Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Обратная сторона космонавтики

   Привычные герои космоса, которых мы знаем по официальным портретам и репортажам, предстают в этой книге совершенно в ином виде. Почему психологический отбор космонавтов для полета на Марс закончился дракой, как тренируются на трупах в НАСА и зачем заливают суп в скафандр? На все эти скандальные вопросы автор дает деликатные и правдивые ответы, основанные на многочисленных интервью с космонавтами и астронавтами. Те, кто захочет узнать, что такое космос с черного хода, найдут в этой книге много интересной информации.


Мэри Роуч Обратная сторона космонавтики

   С космической благодарностью
   Джею Манделу и Джил Бялоски

Обратный отсчет

   Для ученого, занимающегося разработкой ракет, Вы – настоящая проблема. Вы самый проблематичный механизм из всех, с которыми только можно иметь дело. Вы и ваш флуктуирующий метаболизм, ваша слабая память, ваша сложнейшая структура. Вы непредсказуемы. Непостоянны. Вам нужны недели на приведение в форму. Приходится волноваться о достаточном количестве воды, кислорода, еды, что понадобится вам в космосе, о том, сколько дополнительного топлива уйдет на приготовление креветок к ужину или на разогрев блинчиков с говядиной. Тогда как фотоэлемент или сопло двигателя постоянны и непритязательны. Они не выделяют отходов, не паникуют и не влюбляются в командира экипажа. У них нет эго. Им не мешает отсутствие гравитации, и они прекрасно обходятся без сна.
   Но, на мой взгляд, Вы – самое лучшее, что только могло произойти с ракетной инженерией. Человек – это механизм, делающий весь процесс покорения космоса бесконечно интригующим. Найти организм, каждая клетка которого стремится к выживанию и процветанию в мире кислорода, гравитации и воды, чтобы поместить этот организм в пустоту космоса на месяц или год – что может быть абсурднее и в то же время более захватывающим? Все, что считается само собой разумеющимся на Земле, должно быть пересмотрено, еще раз изучено, проверено – взрослые мужчины, воспитанные женщины, выпущенный на орбиту шимпанзе в скафандре. Здесь, на Земле, были созданы странные модели открытого космического пространства: капсулы, которые никогда не полетят; больничные палаты, где месяцами лежат здоровые люди, симулирующие отсутствие силы тяжести; краш-лаборатории, где на Землю бросают трупы, имитируя приводнение.
   Пару лет назад один мой друг из НАСА работал в 9-м корпусе Центра космических исследований им. Джонсона. Это здание с макетами шлюзовых камер, люков и капсул. На протяжении нескольких дней Рене то и дело слышал прерывистый скрипучий звук. В конце концов он решил узнать, в чем дело. И вот что он увидел: «Какой-то несчастный малый в скафандре движется по бегущей дорожке, подвешенный на здоровенном приспособлении, имитирующем гравитацию на Марсе. А вокруг – огромное количество компьютеров, таймеров, средств связи и толпы взволнованных лиц». Читая его письмо, я подумала, что в космосе можно побывать, и не покидая Землю. Ну, если и не в настоящем космосе, то в дешевом аттракционе из серии «фантазии наяву». Что-то вроде того, где я и провела последние два года.
   Из всех миллионов страниц документов и докладов о первой высадке на Луне ни одна не говорит больше (мне, по крайней мере), чем небольшой доклад, представленный на Двадцать шестой ежегодной конференции Североамериканской вексиллогической ассоциации (вексиллогия – наука о флагах). Доклад назывался «Где флага раньше не бывало: политические и технические аспекты водружения американского флага на Луне».
   Все началось еще за пять месяцев до запуска «Аполлон-11». Недавно созданный Комитет по символам и их использованию в первой высадке на Луне собрался, чтобы обсудить правомерность водружения там американского флага. Согласно подписанному Соединенными Штатами «Договору по космосу», существует запрет на притязания на суверенитет над небесными телами. Возможно ли было водружение флага без заявления «прав собственности на Луну»? Предложенный позднее план об использовании миниатюрных флажков всех стран был отвергнут после рассмотрения. Флаг все же будет поднят.
   Но не без помощи Отдела технических служб НАСА, как оказалось. Дело в том, что флаг не может развеваться без ветра, а на Луне нет атмосферы как таковой, а следовательно, нет и ветра. И хотя сила тяжести на Луне в шесть раз слабее земной, ее достаточно для того, чтобы приспустить флаг. Для надежности к шесту флага была приделана поперечная балка, а к верхнему краю самого флага пришита панель. Теперь уже будет казаться, что «звездно-полосатый» действительно развевается на свежем ветерке (созданная иллюзия была до того убедительна, что стала причиной десятилетних споров и пересудов о реальности самой высадки на Луне). Хотя в действительности флаг напоминал скорее занавеску с патриотическими мотивами, нежели настоящий символ государства.
   Но на этом трудности не заканчивались. Где найти место для флагштока в тесном, переполненном отсеке лунного модуля? Инженерам было поручено создание складных флагштока и опорной панели. Но места все равно не хватало. Уже начали думать о том, чтобы разместить всю установку лунного флага (как «почтительно» стали называли теперь флаг, флагшток и опорную панель) снаружи посадочного модуля. Но это бы значило, что ему придется выдержать температуру в 1100 °C от расположенного рядом двигателя посадочной ступени, а тест показал, что флаг плавится уже при 150 градусах. Тогда в Отделе конструкций и механики из алюминия, стали и термофлекса был создан специальный защитный футляр.
   И только все начали думать, что флаг наконец-таки готов, как кто-то заметил, что астронавты из-за герметических скафандров будут сильно стеснены в движениях, в том числе и в возможности взять что-либо рукой. Смогут ли они извлечь составные части флага из футляра? Или же они будут тщетно хватать воздух руками на глазах у миллионов? И смогут ли они раскрыть раздвижные сегменты? Был только один способ ответить на эти вопросы: собрать экипаж и провести серию испытаний по сборке флага.
   И вот тот день настал. Флаг был тщательно упакован, еще более аккуратно водружен на лунный модуль и отправлен на Луну. А там, как уже известно, складная панель не раскрылась на необходимую длину, а почва оказалась настолько твердой, что Нилу Армстронгу едва удалось воткнуть флагшток больше, чем на 15–20 см, так что создавалось впечатление, что двигатель взлетной ступени просто сдувает этот флаг.
   Добро пожаловать в космос! Не то ограниченное пространство, что можно увидеть по телевизору, с его триумфами и трагедиями, но что-то среднее – небольшие забавные случаи и каждодневные достижения. Именно эта поистине человеческая и порою просто абсурдная борьба, а совсем не героические, полные приключений истории привлекли мое внимание. Астронавт «Аполлона», который боялся, что именно из-за его тошноты во время утренней «прогулки» будет проиграна гонка покорения Луны, и поэтому старался говорить как можно больше, чтобы сдержаться. Или воспоминания первого в мире космонавта Юрия Гагарина о том, как он шел по красной дорожке перед Президиумом ЦК КПСС, приветствуя тысячную толпу, и вдруг заметил, что шнурок на его ботинке развязан, и ни о чем другом больше думать не мог.
   По завершении программы «Аполлон» астронавты дали интервью, ответив на широкий круг вопросов. Вот один из них: если во время «прогулки» один из астронавтов умрет, что вы сделаете? «Бросим его», – ответили астронавты. И это был правильный ответ: любая попытка вернуть тело погибшего товарища может поставить под угрозу жизни других членов экипажа. Только человек, на личном опыте познавший всю опасность вступления на борт космического корабля в скафандре, мог так недвусмысленно произнести эти слова. Только тот, кто почувствовал свое ничтожество в бескрайней Вселенной, может понять, что быть похороненным в космосе для астронавта значит то же, что для моряка смерть в море – это не неуважение, это великая честь. На орбите все по-другому: метеоры мелькают где-то внизу, а солнце восходит посреди ночи. Исследования космоса – это в какой-то мере и исследование того, что значит быть человеком. От чего именно и на какой срок мы можем отказаться? И чего нам это будет стоить?
   Однажды я нашла тот самый момент – 40-я минута 88-го часа полета «Джемини-7», – который стал для меня сосредоточием всей жизни астронавта и объяснил, почему меня так сильно привлекает эта тема. Джим Ловелл, астронавт этого самого корабля, докладывает Центру управления полетом о том, что ему удалось заснять на пленку: «Прекрасный кадр с полной Луной на фоне черного неба и слоистых облаков, окутавших покоящуюся где-то внизу Землю». Через несколько секунд его товарищ по экипажу Фрэнк Борман сообщает: «Борман выбрасывает урину. Урина примерно через минуту».
   А через две строки находим у Ловелла: «Вот это зрелище!» Мы не знаем, о чем именно говорил Ловелл, но, скорее всего, не о Луне. По воспоминаниям нескольких астронавтов, одну из самых красивых картин в космосе можно увидеть, когда Солнце освещает замороженные капли жидких отходов. Космос не просто сосредотачивает в себе все великое и смешное. Он размывает границы этих двух понятий.

1. Он умен, но его птички небрежны

Япония выбирает астронавтов

   Прежде всего нужно снять обувь, будто при входе в дом в Японии. Взамен вам предложат пару специальных голубых виниловых тапочек с логотипом компании Японского агентства по космическим исследованиям (JAXA). Большие буквы логотипа компании наклонены вперед, словно вот-вот оторвутся от земли и на огромной скорости вырвутся в открытый космос. Изоляционная камера, где вас попросят надеть такие тапочки, – это автономная структурная единица в корпусе С-5 штаб-квартиры JAXA в городе науки Цукуба. Это здание на неделю должно стать родным домом для десяти финалистов конкурса на должность одного из двух астронавтов Японского корпуса. Еще месяц назад там не было ничего примечательного – помещение со спальными местами, отделенными друг от друга занавесками, и еще одна обыкновенная комната с длинным обеденным столом и стульями. Но это было раньше. Сегодня там размещены пять скрытых камер, позволяющих психиатрам, психологам и менеджерам компании наблюдать за претендентами. И решение о том, кто получит право носить логотип JAXA на скафандре, а не на тапочках, во многом будет зависеть от произведенного на этих наблюдателей впечатления.
   Главная задача данных испытаний – понять, кем на самом деле являются эти мужчины и женщины и подходят ли они для жизни в космосе. Образованный, целеустремленный человек может легко скрыть отрицательные стороны своего характера в интервью[1] или анкете, которые помогают отсеять только кандидатов с очевидными расстройствами личности, а вот продолжать что-то скрывать на протяжении недели под пристальными взглядами профессионалов далеко не так просто. Как сказал один из психологов компании JAXA Нацушико Инои, «сложно быть белым и пушистым все время». Изолирующая камера позволяет, ко всему прочему, оценить способность человека к работе в команде, его лидерские качества и поведение в конфликтных ситуациях – качества, которым невозможно дать оценку исключительно по результатам интервью. (НАСА изолирующих камер не использует.)
   Наблюдение ведется из комнаты этажом выше. Сегодня среда, третий день «заточения». Наблюдатели сидят за длинными столами с блокнотами и чашками кофе перед рядом мониторов системы видеонаблюдения. Сейчас их трое: университетские психиатры и психологи пристально смотрят на экраны, словно покупатели в супермаркете, а по одному из телевизоров идет какое-то ток-шоу.
   Инои сидит отдельно, за пультом управления камерами и звуком перед еще одним рядом уже, правда, небольших мониторов. В свои сорок лет он является высококвалифицированным и ценным специалистом в сфере космической психологии, хотя во всей его внешности и манерах есть что-то, отчего непроизвольно хочется протянуть руку и ущипнуть его за щечку. Как и большинство мужской части сотрудников компании, он носит тапочки с открытыми носами поверх носков. Как американке, мне сложно понять весь этот «тапочный этикет» японской культуры, но думаю, это говорит о том, что JAXA стал еще одним домом для своих сотрудников. На эту неделю уж точно: смена Инои начинается в 6 утра и заканчивается только после 10 вечера.
   Сейчас на мониторе видно одного из испытуемых. Он вынимает из картонной коробки пачку довольно больших конвертов. На каждом конверте стоит буква от «А» до «J», являющаяся идентификационной буквой испытуемого. В конверте – инструкции и плоская, прямоугольная, завернутая в целлофан посылка. По словам Инои, это материалы для теста на терпеливость и точность под давлением. Участники разрывают конверты и достают листы цветной бумаги. «Это тест на… Простите, не знаю точного слова по-английски. Что-то вроде бумажного искусства».
   «Оригами?»
   «Да, точно! Оригами». За пару часов до этого я заходила в туалет для людей с ограниченными возможностями в коридоре здания. На стене там висела странная панель с рычагами, переключателями и цепями. Прямо как в кабине настоящего шаттла. Я дернула за цепь, ожидая, что польется вода, а оказалось, что вызвала медсестру. Думаю, еще не скоро приду в себя. У меня на лице так и написано: Ага. Ну, а следующие полтора часа мужчины и женщины, сражающиеся за право стать японскими астронавтами, героями нации, будут делать бумажных журавликов!
   «Тысячу журавликов», – добавляет подошедший к нам главный врач-специалист JAXA Шоичи Тачибана. Все это время он молча стоял позади. Он и предложил этот тест. По японскому поверью, человек, сделавший тысячу бумажных журавликов, обретет крепкое здоровье и долголетие. (И этим даром, очевидно, можно поделиться: в палатах больных обычно подвешивают таких журавликов на длинной нитке к потолку.) Позднее Тачибана положит одного такого журавлика размером с кузнечика мне на стол, а на подлокотнике дивана в углу появится крошечный динозаврик. Он как один из тех жутких киношных злодеев, которые проникают в дом героя, оставляя за собою крошечных зверьков-оригами, чтобы дать понять, что он здесь был. Или, знаете, просто парень, увлекающийся оригами.
   Испытуемые должны закончить журавликов до воскресенья. По всему столу разбросаны листы бумаги, их яркие цвета кажутся еще выразительнее на сером фоне комнаты. Кроме планировки здания и лежащих повсюду ракет, JAXA удалось воспроизвести уникальный серо-зеленый цвет, который использует НАСА для покраски стен с внутренней стороны. Нигде больше я не встречала даже мазка такого цвета. И вот пожалуйста!
   Уникальной особенностью теста тысячи журавликов является хронологическая запись работы каждого испытуемого. Как только журавлики готовы, участники должны нанизывать их на одну длинную нить. В конце всего срока «заключения» у испытуемых заберут их цепочки журавликов и проанализируют. Это оригами многое расскажет о своем создателе: сказываются ли на качестве его журавликов временное давление и возрастающее напряжение? И насколько первые десять журавликов отличаются от десяти последних? «Ухудшение качества говорит о неспособности сохранять спокойствие в стрессовой ситуации», – говорит Инои.
   Как мне объяснили, 90 % работы на Международной космической станции (МКС) связано со сборкой, ремонтом или обслуживанием самого космического дома. А это рутина, зачастую выполняемая в скафандре при ограниченном количестве кислорода. Астронавт Ли Морин так описывал свою работу при установке среднего отсека фермы МКС, которая соединяется с различными лабораториями: «Там было 30 болтов. Я лично вкрутил 12». И, не сдержавшись, добавил: «Так что получается два года образования на каждый болт». В системной лаборатории по разработке летных костюмов Центра космических исследований им. Джонсона есть специальный перчаточный бокс, в котором имитирует космический вакуум, отчего всунутые туда перчатки раздуваются. В этом боксе с перчатками лежит один из тех мощных карабинов, которые используют астронавты для крепления себя и инструментов к станции при работе снаружи. Застегнуть в перчатках такой карабин подобно попытке раздать карты с надетыми на руки варежками для духовки. От простого сжатия кулака ваша рука устает уже через минуту. И здесь нечего делать человеку, который легко сдается и начинает действовать бессистемно.
   Проходит час. Один наблюдатель переключает свое внимание на ток-шоу, в котором какой-то молодой актер рассказывает о своей свадьбе и о том, каким прекрасным отцом он собирается стать. А испытуемые сидят в это время за столом и тихо работают. Пока лидирует участник А, ортопед и любитель айкидо. У него уже сорок журавликов, в то время как большинству оставшихся удалось сделать лишь семь-восемь. Инструкции занимают две страницы. Мой переводчик Саюри тоже складывает тетрадный лист. Она уже на пункте 21, где нужно надуть журавлика воздухом. В инструкциях нарисовано крошечное облачко, а рядом – стрелочка, указывающая место на птичке. Все это имеет смысл, только если вы уже знаете, что делать. В противном же случае это нечто поистине сюрреалистичное, мол, «поместите облачко внутрь птички».
   Главными принципами отбора первых американских астронавтов являлись смелость и харизма. Все семь астронавтов проекта «Меркурий» должны были вести активный образ жизни или некогда работать летчиками-испытателями. Это были мужчины, кому по долгу службы приходилось иметь дело с рекордной высотой и почти запредельными сверхзвуковыми скоростями и которые не понаслышке знали, о состоянии, когда в полубеспамятстве рискуешь разбиться на реактивном самолете. Вплоть до «Аполлона-11» каждый следующий шаг НАСА включал в себя много нового: первый космический полет, первый выход на орбиту, первая «космическая прогулка» астронавтов, первая стыковка, первая высадка на Луне. Постоянно приходилось преодолевать серьезные проблемы.
   Но каждый следующий полет делал космические исследования чуть более шаблонными. Можно даже сказать, скучными. «Забавные случаи по пути на Луну: немного, – писал астронавт «Аполлона 17» Юджин Сернан. – Надо было захватить пару кроссвордов». Свертывание программы «Аполлон» означало переход от исследований к экспериментам. Собирая орбитальные лаборатории – «Скайлэб», «Спейслэб», «Мир», МКС, – астронавты не выходили за границу земной атмосферы. Они проводили эксперименты в невесомости, налаживали связь, запускали спутники Министерства обороны США, устанавливали новые туалеты. «Жизнь на «Мире» была очень земной, – делился своими воспоминаниями астронавт Норман Тагард в журнале об истории покорения космоса «Квест». – Самой большой моей проблемой была скука». Майк Муллейн описывает весь свой первый полет в нескольких словах: «переключил несколько тумблеров, чтобы выпустить пару спутников связи».
   Но первопроходцы есть всегда, и НАСА гордится всеми ими, пусть о них и не пишут на первых полосах газет. Так, например, члены экипажа STS-110 «впервые все выходы в открытый космос проделали через шлюзовой отсек станции». Согласно документам времени эры спейс-шаттлов, составленным рабочей группой психологического отбора астронавтов НАСА, «способность переносить скуку и недостаток стимуляции» является одной из непременных характеристик кандидата.
   На сегодняшний день существует две разновидности астронавтов (можно даже сказать – три, если считать специалистов по полезной нагрузке, под категорию которых подпадают учителя, недалекие сенаторы[2] и арабские принцы – любители приключений). Летчики отвечают за управление полетом, астронавты-исследователи проводят научные эксперименты, осуществляют починку корабля и запускают спутники. Они, конечно же, лучшие из лучших, но совсем не обязательно храбрейшие. Это врачи, биологи, инженеры. Сегодняшние астронавты в одинаковой мере герои и «ботаники» (работающие на МКС астронавты JAXA больше похожи на астронавтов-исследователей НАСА; на МКС у них имеется лабораторный модуль под названием «Кибо»). По словам Тачибана, самым тяжелым для астронавта является не его работа, а тягостное ожидание – неуверенность, получишь ли вообще разрешение на полет.
   Когда я впервые познакомилась с астронавтом, я еще не знала о делении на пилотов и исследователей. Для меня все астронавты были подобны тем, что я видела на фотографии экипажа «Аполлона»: безликими иконами за золотыми шлемами, прыгающими как антилопы в поле слабой гравитации Луны. Астронавта звали Ли Морин. Исследователь Морин, крупный, любезный мужчина, при ходьбе слегка заворачивал одну ногу внутрь. На нем были хлопчатобумажные брюки и коричневые туфли, на его рубашке пестрели кораблики и китайские розы. Он рассказал мне историю о том, как участвовал в проверке смазочного вещества для аварийного трапа на стартовом комплексе шаттла: «Нас обвязали и намазали попы этой смазкой. А затем мы прыгнули на этот трап, и все получилось. Так что полет шел дальше по плану, и космическая станция все же была построена. Я гордился самим собой», – серьезно заключил он.
   Помню, как смотрела Морину вслед – милая походка и выпачканный в целях науки маслом зад – и думала: «Боже мой, они ведь просто люди».
   Образование НАСА во многом было обязано сказочной мифологии. Образы, зародившиеся еще во время первых полетов, остались практически неизменными до сегодняшнего дня. В официальных глянцевых журналах НАСА многие до сих пор носят скафандры и держат шлемы у себя на коленях, словно давление в фотостудии Центра космических исследований им. Джонсона может упасть в любой момент. Хотя в действительности астронавт проводит в космосе лишь около одного процента всей своей службы и только один процент этого времени должен носить скафандр. Когда мы познакомились, Морин входил в состав рабочей группы кабины космической капсулы «Орион». Он отвечал за обзорность и размещение компьютерных мониторов. А между полетами астронавты проводят время на конференциях, собраниях различных комитетов, выступают перед школьниками, работают в центре управления полетами или же, как они сами говорят, управляют столами и кафедрами.
   Но это не значит, что отваге там нет места. Среди тех же обязательных качеств астронавта значится «способность действовать, несмотря на неизбежность катастрофы». Необходимо, чтобы все члены экипажа сохраняли ясность мысли, даже если что-то пойдет не так. Некоторые отборочные комитеты (например, Канадское космическое агентство – ККА) уделяют особое внимание умению находить выход из любой ситуации. Некоторые яркие моменты процедуры отбора астронавтов ККА за 2009 год были размещены на сайте компании. Это оказалось настоящее реалити-шоу. Участников отбора отправили в специальную лабораторию, где они учились спасаться из горящих космических капсул и тонущих вертолетов. Они прыгали с огромной высоты в бассейн вниз ногами, в то время как искусственные волны достигали 1,5 метров. Звучащий на заднем фоне саундтрек из какого-то боевика только усиливал напряжение (похоже, что ролик все же больше стал похож на развлекательное шоу, нежели на документальный фильм).
   Как-то я спросила Тачибану, планирует ли он устроить участникам отбора какой-нибудь сюрприз, чтобы проверить их способность справляться с непредвиденными ситуациями в стрессовой обстановке. Он ответил, что у него была идея сломать туалет в изоляционной комнате. Опять же, далеко не то, что я ожидала услышать, но по-своему гениально. Здесь уже видео не будет сопровождаться литаврами (хотя лучше не зарекаться), но это уже более реальная ситуация. Сломанный туалет – это не просто куда более показательно для космических путешествий, но, как вы увидите в главе 14, уже само по себе стрессовая ситуация.
   «Вчера, пока вас не было, мы задержали обед на час», – добавил Тачибана. Маленькие вещи могут рассказать о многом.
   Никак не предполагающие, что поздний обед или нерабочий унитаз являются частью проверки, испытуемые вели себя естественно. Когда я только начинала писать эту книгу, я пыталась стать участником имитации полета на Марс. Я прошла первый круг отбора, и тут мне позвонили, кто-то из Европейского космического агентства. Было уже полпятого утра, и я не посчитала нужным сдержать свое недовольство столь поздним звонком. Только впоследствии я поняла, что, скорее всего, это была проверка. И я ее не прошла.
   НАСА использует похожую тактику. Они звонят претенденту и сообщают о необходимости еще раз провести некоторые тесты на физическую выносливость и о том, что сделать это нужно уже завтра. «На самом деле это просто проверка. Проверка на то, готовы ли они расстроить все свои планы, чтобы стать одним из нас», – говорит планетолог Ральф Харви. Участники программы поиска метеоритов в Антарктике ANSMET время от времени подают заявки на должность астронавта. (Антарктида – очень близкий аналог космоса, и считается, что те, кто может приспособиться к ее условиям, психологически готовы к изоляции и ограничениям космического полета.) И не так давно Харви позвонили по поводу одного из его подопечных. «Сказали, что завтра у него первый полет на Т-38 и они хотели бы, чтобы я там присутствовал как наблюдатель и давал оценку его действиям. Я, конечно, согласился, но знал, что мое присутствие им не понадобится: они просто хотели проверить уровень моей уверенности в кандидате».
   Еще одной причиной проверки поведения астронавтов в стрессовой ситуации является ограниченный выбор занятий на борту корабля. «Скажем, поход в магазин, – говорит Тачибана, – вы себе позволить не можете». Или спиртное. «Или понежиться в ванной», – добавляет Кумико Танабле. Он специалист по связям с общественностью, так что, думаю, в ванной поваляться он любит.
   Принесли обед, и все десять испытуемых встали, чтобы открыть контейнеры и расставить тарелки. Затем они снова сели за стол, но никто не взял в руки палочки. Можно подумать, они чего-то боятся: если я начну есть первым, будет это означать, что я лидер по натуре или что я просто нетерпелив и избалован? Участник А, врач, находит идеальное решение. «Bon appetit», – говорит он всем присутствующим и берет палочки. Так же поступают и остальные, но положить еду в рот не спешит никто. Хитрецы! Я все же поставлю на участника под буквой А.
   Со времени расцвета эпохи исследования космоса изменилось еще что-то. Экипажи шаттлов и орбитальных лабораторий в два или три раза больше команд «Меркурия», «Джемини» и «Аполлона», а полеты исчисляются не днями, а неделями и месяцами. Это ведет к тому, что список необходимых астронавту качеств тоже изменился. Теперь это должны быть люди, умеющие ладить с окружающими. Все в том же списке необходимых, по мнению НАСА, астронавту качеств находим «умение относиться к окружающим с пониманием, уважением и сочувствием; адаптивность, гибкость, справедливость; чувство юмора; умение строить прочные и доверительные межличностные отношения». Современному космическому агентству не нужны отчаянная смелость или бравада. Им требуется Ричард Гир из фильма «Ночь в Роданте»[3]. Следует обладать умеренной уверенностью в себе и «здоровым» азартом. Как справедливо отметила один из первых психиатров НАСА Патрисия Санти, «кто захочет работать рядом с самовлюбленным, заносчивым и бесчувственным человеком?».
   Японцы идеально подходят для жизни на космической станции. Им не привыкать к тесноте и отсутствию личной свободы. Они легче и компактнее, нежели среднестатистический американец. И что, возможно, еще важнее, они воспитаны быть вежливыми и держать свои эмоции при себе. Моя переводчица Саюри, например, настолько тактична, что никогда не сдаст в кафетерии кружку, не стерев с нее предварительно следы помады, объясняя это советом своих родителей: не надо волновать спокойную гладь пруда. «Быть астронавтом – значит ежедневно быть в напряжении», – заметила она. «Да, из них получатся отличные астронавты», – согласился со мной Роджер Крауч, член экипажа космического шаттла, с которым я переписывалась во время моего пребывания в Японии.
   Я продолжила развивать свою теорию с Тачибаной. Мы спустились в фойе, чтобы поговорить, и присели на низкие скамеечки. На стенах над нами висели портреты астронавтов корпуса JAXA. «Все, что вы говорите, верно, – ответил он мне, а его коленка подпрыгивала то вверх, то вниз. (Его начальник как-то рассказал мне, что дергающаяся нога Тачибаны – нечто вроде сигнала опасности во время интервью с будущими астронавтами. Впрочем, как и неудачная попытка наладить зрительный контакт. Так что до конца разговора мы с его начальником смотрели исключительно друг на друга.) – Мы, японцы, склонны подавлять эмоции и изо всех сил стремимся к сотрудничеству, адаптации. Мне даже кажется, что некоторые из наших астронавтов ведут себя слишком уж хорошо». Нельзя в течение долгого времени совершенно подавлять свои эмоции. Рано или поздно все равно взорвешься, пусть и где-то в глубине души. По словам Тачибаны, «большинство японцев склонны скорее к депрессиям, нежели истерикам». К счастью, астронавты JAXA уже несколько лет тренируются вместе с астронавтами НАСА, и за это время они стали куда решительнее и больше похожими на американцев.
   В предыдущей группе претендентов был человек, которого удалили за то, что он выказал чересчур много раздражения. А еще другого – за то, что он, наоборот, был слишком спокоен, а значит, пассивен. Тачибана и Инои ищут ту самую «золотую середину». Прекрасным примером этого идеала мне показалась астронавт НАСА Пегги Уитсон. Недавно я слышала, как кто-то из НАСА сказал ей, что не может найти фотографии, которые недавно сделали члены ее команды. Если бы я потратила все утро на то, чтобы сделать пару снимков, а некто их просто засунул куда-то, я бы сказала: глаза разуй и поищи получше. А Уитсон ответила: «Не проблема. Сделаем новые».
   Что еще должно отсутствовать у хорошего астронавта?
   «Храп, – говорит Тачибана. – Если он слишком сильный, вас удалят из списка претендентов. Это мешает спать другим».
   По данным ежедневной газеты «Янцзы ивнинг пост», медицинское обследование китайских астронавтов исключает кандидатов с неприятным запахом изо рта. И не из-за опасности возникновения заболевания десен, но, как сказал один из медицинских сотрудников, проводящих осмотр, Ши Бинг Бинг, «в стесненном пространстве неприятный запах изо рта будет беспокоить других членов команды».
   Обед закончился, и теперь два – уже три, подождите, четверо! – испытуемых вытирают стол. Мне все это напоминает одну из тех ручных моек машин, где небольшая армия работников с салфетками в руках, двигаясь по кругу, протирают ваше авто до блеска. А вот посуду мыть не надо. По инструкции, грязные тарелки и прочая утварь помещаются обратно в пластиковый контейнер с идентификационными буквами каждого претендента, а сам контейнер – в «шлюзовую камеру». Чего испытуемые не знают, так это того, что грязная посуда ставится затем на тележку и едет на «фотосессию». В конце эти фотографии, так же как и оригами, будут изучать психиатры и психологи. Я видела снимок посуды, оставшейся после вчерашнего ужина. Ассистент фотографа открывал каждый контейнер и держал карточку с буквой претендента и датой так, словно он находился на месте преступления, и полиция делала его фото анфас.
   Инои не уверен в действенности такой проверки: «И что нам это даст?» G отбросил морские водоросли из супа мисо, а С не съел кожицу цыпленка. Е съел только половину порции супа и все маринованные овощи. Мой любимчик А съел все и поставил посуду в контейнер точно в таком виде, в котором и получил ее.
   «Посмотрите на G-сан! – воскликнул фотограф (японское «сан» – нечто вроде американского «мистер») и поднял тарелку от маринованных огурцов, которая стояла поверх обеденной. – Он спрятал кожицу!»
   Не уверена, что до конца понимаю необходимость съедать все и составлять грязную посуду. Чистота в ограниченном пространстве, конечно, важна, но мне кажется, здесь все не так просто.
   Если я покажу какому-нибудь незнакомцу список мероприятий, за которыми я наблюдала на протяжении этих нескольких дней, и попрошу догадаться, где я была, сомневаюсь, что «космическое агентство» будет вообще названо. Скорее всего, он ответит «начальная школа»: кроме оригами, на этой неделе проводились тесты с конструктором ЛЕГО (нужно было собрать робота) и цветными карандашами (претендентам следовало сделать рисунок на тему «Я и мои коллеги») – все для определения психического состояния участников отбора.
   Прямо сейчас на мониторе виден конкурсант Н. Он обращается к своим коллегам и камерам. Это называется «презентацией своих достоинств». Я ожидала чего-то вроде рассказа о себе, перечисления сильных сторон характера и профессиональных умений. Но эта «презентация» больше похожа на шоу талантов: С пел песни на четырех языках, а D сделал 40 отжиманий за тридцать секунд.
   В довершение всей этой атмосферы пришкольного участка на всех соревнующихся были надеты передники, которые носят дети во время физкультуры, чтобы не потерять своей команды. Ну а у участников соревнования на передничках нашиты их идентификационные буквы (для наблюдателей, конечно же).
   Освещение было плохим, и камера редко наезжала, чтобы зафиксировать лица, так что оказалось довольно сложно определить, кто выступает в данный момент. Перед каждым выходом человека в передничке все наклонялись над мониторами и перешептывались с соседями: «Кто это? Е-сан?» – «Я думаю, это J-сан». – «Нет, J-сан там, в полосатом».
   Н заявил, что может ездить на велосипеде без рук. Он сложил руки и прижался губами к сомкнутым большим пальцам рук. После нескольких неудачных попыток ему все же удалось воспроизвести тихий, банальный и немузыкальный свист. «Ну, да. Я не такой талантливый, как ты», – угрюмо сказал он В, который рассказывал нам о чемпионате по бадминтону, который недавно выиграла его команда, а затем снял шорты, чтобы похвастаться мускулистыми ногами.
   Н сел на место, а F вышел вперед. Он один из трех пилотов в группе. «Пилот должен быть общительным», – заявил он. И тут презентация приняла совсем уж неожиданный поворот. F рассказал нам, что часто выпивает с друзьями: «Мы ходим в места, где можно развлечься в обществе девушек. Это помогает нам в общении и ломает лед официальных отношений». F широко раскрыл рот. Кажется, он делает что-то со своим языком…
   Психиатры еще сильнее потянулись к мониторам. Брови Саюри поползли вверх. «Я делаю это для девушек», – говорит F. Инои увеличивает изображение камеры: язык F закручен дважды и теперь напоминает пару блинчиков. «Я считаю, это растопит любой лед», – заключает F.
   А вот и мой любимчик А. Он говорит, что собирается продемонстрировать технику айкидо, и просит добровольца помочь ему. Встает D. Его передничек слегка сполз с плеча, прямо как лямка бюстгальтера. А рассказывает, что, когда он учился в колледже, студенты младших курсов напивались до такой степени, что не могли пошевелиться, так что ему приходилось выкручивать им руки, чтобы помочь подняться. Он хватает D за запястье, D взвизгивает, и все смеются.
   «Они прямо как мальчишки из одного студенческого братства», – говорю я Саюри, а ей приходится объяснять сидящему рядом Тачибана, что такое «студенческое братство».
   «Честно говоря, астронавты действительно похожи на студентов колледжа, – замечает Тачибана. – Им ставят оценки, они сами принимают решения. А выйти в космос – это как поступить в очень небольшую, очень элитную закрытую военную школу. Правда, вместо сержантов и декана здесь менеджеры. Это нелегкий труд, и лучше неукоснительно следовать правилам: не обсуждать других астронавтов, не сквернословить[4] и никогда не жаловаться. Как и в армии, непокорным объясняют, что к чему, или просто отсылают прочь».
   Идеальным астронавтом всегда был исключительно целеустремленный взрослый человек, который выбирает направление и следует правилам как исключительно воспитанный ребенок. Япония – просто кладезь таких людей. Здесь никто не переходит дорогу в неположенном месте и не разбрасывает мусор. Здесь принято повиноваться старшим и вышестоящим. Когда я летела в Японию, моя соседка в самолете рассказала мне, что мать запрещала ей прокалывать уши вплоть до 37 лет, когда она наконец-таки набралась смелости сделать это несмотря ни на что. «Я еще только учусь отстаивать свое мнение», – сказала она. Моей соседке было на тот момент 47 лет, ее матери – 86.
   «Исследование Марса будет совершенно особенным, – говорит Тачибана. – Понадобятся смелые и креативные люди, ведь многое им придется делать самостоятельно». С двадцатиминутной задержкой времени передачи радиосигнала сложно полагаться только на подсказки с Земли. «Нам вновь нужны храбрецы».
   Через пару недель после отъезда из Токио я получила письмо из Отдела по связям с общественностью компании JAXA с извещением о том, что они отобрали участников под буквами E и G. Е был пилотом авиакомпании «All Nippon Airways» и поклонником японских мюзиклов. В презентации он показывал сцену из любимого мюзикла. По сценарию ему следовало плакать и обнимать невидимую мать. Это было очень показательно, но не для астронавта. G также служил пилотом войск воздушной самообороны Японии. Военные пилоты всегда были сильными претендентами на астронавтов, и не только благодаря своей связи с авиацией и навыкам. Они привыкли рисковать и действовать в стрессовых ситуациях, привыкли к стесненным условиям и невозможности побыть наедине с собой, привыкли исполнять приказы и выдерживать долгие разлуки с семьей. Кроме того, как отметил один из сотрудников JAXA, занимающихся набором астронавтов, политика здесь также важна. А воздушные силы всегда тесно сотрудничали с космическими агентствами.
   Через неделю после моего отъезда все десять кандидатов отправились в Центр космических исследований им. Джонсона для интервью с астронавтами НАСА и членами отборочной коллегии. Тачибана и Инои признают, что знание английского языка (а я думаю, и личное впечатление) сыграли при принятии решения не последнюю роль. По мнению Ральфа Харви, «самой тяжелой частью такого интервью, сердцем всего процесса, является момент, когда ты сидишь перед астронавтами и просто говоришь. Они могут отправить вас в место вроде Антарктиды и не на шесть недель или шесть месяцев на космической станции, но, может, и на целых десять лет просто ожидать своего полета, а пока работать в центре управления или где-то еще в этом же роде. Они выбирают не просто сотрудников, они выбирают товарищей». У японского пилота всегда есть преимущество над врачом. В этом принципы отбора JAXA и НАСА совпадают. Армия и авиация всегда были связаны, и выбор пал на кандидатов E и G.
   Во время моего первого визита в JAXA меня сопровождала другая переводчица. По дороге с вокзала Манами переводила мне надписи на некоторых дорожных знаках и вывесках. Одна из них приветствовала нас в «Цукуба, городе науки и природы». Мне и раньше доводилось слышать о наукограде Цукуба. Здесь находится не только JAXA, но и Сельскохозяйственный исследовательский институт, Национальный институт материаловедения, здание Исследовательского института, Института лесоводства и продукции лесного хозяйства, Национальный институт сельской техники и Центральный исследовательский институт кормов и животноводства. Кроме того, здесь расположено множество исследовательских институтов, при которых существуют еще институты: Центр институтов в Цукуба. Ну, а как насчет обещанной «природы»? Манами объяснила мне, что раньше в Цукуба не было ни деревьев, ни парков, ничего кроме работы. Через город не проходили сколь-нибудь значительные дороги или экспресс-поезда. Здесь люди только работали и работали. Часто совершались суициды, большое количество людей прыгало прямо с крыш исследовательских институтов. Поэтому правительство построило тут супермаркет, разбило несколько парков, посадило деревья и траву, а город переименовали в Цукуба, город науки и природы. Кажется, помогло.
   Это история заставила меня по-новому задуматься о путешествии на Марс. На что будут похожи два года в стерильном, искусственном сооружении без единой возможности убежать от работы и коллег, без цветов, деревьев, без секса, без возможности выглянуть в окно и увидеть что-то кроме пустоты космоса или, в лучшем случае, рыжеватой грязи. Профессия астронавта очень тяжелая по многим причинам – переутомление, недостаток сна, беспокойство, человеческий фактор, – но есть две вещи, которые и являются обычно причинами стресса: отсутствие привычной обстановки и невозможность убежать. Изоляция и ограничение астронавтов волнуют все космические агентства. Канада, Россия, Европа и Соединенные Штаты тратят миллионов на сложнейшие психологические эксперименты, чтобы найти ту самую шестерку людей для выполнения миссии на Марсе. Шлюз откроется уже завтра.

2. Жизнь взаперти

Психология изоляции и заточения

   Марс – этажом выше, слева. Имитатор поверхности Марса находится в одном из пяти закрытых, соединенных друг с другом модулей, которые составляют имитатор экспедиции к Красной планете, известный под названием «Марс-500». Число 500 обозначает количество дней, планируемых на дорогу туда и обратно, а также четырехмесячную высадку на планете. Имитатор расположен на первом этаже здания Московского института медико-биологических проблем РАН (ИМБП), главного российского исследовательского центра по аэрокосмической медицине. Всем членам группы испытуемых заплатили по 15 тысяч евро за участие в психологических экспериментах, целью которых является понимание и преодоление пагубного влияния нахождения в тесном, искусственно созданном пространстве с малознакомыми людьми.
   Сегодня они «приземляются». Телевизионная команда бегает вверх и вниз по лестнице, чтобы найти наиболее выгодное для штатива камеры место. «Вначале они все спустятся туда, – говорит смущенный сотрудник ИМБП, стоя на надстройке жилого модуля. – А сейчас вы видите небольшой муравейник вот здесь».
   Запись военных фанфар и толчки немного припозднившихся репортеров извещают о начале действа. Шестеро мужчин выходят наружу и улыбаются в камеры. Они уже привыкли к тому, что их постоянно снимают. На протяжении последних трех месяцев за ними наблюдали днем и ночью. Этот сокращенный срок заточения является чем-то вроде пробного пробега перед большим 500-дневным марафоном, который стартует в 2010 году. «Члены экипажа» махали до тех пор, пока это не стало казаться несколько глупым, тогда они друг за другом опустили руки вниз. Одеты они были в синие «летные костюмы». Чуть позднее, проходя мимо нелетного состава соседнего комплекса, я обратила внимание, что на них надеты точно такие же синие комбинезоны, что создавало такое впечатление, будто в свободное от полетов время космонавты подрабатывают садоводами и разнорабочими.
   Эксперименты с изоляционной камерой десятилетиями были прибыльным кустарным промыслом ИМБП. Я как-то наткнулась на документ за 1969 год, в котором детально описывалась годичная тренировка для полета с неопределенным местом назначения. Установка была во многом схожа с «Марс-500», за исключением небольших, довольно милых нововведений вроде возможности «самомассажа» в конце рабочего дня. Статья была опубликована в научном журнале, но при ее чтении меня не покидало впечатление, что я листаю нечто вроде журнала «Леди» для гомосексуалистов. На фотографиях трое мужчин готовили ужин, ухаживали за растениями в теплице, слушали радио в облегающих свитерах и безрукавках и наматывали себе на пальчик волосы соседа. В статье ничего не говорилось о ссорах, плохой адаптивности или о Божко, бегающем за Улыбышевым с парикмахерскими ножницами. В газетах об этом писать не любят. Не говорят об этом и на пресс-конференциях. Пресс-конференция – это время заранее приготовленных речей и оптимистичных обобщений. Как, например, такое: «У нас не было никаких проблем, никаких конфликтов», – говорит «командир» экипажа «Марса-500» Сергей Рязанский. Пресс-конференция проходит на втором этаже, а это значит, что съемочной группе опять нужно складывать все свои приспособления и бежать по лестнице, доставляя тем самым еще одну порцию веселья сотрудникам института. Стульев, естественно, всем не хватит.
   «Мы всегда поддерживали друг друга», – продолжал лить сладкий сироп Рязанский. Но уже через пару минут кто-то из репортеров не выдерживает: «Прессе нужны слухи. Вы можете привести какие-нибудь примеры натянутых межличностных отношений?»
   Конечно же, они не могут. Мнимые астронавты должны быть тактичными, ведь многие из них мечтают стать настоящими космонавтами. В составе команды «Марс-500» – один начинающий астронавт из Европы, один начинающий космонавт и два космонавта, ожидающих разрешения на полет. Стать добровольцем в пробном полете – это возможность показать космическим агентствам, что в тебе есть по крайней мере некоторые из необходимых качеств: готовность адаптироваться к ситуации, а не старание изменить ее; терпимость к неудобствам, ограничения и минимальным жизненным условиям; эмоциональная стабильность и понимающая семья.
   Еще одной причиной отказа Рязанского дать прессе пищу для пересудов является то, что, как и большинство добровольцев, он подписал договор о неразглашении. Космические агентства очень интересует, что произойдет с людьми в закрытом помещении в отсутствие частной жизни, при недостатке сна и однообразной пище, но распространяться о результатах своих исследований они не намерены. «Если агентства выйдут и скажут, что да, все эти проблемы существуют, люди закричат: «Зачем нам этот космос? Это ведь так опасно!» – замечает врач исследовательского института НАСА в Эймсе, штат Калифорния, Норберт Крафт. Сейчас Крафт занимается исследованиями в сфере групповой психологии и продуктивности во время длительных полетов. «Агентства должны стараться любой ценой сохранить лицо. В противном же случае финансирование прекратится». Все, что происходит в жилом модуле, там же и остается. Если только кто-нибудь не сболтнет лишнего, как это случилось во время прошлой серии испытаний ИМБП. МПМККС (Моделируемый полет международной команды на космическую станцию) 1999 года не сильно интересовал прессу до истории с пьяной дракой и посягательством сексуального характера, которая просочилась в печать. Очевидно, что нынешний состав участников эксперимента получил уже куда более четкий инструктаж.
   «Тренинги позволяют нам избегать каких бы то ни было конфликтов, – продолжает Рязанский. – Мы с пониманием и уважением относимся к эмоциям других». Все присутствующие начинают осознавать, что им просто вешают лапшу на уши. Через некоторое время мест в аудитории хватает всем и каждому.
   «Инцидент» при МПМККС случился через три месяца с начала испытания после состыковки отдельных модулей. В составе одной части экипажа находилось четверо русских. Вторая часть представляла собой куда более пеструю смесь: там была канадка, японец, русский и их командир, урожденный австриец, Норберт Крафт. 1 января 2000 года в 2:30 ночи командир русского экипажа Василий Лукьянюк оттолкнул канадку Джудит Лапьер в зону недосягаемости камер и, несмотря на сопротивление, дважды поцеловал ее. А еще чуть ранее двое других русских подрались и даже забрызгали кровью стены. В результате всего этого шлюз между модулями был закрыт, японец решил уйти, а Лапьер доложила о произошедшем в ИМБП и Канадское космическое агентство. По ее мнению, психологи ИМБП не оказали ей должной поддержки и даже наоборот, сказали, что она просто слишком близко принимает все к сердцу. Несмотря на подписанный договор о неразглашении и желание стать астронавтом, Лапьер рассказала прессе обо всем случившемся. Как выразился психолог ИМБП Валерий Гущин, она «переполоскала все свое грязное белье на публике». Но к тому времени, когда я познакомилась с Лапьер, она уже устала, как говорится, «полоскать белье» и просто подтвердила основные факты, а затем направила меня к командиру экипажа Норберту Крафту. Крафт успел побывать по обе стороны экрана скрытой камеры: как консультант по эксперименту с изоляцией в JAKA и как участник эксперимента МПМККС. По его словам, он добровольно принимал участие в исследовании, не горя особым желанием узнать, каково это – быть под наблюдением, хотя и не без доли здорового любопытства. Как указано в его биографии, Крафту нравится танцевать вальс, нырять с аквалангом, готовить вишневый пирог и работать в японском саду камней. Он с радостью приехал поговорить ко мне в Окленд из Маунтин-Вью, сказав, что «это нечто новенькое».
   Версия событий Крафта несколько отличалась от газетной. По его мнению, Лапьер была жертвой не столько насилия, сколько гендерной дискриминации. Перефразировав Гушина, можно сказать, что русские мужчины никогда не видят в женщине равную себе, даже если эта женщина астронавт. По заметкам советского, а затем и российского историка Питера Песавенто, коллеги критиковали поведение американского астронавта Хелен Шарман за чрезмерно официальные манеры, то есть за то, что она не флиртовала с другими членами экипажа на станции «Мир». В течение несколько десятилетий после того, как в 1963 году Валентина Терешкова получила титул «первой женщины-космонавтки», только две женщины вышли в космос. Одной из них, Светлане Савицкой, при выходе через шлюз передали передник в цветочек.
   Сотрудники ИМБП никогда не принимали Лапьер всерьез: ни как ученого, поскольку она была женщиной, ни как помощника – мешал языковой барьер. Лапьер плохо говорила по-русски, а сотрудники наземного центра управления с трудом объяснялись по-английски[5]. Из всего экипажа «русского» модуля только командир достаточно неплохо владел английским языком. Он был довольно мил с Лапьер, и Крафту казалось, что та старалась использовать это для того, чтобы добиться уважения со стороны русских коллег. По словам Крафта, она была очень дружелюбна, но вела себя не так, как это делают русские женщины: садилась к нему на колени, целовала в щеку. Но, как сказал Крафт, «она даже не замечала, что ее действия истолковываются неверно».
   Кроме того, Лапьер совсем необоснованно винила себя в уходе участника из Японии. Говорили, что Масатака Умеда заступился за Лапьер, хотя, по словам Крафта, Умеда закрыл шлюз просто потому, что ему надоело, что русские постоянно смотрели порнофильмы, и он только искал предлога.
   Думаю, я бы тоже искала. Кроме сильного стресса из-за ограниченного пространства, расстройства сна, языковых и культурных пропастей, отсутствия частной жизни, людей изводят еще какими-то утонченными пытками. В душе живут тараканы, а воды нет. На ужин неизменная каша. «В полу водились мыши, а все трубы были покрыты плесенью», – пишет Крафт в e-mail и прилагает к письму шесть фотографий. Одна из них даже подписана: «Вши». Крафта вши не слишком беспокоили («Это что-то новенькое»), русские же спокойно вычесывали свои головы. Лапьер пришлось справляться не только со стрессом от вшей, но и с реакцией сотрудников ИМБП на это. Они сказали, что вши прибыли с посылкой для Джуди из Канады.
   Всем продюсерам реалити-шоу хорошо известно правило: для того чтобы разжечь угасающее пламя интереса, нужно добавить капельку алкоголя. На пленке видно только одну бутылку шампанского, которую предоставил ИМБП по случаю преддверия нового тысячелетия. В действительности же бутылок было гораздо больше, и не только с шампанским, но и с водкой, и с коньяком. Крафт пояснил, что за деньги можно было достать все. Ну а если вы хотите, чтобы русские добровольцы хорошо сделали работу, не забудьте положить в коробку с материалами водку и салями.
   Очевидно, таков был принцип работы советских и российских космических лабораторий. Джерри Линенджер, астронавт, трудившийся на станции «Мир», вспоминал в своих мемуарах, как он был удивлен, найдя бутылку коньяка в одном рукаве своего скафандра и бутылку виски в другом. (Линенджер был слишком уж правильным на людях, мол, «я безоговорочно следую политике НАСА о запрете на употребление алкоголя во время службы».) «Если полет русского экипажа длится достаточно долго, лучше спрятать подальше свои дезинфицирующие средства, – говорит Крафт. И добавляет: – Когда я был в России, один из космонавтов, пожелавший остаться неизвестным, показал мне сделанную в космосе фотографию. На ней два космонавта потягивают коньяк из пятилитровой канистры, словно подростки, пьющие пиво из одной бутылки».
   Хотя весь этот скандал и доставил немало хлопот космическим агентствам, исследователи получили, как отметил психолог JAXA Нацуико Инои, «просто бесценный материал». В конечном счете это было исследование на способность к продуктивному межкультурному взаимодействию. «Этот инцидент, – писал мне Инои, – оказался для нас очень полезным при формировании и тренировке следующих команд». У членов экипажа должно быть много общего. Необходимо убедиться, что существует по крайней мере один язык, которым владеют все члены экипажа на достаточном для коммуникации уровне. Нужно проверить, насколько хорошо они работают как команда. Затем выбрать людей с хорошим чувством юмора. Ознакомить каждого астронавта с особенностями этикета и культуры других членов экипажа. Кто-то должен был, к примеру, предупредить Лапьер, что это «совсем ничего не значит» (по словам Гущина), если русский мужчина поцелует женщину на новогодней вечеринке, а если хотите его остановить, то просто дайте ему пощечину, ведь «нет» значит для него «возможно». Ну а если русские парни разбивают друг другу носы в кровь, это всего лишь «дружеская потасовка». (Крафт подтвердил этот занимательный факт: «Именно так они решают конфликты. По крайней мере, так было на «Мире».)
   Не важно, насколько сильно вы стараетесь предупредить межкультурное столкновение – все предугадать нельзя. Ральф Харви, куратор удаленных групп по наблюдению за метеоритами в Антарктиде, рассказал как-то мне об одном испанце, работавшем в его команде. У этого испанца была привычка выдергивать из головы волосы и держать их над огнем в лагерной печи. Он объяснял это тем, что в Испании парикмахеры сжигают обрезанные волосы, и ему просто нравится этот запах. Неделю это еще казалось забавным, но потом начались ссоры. И сегодня в анкете участника стоит вопрос: «Нравится ли вам поджигать свои волосы?»
   По мнению Крафта, безусловно положительным моментом освещения конфликта с МПМККС стала четкая картина отношений, которые складываются между мужчинами и женщинами, запертыми вместе в закрытом пространстве. Он не согласен с позицией космических агентств, рисующих портрет астронавта-супергероя как человека без гормонов и без чувств. Это опять возвращает нас к страху огласки и сокращению финансирования. Все дело в том, что инвестор, вложивший деньги в проект, в ходе которого выявляются некоторые психологические проблемы, вряд ли будет тратить деньги на поиск их решения. «Они поверят в то, что астронавты тоже люди, только когда один из них пройдет по Штатам в памперсах»[6], – добавляет Крафт. (Через два дня после позорного скандала между астронавтом Лайзой Новак и ее соперницей в частной жизни Колин Шипман НАСА распорядилось пересмотреть данные о ее психологическом состоянии и годности к полетам.)
   Хуже того, астронавты сами стараются скрывать, что их что-то беспокоит, из-за страха, что им запретят летать. Во время полета любой астронавт может обратиться к психологу, но делает это очень неохотно. «Каждая такая беседа заносится в летную книгу астронавта, – пояснил мне космонавт Александр Лавейкин, – поэтому мы избегаем такой помощи». Имена Лавейкина и его коллеги Юрия Романенко упоминались в журнале «Квест» в статье Петра Песавенто о психологическом воздействии космических полетов. Песавенто пишет, что Лавейкин вернулся со станции «Мир» раньше срока по причине «межличностных отношений и сердечной аритмии». (Я договорилась о встрече с Лавейкиным и Романенко на следующий же день.)
   Все это очень опасно. Если кто-то достигает крайней границы дозволенного, необходимо, чтобы в центре управления полетами знали о сложившейся ситуации, ведь от этого зависят людские жизни. Этим, наверное, и объясняется то, почему такое большое количество психологических экспериментов посвящено вопросам выявления состояния стресса или депрессии у человека, не расположенного к разговору об имеющихся у него проблемах. Если тестируемые на «Марс-500» технологии дадут положительные результаты, то космические корабли и другие места работы, связанные с повышенным напряжением и уровнем опасности, как, например, башни управления воздушным движением, будут снабжены микрофонами и камерами, которые, в свою очередь, будут подключены к устройствам оптического и звукового наблюдения. Роботы смогут распознавать значимые изменения в выражении лица или речи и, возможно, помогут некоторым людям избежать кризиса.
   Мешают изучению психологических проблем и связанные с ними предрассудки. Астронавты неохотно дают согласие на участие в психологических экспериментах, опасаясь, что в результате раскроется какая-нибудь неприглядная черта их характера. Когда я в последний раз разговаривала с Пэм Баскинс, психологом-консультантом НАСА, она собиралась начать эксперимент по сравнению различных снотворных препаратов и их дозировок. Астронавтов должны были будить посреди ночи, чтобы определить степень влияния лекарств на способность действовать в случае полуночной тревоги. Мне это показалось довольно забавным, и я спросила, можно ли мне тоже посмотреть. «Ни в коем случае! – воскликнула Баскинс. – Я потратила год на то, чтобы уговорить их».
   Космическая станция – это огромное уродливое строение, созданное, наверное, каким-то сумасшедшим. Но жилая часть центрального модуля станции «Мир», где космонавты Александр Лавейкин и Юрий Романенко провели бок о бок шесть месяцев, больше походит на салон мягкого автобуса. Спальные кабины напоминают скорее телефонные будки, нежели нормальные комнаты. Там даже дверей нет. Мы с моей переводчицей Леной находимся сейчас в копии того самого модуля в Московском мемориальном музее космонавтики. Рядом с нами стоит Лавейкин. Теперь он управляет этим музеем. Юрий Романенко скоро тоже должен подойти. Я подумала, что будет интересно поговорить с ними в обстановке, которая некогда чуть не свела их с ума.
   Лавейкин не совсем похож на человека с того официального портрета, где он производит впечатление простого веселого парня. Он целует нам руки, как будто мы из королевской семьи. Он это делает не для того, чтобы порисоваться или пофлиртовать, а просто потому, что так воспитан. Выглядит он довольно обыкновенно: бежевые в полоску брюки, легкий запах одеколона и летние кремовые ботинки, какие то и дело попадались на мужчинах вокруг меня в метро.
   Лавейкин машет рукой стройному загорелому мужчине в джинсах и солнечных очках, висящих в V-образном вырезе его футболки. Это Романенко. Он, конечно, любезный мужчина, но руки целовать не привык. От сильного курения у него слегка охрипший голос. Мужчины обнимаются. Я считаю про себя секунды: раз ромашка, два ромашка, три. Что бы ни произошло между ними раньше, это уже в прошлом.
   Сидя внутри этой модели отсека, легко можно представить, как такая крошечная комнатка за немаленький промежуток времени смогла настроить двух мужчин друг против друга. Романенко отмечает, что для того, чтобы почувствовать себя в западне, закрытое помещение совсем не обязательно. «Сибирь очень, очень большая, но охотники, отправляясь в тайгу на полгода, стараются обойтись собственным силами, полагаясь разве что только на собаку. – Романенко садится в некогда привычное ему кресло у пульта управления, без спинки и с подставкой для ног. (Позднее на космических станциях перестали устанавливать кресла, поскольку сидеть в невесомости все равно невозможно.) – Если вас будет двое или трое, конфликт почти неизбежен». «И к тому же под конец собаку можно съесть», – ухмыляется Лавейкин.
   Для описания отношений между заточенными на срок более 6 недель вместе людьми психологи придумали специальный термин – «иррациональный антагонизм». В одном из выпусков журнала «Аэрокосмическая медицина» за 1961 год был приведен интересный пример из дневника французского антрополога, который провел четыре месяца в Арктике с торговцем мехом с Гудзонского залива. Вот что там было написано:
   «Гибсон мне понравился сразу… Это был человек самообладания и порядка, он относился к жизни спокойно и по-философски.
   Но с приближением зимы мы могли все реже и реже выходить наружу, пока не оказались совсем запертыми в этой ловушке. Внутри меня все чаще случались вспышки гнева, и все… чем я некогда так восхищался в моем спутнике, начинало меня раздражать. И вот настал момент, когда я уже не мог выдерживать взгляд этого неизменно доброго по отношению ко мне человека. В его спокойствии я видел только лень, философская невозмутимость стала казаться мне простой бесчувственностью, а педантичная организованность его дня отдавала маниакальной мужественностью предков. Мне казалось, что я действительно мог однажды убить его».
   Точно так же адмирал Ричард Бёрд предпочитал в одиночку проводить свои длинные зимние наблюдения в Антарктиде в опаснейших условиях 24-часовой темноты. В моменты, когда собственные мысли выходят из-под контроля, некогда дорогое кажется бессмысленным, и все, что ни делаешь – задуваешь лампу или просто снимаешь сапоги, – раздражает с ужасной силой, лучше быть одному, чем гадать, что в этот самый момент делается в голове твоего напарника.
   Окружающие люди – это лишь один источник психологических проблем, возникающих в космосе. Об этом хорошо сказал Норберт Крафт. Когда я спросила его, как он думает, профессия астронавта – лучшая или худшая в мире, он ответил: «Вы не высыпаетесь, задания должны выполнять неизменно прекрасно, или вас лишат возможности летать; за одним заданием сразу же следует другое; туалет воняет, а в ушах постоянно стоит шум; вы не можете открыть окно, побыть с семьей, не можете расслабиться, и платят вам совсем немного. Разве есть работа хуже этой?»
   По словам Лавейкина, ограничения на «Мире» в 1987 году оказались куда серьезнее, нежели он ожидал: «Это тяжелая, грязная работа. Всегда очень шумно и жарко». Его тошнило больше недели, а таблеток, чтобы помочь ему, не было. Лавейкин вспоминает, как уже через пару дней после начала полета, не выдержав, сказал своему командиру: «И мы должны оставаться здесь целых полгода?» На что Романенко ответил: «Саша, люди в тюрьмах по десять лет сидят».
   Подводя итог, можно сказать, что космос – это депрессивная, равнодушная ко всему обстановка, а ты в ней как в ловушке. И если находишься в этой ловушке достаточно долго, фрустрация превращается в гнев, а гнев ищет выхода и жертвы. У астронавта выбор небольшой – другие члены экипажа, сотрудники центра управления полетом или же он сам. Ты стараешься не изливать свой гнев на коллег, чтобы не усугублять ситуацию. Ты даже не можешь просто хлопнуть дверью или умчаться на машине куда подальше. Тебя затягивает все сильнее и сильнее. «Кроме того, – поясняет Джим Ловелл, который провел две недели бок о бок с Фрэнком Борманом на «Джемини-7», – ты понимаешь, что все очень серьезно, и ты зависишь от других членов команды, их жизней, так что стараешься не восстанавливать других против себя».
   Лавейкин и Романенко полагают, что разногласий им удалось избежать главным образом благодаря разнице в возрасте и звании. «Юрий был старше и имел уже кое-какой опыт в полетах, – говорит Лавейкин. – Так что он был безусловным лидером с психологической точки зрения, а я следовал за ним, и меня это устраивало. Вот поэтому наш полет проходил достаточно спокойно».
   В это сложно поверить, и я спрашиваю: «Неужели вы ни разу не выходили из себя?»
   «Конечно, бывало, – отвечает Романенко. – Но виноваты в этом в основном были сотрудники центра управления полетом». Романенко выбирает вариант номер два. Срывать свою злость на сотрудниках центра управления полетом – старая традиция астронавтов, известная в психологии как «переключение». По утверждению космического психиатра Ника Кейноса (Калифорнийский университет, Сан-Франциско), примерно на шестой неделе полета астронавт начинает отдаляться от своих товарищей по команде, искать «свое» место и переключать свой гнев с непосредственных коллег на сотрудников центра управления.
   Джим Ловелл, по всей видимости, выбрал своей жертвой диетолога: «Замечание доктору Ченсу, – записано в центре управления. – Кажется, будто я попал в снежную бурю, и у меня нет ничего, кроме крошек от сэндвича с говядиной. И это за 300 долларов! Думаю, можно было придумать что-нибудь получше». А через семь часов следующая запись: «Еще одно сообщение доктору Ченсу: цыпленок с овощами, серийный номер FC680, отверстие почти совсем запечатано. Выдавить невозможно… Продолжая предыдущее обращение к доктору Ченсу: только что удалось распечатать тюбик; теперь осталось только отмыть иллюминатор от цыпленка и овощей».
   А ведь Ловелл провел в космосе только две недели. Интересно, есть ли какая-нибудь связь между размером помещения и силой раздражения. Кейнас говорит, что не припоминает каких-либо исследований по этому вопросу, но в целом может подтвердить, что такая связь существует.
   Пожалуй, именно «переключением» можно объяснить тот факт, что Джудит Лапьер больше злилась на ИМБП и Канадское космическое агентство, нежели на русского командира, чьи действия и привели к межкультурному столкновению и естественной ситуации «мальчик-девочка». Хотя не исключено, что сотрудники ИМБП действительно вели себя не лучшим образом.
   Романенко все еще не может спокойно вспоминать то время: «Люди, готовящие для нас задания, понятия не имеют, что такое жизнь на борту. Тебе говорят бежать к пульту управления, а потом кто-то приказывает переключиться на что-то другое. Но они не понимают там, что я не могу быть в двух местах одновременно». (Именно поэтому космические агентства стараются использовать настоящих астронавтов в качестве «переговорщиков».) В истории советских космических станций Роберта Зиммермана написано, что под конец полета (уже после того как Лавейкин покинул станцию) Романенко становился настолько вспыльчив в разговорах с центром управления, что переговоры с Землей всегда вел какой-нибудь другой член экипажа».
   Александр Лавейкин выбрал вариант номер три – обратил весь гнев на самого себя. И в результате – депрессия. Позднее, после ухода Романенко, Лавейкин признался, что были моменты, когда он даже подумывал о самоубийстве: «Хотел повеситься. Но ведь это в невесомости невозможно».
   Романенко видит наперед все трудности путешествия на Марс. «Целых пятьсот дней», – говорит он с нескрываемым ужасом. После приземления Лавейкина Романенко провел на корабле еще четыре месяца. Зиммерман пишет, что состояние Романенко стало намного нестабильнее, и работать с ним было все труднее, мол, он все время «писал поэмы и песни» и делал физические упражнения – и только. Я прошу Лену узнать у Юрия об этой фазе его жизни и говорю, что мне очень хотелось бы услышать какую-нибудь из написанных им в космосе песен.
   «Хотите, чтобы мы спели? – смеется Романенко своим прерывистым смехом. – Ну, тогда нам нужно пятьдесят грамм виски!» Я извинилась, сказав, что с собой не захватила.
   «Ничего, – говорит Лавейкин. – У меня есть. В кабинете». Еще только 11 утра, но я не могу отказаться.
   Лавейкин проводит нас по музею, рассказывая при этом о его экспонатах. На каждом экране изображен какой-нибудь гигант советской космонавтики. Чуть ранее в тот же день я ходила в Московский Политехнический музей и обратила внимание, что секции там организованы по такому же, как и здесь, принципу – не таксономия и не биологический подход лежали в их основе, а вещи: дневники экспедиций, ценные экземпляры, почетные награды. Ракетных инженеров представляли их ручки, фляжки, очки и наручные часы.
   Зайдя в кабинет, Лавейкин решает поискать в компьютере запись песни, созданной Романенко на борту станции «Мир». На столе практически ничего нет, а на его передней части выдается некое подобие трапа. Лавейкин встает, чтобы открыть мини-бар, достает оттуда бутылку виски «Грант» и четыре хрустальных стакана и ставит их на эту выступающую часть стола. Настоящий бар! В России, оказывается, можно купить стол прямо со встроенной барной стойкой.
   Лавейкин поднимает стакан: «За. – он пытается подобрать подходящее слово. – За приятную психологическую обстановку!»
   Мы чокаемся и выпиваем содержимое до дна. Лавейкин снова наполняет стаканы. Играет песня Романенко, и Лена переводит: «Прости Земля, мы говорим тебе «прощай». наш корабль стремится ввысь. Но придет время, и мы окунемся в синь рассвета, подобно утренней звезде». Сидя на стуле, я пританцовываю под легко запоминающийся поп-мотив, пока не замечаю, что Лена погрустнела: «Я поцелую землю, я обниму друзей.» В конце песни Лена вытирает слезы со своего лица.
   Люди даже не могут себе представить, насколько сильно они будут скучать по природе, пока на самом деле не лишатся ее. Я как-то читала о членах экипажа одной подводной лодки, которые буквально поселились в гидроакустической рубке. Там они слушали песни китов и стрекот креветок. Капитан субмарины распределил между командой время «перископной привилегии» – возможности наблюдать за облаками, птицами и сушей, как бы напоминая себе о том, что мир природы все еще существует[7]. А однажды я познакомилась с человеком, который рассказал мне, как он и его друзья после зимы в Антарктиде приземлились в Новой Зеландии, в Крайстчерче, и несколько дней не могли отвести благоговейного взгляда от цветов и деревьев. А потом один из них увидел женщину с детской коляской и закричал: «Ребенок!» И все побежали навстречу этой женщине, чтобы взглянуть на малютку, а женщина, испугавшись, быстро развернула коляску и поспешила в обратную сторону.
   Космос – это настоящая безжизненная пустошь. Астронавты, которые никогда прежде не интересовались садоводством, проводят часы в экспериментальных теплицах. «Мы их очень любим», – говорил космонавт Владислав Волков о крошечных побегах льна[8], которые были заперты вместе с космонавтами на первой советской космической станции «Салют». Работая на орбите, можно, по крайней мере, выглянуть в окно и увидеть жизнь где-то внизу. В полете же на Марс, как только Земля исчезнет из поля зрения, за окном смотреть окажется не на что. «Космонавты будут буквально купаться в постоянном солнечном свете, так что они не увидят даже звезд, – поясняет астронавт Энди Томас. – Все, что их будет окружать, – это сплошная тьма».
   Люди не созданы для космоса. Мы целиком и полностью адаптированы к жизни на Земле. Невесомость притягивает нас своей новизной, но те, кто ее достигает, очень скоро начинают мечтать о ходьбе. Как-то Лавейкин сказал нам: «Только в космосе понимаешь всю невероятную прелесть возможности ходить. Ходить по Земле».
   А Романенко скучал по запаху Земли. «Вы можете себя представить замкнутыми в машине хотя бы только на неделю? Все начинает пахнуть металлом, краской и резиной. Когда девушки писали нам письма, они сбрызгивали их французскими духами. И мы обожали те письма. Даже верили, что если понюхать письмо от девушки перед тем, как ложиться спать, то непременно увидишь хорошие сны». Романенко выпивает свой виски и просит извинить. На прощание он вновь обнимает Лавейкина и пожимает нам руки.
   Я пытаюсь представить, как сотрудники НАСА наполняют грузовой корабль мешками любовных писем. Лавейкин говорит, что это правда и девушки со всего Советского Союза писали космонавтам письма.
   «За девушек!» – восклицаю я, и стаканы вновь поднимаются.
   «Женщин действительно не хватает, – говорит Лавейкин. В отсутствие Романенко он куда откровеннее. – Вместо этого ты видишь только эротические сны. И так на протяжении всего полета. Мы как-то даже обсуждали с ИМБП, нельзя ли нам взять на борт что-нибудь из секс-шопа».
   Я поворачиваюсь к Лене. Что это значит? «Искусственную вагину?»
   Лена уточняет: «Имитатор».
   Лавейкин на всякий случай повторяет по-английски: «Резиновую женщину». Надувную куклу. Наземное управление, правда, отклонило такую идею. «Они сказали, что если мы собираемся этим заниматься, то это должно быть отражено в нашем расписании».
   «У нас даже есть одна шутка. Вы ведь знаете, что мы получаем всю еду в тюбиках?» Да, я знаю. В магазине сувениров при музее можно даже купить такой тюбик с борщом. «Есть белые и черные тюбики. На белых написано «Блондинка», а на черных – «Брюнетка». Но, пожалуйста, не подумайте, что в космосе все только и делают, что думают о сексе. Это будет стоять в списке проблем где-то во-от здесь, – он проводит пальцем по воздуху сверху вниз и останавливается на уровне колена. – Это, скорее, как приятное приложение к списку. Но вы правы, 500 дней полета поднимут этот пункт гораздо выше». Он твердо верит, что экипаж «Марса-500» должен состоять из пар, чтобы снижать уровень напряжения, которое неизбежно в таком длинном полете. Норберт Крафт говорил о том, что НАСА рассматривала возможность отправить в космос супругов, но, когда спросили его мнение, он высказался против такой идеи и объяснил это тем, что в такой ситуации перед астронавтом может стать выбор: подвергнуть риску супругу или супруга или же рисковать исследованиями. А астронавт Эндрю Томас, супруга которого Шеннон Уолкер тоже является астронавтом, сообщил мне еще одну причину, по которой НАСА отказалось от идеи с женатыми парами: в случае крушения или взрыва они не хотят, чтобы какая-нибудь семья страдала от двойной потери, особенно если в этой семье есть дети.
   Лавейкин выслушал меня, а затем добавил: «Совсем не обязательно, чтобы они были женаты».
   «Да, это ведь совсем другое дело, – говорит Лена. – Вы вернетесь на Землю, и ваша жена должна будет понять, что там была другая ситуация, другие правила, другой вы».
   Лавейкин смеется: «Моя жена – очень мудрая женщина. Она поймет и скажет, мол, ты ведь и на Земле не святоша, чего же ожидать от тебя в космосе?»
   Думаю, с этим Крафт бы согласился. Он говорит, что поддерживает идею об отправке на Марс немоногамные пары – не важно, геев или людей с традиционной ориентацией. «[Космические агентства] стараются быть достаточно либеральными в своем отношении к сексуальной ориентации астронавтов», – отмечает он. Эндрю Томас полагает, что во время полета на Марс может произойти что-то похожее на происходящее во время экспедиций в Антарктиде: «Очень часто участники таких экспедиций разбиваются на пары и вступают в отношения сексуального характера, которые длятся в течение всей экспедиции. Они это делают для того, чтобы найти некоторую «точку опоры», поддержку, что поможет им пройти сквозь все трудности и лишения. Но с окончанием работы экспедиции все отношения заканчиваются».
   На протяжении семнадцати лет в Антарктиде работали только мужчины. С женщинами, прошу прощения, ассоциировали только проблемы: рассеянное мужское внимание, распущенность и ревность. Так было вплоть до 1974 года, когда в составе зимней экспедиции станции «Мак-Мёрдо» наконец-то появились женщины. Одна из них, правда, была 50-летней незамужней биологиней, изображенной на фотографии с золотым крестиком поверх гольфа, а другая – монахиней.
   Сегодня около трети американских исследователей на Антарктиде – женщины. Они очень работоспособны и эмоционально стабильны. Смешанные группы, как говорит Ральф Харви, – это золотая середина. В таких группах меньше драк и грубых шуток и «никто не надрывает спину слишком тяжелыми коробками». Норберт Крафт рассказывает мне об одном исследовании, в котором принимали участие группы, состоящие только из мужчин, исключительно женские группы и смешанные. Последние проявили себя лучше всех. Ну а хуже всех выступили чисто женские команды. «Нельзя же только и делать, что болтать», – говорит, расхрабрившись, Крафт.
   «Вы можете себе представить, что случится с шестью мужчинами по дороге на Марс?» – продолжает Лавейкин.
   «Знаю», – говорю я, хотя не уверена, что нам нарисовалась одна и та же картина.
   «Посмотрите на заключенных в тюрьме. И на подводных лодках, и геологов на задании», – говорит Лавейкин.
   Я решаю спросить потом Ральфа Харви, что он думает обо всем этом. Лавейкин говорит, что не может вспомнить, чтобы ему доводилось слышать об «однополой любви» между русскими космонавтами[9]. В конечном счете, на Марс можно отправить, как в шутку предложил астронавт «Аполлона» Майкл Коллинз, группу евнухов.
   В первой космической изоляционной камере содержался лишь один человек. Психиатры «Меркурия» и «Востока» не думали о межличностных отношениях членов экипажа, ведь полеты длились пару часов или дней и астронавты летали в одиночку.
   О чем психиатры действительно волновались, так это о космосе как таковом. Что может произойти с человеком в полнейшей тишине и непроглядной тьме бесконечного вакуума? Чтобы выяснить это, они попытались создать некоторое подобие космоса здесь, на Земле. Ученые Воздушно-медицинской исследовательской лаборатории на военно-воздушной базе «Райт-Паттерсон» поместили человека в звуконепроницаемую морозильную камеру размером 2 на 3 метра, поставили туда раскладушку и эмалированный горшок, положили немного еды и выключили свет. Вскоре трехчасовое заточение в этой изоляционной камере стало одним из квалификационных тестов для астронавтов «Меркурия». Один из кандидатов, Рут Николс, назвала это самым сложным испытанием из всех. По ее словам, некоторые мужчины-пилоты выходили из себя уже через пару часов.
   Полковник Дэн Фалгэм был ответственным за эксперименты на авиабазе «Райт-Паттерсон», и он не помнит случаев, чтобы кто-то из кандидатов буянил или просто прерывал испытание. Насколько он помнит, все они просто спали.
   Но скоро ученые поняли, что чувственная депривация не отражает всей реальной ситуации. В космосе, конечно, темно, но на корабле света достаточно, а радиосвязью можно будет пользоваться большую часть времени. Куда более серьезными заботами были клаустрофобия и чувство одиночества, особенно при длительных полетах. Именно поэтому в 1958 году летчик Дональд Фаррэлл совершил «полет» на Луну в одноместной кабине имитатора космического корабля в Школе авиационной медицин авиабазы «Брукс», штат Техас. В журнале «Таймс» вышла статья, в которой было сказано о дневнике Фаррелла, к сожалению давно утерянном, как о полном непристойных слов и выражений. Хотя в интервью Фаррелл говорил только о том, что скучал по сигаретам и забытой расческе. Но мне почему-то кажется, что самым большим испытанием для Фаррелла были сентиментальные песенки о любви, постоянно звучавшие в имитаторе.
   Оглядываясь назад, можно сказать, что было глупо полагать, будто большой холодильник сможет заменить настоящий опыт астронавта. А для того чтобы узнать, что произойдет с человеком в космосе, может, нужно было просто его туда отправить?

3. Звездная болезнь

Может ли космос лишить рассудка?

   На одной из шумных улиц Москвы, посреди небольшого газона стоит пьедестал высотою с семиэтажное здание, а на пьедестале – Юрий Гагарин. Уже издалека видно, что это он: высоко поднятые руки, сомкнутые пальцы – настоящий супергерой. Стоя у подножья памятника и глядя вверх, видишь только мужественную грудь да кончик выступающего над ней носа. Я обратила внимание на мужчину в темной футболке и с бутылкой «пепси» в руке. Его голова была опущена, что я приняла за знак уважения великому человеку, но потом заметила, что он просто грыз ногти.
   Кроме безусловной славы народа, полет Гагарина в 1961 стал и невероятным психологическим достижением. Его задание было простым, но ни в коем случае не легким: залезть в капсулу, позволить выстрелить ею и в одиночку, в условиях огромной опасности пересечь границу с космосом. Просто позволить выбросить себя в бескислородную, смертельно опасную пустоту, где прежде не ступала нога человека. Пролететь разок вокруг Земли, а затем спуститься и рассказать остальным о своих ощущениях.
   В то время ученые и советского космического агентства, и НАСА строили всевозможные предположения о том, какими должны быть психологические условия выхода в космос. Не помутится ли рассудок астронавта при столкновении с «чернотой», как называли космос пилоты? Вот что говорил по этому поводу психиатр Евгений Броды, выступая на Симпозиуме по космической психиатрии в 1959 году: «Отделение от Земли со всей его бессознательно символичной значимостью для человека. теоретически может привести – даже в случае очень серьезного подхода к отбору и тренировке пилотов – к чему-то вроде приступа шизофрении».
   Были даже опасения, что Гагарин, лишившись рассудка, саботирует исторически значимый полет. Опасения были настолько серьезны, что до взлета капсулы «Восток» все ручное управление в ней было заблокировано. А что если что-то пойдет не так, связь оборвется, и пилоту придется взять управление в свои руки? Ученые подумали и об этом: перед отлетом Гагарину передали запечатанный конверт с секретной комбинацией разблокировки панели управления.
   Но ученых беспокоила не только опасность потери космонавтом рассудка. Согласно опубликованным в журнале «Авиационная медицина» (апрель 1957 г.) исследованиям, 35 % из 137 опрошенных пилотов признались, что испытывают странные чувства в момент отрыва от земли, что почти всегда это происходит во время одиночных полетов. «Мне тогда кажется, что я теряю всякую связь с землей», – признался один из опрошенных. Ввиду распространенности явления решено было дать ему название: эффект отрыва. Большинство подверженных этому феномену пилотов испытывали не панику, а эйфорию. Только 18 из 137 опрошенных описали свои чувства как страх или волнение. «Все кажется таким спокойным, будто ты оказался в каком-то другом мире»; «Я чувствовал себя гигантом», «королем», – говорили большинство из них. А трое даже заявили, что почувствовали себя ближе к богу. Пилот по имени Мэл Росс, которому удалось установить несколько высотных рекордов на экспериментальном самолете в конце 1950-х годов, дважды говорил о пугающем чувстве «восторга, когда хотелось летать еще и еще».
   В том же году, когда вышла в свет эта статья, полковник Джо Киттингер поднялся на 29-километровую высоту в закрытой капсуле размером с телефонную будку, подвешенной к баллону с гелием. Как только уровень кислорода упал до критически малого, начальник Киттингера Дэвид Симонс приказал начинать снижение, на что Киттингер ответил на азбуке Морзе: «Поднимись и забери меня сам». Позднее Киттингер говорил, что это была просто шутка, но Симонс так не думал: на морзянке шутить не очень-то легко. Позднее в своих мемуарах «Человек в высоте» Симонс написал, как в тот самый момент решил, что «с Киттингером случилось что-то странное и непонятное. что его. охватило странное и необъяснимое чувство потери реальности и что он упрямо готов лететь дальше и дальше, совсем не задумываясь о последствиях».
   Симонс сравнивал этот феномен со смертельно опасным «глубинным опьянением». «Глубинное опьянение» – это физиологическое состояние, при котором дайвера охватывает ощущение умиротворения и неуязвимости. Обычно оно случается на глубине больше 30 метров. У этого состояния есть и другие названия вроде прозаического «азотного отравления» или так называемого эффекта мартини (степень опьянения можно выразить через соотношение: один бокал мартини на каждые 10 метров, начиная с двадцатого). Симонс даже сделал предположение, что скоро в медицине появится еще один термин – «высотное опьянение» для описания чувства эйфории, испытываемого пилотами[10].
   И его предположение сбылось, правда, НАСА выбрало название попроще – «космическая эйфория». В своих мемуарах Юджин Сернан писал: «Психиатры НАСА предупреждали, чтобы я не смотрел на вращающуюся внизу Землю, дабы не впасть в состояние эйфории». Сернан должен был совершить третью в истории «космическую прогулку», и у психиатров имелся повод для беспокойства. Дело в том, что во время двух первых «прогулок» космонавты не просто впадали в состояние странной эйфории, но и напрочь отказывались возвращаться обратно в капсулу. «Я чувствовал себя просто прекрасно, и мне совсем не хотелось уходить оттуда, – вспоминал Алексей Леонов, первый человек, который вышел в вакуум космоса, будучи привязанным к капсуле «Восход» в 1965 году. – Из-за так называемого психологического барьера человеку должно быть невероятно сложно противостоять космической бездне. А что касается меня, то я не только не чувствовал никакого барьера, я вообще забыл, что такой существует».
   На четвертой минуте первой «космической прогулки» НАСА астронавт «Джемини-4» Эд Уайт начал говорить о том, что «чувствует себя на миллион долларов». Он все старался подобрать слова, чтобы описать свои ощущения: «Я только что. это потрясающе.» Иногда записи переговоров астронавтов напоминают разговоры больных на групповой встрече у психиатра. Вот отрывок из беседы между Уайтом и его командиром Джеймсом Макдивиттом, двух военных пилотов, после возвращения Уайта с «прогулки»:
   «УАИТ: Джим, это самое естественное ощущение в мире.
   МАКДИВИТТ:..Да уж, ты выглядишь так, будто вновь побывал в животе у мамочки».
   НАСА волновало не то, что его астронавты слегка «покайфуют», а то, что эйфория может взять верх над здравым рассудком. На протяжении двадцати минут центр управления полетом безуспешно пытался прорваться сквозь охватившую Уайта пелену блаженства. Наконец Гасу Гриссому из ЦУПа удалось связаться с Макдивиттом.
   «<ГРИССОМ: «Джемини-4», возвращайтесь на борт!
   МАКДИВИТТ: Они хотят, чтобы ты сейчас же возвращался назад.
   УАЙТ: Назад?
   МАКДИВИТТ: Да.
   ГРИССОМ: Подтверждаю приказ. Мы уже давно пытаемся связаться с тобой.
   УАЙТ: Понял, Земля. Позвольте только сделать еще несколько снимков.
   МАКДИВИТТ: Нет, назад. Давай уже.
   УАЙТ:…Послушайте, вы ведь меня все равно затащить внутрь не можете, ну ладно, уже иду».
   Но он так и не приблизился к кораблю. Прошло две минуты. Макдивитт уже начал умолять:
   «МАКДИВИТТ: Забирайся же внутрь…
   УАЙТ: Вообще-то сейчас я собираюсь сделать отличный снимок.
   МАКДИВИТТ: Не надо, возвращайся.
   УАЙТ: Я фотографирую наш корабль.
   МАКДИВИТТ: Эд, иди сюда!»
   Прошла еще минута, прежде чем Уайт двинулся к шлюзу со словами: «Это худший момент в моей жизни».
   Космическим агентствам, по правде говоря, следовало беспокоиться не столько о нежелании астронавтов возвращаться на корабль, сколько о том, чтобы облегчить это возвращение. У Уайта ушло двадцать пять минут на то, чтобы безопасно пройти на борт через шлюз. Не легче ему становилось и от осознания того, что в случае утечки кислорода или потери сознания Макдивитт должен будет перерезать фал, а не, рискуя собственной жизнью, стараться втащить его на борт.
   Говорят, что Алексей Леонов во время своего возвращения сбросил пять килограмм. Скафандр Леонова так раздулся, что он не мог даже колени согнуть, поэтому вынужден был заходить вперед головой, а не ногами, как он делал это на тренировках. Пытаясь закрыть за собою люк, он застрял, и ему пришлось ослабить давление в скафандре, чтобы попасть внутрь, а это практически равно попытке самоубийства, почти то же самое, что быстрый подъем для дайвера.
   В архиве НАСА есть одна очень интересная запись времен холодной войны, мол, перед полетом Леонову дали таблетку с ядом на случай, если ему так и не удастся попасть на борт корабля, а его коллега Павел Беляев в случае опасности должен был «оставить Леонова на орбите». Смерть от цианида (самого распространенного яда в таблетках) гораздо мучительнее, чем смерть от недостатка кислорода (когда клетки мозга гибнут от кислородного голодания, наступает эйфория, и все заканчивается довольно быстро), так что второй вариант кажется предпочтительнее. Но эксперт по космической психологии Джон Кларк не верит в эту историю с таблеткой. Я написала Кларку в его офис в Национальном институте космических биомедицинских исследований относительно сомнительной возможности найти в костюме астронавта место для таблетки[11], и он поспрашивал мнения своих коллег. Его русские знакомые также опровергают слух о том, что Беляеву было поручено застрелить Леонова, если тому не удастся попасть на борт. Все дело в том, что Леонову и Беляеву следовало совершить посадку на территории, где обитало множество волков, так что пистолет прилагался к экипировке космонавтов как необходимое средство выживания.
   После истории с Эдом Уайтом случаи эйфории повторялись довольно редко, и психиатры вскоре перестали волноваться по этому поводу. У них появилась новая забота: головокружение при РОК (работе в открытом космосе, «космической прогулке»). Некоторых космонавтов буквально парализовало от страха при взгляде на вертящуюся внизу Землю. Джерри Линенджер, астронавт станции «Мир», писал в своих мемуарах об «ужасном, не отпускающем» ощущении того, что ты «стремительно падаешь на Землю. в десять или сто раз быстрее», чем прыгая с парашютом. (С разницей, естественно, в том, что астронавт, в отличие от парашютиста, падает на Землю по гигантской окружности и никогда на нее не упадет.)
   «Я сжал перила так сильно, что костяшки пальцев побелели, – писал Линенджер об охватившей его агонии страха на 15-метровой выдвижной панели станции «Мир». – Я изо всех сил старался удержаться, чтобы не закрыть глаза и не закричать». А однажды я даже слышал историю о том, как один астронавт, уже выйдя из люка, неожиданно вернулся обратно и, не снимая костюма, схватился за ноги своего товарища».
   Чарльз Оуман, специалист в области космической морской болезни и головокружения из Национального института космических биомедицинских исследований, отмечает, что головокружение при работе в открытом космосе совсем не фобия, а естественная реакция сознания на новую и пугающую реальность опасности падения на огромной скорости в никуда. Но астронавты делиться своими страхами не любят, а это только усугубляет проблему.
   Перед тем как выйти на работу в открытый космос, астронавты надевают свои костюмы и тщательно отрабатывают все движения в огромном закрытом бассейне. Плавать в воде и в космосе далеко не одно и то же, но для тренировок вполне годится. (На дне этого бассейна даже лежат модели частей МКС, словно останки затонувшего корабля.) Но никакие тренировки не научат избавляться от головокружения. Они могут помочь лишь немного, ведь в конечном счете нельзя искусственно создать ощущение космического полета. Но если вам захочется хоть отдаленно понять, на что это похоже, можете забраться на телеграфный столб (обвязавшись предварительно чем-нибудь для страховки, естественно) и попытаться удержать равновесие на кро-о-шечной площадочке вверху, как это иногда вынуждены делать посетители курсов по самосовершенствованию или стажеры телефонных компаний. По словам Оумана, «последние теряют около трети своих стажеров уже в течение первых недель».
   Но сегодня все внимание психологов сосредоточено на Марсе. Под «эффектом отрыва» понимают теперь не чувство эйфории, а состояние, возникающее при потере Земли из поля зрения.
   «За всю историю человечества людям не приходилось видеть Мать-Землю и все, что с ней связано. бесследно исчезающими в небесной бесконечности. Вполне вероятно, что все это может породить ощущение необратимости потери всякой связи с Землей. Такое состояние может сопровождаться различными формами недостаточной адаптации индивида, включая беспокойство, депрессии, суицидальные намеренья и даже такие психотические симптомы, как галлюцинации и иллюзии. В довершение ко всему, возможна полная или частичная утрата обычных для жизни на Земле системы ценностей и поведенческих норм».
   Этот отрывок взят из книги «Космическая психология и психиатрия». Я прочитала его вслух космонавту Сергею Крикалёву. Крикалёв некогда совершил шесть полетов, а сейчас руководителю Центра подготовки космонавтов им. Юрия Гагарина в Звездном городке (поселении в окрестностях Москвы, где живут и работают сотрудники космических агентств и их семьи).
   Крикалёв совсем не скептик, но слова его говорят об обратном: «Психологи всегда что-то пишут». И в доказательство он рассказал мне о том, что на заре эпохи поездов и железных дорог возникло опасение, что люди, глядя на мелькающие мимо поля и деревья, могут просто потерять рассудок. «И тогда психологи, а не кто-либо другой настаивали на том, чтобы обнести железную дорогу высокой оградой с обеих сторон, иначе пассажиры, мол, будут сходить с ума».
   Опасения, связанные с космосом, были всегда. И это не просто страх (хотя астрофобия[12], боязнь космоса и звезд, действительно существует). Это, скорее, некое возбуждение, когнитивная перегрузка. «Одна мысль о том, что в мире сто триллионов галактик, настолько невыносима, – писал астронавт Джерри Лайненджер, – что я стараюсь не думать об этом перед сном, иначе просто не смогу заснуть с мыслью о существовании такого величия». Похоже, он был взволнован, даже когда писал эти строки.
   Космонавт Виталий Жолобов рассказывал, как однажды, наблюдая за звездой с борта космической станции «Салют-5», неожиданно для себя отметил, что космос – это «бездонная пропасть» и что понадобится не одна тысяча лет, чтобы добраться до той звезды. «И это будет все еще не конец мира. Можно идти дальше и дальше, и путешествию этому не будет конца. Думая об этом, я ощутил, как по моей спине пробежала легкая дрожь». Полет 1967 года, в котором он принимал участие, закончился раньше запланированного срока по причине, как было написано в одном из журналов по истории космонавтики, «психологических и межличностных осложнений».
   Жолобов живет на Украине, но моей предприимчивой переводчице Лене удалось найти одного из его бывших товарищей по команде Бориса Волынова. Волынову уже семьдесят пять, и живет он в Звездном городке. Лена позвонила ему, чтобы договориться о встрече. Разговор был недолгим. Вот и налицо «психологические и межличностные осложнения».
   «И зачем мне с ней разговаривать? – спросил Волынов. – Чтобы она продала побольше книг и заработала кучу денег? Она же просто использует меня как дойную корову».
   «Ну, тогда прошу прощения за беспокойство», – ответила Лена.
   После минуты раздумий Волынов сказал: «Позвоните мне, когда доберетесь».
   Наш космонавт ходил за покупками, и мы договорились встретиться с ним в ресторане, расположенном как раз над продовольственным магазином Звездного городка, где он выбирал гостинцы для внуков. Сидя за столиком на веранде ресторана, можно увидеть ряд высоко вздымающихся жилых домов и учебных помещений. Звездный городок сам по себе очень небольшой. Здесь есть больница, школы, банк, но нет никаких дорог. Здания соединяют тротуары из разбитого асфальта и вытоптанные посреди цветущих полей и сосново-березовых лесов дорожки. На пункте паспортного контроля пахнет супом. В фойе и двориках можно увидеть прекрасные, возведенные еще в советские времена скульптуры, мозаики на космическую тему и фрески на стенах. Мне все это кажется очень милым, хотя многие американские астронавты, которые тренируются здесь перед возвращением с МКС в капсуле «Союз», со мной не согласны. Ведь то, что некогда было просто милым, находится сегодня уже в сильно обветшалом состоянии. Ступени лестниц местами стерты и обиты. От стен магазина кусками, словно скорлупа, отваливается штукатурка. Еще в музее, когда я вышла в туалет, за мной неожиданно побежала одна сотрудница, размахивая рулоном розовой туалетной бумаги. В туалете, как оказалось, даже было некуда ее повесить.
   За оградой дворика ресторана я заметила Волынова. Это был широкоплечий мужчина с удивительно густыми волосами. Он двигался совсем не как семидесятипятилетний старик, а широкими шагами, слегка наклонившись вперед (возможно, из-за сумки). На нем были надеты медали (по завершении полета космонавтам давали звание Героя Советского Союза). Позднее я узнала, что Волынова сняли с его первого задания, когда выяснилось, что его мать была еврейкой. И хотя он тренировался бок о бок с Гагариным, летать ему до 1969 года не разрешали.
   Волынов заказал чай с лимоном. Лена сообщила ему о том, что я интересуюсь событиями, произошедшими некогда на «Салюте-5», и тем, почему он и Желобов вернулись на Землю раньше срока.
   «Произошла авария, – начал рассказ Волынов. – Пропало все электричество. Не было света, ничего не работало: ни моторы, ни насосы. Мы на темной стороне орбиты, из иллюминатора тоже света не поступало. Невесомость. Даже не знали, где пол, а где потолок, а может, это вообще была стена. Свежего кислорода не приходило, так что мы могли рассчитывать только на имеющийся в корабле воздух. С Землей мы связаться не могли. От ужаса просто волосы на голове стояли. Мы понятия не имели, что делать. Наконец мы добрались до радиопередатчика и связались с Землей, а они нам сказали. – Волынов засмеялся, – они нам посоветовали открыть книгу с инструкциями на такой-то и такой-то странице. Естественно, толку от этого было мало. Нам все же удалось устранить поломку, но не при помощи книги, а работая собственными головами и руками. Понадобилось на это полтора часа. После этого случая Виталий с трудом мог заснуть. Его постоянно мучили ужасные головные боли, стресс. Мы съели все таблетки, что у нас только были. На Земле очень волновались за Жолобова и приказали нам спускаться». Волынов говорил, что он и сам проработал 36 часов без сна, готовя посадочный модуль к отправке. Можно сказать, что для Жолобова это был своего рода «отрыв».
   Чуть позднее в тот же день мы прогуливались в сосновом бору с Ростиславом Богдашевским, который работает психологом в Звездном городке вот уже 47 лет. Многое из того, что он говорил, было чересчур абстрактно и туманно. Мои записи пестрят фразами вроде «самоорганизация динамических структур межличностных отношений в человеческом социуме». Но в том, что касалось ситуации с Волыновым и Жолобовым, Богдашевский довольно конкретен: «Они были просто вымотаны работой. Человеческий организм устроен таким образом, что ему необходимы и напряжение и отдых, и работа и сон. Этот ритм и является условием жизни. Кто из нас может работать 72 часа без остановки? Вот поэтому они и чувствовали себя так плохо».
   Ни Волынов, ни Богдашевский не сказали и слова о межличностных осложнениях на борту «Салюта-5». Даже если что-то и произошло, опасность близкой смерти сплотила этих мужчин навеки. Волынов вспоминает момент со спасательным вертолетом: «Виталий услышал его первым. Он сказал мне: «Знаешь, Боря, есть родственники по крови, а есть люди, которые становятся родными тебе из-за вещей, которые вы делаете вместе. Теперь ты ближе мне, чем брат или сестра. Приземлились. Мы живы. Наша награда – это жизнь».
   Когда Волынов узнал, что мы были в музее Звездного городка, он сказал, что со своего последнего задания возвращался на корабле «Союз», практически идентичном тому, что можно увидеть в музее. «Думаю, я бы еще мог полететь», – сказал он. Я попыталась представить себе Волынова в деловом костюме, старающегося устроиться в корабле поудобнее.
   Спускаемый аппарат космического корабля «Союз-5», на котором он летал, из-за сильных повреждений в музее не выставлен. В свое время он не отделился от остального «Союза» правильно, начала вертеться, выскочил из атмосферы и вновь вошел в нее. Волынов говорит, что прыгал там, как шарик от пинг-понга. Дело в том, что только одна часть капсулы была покрыта огнеупорным материалом, так что снаружи она вся обуглилась, и внутри жарило, как в печке. Резина вокруг люка тоже начала плавиться. «Можно даже было видеть шарики», – добавил Волынов.
   «Шарики?» – удивленно спросила я.
   Лена уточнила и перевела дальше: «Это как когда запекаешь картошку на открытом огне». – «Пена?» – «Пузырьки». – «А, волдыри!» – «Да, да. Волдыри».
   Волынов подождал, пока мы разберемся. «Вот мой корабль и выглядел как эта самая картошка. Шумело, как в поезде, – продолжал он рассказ. – Я думал, что пол вот-вот провалится под моими ногами, а у меня даже не было скафандра (он бы там не поместился). И тогда я подумал: «Вот он. Конец». Если бы капсула чудесным образом не отделилась и ее положение не стабилизировалось, Волынов бы наверняка погиб.
   «Когда прибыл вертолет, я спросил, не поседел ли я». Первые космонавты понимали, что сами отвечают за свои жизни, и здоровая психика отнюдь не была главной их заботой. Слишком уж много имелось других.
   Герой Советского Союза достал из кармана расческу, поднял, словно дирижер, руки и провел расческой по великолепным волосам, которые теперь уже действительно белые. Затем он наклонился, чтобы взять пакет с продуктами, и сказал: «Ну, мне пора. Меня ждут».

4. Ты будешь первым

Пугающие перспективы жизни без гравитации

   Первые ракеты строили нацисты, чтобы иметь возможность сбрасывать бомбы, не покидая дома. Главная роль в этом плане отводилась оружию, а ракеты рассматривались просто как прекрасная возможность его доставки – очень быстро и на любое расстояние. Их ракеты назывались V-2[13]. Первыми «пассажирами» этой ракеты были боеголовки, которые сбрасывались во время Второй мировой войны на Лондон и другие города стран-союзников. Вторым был Альберт.
   Альберт – это макак-резус в марлевых штанишках. В 1948 году, на несколько лет раньше, чем мир услышал о Гагарине, Гленне или шимпанзе-астронавте Хэме, Альберт стал первым живым существом, запущенным на ракете в космос. В качестве трофеев после Второй мировой войны Соединенные Штаты получили в собственность триста вагонов с частями ракет V-2, которые, по сути, были игрушками взрослых дядей-генералов. Но, к счастью, эти ракеты привлекли внимание горстки ученых и мечтателей, людей, стремящихся к восхождению, а не падению.
   Одним из них был Дэвид Симонс. Как-то Симонс рассказал о разговоре со своим начальником Джеймсом Генри, с которым они работали в лаборатории аэромедицинских исследований при военной базе «Холломан», что рядом с испытательным полигоном «Уайт-Сандс», штат Нью-Мексико. Разговор построен в обычной для 40-х годов манере, то есть с множеством «зачем» и «приятель».
   Доктор Генри говорил первым: «Как ты думаешь, Гейв, полетит ли когда-нибудь человек на Луну?» Я так и представляю его себе в лабораторном халате и с карандашом в руке, ластиком которого он то и дело постукивает себе по подбородку.
   Симонс отвечал без раздумий: «Ну как же. Полетят, конечно. Нужно лишь время, чтобы разработать проект и воплотить его.»
   Генри, горя от нетерпения, продолжал: «Хорошо, а что ты думаешь о том, чтобы помочь нам посадить обезьяну в одну из трофейных ракет V-2, подержать ее пару минут в невесомости, а затем исследовать физиологическую реакцию ее организма на этот полет?»
   «Отличная идея! И когда начнем?»
   Мне кажется, что именно этот момент и можно считать рождением американской космонавтики. Всё: и нездоровый интерес и отчаянная неуверенность – смешалось в стремлении узнать, что может произойти с человеческим организмом, заброшенным за границу познанного мира. Космос считался средой, в которой не существовал ни один земной организм и в котором, как предполагали ученые, ни один из этих организмов не сможет выжить.
   Генри назначил Симонса ответственным за проект «Альберт». Я листаю книгу с фотографиями моментов этого проекта. Здесь можно увидеть более чем 15-метровую ракету V-2 перед стартом, Альберта с его бакенбардами и опущенными, как у куклы, веками. На фотографии снизу опять Альберт – тут он уже привязан к носилкам, на которых его несут в самодельную алюминиевую капсулу, а затем поместят в переднюю часть ракеты, ту, где по задумке должны были располагаться боеголовки. На фотографии не видно лица солдата, держащего обезьянку; видна только ширинка его брюк цвета хаки и обшлаг слишком короткого рукава рубашки. У него грязные ногти и на пальце обручальное кольцо. Интересно, что думает его жена обо всем этом? А он сам? Есть ли что-то ненормальное во всей этой затее: запустить огромную, первую в мире баллистическую ракету с накачанной наркотиками обезьянкой?
   По всей видимости, нет. В то время практически все люди, работавшие в аэрокосмической сфере, ожидали, что отсутствие силы тяжести окажется невыносимым для человеческого организма. Что если сила тяжести необходима для нормального функционирования жизненно важных органов человека? Что если сила давления сердечной мышцы упадет, она не сможет выбросить кровь в вены и венозная кровь перемешается с артериальной? Что если форма глазных яблок изменится и зрение резко ухудшится? А если порезаться, будет ли кровь свертываться? Ученых волновала возможность наступления пневмонии, сердечной недостаточности и ослабления силы мышечных спазмов. Некоторые даже беспокоились о том, что без силы тяжести сигналы организма, помогающие ему в ориентации, будут утеряны или станут давать противоречивую информацию. Это в свою очередь может породить сильную тревогу, которая, как отметили пионеры аэрокосмической медицины Отто Гауер и Хайнц Хабер, «может оказать сильное влияние на функционирование вегетативной нервной системы и спровоцировать сильнейшее ощущение бесполезности дальнейшей борьбы ввиду полной потери дееспособности». Единственным способом ответить на все эти вопросы было послать «пилота» прямо наверх, то есть запустить животное на носу гремящей ракеты V-2. Нечто подобное уже делали в 1783 году Джозеф и Этьен Монгольфье, изобретатели воздушного шара. То, что они предлагали, казалось просто детской фантазией. Поэтому в один прекрасный летний день они посадили в корзину утку, овцу и петуха, которые и пролетели на этом самом шаре над Версалем. И когда шар взмыл в воздух, весь королевский дворец и его внутренний двор заполнились толпами людей. Мужчины и женщины махали ему руками и смеялись. В действительности же это было своеобразное, хорошо продуманное исследование влияния «большой» (450 метров) высоты на живой организм. Утка была ключевым животным. Поскольку утки уже приспособлены к такой высоте, то в случае, если что-то с ней произойдет, нужно будет искать какие-то особые тому причины. Шар спокойно приземлился на расстоянии двух миль.
   «С животными все было в порядке, – написано в отчете о полете. – Только овца написала в корзину».
   Но гравитация беспокоила Альбертов меньше всего. Дело в том, что всего было шесть Альбертов (как королей или сиквелов фильма). Но именно Альберт II вошел в историю. (Альберт I задохнулся еще на старте ракеты). В книге «Животные в космосе» прекрасно отображены записи наблюдений за Альбертом II: ритм его сердцебиений, частота дыхания при отсутствии гравитации на высоте 134 километра. Все эти показатели не отклонялись сколь-нибудь значительно от нормы (как и все остальные Альберты, он находился под наркозом). Надо сказать, эти показатели отражали последние минуты жизни Альберта II. Произошла авария, парашют оборвался, и носовая часть ракеты, в которой находился Альберт, упала в пустыне. С одной стороны, «пилот» погиб. С другой – достижение науки было налицо. В Национальном архиве Америки есть серия фотографий Альберта II на взлете ракеты и во время полета, но мне почему-то сделать себе пару копий не захотелось. Достаточно было и их описаний.
   «КП (крупный план):.Несколько фотографий, на которых маленькую обезьянку готовят в полету в ракете V-2. Ее сажают в коробку, голова при этом остается снаружи, и делают подкожную инъекцию.
   Ночной снимок. Запуск ракеты.
   КП: Парашют опускается на землю.
   КП: Разбитые вдребезги приборы и оборудование в головной части.
   КП: Остатки отсека, в котором находилась обезьянка».
   На первый взгляд, проект «Альберт» довольно неоднозначен. Люди, которые спокойно посылают в космос живое существо в ракете, полной взрывоопасных веществ, вдруг начинают беспокоиться о том, что ему может повредить отсутствие гравитации.
   Чтобы понять смысл и цели этого проекта, нужно вникнуть в суть сил гравитации. Для людей вроде меня гравитация – просто небольшое неудобство: вечно разбитые стаканы и свисающие книзу руки и ноги. До недавнего времени я не понимала всей значимости этого явления. Наряду с электромагнетизмом и ядерными силами, гравитация является одной из фундаментальных сил природы. И поэтому было вполне разумным предполагать, что человечеству известна далеко не вся ее мощь и значимость.
   Легкое напоминание: гравитация – это исчисляемая[14] и прогнозируемая сила тяготения, оказываемая одним телом на другое. Чем больше массы двух тел и чем короче расстояние между ними, тем сильнее тяготение. Луна находится на расстоянии примерно в 400 000 километров от Земли, но ее массы достаточно, чтобы без каких-либо видимых усилий вызвать на Земле приливы и отливы и даже немного сдвигать тектонические плиты. (Подобное влияние оказывает и Земля на Луну.)
   Именно гравитацией объясняется, почему Солнце и планеты всегда находятся на своих орбитах. Это своего рода бог природы. В самом начале космос представлял собой пустоту с плававшими в ней газовыми облаками. Постепенно температура газов опустилась до такого уровня, что в них образовались мельчайшие частички, которые, наверное, целую вечность хаотично двигались в пространстве космоса, ведь не было силы, которая могла бы объединить их. Гравитация – это космическая страсть. И чем больше частиц вступало в эту оргию притяжения, тем больше становилось небесное скопление, тем более «притягательным» становилось оно для других частиц. Скоро (в космическом смысле этого слова) скопления мелких частиц смогли уже притягивать в водоворот своего гравитационного влияния куда более крупные и далекие частицы. Так постепенно образовались звезды, которые были достаточно сильны, чтобы удержать возле себя проплывающие мимо планеты и астероиды. С рождением тебя, Солнечная система!
   Именно благодаря гравитации стало возможным зарождение жизни на Земле. Нам, например, нужна вода. Но без гравитации вода бы не текла по рекам и океанам. Не было бы и воздуха, ведь именно гравитация удерживает его молекулы в атмосфере, которая нужна нам не только для дыхания, но и для защиты от солнечной радиации. Без гравитации все эти молекулы воды и воздуха, машины, люди, даже контейнеры для мусора просто разлетелись бы по бескрайнему космосу.
   Иногда термин «отсутствие гравитации» не совсем корректно употребляется по отношению к полетам большинства ракет. На астронавтов, работающих на орбите Земли, по-прежнему воздействует сила гравитации. Космические корабли, как, например, Международная космическая станция, находятся на высоте примерно в 400 километров, где сила притяжения лишь на 10 % слабее, чем на поверхности планеты. И «летают» астронавты по очень простой причине. Чтобы запустить что-нибудь на орбиту, будь то космический корабль, спутник связи или останки Тимоти Лири, необходима ракета, которая сможет быстро и высоко оторваться от Земли, пока планета не замедлит ее полета и не начнет притягивать к себе обратно. Но это «падение» будет идти по кругу, а не просто вниз. Земля будет как бы притягивать и отталкивать ракету одновременно, заставляя ее двигаться по орбите своего вращения. Хотя это движение и не бесконечно: на околоземной орбите есть участки, где она пересекается с атмосферой планеты. На таких участках воздуха достаточно, чтобы создать легкую сопротивление и опустить корабль[15] даже без помощи ракет. А для того чтобы вообще вырваться из зоны действия земного притяжения, скорость полета должна быть не менее 40 тысяч километров в час. Чем массивнее небесное тело, тем труднее преодолеть силу его притяжения. А для того чтобы вырваться из черной дыры (большой коллапсирующей звезды), нужно лететь со скоростью света (около 300 тысяч км/с). Другими словами, даже свет не может спастись из черной дыры. Именно поэтому она такая черная.
   Вернемся к невесомости. С весом не все так просто. Я всегда относилась к своему весу как некоей данности, физической характеристике своего тела, такой же, как рост или цвет глаз. Но это не совсем верно. На Земле я вешу 58 килограммов, но на Луне, где гравитация в шесть раз слабее, я буду весить не больше средней собаки. Получается, что мой вес не совсем мой. Настоящего веса не существует, есть только настоящая масса, вес же зависит от гравитации. Другими словами, вес – это показатель того, как быстро вы упадете на землю, если вас сбросить вниз, как Ньютоново яблоко. (На Земле, если нет сопротивления воздуха, которое будет сдерживать ваше падение, из-за гравитации каждую секунду скорость будет увеличиваться примерно на 35 км/ч.) Даже когда вы просто стоите, вы находитесь под влиянием силы гравитации Земли. Вы не падаете, вы просто не отрываетесь от нее. Ускорение как напольные весы: если ничего на них не давит, они показывают ноль. Если нет сопротивления, как в случае свободного падения по орбите, тогда вы ощущаете невесомость.
   А если появится дополнительный к силе гравитации Земли источник ускорения, увеличится и вес тела. Подобное явление можно наблюдать, если стать на весы в поднимающемся лифте: цифры на весах будут постепенно расти (но будьте осторожны: окружающие могут подумать, что вы раздуваетесь прямо на глазах). Ведь ускорение лифта усиливает гравитацию Земли. И наоборот, если ехать сверху вниз, вес будет уменьшаться.
   Но откуда берется эта сила, это притяжение между объектами? Я искала ответ в Интернете и наткнулась на Фонд гравитационных исследований, который был основан бизнесменом-мультимиллионером Роджером Бабсоном, сделавшим состояние на пожарной сигнализации. После того как из-за силы тяжести его сестра утонула в реке, Бабсон стал самым многоречивым активистом в истории антигравитационного движения. Он писал длинные скучные статьи вроде «Гравитация: наш враг № 1». На месте Бабсона я винила бы, пожалуй, воду или течение, но он был непоколебим в своем гневе[16].
   Бабсон уже давно умер, но фонд по-прежнему существует, правда, они больше не говорят об антигравитации, термине, который сегодня ассоциируется, скорее, с нездоровой психикой. «Мы не выступаем ни за гравитацию, ни против нее», – говорил директор фонда Джордж Ридо мл. в интервью журналисту, который писал об этой организации в 2001 году. Сегодня целью фонда является познание. Я связалась с Ридо, чтобы спросить, почему гравитация существует, а он отправил меня к физикам.
   Я последовала его совету. Это даже стало чем-то вроде хобби для меня. Я у всех спрашивала: почему две массы притягивают друг друга? «Эх, Мэри, Мэри», – отвечали мне одни. «Потому, что существует пространственно-временной континуум», – говорили другие. Третьи вообще спрашивали: «Что значит „почему“?» Похоже, природа гравитации остается загадкой даже для тех, кто понимает ее суть. И, кажется, я могу теперь догадаться, почему пионеры аэрокосмической медицины были так обеспокоены в 1948-м.
   Обескураженные, но по-прежнему непоколебимые в своих идеях Симонс и его команда запустили еще четыре ракеты с Альбертами. Ракета с Альбертом III взорвалась. Альберт IV и Альберт V стали, подобно Альберту II, жертвами неисправности парашютов. И только Альберту VI удалось благополучно приземлиться. За время полета его биологические показатели изменились совсем незначительно. И все же обезьяна погибла – в пустыне от теплового удара, ожидая, пока ученые найдут ее. Спустя некоторое время воздушные войска все же обнаружили этого злосчастного Альберта (хотя непонятно, почему у них ушло на это так много времени). Но что гораздо важнее, ученые решили отказаться от V-2 в пользу меньшей и не столь проблематичной ракеты «Аэроби»[17].
   В 1952 году Патрисия и Майкл стали первыми обезьянами, вернувшимися после путешествия в невесомость целыми и невредимыми. В течение всего полета ученые отслеживали сердечный и дыхательный ритм макак. Все оставалось в норме. Похоже, что все биомедицинские исследования того времени были сосредоточены вокруг пульса и дыхания. Медика же можно было себе представить не иначе как в образе коротко остриженного человека в белом халате и со стетоскопом, приставленным к узкой груди обезьяны. Именно так изображали их в хрониках исследований. Но от такого «пациента» многого не выяснишь. Дышит – значит, жив пока – вот и вся информация, которую получали ученые 1950-х годов в результате полетов на 30, или 50, или 80 километров в высоту. Но, чтобы с уверенностью вычеркнуть тот или иной пункт из списка возможных последствий отсутствия гравитации, ученым требовался субъект, способный отвечать на вопросы: человек. А для этого нужно было поискать более безопасный способ путешествия.
   Сделали это братья Фриц и Хайнц Хабер, основоположники аэрокосмической медицины в Люфтваффе. Именно они в 1950 году изобрели технику, известную сегодня как полет по параболической траектории. Братья Хабер подсчитали, что, если самолет пролетит по параболе, как это делает суборбитальная ракета или бейсбольный мяч, пущенный «свечой», то при движении по восходящей и нисходящей ветвям параболы пассажиры примерно на 25–30 секунд испытают то самое ощущение невесомости. А если пилот повторит этот маневр несколько раз, ученые получат достаточно материала для работы – как для подсчета убытков за разрушенные здания, так и для запуска ракет. Предложенная братьями Хабер техника резких взлетов и падений до сих пор используется космическими агентствами для проверки снаряжения или тренировки астронавтов или для надоедливых шутников (чуть позднее расскажу об этом поподробнее).
   Переместимся на время в Южную Америку. У Хаберов был коллега по имени Хэральд фон Бекх, который после войны поселился в Буэнос-Айресе. Фон Бекх уже знал, что невесомость не представляет смертельной опасности для живого существа, и его интересовало другое: может ли состояние невесомости дезориентировать пилота или подвергнуть риску его способность управлять кораблем. Найти ответ на этот вопрос фон Бекх решил с помощью змеиношейных черепашек. «Hydromedusatectifera чем-то даже напоминали послевоенных фашистов, правда, не из Германии, а из Аргентины, Парагвая и Бразилии. Эти черепахи охотятся как змеи: выгибают свою длинную шею в S-образной манере и затем с молниеносной скоростью выпрямляют ее в направлении жертвы. Промахиваются они крайне редко. Бекх собрался проверить, смогут ли они повторить этот маневр в невесомости. И у них ничего не получилось. Черепахи двигались очень «медленно и неуверенно» и не набрасывались на приманку, даже если она находилась прямо перед ними. Ко всему прочему, вода, в которой находились черепахи, постоянно волновалась и переливалась через край». Ну кто может есть в такой обстановке?
   Фон Бекх быстро переключился с черепах на аргентинских пилотов. В серии исследований под названием «Эксперименты над человеческими субъектами» (честно говоря, если бы я в прошлом работала на нацистов, я бы выбрала несколько иное название) фон Бекх проверял, смогут ли пилоты во время обычного полета в невесомости поставить крестики в маленьких клеточках.
   Результаты показали, что, большинство крестиков выходило за границы клеточек, а это означало, что в невесомости пилоты могут испытывать определенные трудности с управлением самолетом или разгадыванием кроссвордов.
   Весь следующий год фон Бекх проработал в лаборатории аэромедицинских исследований при военной базе «Холломан» – той самой, где работал Дэйв Симонс и где осуществлялся проект «Альберт». Симонс хотел продолжить исследования невесомости, используя новомодную технику параболического полета. Все, что ему было нужно, – это пилот-доброволец. Нашелся только один – Джо Киттингер, который буквально построил свою карьеру на волонтерстве. «Только волонтеры получают по-настоящему интересные задания», – сказал Киттингер, выступая в музее истории космонавтики в Нью-Мексико. (Надо сказать, что у Киттенгера свое понимание «интересного». В 1960 году он сам вызвался совершить прыжок с парашютом в практически безвоздушную пустоту с высоты 30 тысяч метров над землей, чтобы проверить качество снаряжения для экстремально высоких аварийных прыжков с парашютом. Более подробно об этом я расскажу в главе 13.)
   На этот раз Киттингер должен был поднять нос самолета под углом 45 градусов по отношению к земле и описать параболическую дугу вверх и вниз, наблюдая при этом за подвешенным к потолку кабины мячиком для гольфа. «Это и было нашим оборудованием!» – говорил мне Киттингер. Когда гравитация в самолете падала до нуля, мячик начинал парить. То же делал и Киттингер, естественно, но он был пристегнут ремнями к сиденью. Тем временем за пределами кабины оживали фантазии Сальвадора Дали. Фон Бекх и Симонс, помимо всего прочего, занимались тогда и изучением способности кошек выпрямляться в отсутствие гравитации. «Они просто хотели взять этих кошек и заставить их парить в невесомости, – вспоминает Киттингер. – Если какая-нибудь из них приближалась, я должен был оттолкнуть ее. Пару раз мы даже использовали обезьян вместо кошек. Их мне тоже приходилось швырять».
   Когда стало понятно, что несколько секунд невесомости – это не столько опасно, сколько забавно, ученые направили всю свою неугасаемую энергию на разработку сценариев с более длинными полетами. Теперь они искали ответы уже на совсем другие вопросы. Если отправить астронавта в трех-или четырехдневный полет на орбиту вокруг Земли или вообще на Луну, сможет ли он есть, или без гравитации пища не будет спускаться по пищеводу? Как он будет пить? Можно ли использовать в невесомости трубочки для напитков? В конце 1958 года три капитана Военно-воздушной медицинской академии США при авиабазе «Рэндольф», штат Техас, при помощи истребителя F-94C и пятнадцати добровольцев попытались ответить на эти простые вопросы. Представленные ими результаты были изложены, правда, в довольно примитивной манере, так как предназначались для печати в журнале. Статья вышла под названием: «Физиология в условиях пониженной гравитации: механика поедания и глотания твердой и жидкой пищи».
   Капитаны не были удовлетворены результатами своих исследований. Новые и совсем не предвиденные ранее сложности были налицо. Вода в кружке превращалась в «амебовидную массу», которая буквально выплывалась из кружки и «приземлялась» на лицо. «Жидкость. попадала в пазухи носа. Дыхательные пути часто забивались, человек практически захлебывался». Поесть было не менее опасно. Испытуемые говорили о том, как еда буквально зависала у них в глотке, а некоторые даже рассказывали, что пища поднималась в носовую полость, минуя мягкое нёбо». Пережеванная пища поднималась по пищеводу обратно в рот, создавая ощущение рвоты и недомогания. В принципе, причиной рвоты могла быть и поистине жуткая траектория полета или даже влияние невесомости на вестибулярный аппарат, но исследователи крепко ухватились за полученные ими результаты и в красках описали новый, не известный ранее феномен – отрыгивание в условиях невесомости.
   Прошло пять месяцев. Наши капитаны уже стали майорами. В их распоряжении находился новый F-94C, и они начали новую серию исследований: «Физиология в условиях пониженной гравитации: процесс мочеиспускания». Интерес был вполне оправданным: где гарантия того, что в условиях отсутствия гравитации мочевой пузырь будет испражняться так же, как и на Земле? Уже имея кое-какой опыт со стаканами воды, исследователи знали, что открытые контейнеры здесь не годятся. Поэтому с помощью частей кислородной маски и небольшого метеозонда они смастерили специальный закрытый резервуар для урины. Для того чтобы эксперимент действительно удался, все испытуемые должны были дружно выпить восемь стаканов воды за два часа до начала полета. Из-за сильного дискомфорта некоторые испытуемые вынуждены были заглянуть в гальюн еще до старта. Но в целом эксперимент прошел успешно, и с удовлетворением естественной потребности больших проблем не возникло.
   Киттингер часто сравнивает исследователей с детьми, мол, они такие же простодушные и доверчивые. «Одно время часто публиковались научные статьи о том, что невесомость станет препятствием для дальнейшего продвижения человека в космос, – вспоминал Киттингер. – А я слушал все это и просто умирал от смеха. Мне нравятся эти парни! Честное слово».
   Но, прежде чем судить ученых, вспомните, что их опасения и идеи были зачастую продиктованы временем. Космос и невесомость являлись белым пятном в тогдашней науке, и ни один из хорошо известных законов не годился для его описания. В истории такие моменты случались каждый раз, когда появлялся новый, намного более быстрый вид транспорта. «Когда техническое превосходство парового двигателя привело к развитию железнодорожного транспорта, ученые опасались, что скорость поездов будет негативно сказываться на здоровье человека», – написано в статье по авиационной медицине за 1943 год. (К слову сказать, скорость поездов тогда не превышала 25 км/ч.) А в начале 50-х, когда появились коммерческие авиарейсы, врачи выказывали опасения, что полеты на самолетах могут неблагоприятно сказываться на сердечной деятельности и циркуляции крови. А когда доктор Джон Марбаргер доказал, что все это неправда, благодарная авиакомпания «Юнайтед эрлайнс» даже присудила ему премию имени Арнольда Татла.
   Космические агентства до сих пор используют технику параболических полетов, правда, для проверки не людей, а снаряжения. НАСА все время изобретает новые приспособления, будь то насос, нагревательный элемент или туалет, и кто-то должен проверить их работу в условиях невесомости на расположенном недалеко от Хьюстона поле аэропорта Эллингтон. А дважды в год здесь появляются и объекты куда более проблематичные: студенты и журналисты.

5. Незакрепленные

Полет в невесомости на самолете НАСА С-9

   Если вы случайно наткнетесь на корпус № 993 Эллингтонского аэропорта, обязательно загляните внутрь. Табличка на фасаде этого здания настолько нелепая и легко запоминающаяся, что ее использовали даже актеры труппы «Монти Пайтон» в скетче «Министерство глупых походок». Надпись на табличке гласит: «Офис пониженной гравитации». И хотя я знаю, что находится внутри, но не могу отказать себе в удовольствии закрыть на мгновение глаза и вообразить плавающие по воздуху кофеварки и разлетающихся, словно бумажные самолетики, секретарей. Или, что еще лучше, организацию, которая не занимается ничем серьезным.
   В действительности же офис пониженной гравитации курирует программы, в которых студенты и школьники соревнуются за право поучаствовать в исследовательском проекте НАСА в невесомости во время параболического полета на транспортном реактивном самолете «С-9»[18] корпорации «Макдоннел-Дуглас».
   Я немного опоздала, и инструктаж по технике безопасности уже начался. В списке я значусь как журналист от команды Университета науки и технологии штата Миссури, занимающейся изучением сварки в условиях невесомости и пониженной гравитации. (Термин «пониженная гравитация» употребляется для описания, скажем, притяжения на Луне, где эта сила составляет лишь шестую часть земной, или на Марсе – там гравитация в три раза слабее. НАСА, к слову сказать, уже давно мечтает о возможности сварки на Луне и на Марсе.)
   Инструктор по технике безопасности, высокая женщина с прямыми каштановыми волосами и в блузке для беременных, указывает пальцем на крыло самолета «С-9», который стоит в центре ангара, где мы и должны были встретиться. Она говорит об официально зафиксированных случаях того, как взрослых мужчин затягивало в пусковой механизм двигателя с расстояния почти в два метра[19]. Это же написано и в справочнике, правда, там авторы используют слово «заглотил», будто самолет сыграл в этих несчастных случаях свою зловещую роль.
   На стене позади инструктора висит какой-то инструмент с длинной ручкой, странно напоминающий багор китобоя, использовавшийся для разгона скоплений медуз вокруг корабля. На табличке написано, что это «крюк для тел». Этот инструмент, который применяется для спасения людей, попавших под воздействие электрического тока. Из-за напряжения в мышцах рук человек не может сам отцепиться от источника убивающего его электричества. Если попытаться оторвать его руками, можно и самому стать жертвой несчастного случая, ведь ваши руки тоже уже не разомкнутся. А данное приспособление сделано из материалов, которые не проводят электричество, и с его помощью вы сможете спасти несчастного, не прикасаясь к нему руками. На той же стене висит список вещей, которые могут заставить сработать автоматические разбрызгиватели противопожарной пены. (Однажды я видела видеозапись чего-то подобного: было похоже на пенную ванну для великанов.) Процесс сварки тоже значится в этом списке.
   Правил много. На полигон без средств защиты органов слуха выходить нельзя. Нельзя носить шлепанцы или сандалии. Запрещено галдеть.
   После экскурсии у меня сохранилась фотография «С-9», движущегося вверх по параболической траектории. Угол полета был настолько невероятным, что казалось, будто это ребенок играет в «самолетики». В тот момент все эти разговоры о противопожарной пене и закрытой обуви казались просто детским лепетом по сравнению с реальной опасностью полета на лайнере, который каким-то чудом выныривал из самоубийственного пике только затем, чтобы снова взмыть в воздух, взмыть так резко, что мотор просто затрясет от перенапряжения.
   Это сочетание крайностей – будничной паранойи на земле и лихого удальства в воздухе, – кажется, наилучшим образом отражает характер наших космических полетов. Здания НАСА буквально испещрены предупреждениями о «серьезных» опасностях. Везде только и видишь: не поскользнитесь, не оступитесь, не упадите. И когда я говорю «везде», поверьте мне, так оно и есть. Даже на бумаге в кабинках туалета рядом с кафетерием Центра космических исследований им. Джонсона можно прочитать: «Дамы, не бросайте меня на пол. Из-за меня вы можете поскользнуться, оступиться и упасть!» У входов в здание отдел безопасности установил специальные автоматы, раздающие пакеты для мокрых зонтов, чтобы пол всегда был сухим. Можно подумать, что НАСА буквально атакуют легионы безнадежно неуклюжих людей вроде мистера Бина, которые непременно поскользнутся и упадут там, где капнула вода с зонта. А в местах, где коридор поворачивает под прямым углом, печатными буквами написано: «Осторожно: резкий поворот».
   Хотя, возможно, именно такое пристальное внимание к маленьким неприятностям и помогает космическим агентствам справляться с поистине нешуточными угрозами взрыва, столкновения, пожара, разгерметизации. Как и война, космос подобен страшному монстру: он все равно возьмет свои жертвы, как бы хорошо вы ни подготовились ко встрече с ним. И если нам неподвластны погода или гравитация, мы можем хотя бы взять под контроль обувь наших посетителей или количество воды, которая упадет с их зонтов на наши полы.
   К чести НАСА надо сказать, что параболический полет всегда проходил у них без накладок. Предшественником «С-9» был самолет «КС-135», который красуется сегодня на постаменте перед зданием: три метра в высоту, похожая на «С-9» конструкция. Он совершил 58 тысяч полетов по параболической траектории без единого происшествия[20]. К слову сказать, в НАСА все принято было называть «происшествиями», правда, до тех пор, пока в один прекрасный день шаттл «Челленджер» не взорвался на высоте около 15 км над Атлантикой, что уже просто «происшествием» назвать никак нельзя.
   Уже шесть вечера. Студенты-инженеры ушли в ресторан без меня. Я купила немного еды на вынос и засела перед телевизором. Смотрела я канал НАСА. Дело в том, что я остановилась в отеле, расположенном буквально через дорогу от одного из зданий НАСА (где служащие с неподдельной гордостью произносили: «место для длительного пребывания при американском космодроме им. Джонсона»), и НАСА-ТВ был под первым номером. Я обожаю этот канал. Очень часто здесь показывают, что называется, «сырой» материал, только что отснятый на какой-нибудь космической станции и выпущенный в эфир. Просматривая подобные записи, можно на десять минут задуматься о солнечных батареях, послушать тишину космоса, побывать в Африке, на Атлантическом океане и Амазонке. Меня это расслабляет. Я слышала, что некоторые в НАСА считают канал скучноватым и даже были попытки сделать более яркую графику и программы, куда приходили бы знаменитые люди, но правды от этого, к счастью, меньше не стало.
   Сегодня завершилось строительство нового экспериментального лабораторного модуля Японии «Кибо». Вот кадры, сделанные уже после разреза ленточек и пресс-конференций: астронавты впервые входят в новый модуль. Они, как быки, выпущенные на арену, которые мечутся от неожиданно увеличившегося пространства. Я видела уже немало документальных репортажей НАСА, но такую импульсивность встретить можно крайне редко. Там был, к примеру, парень, который перевесился через перила и, держась только одной ногой, качался, словно лодка на якоре. Или можно было видеть, как вся команда выстроилась перед камерой в два ровных ряда и стала кое-как отвечать на вопросы прессы. И если бы не плавающий шнур микрофона да парящее на уровне подбородка колье одной астронавтки, можно было и забыть, что они находились в невесомости.
   Пока я смотрела, не отрываясь, телевизор, мои макароны окончательно остыли. Какой-то астронавт вытворяет такое, что можно подумать, будто на канале НАСА уже работают каскадеры. Карен Найберг отскакивает, как бильярдный шар на столе: стена, пол, стена, потолок. Ни на ком из астронавтов нет обуви – по полу ведь все равно ходить не приходится, а даже если и стать на пол, ничего страшного: он ведь чистый. Астронавт из Японии Акихико Хосиде кланяется в сторону открытого модуля и пропускает всех вперед. Когда же проход освобождается, он отталкивается и взлетает вверх с распростертыми в стороны руками, как настоящий супергерой. Я так делала только в мечтах. Сейчас я нахожусь в очень старом здании с высокими потолками и причудливой декоративной лепниной. И вот я отталкиваюсь от этой самой лепнины, скольжу по воздуху до противоположной стены, отталкиваюсь снова. Действительно, предвкушение радости, ощущение свободы от гравитации стоят любых опасностей параболического полета. Я заснула с ощущением, будто мне шесть лет и сегодня канун Рождества.
   Когда я на следующий день прибыла на полигон, моя команда уже вовсю готовилась к началу эксперимента по сварке на «С-9». Снаружи он выглядит как обычный реактивный лайнер, но только снаружи. Внутри он буквально выпотрошен: остались только шесть рядов сидений в хвостовой части. Аппарат для сварки представляет собой автоматическое приспособление в прозрачном ящике, который установили в контейнер с дверцами. Контейнер же поставили на тележку, которая напоминает «вагончик чудес» с арены цирка. Два студента и руководитель их проекта, стоя на коленях, пытаются закрепить тележку на полу. Если сделать это недостаточно хорошо, все измерения будут нарушены.
   Студентка Мишель Рэйдер объясняет суть проекта. Дело в том, что астронавтам нередко приходится проводить починки на космических станциях в условиях невесомости, но пока они вынуждены обходиться болтами и гайками, ведь искры и расплавленный металл сварки выглядят весьма небезопасно: одна капля такого металла при попадании на костюм астронавта вызовет его разгерметизацию. Использование робототехнологий могло бы стать решением проблемы, но прежде необходимо убедиться, что невесомость не повлияет на прочность сварки. Это студенты и пытаются выяснить.
   Неожиданно раздается хруст: один из студентов, пытаясь зафиксировать ножку тележки, сломал ее. Менеджер программы пониженной гравитации Доминик Дель Россо пристально смотрит на потасовку студентов. Голова его гладко выбрита, руки скрещены. Помните Юла Бринна в роли короля Сиама? А теперь представьте его в костюме для полетов, и получите Дель Россо, раздраженного и безучастного. «Что произошло?» – холодно спрашивает он.
   Тоненький голосок отвечает: «Мы э-э…»
   Кто-то подхватывает: «Прибор сломался».
   Члены команды отмечают, что ножки тележки делали не они, а человек из мастерской при их университете. Кто-то набирает его номер. Мужчина отвечает, что ничем помочь не может и сожалеет о случившемся. Да, вот именно сочувствия и ждали от него студенты. Дель Россо абсолютно все равно, кто виноват, а кто нет, и он просто указывает на выход: «Уберите все это».
   

notes

Примечания

1

   Однажды какой-то психиатр НАСА спросил у астронавта Майка Муллейна, какую эпитафию тот хотел бы видеть на своей могиле. Муллейн ответил: «Любящий супруг и преданный отец», хотя в действительности, как он в шутку признался в своей книге «На орбите», «я готов продать жену и детей в рабство за один полет в космос».

2

   Среди астронавтов, использующих свое положение для получения места в Сенате, и сенаторов, применяющих свое влияние для поднятия рейтинга за счет миссии НАСА, наберется практически сенатский кворум (Джон Гленн даже умудрился поработать в двух направлениях – вернувшись в космос в качестве 77-летнего сенатора). Но однажды такая уловка привела к совершенно неожиданным результатам, когда Джеф Бингаман победил бывшего астронавта, а позднее сенатора штата Нью-Мексико Харрисона Шмитта лозунгом: «А что он сделал для вас на Земле?»

3

   Это был десятичасовой перелет в Токио.

4

   Неделю назад я прочла неизданный черновой вариант устной истории, в которой слова типа «черт» были стерты, подобно данным досье ЦРУ. После того как Юджин Сернан, докладывая о чрезвычайной ситуации на «Аполлоне-10», несколько раз употребил бранную лексику, ректор Библейского колледжа в Майами написал письмо президенту Никсону с требованием публичного извинения. НАСА заставило Сернана поступить соответствующим образом. Последнее, что сказал Сернан, было: «Что за хрень собачья».

5

   Что является довольно частой проблемой американо-русского сотрудничества. Психолог НАСА Эл Холланд рассказал однажды историю о том, как ехал по Москве в набитом русскими автомобиле во время работы над программой станции «Мир». Когда машина стала сбрасывать скорость и остановилась, кто-то из сидящих сзади спросил, что там происходит. Холланд решил воспользоваться случаем и употребить недавно выученное слово пробка, но немного ошибся и сказал попка.

6

   Неужели она так и делала? Производивший арест офицер Уильям Бектон написал в рапорте, что обнаружил в машине Лайзы Новак мешок для мусора с двумя подгузниками. «Я спросил миссис Новак, зачем ей нужны подгузники. Она ответила, что не любит останавливаться по дороге и искать туалет, поэтому писает прямо в подгузники». Примерно то же самое приходится делать и астронавтам: нельзя просто так взять и вернуться с космической «прогулки», вот и приходится носить памперсы под скафандром.
   Позднее Новак отказалась от своих прежних показаний. Теперь она утверждает, что в ее семье начали пользоваться подгузниками два года назад после эвакуации из Хьюстона из-за урагана «Рита». На месте Новак я бы беспокоилась не столько о подгузниках, сколько о ноже, стальной клюшке, пневматическом ружье, перчатках, резиновых трубах и большом пластиковом мешке для мусора, которые также были обнаружены в машине. Вот тут бы я, наверное, описалась.

7

   А еще чтобы сохранить хорошее зрение. Если вы видите не дальше чем на пару метров, причиной тому может быть так называемый аккомодативный спазм мускулов, которые сжимают линзу для ближнего зрения. Подводная миопия является достаточным основанием для запрета на дальнейшие погружения в течение 1–3 дней после выхода на сушу – и тому есть ряд причин.

8

   Если растения окажутся съедобными, конфликта практически не избежать. Астронавты скучают по свежей еде так же сильно, как и по природе. В дневнике космонавта Валентина Лебедева есть запись о том, как в качестве эксперимента на борту станции «Салют-7» был взят пучок луковиц – нужно было проверить возможность роста растений в невесомости. «Разгружая корабль, мы нашли немного ржаного хлеба и нож. Съели чуток хлеба. Затем заметили луковицы, которые должны были посадить, и съели их в один присест, с хлебом и солью. Было о-очень вкусно. Через некоторое время биологи спросили нас о тех луковицах. „Растут потихоньку“, – ответили мы… „Они уже пустили ростки?“ – „Конечно“, – без малейшего колебания ответили мы снова. В Центре управления все очень оживились: никогда прежде лук в космосе не рос! Тогда мы попросили лично переговорить с руководителем биологической группы. „Ради всего святого, – сказали мы, – не расстраивайтесь, но мы съели тот лук“.

9

   Юрий Гагарин восхищался ракетным гением Сергея Коралева, хотя и не в том, что касалось еды в тюбиках. После крушения боевого реактивного самолета, когда и погиб Гагарин, был найден его бумажник с единственной фотографией внутри (сегодня и фотография и бумажник выставлены в музее Звездного городка). На этом фото был изображен Королев, а не жена, не ребенок Гагарина и не мать, которую он так обожал. И даже не Джина Лоллобриджида. «Однажды она даже поцеловала его!» – воскликнула наша чересчур эмоциональная гид Елена, обмахиваясь пластиковым веером, словно отгоняя охватившие ее переживания.

10

   Каждый вид перемещения имеет свои особые психические отклонения. Эскимоса-охотника, плавающего в одиночестве по тихой прозрачной воде, например, может охватить «страх каяка» – иллюзия, будто его лодка тонет, или что ее передняя часть погружается в воду, или же наоборот – поднимается над водой. В «Предварительном отчете о распространении страха каяка среди эскимосов Западной Гренландии» говорилось и о причинах суицидов эскимосов, а также отмечался тот факт, что четверо из 50 покончивших жизнь самоубийством эскимосов были пожилыми людьми и они просто «лишили себя жизни из-за ощущения своей бесполезности и никчемности». Но в отчете ничего не говорилось о том, выбрасывались ли они сами на плывущие льдины, как нам иногда рассказывают, и можно ли как-то предугадать такое поведение.

11

   Единственным возможным способом было прикрепить ее к шлему, как поступают со съестными батончиками. Эти батончики сделаны из мякоти вяленых фруктов и прикреплены к шлему таким образом, что астронавт может просто наклонить голову вниз и откусить. Или, как сказал Крис Хэдфилд, наклонить голову и выдавить себе все на лицо. Фруктовые батончики расположены рядом с тюбиками для напитков, которые, как правило, протекают и превращают «фрукты» в липкую массу. «Так что мы просто перестали есть их», – сказал Хэдфилд.

12

   На одном веб-сайте, посвященном советам, как справиться с той или иной фобией, есть очень обнадеживающая фраза: «Если вы не собираетесь лететь в космос. астрофобия, скорее всего, не доставит вам каких бы то ни было серьезных неудобств в жизни».

13

   В нашей стране принято обозначение «Фау-2».

14

   Сделать это можно при помощи гравиметра. Если пройти с таким гравиметром по участку земли с плотными породами, можно воочию убедиться, что сила гравитации там увеличивается. (Колебания плотности Земли изменяют силу ее гравитации до степени, позволяющей отклонить ракету от намеченной траектории примерно на полтора километра; гравитационная карта нашей планеты даже считалась одним из самых засекреченных документов времен холодной войны.) Однако данный эффект не действует, если плотной породой является гора и вы находитесь на высоте в 6–8 километров над средней поверхностью Земли. Если хотите, можете сами в этом убедиться: возьмите свои обычные напольные весы, поднимитесь на вершину Эвереста и встаньте на них. Вы увидите, что вес ваш остался практически неизменным, за исключением, пожалуй, мозгов, которые вы, по всей видимости, захватить не догадались.

15

   Или мешок для мусора с космической станции, или даже фирменный шпатель НАСА. Когда астронавты выбрасывают что бы то ни было в космос, они превращают это в спутник Земли, и у того уходят недели и даже месяцы на то, чтобы затормозиться и упасть с орбиты. Термин «спутник» применяется к любому объекту, движущемуся по орбите вокруг планеты. Тот самый шпатель используется для ремонта наружной части шаттла в случае повреждений, наносимых космическим мусором, который также движется по орбите Земли. Однако волноваться по поводу смерти от нечаянно упавшего с неба шпателя или останков ЛСД-гуру доктора Лири не нужно: подобные вещи сгорают сразу, как только возвращаются в атмосферу. (Доктор Лири был рекремирован в 2003 году.)

16

   Чтобы вдохновить будущие поколения на продолжение борьбы с гравитацией, Бабсон распорядился установить специальные монументы в тринадцати крупнейших вузах страны. Один из так называемых антигравитационных камней поставили в колледже Коулби. Надпись на нем гласила: «В напоминание студентам о приближении благословенного дня, когда будет изобретен полуизолятор и гравитация покорится человеку, а самолеты перестанут падать». Эта надпись действительно вдохновила студентов, но совсем не так, как рассчитывал на это Бабсон: защитники гравитации начали пинать «антигравитационный камень» так часто, что руководство колледжа вынуждено было переставить его в другое место. Кроме камней, Бабсон оставил колледжам и определенные суммы денег, но не уточнил, что пойти они должны на исследования в области антигравитации. Не горя желанием тратить деньги невесть на что, руководство колледжа Коулби построило за их счет эстакаду, соединяющую два корпуса научного центра. «По крайней мере, деньги ушли на нечто неземное», – прокомментировал представитель колледжа.

17

   Система управления ракетами V-2 была крайне ненадежна. В мае 1947 года одна из этих ракет была запущена с испытательного полигона Уайт-Сандс, но вместо севера полетела на юг. В итоге она приземлилась в 5 километрах от мексиканского города Хуарес. Мексиканское правительство довольно спокойно отреагировало на это событие. Генерал Энрике Диас Гонсалес и генеральный консул Рауль Михель встретились с представителями Соединенных Штатов Америки, которые принесли извинения за произошедшее и пригласили генерала и генерального консула лично присутствовать при следующем запуске ракеты с полигона Уайт-Сандс. Гражданское население Мексики также не выразило какого бы то ни было серьезного недовольства по этому поводу. Заголовок газеты «Эль Пасо Таймс» гласил: «Ракетный взрыв сорвал праздник весны», а ниже отмечалось, что «многие даже подумали, будто взрыв был пушечный и возвещал о начале праздника».

18

   Буквально несколько месяцев спустя я посетила одно из таких мероприятий. Полеты проходили под эгидой корпорации «Зиро Джи» («Нулевая тяжесть»), которая использует самолеты «Боинг-727». Многие называют эту марку «рвотной кометой», что НАСА очень не нравится. Поэтому нас вежливо попросили называть ее «чудом невесомости» (отчего тошнить стало еще сильнее).

19

   Как-то я упомянула об этом в разговоре с охранником авиакомпании «Oregon Air». Он ответил, что такая же история приключилась с одним его знакомым: «Я видел фотографии, – сказал он мне, наклонившись вперед на стуле, – парень просто вытек с другой стороны». Если вы наберете в Google «повреждения, причиненные человеку посторонними предметами», то найдете видео, на котором какого-то молодого пилота буквально затягивает в истребитель «А-6» и по всему самолету разлетается поток искр, которые летчика, однако, не задевают. А потом появляется этот же парень, живой, но, правда, с перевязанной головой. Один авиационный врач объяснил мне, что единственный способ выжить в такой ситуации состоит в том, чтобы бросить вперед себя что-нибудь вроде фонарика или гаечного ключа. Что бы это ни было, оно будет раздроблено на мелкие кусочки, но остановит мотор прежде, чем в него попадет ваша голова. Один сайт даже советует приобрести специальный ремешок для очков, чтобы их тоже не засосало. Еще на сайте говорится о том, что сила тяги мотора настолько велика, что он даже может вырвать глаза. Правда, здесь они уже никаких защитных средств не предлагают.

20

   Если бы такое «происшествие» и случилось бы, его обозначили бы типом А, поскольку оно, скорее всего, оказалось бы сопряжено с «повреждениями или болезнями с последующим летальным исходом». А происшествие в обычном значении этого слова, вроде мокрого пола, на котором может кто-нибудь поскользнуться, вообще происшествием не считается. Это – опасная ситуация. У НАСА даже есть особый бланк отчетности по таким ситуациям: форма JSC1257.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать