишь, как они по тебе поползут… Всё дело в практике.
   После чая, когда Под взялся за сапожную колодку, а Хомили за мытьё посуды, Арриэтта бросилась к дневнику. «Я открою его, – подумала она, дрожа от нетерпения, – на любом месте». Дневник раскрылся на девятом и десятом июля. «Поспешишь – людей насмешишь» – гласила надпись за девятое число. А наверху следующей страницы она прочитала: «Куй железо, пока горячо». Эту страничку Арриэтта и вырвала. Перевернув её, она прочитала изречение, относящееся к одиннадцатому числу: «Нет розы без шипов». «Нет, – подумала она, – уж лучше десятое: «Куй железо, пока горячо». И, зачеркнув последнюю свою запись («Мама не в духе…»), она написала под ней:
«10 ИЮЛЯ Куй железо, пока горячо
   Дорогой дядя Хендрири, надеюсь, у тебя всё в порядке, и у братцев тоже всё в порядке, и у тёти Люпи. У нас всё в порядке, и я уже учусь добывать. Твоя любящая племянница Арриэтта Курант.
   Напиши, пожалуйста, мне письмо на обратной стороне бумажки».
   – Что ты делаешь, Арриэтта? – окликнула её из кухни Хомили.
   – Пишу дневник.
   – А! – коротко отозвалась Хомили.
   – Тебе что-нибудь нужно? – спросила Арриэтта.
   – Успеется, – ответила Хомили.
   Арриэтта сложила письмо и аккуратно засунула его между страниц «Географического справочника Мальчика-с-пальчика», а в дневнике записала: «Ходила добывать. Написала д. X. Разговаривала с М.». После чего села у очага и, уставившись в огонь, принялась думать…

Глава двенадцатая

   Но одно дело было написать письмо и совсем другое – засунуть его под дверной коврик. В течение нескольких дней Пода нельзя было уговорить подняться наверх, он с головой ушёл в ежегодную генеральную уборку кладовых – чинил перегородки, мастерил новые полки. Обычно Арриэтта очень любила эти весенние чистки, когда они разбирали свои запасы, извлекали на свет полузабытые сокровища и находили новое применение старым вещам. Она с наслаждением перебирала лоскутки шёлка, разрозненные лайковые перчатки, огрызки карандашей, ржавые лезвия, шпильки и иголки, высохшие винные ягоды, орешки фундук, покрытые белым налётом кусочки шоколада и ярко-красные палочки сургуча. Однажды Под смастерил ей щётку для волос из зубной щётки, а Хомили сшила шаровары из двух пальцев от шерстяной перчатки, «чтобы могла ходить утром гулять». Там были десятки трубочек цветного шёлка, и катушек с бумажными нитками, и маленьких клубочков шерсти всех цветов, металлические перья для ручек, которые Хомили использовала как совки для муки, и огромное количество бутылочных пробок.
   Но на этот раз Арриэтта нетерпеливо бродила вокруг и – когда только могла – подходила к решётке посмотреть, не появился ли мальчик. Она теперь всегда держала письмо при себе, засунув под кофточку, и листок уже обтрепался по краям. Один раз мальчик пробежал мимо; она видела его ноги в шерстяных чулках; он издавал горлом звуки, похожие на пыхтенье какой-то машины, и, завернув за угол, испустил пронзительное «у-у-у-у-у-у!.. у-у!..» (паровозный гудок, как он потом ей объяснил), поэтому и не услышал, как она его позвала. Как-то вечером Арриэтта выскользнула из дома и прокралась к первым воротам, но, как она ни раскачивалась на булавке, отстегнуть её не смогла.
   Каждый раз, подметая столовую, Хомили ворчала по поводу промокашки.
   – Я понимаю, что надо забираться на стул и на портьеры, – говорила она Поду, – но сколько времени уйдёт, чтобы добыть с секретера кусок промокашки? Четверть часа, не больше, особенно если ты прихватишь шляпную булавку с тесьмой… Поглядеть на наш пол, так можно подумать, что мы живём в мышиной норе. Никто не может упрекнуть меня, что я чересчур запасливая хозяйка, – продолжала Хомили. – Где уж мне, не из такой я семьи, но я люблю, чтобы в доме было уютно.
   И вот на четвёртый день Под сдался. Он положил молоток (молоточек-язычок от электрического звонка) и сказал Арриэтте:
   – Пошли…
   Как она рада была увидеть наконец кабинет – дверь, к счастью, стояла настежь, – как интересно, усевшись на толстом ковре посреди комнаты, рассматривать камин, и каминную доску, и знаменитые украшения над ней – все эти полочки, и колонки с капителями, и пилястры, и фронтоны! «Так вот где они жили, – подумала Арриэтта, – эти любители удовольствий, весёлые и гордые, которые ни с кем не водили знакомства!» Она представила себе Надкаминных – женщин с осиными талиями и взбитыми волосами, как носили при короле Эдуарде, – представила, как беззаботно скользили они вниз по пилястрам, смеющиеся, лёгкие, проворные, как любовались собой во вделанное над камином зеркало, где отражались нарядные табакерки, и гранёные графины, и полки с книгами, и стол, покрытый плюшевой скатертью. Она видела в воображении Надкаминных мужчин – светловолосых, с длинными усами и нервными тонкими пальцами. Они курили, и пили вино, и рассказывали друг другу остроумные истории. Значит, Хомили никогда не приглашали к ним наверх! Бедняжка Хомили с длинным носом и всегда растрёпанными волосами… Они бы взглянули на неё холодно своими улыбающимися глазами, подумала Арриэтта, усмехнулись и, напевая про себя, отвернулись бы в другую сторону. Они ели только то, что подавали на завтрак: гренки, яйца, сыр, колбасу и хрустящий поджаренный бекон, – пили крошечными глоточками кофе и чай. «Где они сейчас? – подумала Арриэтта. – Куда могли переселиться такие существа?..»
   Под подкинул булавку так, что она вонзилась в мягкое сиденье стула, и в тот же миг уже поднимался по ножке, откинувшись всем телом назад и перебирая тесьму руками. Затем, вытянув булавку из сиденья, вновь кинул её, как дротик, высоко над головой в собранную складками ткань портьеры. «Пора!» – подумала Арриэтта и, нащупав под кофточкой драгоценное письмо, выскользнула из комнаты. В холле оказалось темнее, чем в первый раз, потому что дверь была закрыта, и когда Арриэтта бежала к коврику для ног, сердце громко билось у неё в груди. Коврик был тяжёлый, но она подняла один угол и подпихнула туда письмо ногой. «Ну, вот!» – сказала она и огляделась. Вокруг были одни тени. Тени и громкое тиканье часов. Она поглядела через огромную равнину пола туда, где вдалеке поднималась ввысь огромная лестница. «Ещё один мир поверх этого мира, – подумала она, – мир над миром». И её пронизала дрожь.
   – Арриэтта, – тихо позвал Под, и она успела вбежать в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, подтягиваясь по тесьме, быстро поднялся по портьере и повис чуть повыше секретера, затем легко спрыгнул на откидную доску, широко расставив ноги, и намотал несколько витков тесьмы себе на талию на всякий случай. – Я хотел, чтобы ты посмотрела, как это делается, – сказал Под, переводя дух. Когда он столкнул промокательную бумагу вниз, она легко поплыла по воздуху и наконец опустилась на пол в нескольких шагах – человеческих шагах – от секретера, свежая, ярко-розовая на выцветшем ковре.
   – Начинай скатывать, – шепнул Под, – я сейчас спущусь.
   И Арриэтта, став на колени, принялась скатывать промокашку, пока рулон не сделался слишком тугим и тяжёлым для неё. Под быстро скатал его до конца и перевязал тесьмой, затем заколол тесьму булавкой. Взяв тяжёлый рулон с двух концов, они понесли его, как маляры несли бы стремянку, под куранты и дальше, вниз и вперёд…
   Хомили даже не поблагодарила их, когда, тяжело дыша, они опустили рулон на пол перед дверью в столовую. У неё был испуганный вид.
   – Ну наконец-то! – сказала она. – Слава богу! В доме опять этот мальчик. Я только что слышала, как миссис Драйвер говорила о нём Крэмпфирлу.
   – О!.. – воскликнула Арриэтта. – Что она говорила?
   Хомили внимательно взглянула на неё. Арриэтта побледнела, она только сейчас поняла, что нужно было спросить: «Какой мальчик?» – но сказанного не воротишь.
   – Ничего особенно страшного, – ответила Хомили, желая успокоить её. – Просто я узнала, что он ещё в доме. Ничего особенного. Миссис Драйвер сказала, что, если он ещё раз перевернёт все ковры в холле, она отшлёпает его туфлей.
   – Перевернёт ковры в холле? – эхом повторила за ней Арриэтта.
   – Да. Она сказала Крэмпфирлу, что он три дня подряд переворачивает ковры в холле. Она сразу заметила это, сказала она, по тому, как они лежат. Вот эти её слова про холл и встревожили меня, потому что ты и отец… Что с тобой, Арриэтта?.. Ты так побледнела… Ну, полно, помоги передвинуть мебель, и мы постелим новый ковёр.
   «Аx, – грустно думала Арриэтта, помогая матери вынимать вещи из спичечного комода, – три дня подряд он искал моё письмо и ничего не находил. Он, наверно, и надежду потерял… и больше не посмотрит».
   В тот вечер она чуть ли не целый час стояла под скатом потолка, делая вид, что практикуется на мурашки, а на самом деле слушая разговор миссис Драйвер с Крэмпфирлом. Она узнала, что ноги миссис Драйвер замучили её до смерти, и жалко, что она не заявила об уходе ещё прошлой весной, и не выпьет ли Крэмпфирл ещё глоточек, всё равно в погребе вина больше, чем Ей выпить до конца Её дней, и если кто-нибудь воображает, что миссис Драйвер будет мыть окна на втором этаже, так он сильно ошибается… Но на третий вечер, не успела Арриэтта слезть с табуретки, чтобы не упасть от усталости, как услышала голос Крэмпфирла:
   – Если хотите знать, что я думаю, так я думаю, что он завёл хорька.
   И Арриэтта быстренько забралась снова на табурет и затаила дыхание.
   – Хорька! – пронзительно вскрикнула миссис Драйвер. – Хорошенькое дело! Где же он его держит?
   – Этого я не скажу, – отвечал ей Крэмпфирл низким, рокочущим басом. – Я одно знаю: он бродил по полям за Паркинс-Бек, все склоны облазал и вроде бы звал кого-то из кроличьих норок.
   – В жизни такого не слыхивала! – сказала миссис Драйвер. – Дайте ваш стакан.
   – Самую малость, – сказал Крэмпфирл. – Хватит. На печень действует… слишком сладко… это вам не пиво, тут и спору нет. Да, – продолжал он, – когда он увидел, что я иду с ружьём, он притворился, будто вырезает себе палку. Но я-то его уже давно заприметил и слышал, как он кричал. Носом прямо в кроличью норку. Провались я на этом месте, если он не завёл хорька! – Арриэтта услышала, как он отпил и поставил стакан на стол. – Да, – сказал он наконец, – хорька по имени какой-то дядя.
   Арриэтта невольно дёрнулась всем телом, секунду удерживала равновесие, размахивая руками, и упала с табурета. Табурет с грохотом откатился к стене, ударился о комод и перевернулся.
   – Что это? – спросил Крэмпфирл.
   Наверху наступила тишина; Арриэтта затаила дыхание.
   – Я ничего не слышала, – сказала миссис Драйвер.
   – Вроде бы где-то там, под полом, возле плиты.
   – Ничего страшного, – сказала миссис Драйвер. – Это угли падают. Часто бывает. Другой раз даже вздрогнешь, когда сидишь тут одна… Ну-ка передайте мне ваш стакан, осталась самая малость… чего уж тут, надо кончать…
   «Они пьют добрую старую мадеру», – подумала Арриэтта и, осторожно подняв табурет, стала рядом, глядя наверх. Сквозь трещину в потолке ей был виден свет, исчезавший время от времени, когда заслоняли свечу.
   – Да, – продолжал Крэмпфирл, возвращаясь к своему рассказу, – и когда я подошёл к нему с ружьём, он и говорит мне с таким невинным видом, верно, чтобы сбить со следа: «Тут нет где-нибудь поблизости барсучьей норы?»
   – Хитрюга! – сказала миссис Драйвер. – Чего только не придумают эти мальчишки!.. Барсучья нора!.. – И она засмеялась своим скрипучим смехом.
   – У нас тут и правда была раньше барсучья нора, – продолжал Крэмпфирл, – но когда я показал ему, где её искать, он вроде и внимания не обратил. Просто стоял и ждал, когда я уйду. «Ну что ж, посмотрим ещё, чья возьмёт», – подумал я и сел на землю. Так мы и сидели – он и я.
   – Ну и что дальше?
   – Пришлось ему в конце концов уйти. И хорька оставить. Я ещё подождал, но хорёк так и не вылез. Я уж во все глаза глядел… и свистел. Жаль, не расслышал я, как он его звал. Вроде какой-то дядюшка… – Арриэтта услышала резкий скрип стула. – Пойду-ка я, – сказал Крэмпфирл, – запру кур.
   Хлопнула кухонная дверь, и над головой вдруг послышался грохот – это миссис Драйвер ворошила угли в плите. Арриэтта тихонько поставила табурет на место и пошла на цыпочках в столовую, где нашла одну мать.

Глава тринадцатая

   Хомили гладила, низко склонившись над гладильной доской, с грохотом ставя утюг на подставку и то и дело откидывая волосы с глаз. По всей комнате на французских булавках, которые Хомили приспособила под плечики, висело выстиранное бельё.
   – Что там случилось? – спросила Хомили. – Ты упала?
   – Да, – ответила Арриэтта, тихонько садясь на своё место у очага.
   – Ну как мурашки? Уже появляются?
   – Не знаю, – сказала Арриэтта. Она обхватила руками колени и положила на них подбородок.
   – Где твоё вязанье? – спросила Хомили. – Что с тобой делается последнее время? Ума не приложу! Всё время бить баклуши… Может, тебе нездоровится?
   – Ах! – воскликнула Арриэтта. – Оставь меня в покое!
   И на этот раз – в кои-то веки! – Хомили ничего больше не сказала. «Это весна, – подумала она, – со мной тоже иногда так бывало в её годы».
   «Мне нужно увидеть мальчика, – думала Арриэтта, уставившись невидящими глазами в огонь. – Я должна узнать, что случилось. Я должна услышать, всё ли у них в порядке. Я не хочу, чтобы мы вымирали. Я не хочу быть последней из добываек. Я не хочу… – здесь Арриэтта совсем уткнулась лицом в колени, – всю жизнь жить вот так… в темноте… под полом…»
   – Без толку готовить ужин, – сказала Хомили, нарушая тишину, – отец отправился в Её комнату. А тебе известно, что это значит.
   Арриэтта подняла голову.
   – Нет, – сказала она, едва слушая. – А что это значит?
   – А то, – сердито ответила Хомили, – что он вернётся часа через полтора, а то и позже. Он любит бывать у Неё, болтать с Ней о том о сём, рассматривать вещи на Её туалетном столе. И это не опасно, когда мальчишка уже ушёл спать. Отцу не нужно ничего определённого, – продолжала она, – всё дело в новых полках, которые он смастерил. Говорит, они выглядят слишком уж пустыми, может, он добудет для них какую-нибудь мелочишку…
   Арриэтта вдруг села прямо, вытянулась в струнку: её неожиданно пронзила мысль, да такая, что перехватило дыхание и задрожали колени. «Часа полтора, а то и больше, сказала мама… И всё это время ворота будут открыты!»
   – Ты куда? – спросила Хомили, когда Арриэтта пошла к дверям.
   – В кладовые, – сказала Арриэтта, прикрывая свечу рукой от сквозняка. – Я ненадолго.
   – Не разбросай там ничего! – крикнула вдогонку Хомили. – И осторожнее с огнём!
   Идя по проходу, Арриэтта подумала: «Я не говорила неправды. Я иду в кладовые… поискать шляпную булавку. А если я найду булавку (и кусок бечёвки… тесьмы там, я знаю, нет), я всё равно буду недолго, ведь мне надо вернуться раньше папы. И я делаю это ради них, – упрямо сказала она себе, – и когда-нибудь они ещё скажут мне спасибо». Но всё равно её не покидало смутное чувство вины. Хитрюга – вот как назвала бы её миссис Драйвер.
   Арриэтта нашла шляпную булавку с перекладинкой наверху и привязала к ней бечёвку, крепко-накрепко обмотав вокруг перекладинки восьмёркой, затем увенчала свои труды, запечатав узел сургучом.
   Ворота были открыты; добравшись до последних ворот, под курантами, Арриэтта поставила свечу посреди прохода, где та не могла причинить никакого вреда.
   В большом холле было полутемно, повсюду протянулись огромные тени, под привёрнутым рожком парадной двери лежал круг света, ещё один рожок еле мерцал на лестничной площадке на полпути наверх. Потолок уходил далеко в высоту и мрак, вокруг было необозримое пространство. Арриэтта знала, что детская находится в конце коридора на втором этаже и мальчик уже в постели, – мама только что упомянула об этом.
   Арриэтта наблюдала, как отец закидывает булавку на стул, по сравнению с этим взобраться на ступеньки было легче. Мало-помалу в её движениях появился какой-то ритм: бросок, подъём, снова бросок… Металлические прутья, придерживающие дорожку, холодно поблёскивали в темноте, но сама дорожка была мягкая и тёплая, на неё так приятно было прыгать. На площадке Арриэтта немного посидела, чтобы отдышаться. Полумрак не пугал её, она всю жизнь прожила в полумраке, она чувствовала себя в нём как дома, а сейчас темнота даже служила ей защитой.
   Поднявшись на верхнюю площадку, Арриэтта увидела распахнутую дверь, из которой на пол падал золотой квадрат света, словно перегораживая коридор. «Придётся пройти здесь, выхода нет», – сказала, подбадривая себя, Арриэтта. Из комнаты доносился монотонный голос.
   – Эта кобыла, – говорил голос, – была трёхлетка, которая принадлежала моему брату… не старшему брату, а тому, что жил в Ирландии, – младшему, которому принадлежали Старый Друг и Милочка. Он несколько раз включал её в скачки по пересечённой местности… но, когда я говорю «несколько раз», я имею в виду три… во всяком случае не меньше, чем два… раза. Ты видел когда-нибудь ирландские скачки по пересечённой местности?
   – Нет, – ответил другой голос; он звучал немного рассеянно.
   «Это отец, – внезапно поняла Арриэтта, и сердце подпрыгнуло у неё в груди. – Он разговаривает с тётей Софи, вернее, тётя Софи разговаривает с ним». Она крепко схватила булавку с болтающейся верёвочной петлей и побежала через освещённое место в темноту коридора. Пробегая мимо распахнутой двери, Арриэтта увидела мельком горящий камин, лампу под абажуром, поблёскивающую мебель и тёмно-красные парчовые портьеры.
   В конце коридора виднелась другая полуоткрытая дверь. «Это классная комната, – подумала Арриэтта, – а за ней – детская, где спит мальчик».
   – Между английскими и ирландскими скачками, – продолжал голос, – есть разница, и немалая. Например…
   Арриэтте нравился голос тёти Софи. Ровный, спокойный, он звучал так же успокаивающе, как часы в холле внизу, и, спускаясь с ковра на узкую полоску дерева возле плинтуса, Арриэтта с интересом услышала, что в Ирландии между полями каменные стенки, а не живая изгородь. Здесь, вдоль плинтуса, Арриэтта могла бежать, а она любила бегать. По ковру не побежишь, в нём тонут ноги, приходится идти медленно. Деревянные доски были гладкие и пахли воском. Арриэтте понравился их запах.
   Мебель в классной комнате, куда она наконец добралась, была прикрыта от пыли чехлами. Здесь тоже горел газовый рожок; горелка была привёрнута, виднелся только синеватый язычок пламени. На полу лежал изрядно вытертый линолеум, на стенах висели вылинявшие ковры. Комната была полна всякой рухляди. Под столом темнела большая пещера. Арриэтта вошла в неё, ощупью пробралась вперёд и наткнулась на пыльную кожаную подушку, раза в полтора выше её. Арриэтта вновь вышла в полуосвещённую комнату и, подняв глаза, увидела угловой шкафчик с кукольным сервизом, картину над камином и плюшевую портьеру с бомбошками, где мальчик увидел её отца. Повсюду по сторонам вздымались ножки стульев, сиденья стульев заслоняли ей всё вокруг. Арриэтта пробралась между ними к двери в детскую и там внезапно увидела в дальнем углу кровать и на ней мальчика. Она увидела его большое лицо (на краю подушки), обращённое к ней, свет рожка, отражённого в его открытых глазах; руку, крепко схватившую угол одеяла и прижавшую его к губам.
   Арриэтта остановилась. Немного погодя, заметив, что пальцы его разжались, она тихо промолвила:
   – Не бойся… Это я, Арриэтта.
   Он отпустил одеяло и сказал:
   – Арри… что? – Голос его звучал сердито.
   – …этта, – мягко повторила она. – Ты взял письмо?
   С минуту он молча смотрел на неё, затем спросил:
   – Ты зачем это вползла потихоньку ко мне в комнату?
   – Я не вползла. Я вбежала. Ты разве не видел?
   Он снова помолчал, пристально глядя на неё широко раскрытыми глазами.
   – Когда я принёс книгу, – сказал он наконец, – тебя не было.
   – Я должна была уйти. Чай уже был готов, и папа позвал меня.
   Это он понял.
   – А-а, – деловито сказал он и больше её не упрекал.
   – Ты взял письмо? – снова спросила она.
   – Да, – ответил он. – Мне пришлось два раза туда ходить. Я засунул его в барсучью нору…
   Внезапно он откинул одеяло и встал на постели – огромная гора в светлой фланелевой рубашке. Теперь наступил черёд Арриэтты испугаться. Не сводя с него глаз, она начала медленно пятиться к двери. Но он на неё не глядел, он шарил рукой за картиной.
   – Вот! – сказал он и снова сел; громко заскрипели пружины.
   – Но я не хочу брать его обратно! – воскликнула Арриэтта, опять подходя поближе. – Надо было его там оставить! Почему ты принёс его назад?
   Мальчик повернул письмо другой стороной.
   – Он написал здесь ответ.
   – Ах! – взволнованно воскликнула Арриэтта. – Покажи мне. Пожалуйста!
   Она подбежала к постели и потянула за край свисавшей простыни.
   – Значит, они все живы! Ты его видел?


   – Нет, – сказал мальчик. – Письмо лежало там, где я его оставил. – Он наклонился к Арриэтте. – Но он написал ответ. Взгляни!
   Арриэтта молнией метнулась к нему; она выхватила письмо из его огромных пальцев и тут же отбежала, чтобы он не мог до неё достать. Затем кинулась к дверям классной комнаты, где всё же было немного светлей.
   – Интересно, чем это он писал? – сказала она себе, поднося письмо к самым глазам. – И всё заглавными буквами… Ты не сам написал его? – спросила она вдруг, оборачиваясь к мальчику.
   – Конечно, нет, – сказал он, – я пишу строчными…
   Но она уже увидела по его лицу, что он не лжёт, и принялась по буквам разбирать послание:
   – «С-ка-жи тв-твой…» – Она взглянула на мальчика. – «Твой?» – повторила она.
   – Да, – сказал он, – «твой».
   – «Скажи твой т-я… тя… тя, тяте?» Моему тяте? – Но мальчик лишь выжидающе смотрел на неё. – «Тяте Луп…» О, тёте Люпи! – воскликнула она. – Он говорит… послушай, вот что он говорит: «Скажи своей тёте Люпи вернуться домой».
   Наступило молчание.
   – Ну и скажи ей! – произнёс мальчик через минуту.
   – Но её здесь нет! – воскликнула Арриэтта. – И не было. Я уже забыла, на что она и похожа!
   – Берегись! – сказал мальчик. – Сюда кто-то идёт.
   Арриэтта обернулась, но было поздно прятаться: перед ней стоял Под – в одной руке мешок, в другой – булавка. Он стоял на пороге классной комнаты, его силуэт чётко вырисовывался на фоне освещённого коридора, перед ним на полу лежала его крохотная тень. Он увидел её.
   – Я слышал твой голос, – сказал Под, и спокойствие, с которым он это произнёс, показалось ей страшнее всего на свете, – когда выходил из Её комнаты.