Назад

Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Римское право: Учебное пособие

   В издании подробно освещены вопросы дисциплины «Римское право». Учебное пособие написано в соответствии с государственным образовательным стандартом и наряду с теоретическим материалом включает примеры правотворчества и исполнения судейских обязанностей правителями Рима, а также живое право Рима, взятые из рассказов античных, прежде всего римских, авторов, приведено множество реальных жизненных ситуаций, которые оцениваются с точки зрения права.
   Учебное пособие предназначено для студентов всех форм обучения, изучающих курс римского права по специальностям 030501 «Юриспруденция» и 080703 «Налоги и налогообложение»; оно может быть использовано для подготовки к семинарам и сдачи экзаменов.


Морев Михаил Павлович Римское право: Учебное пособие

   Nulla via est ad jus civile modernum sine jure romano privato!
   Ad repetendum studiose adjuvandi gratia scriptum est.
   Только мертвые языки обретают бессмертие.
Антуан де Ривароль

Предисловие к изданию

   Римское право относится к числу важнейших дисциплин в структуре профессиональной подготовки юриста. Значимость данного предмета объясняется универсальностью норм, выработанных в римском праве за его тысячелетнюю историю и воспринятых повсеместно, где господствовали рыночные отношения, основанные на частной собственности. Изучение основ данного предмета предполагает ознакомление с институтами римского частного и публичного права.
   Для наглядности в данное пособие включены примеры правотворчества и исполнения судейских обязанностей правителями Рима, а также живое право Рима, взятые из рассказов античных, прежде всего римских, авторов. Это является совершенно новым элементом в структуре учебного пособия: фактически ни один из авторов прошлого и настоящего не включал в свой учебник примеры из римской действительности, что уменьшало полноту восприятия правового материала. Автор же, используя полученные им знания по римской истории и древним языкам, счел нужным привести множество реальных жизненных ситуаций, которые оцениваются с точки зрения права.
   Настоящее учебное пособие предназначено для студентов всех форм обучения, изучающих курс римского права, в том числе по специальностям «Юриспруденция» и «Налоги и налогообложение». Учебное пособие может быть использовано для подготовки к семинарам и сдачи экзаменов.

ВведениеЗНАЧЕНИЕ РИМСКОГО ПРАВА ПРИ ПОДГОТОВКЕ ЮРИСТА

   Римское право – вот чего нам не привила наша история. А вне правового пути нас ждет политическая, а вместе и культурная смерть.
   С.Н. Булгаков. «Пир богов»
   До сих пор нельзя познать права вообще, не зная римского права.
   Он же
   Без римского права если не юридическое вообще, то уж, во всяком случае, цивилистическое образование немыслимо
   Д.Д. Гримм
   Римское право относится к числу важнейших дисциплин в структуре профессиональной подготовки юриста. «Юрист должен быть не только судьей и применителем права, а зачастую и творцом права, законодателем, хотя бы и не в формальном смысле. На его плечи сплошь и рядом возлагается обязанность выработать новую норму для вновь народившихся отношений, изменить старую соответственно изменившимся условиям жизни, а иногда пересмотреть и создать заново целый гражданский уклад, целый гражданский кодекс. Даже если он и не призван к непосредственной деятельности подобного рода, он все-таки чувствует на себе гражданский долг всеми доступными ему способами – словом, печатью и пр. – влиять на улучшение и совершенствование своего права»[1].
   ;Значимость данного предмета объясняется универсальностью норм, выработанных в римском праве за его тысячелетнюю историю и воспринятых повсеместно, где господствовали рыночные отношения, основанные на частной собственности.
   Изучение основ данного предмета предполагает ознакомление с институтами римского частного и публичного права в той форме, в какой они дошли до нас в источниках и в трудах комментаторов средневековой Европы. Материалы лекций дают также сведения о развитии тех или иных институтов и норм данного права, об их прямом или косвенном влиянии на становление родственных им институтов в тогдашнем, древнем, праве других народов и в современных правовых системах. «Гражданским правом называлось в истории европейской юриспруденции поочередно и одно римское право, в противоположность праву новых народов, и общее гражданское право, в противоположность особенному, местному или исключительному праву. И лишь после того, как процесс рецепции римского права в Западной Европе обнаружил непригодность к условиям жизни новых народов римского публичного права, направив все внимание европейских юристов на одно римское частное право, выражение „гражданское право“ стало употребляться в современном смысле противоположения его публичному праву. В этом смысле гражданское право называют также „частным“ (jus privatum, Privatrecht) и различают в этом последнем, невзирая на его единство, три самостоятельные части: гражданское право в собственном смысле, торговое право вместе с промышленным и некоторыми другими специальными отраслями частного права и, наконец, гражданское судопроизводство, или гражданский процесс. Противоположение того и другого есть противоположение материального и процессуального права. Бентам называл первое из них „субстантивным“, а второе – „адъективным“, или дополнительным, правом, служащим санкцией первого. Без этой санкции материальное право, как бы совершенно оно ни было, значило бы немного: оно имело бы дело с правом только в его потенциальном состоянии, в состоянии покоя и условиях его возникновения, продолжения и прекращения. Напротив, процессуальное право занимается правом в его деятельном состоянии, в его практическом осуществлении, и так как право именно в этом состоянии служит более всего интересам жизни, то огромное значение гражданского судопроизводства как для практики жизни, так и для самого материального гражданского права не может быть предметом сомнения. Оно представляет собой не что иное, как судебную форму гражданского права, и слагается из норм, определяющих действия и существующих органов его защиты, и лиц, которые, обращаясь к этой защите, находят в ней необходимые гарантии своих прав. Отсюда уже видно, в какой тесной связи находится материальное гражданское право с процессуальным: первое без второго утратило бы свои гарантии, а второе без первого было бы лишено масштаба и обращено в форму без содержания. Гражданское судопроизводство считают часто только главой из книги гражданского права, и вот почему: и после выделения этой главы из общего содержания книги, выделения которого мы даже не наблюдаем ни в римском праве, ни в юриспруденции других народов за весьма продолжительный период ее деятельности, – все современные кодексы гражданского права заключают в себе множество норм процессуального права, как и процессуальные кодексы содержат немало норм, имеющих прямое отношение к материальному праву»[2].
   Необходимо иметь в виду, что при разработке гражданского законодательства Франции и Германии XIX в. был использован богатый правовой материал, доставшийся Европе от Древнего Рима[3]. Правовые системы этих стран образуют в настоящее время континентальную систему права, на которую была и остается сориентированной и российская правовая система. Современный будущий юрист как специалист в одной или нескольких отраслях права, который не знает или не изучал историю государства и права зарубежных стран, должно быть, выработал у себя достаточно устойчивое, нигилистическое отношение к правовому наследию древности. Знакомство с историей отечественного государства и права во многом способствует этому. Он может знать или не знать в точности формулировок всех статей ныне действующих ГК, ГПК, АПК, УК, УПК: знать в полном объеме все содержание этих кодексов довольно непросто, и в памяти остаются со временем лишь отдельные положения статей (если практика не подстегивает стремление изучить все их содержание). Такое нигилистическое отношение к праву и всему, что с ним связано, к сожалению, во многом сохраняется в нашем обществе до сегодняшнего дня, поскольку имеет многовековые корни[4]. Рассказ о причинах этого занял бы целую книгу[5]. Несомненно одно: право в нашей стране долгое время было во многом верхушечным явлением (учитывая преобладание сельского населения и неразвитость внутреннего рынка); наибольшее распространение оно имело в городах, в то время как в сельской местности сохранялись многовековые нормы обычного права.
   В разные эпохи исследования римского общества и права ученые и публицисты справедливо обращали внимание на то, что право Рима – это право сильного, право победителя, что рабство считалось нормальным, но столь же и позорным, явлением, а само государство в лице императоров и чиновников беспощадно грабило и разоряло завоеванные территории, взимая непомерные налоги с их населения. Не стоит забывать и о том, сколько сотен тысяч жизней было принесено на алтарь римских побед, сколько загублено на арене цирков и амфитеатров, в тюрьмах и на крестах[6]. Выдающийся российский правовед-романист С.А. Муромцев совершенно верно определял характер римского права: «Римское гражданское право, в его развитом виде, проникнуто идеей почти неограниченного личного господства. Начало частной собственности и свободы договора проводятся резко, можно сказать – бездушно. Это право было назначено для относительно небольшого круга достаточных граждан. Эгоизм маскировался в этом обществе в форму холодного признания всеобщей равноправности; предположение всеобщего социального и экономического равенства проходило через все главные юридические определения»[7]. В 1896 г. И.А. Покровский дал следующий концептуальный обзор истории Древнего Рима до наступления в нем эпохи Империи: «...Римляне, быть может, более, чем какой-либо другой народ, были проникнуты чувством индивидуальным; им казалось, без сомнения, так же, как и нам, совершенно естественным стремление каждого быть юридически вполне свободным распорядителем своего имущества и своего труда. И вот – мало-помалу под влиянием этого стремления распадаются связи общинные, родовые, семейные; падают всякие ограничения относительно распоряжения недвижимостью, устанавливается полная свобода договоров. Процесс совершенно естественный. Но вот к этому естественному процессу привходят другие – по историческим законам не менее естественные обстоятельства, – и в результате их совместного действия к концу республики происходит то, что земли сосредоточиваются в руках немногих капиталистов; средние и мелкие землевладельцы совершенно исчезают в Италии, а вместо них в Риме появляется неслыханная масса голодного, беспочвенного и распущенного пролетариата, не имеющего ни твердых политических интересов, ни ясного государственного смысла. А между тем, именно этот народ и является вершителем судеб полумира, потому что он составляет подавляющую массу в римском народном собрании. Понятно, что при таком шатком основании блестящей Римской республике суждено было только погибнуть. Было бы очень печально, если бы подобные уроки истории прошли для нас бесплодно, не научивши нас ничему»[8]. И все же римским юристам удалось создать грандиозную систему норм и принципов права, которая позволила поддерживать и развивать международную торговлю и обеспечила почти на 500 лет pax romana in orbe terrarum. Нарушение законов было в Риме постоянной практикой, но выросшее из них римское право стало одним из высших достижений европейской культуры, которое до сих пор образует основу правовой системы большинства стран[9]. Идея римского мира (pax romana) становится с этих пор девизом римского владычества. Ее возвеличивает Плиний, ее прославляет Плутарх, называя Рим «якорем, который навсегда приютил в гавани мир, долго обуреваемый и блуждавший без кормчего». Сравнивая власть Рима с цементом, греческий моралист видит значение Рима в том, что он организовал общечеловеческое общество среди ожесточенной борьбы людей и народов. Этой же идее римского мира дал официальное выражение император Траян в надписи на храме, воздвигнутом им на Евфрате, когда до этой реки была вновь отодвинута граница империи. Но значение Рима скоро поднялось еще выше. Водворяя среди народов мир, Рим призывал их к гражданскому порядку и благам цивилизации, предоставляя им широкий простор и не насилуя их индивидуальности, он властвовал, по словам поэта, «не оружием только, а законами». Мало того, он призывал постепенно все народы к участию во власти. Важность изучения римского частного права для современного юриста трудно переоценить; оно учить мыслить фундаментальными категориями цивилистики, дает сложную, но органически стройную картину для любой правовой ситуации.

Глава 1
ПРЕДМЕТ, СИСТЕМА И ИСТОЧНИКИ РИМСКОГО ПРАВА

   Нет более верного признака дурного устройства городов, чем обилие в них юристов и врачей.
Платон
   Кто идет следом, всегда должен отставать.
Квинтиллиан. «Воспитание оратора». X. 2

1. Понятие римского права, его сферы и отрасли

   Правосудие и справедливость в понимании римлян означали не только выполнение предписаний норм права в повседневной жизни, но также и почитание самого олицетворения справедливости и правосудия. В Риме во времена императора Тиберия эти понятия были обожествлены в образе богини Юстиции; еще раньше ей был воздвигнут храм и придан штат жрецов. Это говорит о том необыкновенном уважении, которым были окружены сами принципы права вообще в их повседневном бытовом восприятии[10]. Юлиан определял право как установление обычаев: «Et hoc est jus, quod dicitur moribus constitutum». Сам термин jus в римской правовой науке имел множество оттенков значения, об особенностях которых будет рассказано ниже. Юлий Павел понимал его так: «Слово „право“ употребляется в нескольких смыслах: во-первых, „право“ означает то, что всегда является справедливым и добрым, – каково естественное право. В другом смысле „право“ – это то, что полезно всем или многим в каждом государстве, – каково цивильное право. Не менее правильно в нашем государстве „правом“ называется „jus honorarium“. Говорится, что претор выносит решение, даже если он решает несправедливо; это (слово) относится не к тому, что претор сделал, но к тому, что ему надлежит сделать. В другом смысле „право“ означает то место, в котором выносится решение; здесь название переносится с того, что делается, на то, где это делается» (D. I. 1.11).
   Понятие «римское право» включает в себя, с одной стороны, национальную правовую систему самого Рима и его провинций, а с другой – саму науку, изучающую эту правовую систему. «Чистым римским правом» в юридическом смысле называется то право, которое существовало в Римском государстве на протяжении его истории и на закате античной истории было кодифицировано императором Юстинианом, а под «современным римским правом» понимается римское право периода его рецепции в Западной Европе, когда оно опять стало применяться для регулирования общественных отношений в период зарождения капитализма в Новое время. В этот период оно было отчасти изменено и модернизировано в соответствии с потребностями новой эпохи. В противоположность «чистому римскому праву» римское право периода рецепции часто именуют «пандектным»[11].
   Современное правоведение и наука римского права относят к публичному как первоначальному все право, установленное государством и обязательное для всех: конституционное, административное, финансовое, уголовное (crimina tanta!), процессуальное (judicia publica, atque partim privata), культовое и международное[12].
   Соответственно к объектам регулирования частного права относились те сферы жизни римского общества, в которых субъектами права выступали лица, объектами же – вещи или правоотношения между лицами. К нему относились: status personarum, matrimonium, jura in re (quoque aliena), obligationes ((quasi)contractus, pacta, (quasi)delicta), successio bonorum (hereditas), judicia privata (до эпохи империи). Предписания частного права, которыми стороны регулировали свои отношения, назывались jus dispositivum; регламентация же имущественных прав государства по отношению к частным лицам получила название jus populi. «Внешним объединяющим все эти отношения моментом явился особый порядок защиты их – защита в порядке гражданского суда, по инициативе самих заинтересованных лиц. Все эти отношения в силу традиции продолжали именоваться отношениями гражданского права (а субъективные права, соответствующие им, частными субъективными правами) уже независимо от того, кто являлся субъектом этих отношений, частные ли лица, те или иные корпорации и учреждения или само государство в смысле фиска»[13].
   Цицерон подчеркивал, что содружество людей – «...это такое, в котором надо соблюдать общность всего того, что природа произвела на потребу всем людям, дабы то, что определено законами и гражданским правом, соблюдалось это было установлено самими законами» (De offic. I. 16.51). Папиниан совершенно четко указал на отличие этих двух сфер права: «Jus publicum privatorum pactis mutari non potest» (публичное право не может изменяться соглашениями частных лиц). Эту идею поддерживали и другие юристы: «Conventio privatorum non potest publico jure derogare» (соглашение частных лиц не может умалять публичное право). «Pacta privata juri publico derogare non possunt» (частные договоры не могут умалять действия публичного закона). «Pactis privatorum juri publico non derogatur» (частные договоры не умаляют публичное право). «Privata conventio juri publico nihil derogat». «Contemplationae publicae utilitatis privatorum commoda praeferuntur» (Paulus). «Обособление друг от друга публичного и гражданского права не завершилось вполне и в настоящее время, хотя оно началось уже в средневековых городах при сильном влиянии римского права, которое вступило, можно сказать, в историю со знаменем этого обособления и сделало из него один из бессмертных титулов своего мирового значения... Двухчленное деление права на гражданское и публичное есть со времени рецепции римского права факт, с которым необходимо считаться. Это деление лежит теперь в основании системы права всего европейского континента и имеет то практическое значение, что осуществление гражданского права ставится в зависимость, как это нам уже известно, от усмотрения управомоченного лица, могущего, следовательно, и отказаться от такого осуществления, тогда как о публичном праве приходится сказать как раз противоположное (jus publicum privatorum pactis mutari non potest)»[14].

2. Система римского частного права

   Сама система римского частного права исторически складывалась и развивалась как синтез 3 подсистем: jus civile, jus honorarium, jus gentium. Трехчастность эту подчеркивал и Ульпиан: «Jus privatum tripertitum est: collectum etenim est ex naturalibus praeceptis aut gentium aut civilibus» (D. I. 1.1.2). (Естественное право здесь не рассматривается подробно. Цицерон так писал о нем: «Разум природы… есть закон божеский и человеческий» (De offic. III. 5.23). Древнейшим пластом в этой триаде было цивильное, или, как его называли сами римляне, квиритское право (jus Quirit(i)um).
   Оно было исконным правом самих римских граждан-квиритов и включало в себя совокупность обычаев (нравов предков, или mores majorum), созданных многовековой практикой и истолковывавшихся жрецами-понтификами, а также первые законы царей Рима. Ульпиан так разделял компоненты частного права Рима: «Цивильное право не отделяется всецело от естественного права или от права народов и не во всем придерживается его; если мы что-либо прибавляем к общему праву или что-нибудь из него исключаем, то мы создаем собственное, т.е. цивильное право [Это наше право состоит или из писаного, или из неписаного]» (D. I. 1.6). Эти нормы неписаного, устного права (jus non scriptum) охватывали собой практически все отношения, возникавшие между римскими гражданами: семейные, родственные (между супругами, родителями и детьми, старшими и младшими), вещно-личные, обязательственные (в том числе ответственность за все правонарушения), наследственные, культовые. Нормы этого древнего права относились только к римским гражданам[15].
   Во всех своих существенных чертах римское квиритское право было сходно с правом других народов, которые стояли на той же ступени развития, как римляне эпохи господства Законов XII таблиц, и которые жили в условиях, подобных условиям римской политической и юридической жизни этой эпохи. Сравнительно-историческое исследование открывает в этом случае сходства не только в основных началах, но нередко в самых подробностях, и потому было бы непростительной ошибкой признавать в квиритском праве какое-то исключительное достояние римской истории. В историческом отношении учреждения квиритского права были родственны учреждениям, которые существовали у других народов. Однако в глазах самих римлян это отношение представлялось в ином виде. В Риме указанные учреждения были основаны на местных законах и защищались местным судом[16].
   Необходимо иметь в виду, что в те времена (архаическое право) торговые и межличностные отношения римлян с их ближними и дальними соседями только устанавливались; торговля и военные действия как способы общения сменяли друг друга. Как следствие, римляне с недоверием относились к чужеземцам; своих ближних соседей они называли перегринами (homo per agrem – «человек (живущий) через поле»). Принятию их в состав римской гражданской общины мешали экономические, политические и религиозные соображения: римское гражданство, как и таковое повсеместно в полисной структуре Античности, было тесно связано с обладанием землей на правах личного владения при сохранении верховного права собственности за всей общиной (ager publicus), а также с причастностью к культу местных богов-покровителей данного поселения. Любой представитель не своего племени или народа воспринимался как чужак, с которым можно было поступить как угодно, вплоть до лишения его жизни. Цицерон объясняет для своего сына изменение понятия чужака в римском обществе: «Ведь в древности гостем (hostis) называли того, кого мы теперь называем чужеземцем. В XII Таблицах говорится: „…Или день, назначенный для слушания дела с гостем“, а также “по отношению к гостю право заявлять притязания имеет вечную силу”» (De offic. I. 12.37)[17].
   В первые моменты становления международной торговли не существовало постоянного и непрерывного обмена товаров; лишь временами устраивались ярмарки на нейтральной земле под сенью храмов и покровительством божеств. Меновые сделки совершались и осуществлялись одноразово, не оставляя после себя последствий в форме длящихся обязательств; продажа в кредит не была известна. Не существовало также гражданской власти, которая разрешала бы столкновения торгующих. Отношения регулировались обычаем, который развивался по мере расширения торгового дела и обладал устойчивостью, будучи освященным религией. Когда же дело доходило до больших столкновений, то война служила естественным средством их разрешения[18]. По мере установления и расширения всего спектра соседских отношений между римлянами и другими племенами и народами обоюдная враждебность стала уступать место мирным отношениям, что приводило к оживлению торговли, появлению смешанных браков. Появилась потребность, а затем и возможность правового регулирования этих отношений.
   «Цивильное право – право формальное; его сделки отличались торжественностью и тяжеловесностью, не подходящими для живого торгового оборота; в этих сделках соединялись вместе такие акты, которые теперь было удобнее разделить (например, в манципации соединялись вместе купля-продажа и передача вещи); цивильное право не знало многих институтов, существенно необходимых в торговой жизни: представительство, наем, товарищество, страхование, осложнение договоров сроком, условием и т.п. были ему еще или вовсе не известны или же зарождались в форме неполной и неудовлетворительной»[19]. Естественно, что у каждого из соседей римлян была своя, в чем-то неповторимая, правовая система: греки, карфагеняне, иудеи, жители других средиземноморских государств к тому времени уже успели создать и развивали их. Вступая в торговые и личные отношения с представителями этих народов, римляне пытались найти в их правовых системах те нормы права, что облегчили бы им развитие этих отношений, а также использовать нормы своего, квиритского, права. Эти функции согласования и облегчения взяли на себя преторы по делам иностранцев (praetor peregrinus). Результатом их деятельности стало создание особой области римского права – «jus gentium est, quo gentes humanae utuntur» (Ulpianus). По содержанию оно было имущественным, по способу создания – процессуальным, а по персоне создателей – преторским, поскольку оно разбирало имущественные и обязательственные споры между римскими гражданами и перегринами. Главной целью этих новых норм была защита интересов римлян в юридически значимых сношениях с перегринами. По своему содержанию оно стало правом вселенской (всесветской) коммерции. Его принципы и институты не содержали такого формализма и ритуальности, как нормы квиритского права. Для него характерны были неформальность, письменные договоры, выделение из намерений сторон их подлинной воли, взаимного доверия и, главное, равенства прав и обязанностей сторон; простота судебного разбирательства (judicium per formulas), проходившего перед третейскими судьями (recuperatores). «Оживленный оборот с иностранцами расшевелил мысль юриста. Из этого оборота перешли в Рим новые вышеприведенные формы договора: стипуляция – из Лациума, mutuum – из Сицилии, codices – из Греции»[20].
   Само это новое право имело решающее значение для судеб исконного цивильного права, ибо в результате их взаимопроникновения новое право смогло стать действительно всесветским, не знавшим ни национальностей, ни границ, признававшее только наличие у субъекта свободной воли, доброй совести, денежных средств, личных способностей (ума, таланта, профнавыков) и желания получить выгоду от установившихся связей с римлянином[21]. Расцвет римского права приходится на эпоху ранней Римской империи (конец I в. до н. э. – начало III в. н. э.) с характерными для нее политической и социальной стабильностью, высоким уровнем урбанизации и товарно-денежных отношений. При этом происходила обоюдная рецепция правовых норм: ex jure gentium infra jus civile – применение материально– и процессуально-правовых положений в спорах между римскими гражданами, и наоборот – упрощение стипуляции для нужд международной торговли. Цивильные иски применялись к перегринам посредством фикции, которая включалась в формулу иска: «Si civis romanus esset», т.е. судье предписывалось отнестись к перегрину так же, как если бы он был римским гражданином. Если бы не jus gentium, цивильному праву Рима была бы уготована судьба правовых систем многих покоренных государств прошлого, когда вслед за прекращением существования самого этого государства уходила в небытие и его национальная правовая система. Этого не произошло с римским частным правом. Ведь если бы не его связующая роль, функция и миссия, то созданная Римом мировая держава гораздо быстрее распалась бы и стала жертвой нападения враждебных соседей. Благодаря своей универсальности римское право смогло обеспечить бурное развитие торговли как в Средиземноморье, так и в сопредельных землях. За 5 столетий романизации провинций нормы этого права стали в них явлением повседневным и устойчивым, что облегчило впоследствии перенятие его норм варварскими королевствами Западной Европы в Средние века.
   Функцию внутреннего развития римского права на основе улучшения цивильного взяли на себя городские преторы; созданное ими право получило название jus honorarium (sive praetorium). Оно внедрялось в практику судебными магистратами, в том числе курульными эдилами и наместниками провинций. О его сущности и предназначении замечательно сказал впоследствии Папиниан: «Преторское право – то, что ввели преторы ради помощи или дополнения или исправления цивильного права, названное так вследствие полезности (выгоды) преторов» (D. I. 1.7). Он же объяснил происхождение самого этого названия: «[Jus praetorum] honorarium dicitur, ad honorem praetorum sic nominatum». Этой цели преторы достигали с помощью новых процессуальных средств: иска и возражения на него (actio и exceptio), восстановления в исходное состояние (in integrum restitutio), запрета совершения действий (interdictum).
   Преторское право охватывало всю область гражданского права, как материального, так и процессуального. Оно должно было развивать его так, чтобы оно отвечало менявшимся потребностям жизни, при этом не подменять цивильное право и не противопоставляться ему. По своему методу оно развивало jus gentium, по своему содержанию было творением правовой науки, а по практическому значению оно превосходило цивильное право, служа ему своеобразным локомотивом. Именно благодаря творческому гению сотен римских преторов им удалось поднять на небывалую высоту уровень развития и практической применимости норм некогда замкнутого и консервативного цивильного права и обеспечить этой новой синтетической системе небывалую живучесть и приспосабливаемость даже после гибели Римского государства.

3. Источники римского (частного) права

   Более возмутительно, когда в государстве, чьим оплотом являются законы, от них отступают. Ведь законы – опора того высокого положения, которым мы пользуемся в государстве, основы свободы, источник правосудия; разум, душа, мудрость и смысл государства сосредоточены в законах... Слуги законов – должностные лица, толкователи законов – судьи. Наконец, рабы законов – все мы, именно благодаря этому мы можем быть свободны... Мы всеми своими преимуществами, правами, свободой, наконец, благополучием обязаны законам.
Цицерон «В защиту Авла Клуенция Габита»
(LIII.146, LVII. 155)
   Рассказ об источниках римского частного права следует предварить сведениями о периодизации его истории. Особенностью развития римского частного права является его некоторое «отставание» от эволюции римской государственности. В связи с этим вначале о периодизации истории последней. За 12 веков своего развития Рим прошел путь от маленькой земледельческой общины на берегах реки Тибр до мировой средиземноморской державы с населением до 64 млн человек.
   Историю Римского государства принято делить на 3 разновеликих периода: царский (VIII–VI вв.), республиканский (V–I вв., а в нем V–III вв. – период ранней и II–I вв. – поздней республики) и имперский (мировой державы) (I–III вв. – ранней империи (принципат) и IV–V вв. – поздней империи (доминат)). Само же римское право имеет иные критерии деления своей истории; в частности, правотворчество отдельных должностных лиц часто оказывало на него большее влияние, чем политически значимые события.
   История римского частного права делится на 5 периодов: 1) архаический (VIII в. – 367 г. до н. э.); 2) предклассический (367 г. до н. э. – 17 г. до н. э.); 3) классический (17 г. до н. э. – 235 г. н. э.); 4) постклассический (IV–V вв.); 5) кодификация Юстиниана (527–565 гг.). Встречающиеся в лекциях упоминания о том или ином периоде римского права или государственности не должны вызывать особых трудностей с хронологией, поскольку важно уметь представлять себе, когда, как и почему появились или вышли из употребления та или иная норма права или обычай. Действующее право независимо от источника его возникновения называлось jus constitutum, а то, что было сформулировано в законодательных актах независимо от их авторов-создателей, – jus ex scripto.
   С.А. Муромцев высказал верное суждение о первоисточнике римского права: «Сделка служит в это время настоящим „источником“ права, в ней формулируется юридическая норма – только не сразу, а путем последовательной разработки ряда случаев. Одинаковые сделки повторяются, повторяются одинаковые решения, образуется сила прецедента и складывается обычное право. Будучи повторена в сотый или тысячный раз, сделка не создает новую норму, но лишь применяет норму, сложившуюся прежде при ее же содействии, а теперь перешедшую в обычай. Незаметно в каждой новой сделке что-либо новое может присоединяться к старому, и тогда сделка выступает в качестве средства, которое видоизменяет обычай»[22].
   Цицерон полагал, что «…источником права является природа»[23]. Модестин (D. I. 3.40) замечательно выразил мысль о первоисточниках права: «Все право делает или соглашение, или устанавливает необходимость, или утверждает обычай» (Omnis jus aut consensus fecit aut necessitas constituit aut firmavit consuetudo).
   Классический перечень и характеристику источников римского права приводит автор одного из лучших античных учебников по праву, юрист II в. Гай (Institut. I. 2–7: legendum est). Он перечисляет: законы (leges), плебисциты (plebisciti), решения сената (senatusconsulta), конституции принцепсов (constitutiones principum), эдикты должностных лиц (edicta eorum, qui jus edicendi habent), ответы знатоков права (responsa prudentium).
   По естественным причинам Гай не называет появившийся с IV в. новый источник римского права – кодексы. Обычай, выходивший тогда из употребления, Гай обходит молчанием.
   Множество примеров прямого действия норм римского права встречается в прозаических произведениях авторов периода раннеклассического права[24]. На первое место среди них смело можно поставить переписку Марка Туллия Цицерона, особенно «Письма Плиния Младшего» (62–113 гг.), а также «Сравнительные жизнеописания» беотийца Плутарха, творчество Сенеки (Младшего), «Жизнь двенадцати Цезарей» Гая Светония Транквилла и ее своеобразное продолжение в «Писателях Истории Августов» (Scriptores Historiae Augustae), «Анналы» Публия Корнелия Тацита, поэтическое творчество Марциала, Ювенала.
   Обычаи (mores) представляли собой совокупность этических правил древнейшего римского общества. Они признавались всеми его членами, хотя и не имели обязательную юридическую силу.
   Ульпиан так говорил об их сущности: «Нравы есть молча признаваемое согласие народа, подтвержденное древним обычаем» («Mores sunt tacitus consensus populi longa consuetudine inveteratus»). Обычай истинно древний следует сохранять («Mos retinendus est fidelissimae vetustatis»).
   В ту до– и раннегосударственную эпоху нормы морали, обычаи были тесно связаны с религиозными предписаниями и образовывали единую доправовую культуру неписаного права (jus non scriptum). В древнейшее время юридическая сделка, судебное решение и обычное право исчерпывали собой круг «источников права», хотя исконным источником всякого права вовсе не заслуженно считается сила.
   Обычное право создавалось первыми двумя источниками и само заметно влияло на их «производительность». Древнему миру не был известен принцип разделения властей, и долгое время судебное решение представляло собой акт непосредственного формулирования правовых норм: законодательная деятельность сливалась с судебной. Появление самостоятельных законов, изданных народом, нисколько не уменьшило de facto власти судебных органов и их возможность господствовать в области объективного права. Несмотря на издававшиеся специальные законодательные акты, в Риме главное участие в формулировании гражданского права выпало все-таки на долю представителя судебной власти – претора – и окружавших его юристов.
   В гражданском праве деятельность законодателя ограничилась почти одним изданием XII таблиц. После того выступило опять казуальное творчество в суде, лишь прикрывавшее себя авторитетом законодателя.
   Стало быть, на самом деле путь, которым создавалось гражданское право, не изменился, особенно сравнительно с тем, каков он был прежде, до издания XII таблиц. По-прежнему суд был главным источником правового порядка[25].
   К древнейшему пласту римского права относятся нормы о грубом злоупотреблении отцовской властью и тяжком оскорблении отца, об осквернении культа, святынь или могил (славянское слово «кощунство» как раз отражает смысл этого преступления), о нарушении гостеприимства (hospitium), нормы сакрального права. Нарушение этих институтов считалось nefas (недозволенным, кощунственным действием, злодеянием, грехом). Позже римские юристы верно определили связь между человеческими и божественными делами (об этой связи забыли и сознательно ее проигнорировали те, кто в 1917 г. совершали революцию в России и вскоре начали ее дехристианизацию): «Nunquam res humanae prospere succedunt ubi negliguntur divinae» (человеческие дела никогда не процветают, когда божественные находятся в пренебрежении).
   Создателями, хранителями и традентами этих предписаний были жрецы-понтифики, которые образовывали коллегию. Они ревностно оберегали свои записи и книги от доступа к ним непосвященных соплеменников. «Предание повествует, что понтифики скрыли право от народа и в конце концов навлекли на себя его справедливое негодование. Календарь и формулы были исключительным достоянием понтификов; только они знали с точностью, по каким дням происходит суд и какую именно формулу следует употребить в каждом данном случае. Обладание формулами было обладанием всем правом. У народа не было ясных правовых идей, помимо тех, которые были сформулированы понтификами, идеи же последних выражались в формулах; формулы были воплощением идей; кто не знал формул, тот вообще не имел ясного знания права»[26]. Это явление было характерно едва ли не для всех обществ древности, и за пределами Европы ярче всего оно проявилось в еврейском праве.
   Чуть позже первые юристы Рима стали обозначать нравы седой старины как «нравы предков» (mores majorum). Они стали образцом для последующих поколений создателей норм и институтов римского права (cura prodigi, donatio inter virum ex uxorem, jus constitutum).
   С V в. до н. э. за общественной нравственностью римлян стали надзирать цензоры. Цицерон называл jus consuetudinis обычным правом. Первый император Рима Октавиан Август в своих «Деяниях» (Res gestae. 8) с гордостью писал о возвращенных им нравах далекой старины: «Legibus novis me auctore latis multa exempla majorum exolescentia jam ex nostro saeculo reduxi et ipse multarum rerum exempla imitanda posteris tradidi».
   Еще с царского времени одним из источников права становятся законы (lex, leges (pluralis)). Leges publicae формально выражали суверенитет римского народа. Римская правовая традиция содержит богатый дефиниционный и дидактический материал о сущности и разносторонних связях закона и материальной действительности, а также опыта прошлого. Цицерон возводил начала законодательства к необходимости поиска справедливости в лице избираемого правителя: «...но так как это им не удавалось, то были придуманы законы, дабы они со всеми людьми всегда говорили одним и тем же языком» (De offic. II. 12.42)[27]. «Закон – это общее предписание, совет опытных мужей, обуздание преступлений, совершаемых произвольно или по незнанию, а также общая клятва государства», – так определял его сущность Папиниан (D. I. 3.1). Гай определял закон как то, что народ приказывает а также устанавливает: «Lex est, quod populus jubet atque constituit». «Что такое право и в чем состоит несправедливость, должно определяться законом» («Quid sit jus et in quo consistit injuria, legis est definire»).
   Судебное решение и сделка выражают постановления касательно одного случая; закон обнимает в общей формуле целый ряд однородных случаев; он содержит общую норму, рассчитанную на средний тип случаев, лиц, предметов и отношений. Судебное решение разрешает случаи, уже совершившиеся; закон издается в предвидении будущих случаев, представляемых только в возможности. Отсюда видно, какое значение имеет факт появления законодательства в процессе развития юридических воззрений со стороны их отвлеченности; только с появлением закона может возникнуть отчетливое понятие юридической нормы... Как до издания Законов XII таблиц, так и после их издания судебное решение имело творческое значение; оно преобразовывало самый закон путем судебного толкования»[28].
   Источником не только всего частного, но и публичного права Рима («corpus omnis romani juris, fons publici privatique juris») считал историк I в. до н. э. Тит Ливий текст Законов XII таблиц, разработанный в разгар борьбы плебеев за равноправие с патрициями. Для этого в Афины было отправлено специальное посольство для ознакомления с Солоновым законодательством (Ab urbe condita. III. 31.8). По их возвращении был образован magistratus extraordinarius, именно decemviri legibus scribundis. Изначально этим десяти удалось составить текст 10 таблиц, содержавших ряд норм древнейшего обычного права, а затем по настоянию плебеев к ним были добавлены еще 2 таблицы с плебейскими установлениями. Текст этих Законов не сохранился (сгорел во время нашествия галлов на Рим в 390 г.) и реконструируется на основе упоминаний и ссылок, содержавшихся в сочинениях римских писателей и юристов (Цицерона, Гая и др.).
   Сочинения Гая, Феста, Цицерона, Галлия, Ульпиана, Павла, Помпония, Плиния, Варрона, Макробия и некоторых других открывают нам знакомство с Законами XII таблиц. Попытки восстановить их текст и содержание начались в XVI столетии... Из того обстоятельства, что слова «si in jus vocat» Цицерон избрал для обозначения всего законодательства, заключают, что они были в этом последнем начальными словами. Стало быть, правила о призыве в суд содержались в 1-й таблице закона. Это предположение подкрепляется общими данными о системе древнейших кодексов. Все они начинаются обыкновенно постановлениями о судопроизводстве, которое в качестве могущественного средства к установлению внутреннего мира по преимуществу интересовало древнейшего законодателя. Фест («reus») свидетельствует, что во второй таблице было постановлено о законных причинах для отсрочки суда.
   От Дионисия Галикарнасского известно, что постановление о праве отца на продажу детей находилось в четвертой таблице, а запрещение смешанных браков между патрициями и плебеями – в одной из двух последних таблиц. По Цицерону, правило о погребениях принадлежало десятой таблице. Все эти данные бросают некоторый свет на систему законодательства децемвиров. Другие данные могут иметь подобное же значение. Юрист II в. н. э. Гай принадлежал к числу многочисленных комментаторов XII таблиц. От комментария Гая сохранились в дигестах двадцать фрагментов[29]. Законы XII таблиц содержали постановления, относившиеся к судопроизводству, уголовному и гражданскому праву, некоторым полицейским правилам. Судебный процесс по имущественным спорам отличался формализмом, разнообразием форм, разделением компетенции между магистратом-претором и судьей – частным лицом, назначенным для окончательного решения спорного случая. Для имущественных отношений характерно широкое распространение частной собственности, включая земельную, а также разнообразие видов сделок, заключавшихся на основе свободного договора между сторонами (купли-продажи, мены, займа и пр.). Нормы семейного права основывались на безусловном господстве главы семьи. Оставляя XII таблиц в качестве неприкосновенного формального основания всего права, интерпретация создала на этой базе обширную систему постановлений, в которых законодательство децемвиров дополнялось, развивалось, изменялось.
   В XII таблицах их толкователи видели не только неизменное, но и единственное основание интерпретации. Не только нововведения, изменявшие в чем-либо XII таблиц, но и нововведения, которые не имели прямого отношения к ним, появлялись не иначе как в форме интерпретации. На нововведения в открытой форме осмеливался один законодатель, т.е. народ. Судебная интерпретация соблюдала текст XII таблиц как святыню и всю свою работу подводила под этот текст. Так сохранялось великое значение законодательства децемвиров – то значение, которое еще позднейшие римские писатели характеризовали яркими чертами.
   Законодательный процесс республиканского Рима включал в себя 3 стадии. На 1-й один из высших магистратов, имевший jus agendi cum populo et senatu, разрабатывал текст законопроекта и вывешивал его на форуме для всеобщего ознакомления; такие действия назывались promulgatio legis. Цицерону приписывается такое изречение: «Голос законодателей подобен живому голосу; мы применяем закон к вещам, а не к словам» («Est ipsorum legislatorum tamquam viva vox; rebus non verbis legem imponimus»). Юристы Рима считали, что опыт, полученный из различных действий, создает закон («Experientia per varios actos legem facit»). «Законы распространяют свое действие не на слова, а на вещи» («Leges non verbis sed rebus impositae»). Тит Ливий в «Истории» (XLV.32.8) вывел лаконичный принцип: «Долгий опыт – единственный поверщик законов». Помпоний, Павел и Цельс (D. I. 3.3,5,6) так определяли предназначение и роль законов: «Закон должен устанавливаться в отношении случаев, которые возникают чаще всего, а не тех, которые не следует ожидать, ибо законодатели пренебрегают тем, что произошло единожды или дважды».
   Lex Licinia Junia 62 г. до н. э. предписывал, чтобы одновременно с выставлением закона на форум копия его представлялась в aerarium. В остающиеся до голосования дни магистрат мог созывать собрания по куриям для разъяснения законопроекта и агитации в пользу его принятия. Убедившись в невозможности провести проект, магистрат мог взять его обратно. Характерен такой эпизод из жизни Юлия Цезаря как консула-законодателя: «Когда же он внес законопроект о земле, а его коллега остановил его, ссылаясь на дурные знамения, он силой оружия прогнал его с форума. На следующий день тот подал жалобу в сенат, но ни в ком не нашел смелости выступить с докладом о таком насилии или хотя бы предложить меры, обычные даже при меньших беспорядках» (Suet. Div. Jul. 20.1). В день собрания проект еще раз читался перед народом, причем магистрат обращался к народу с обычной формулой «velitis jubeatis Quirites ut…». В течение последующих 3 недель граждане могли обсуждать законопроект и предлагать в него изменения (contio). Обнародование законопроекта в форме эдикта называлось promulgatio legis; окончательный проект необходимо было вывесить за 24 дня до голосования. На 2-й стадии магистрат зачитывал собравшимся гражданам проект закона, в который нельзя уже было вносить изменения, и предлагал высказываться по нему голосованием. Lex Papiria tabellaria (131 г. до н. э.) ввел тайное голосование в законодательном собрании граждан. На навощенных дощечках граждане писали «UTI ROGAS» в поддержку текста или «ANTIQUO», если отвергали его. Если собрание принимало новый закон, то магистрат приказывал торжественно огласить его (renuntiatio). Окончательно закон получал силу на 3-й стадии, когда его утверждал сенат (auctoritas patrum). Lex Publilia предусматривал возможность предварительного одобрения текста закона сенатом. Ввиду того что законопроекты могли быть приняты или отвергнуты без всяких поправок и только целиком, возможны были случаи вплетения в законопроект статей разнородного содержания – в расчете на то, что предложения безусловно желательные заставят принять и предложения сомнительные. Такие законы называются legеs saturae (например, legеs Liciniae Sextiae, lex Aquilia). Этот порядок вещей, конечно, ненормальный, был отменен законом Caecilia Didia 98 г. («ne quid per saturam ferretur»)[30].
   Текст принятого закона поступал на хранение в aerarium populi Romani, где хранилась и госказна. Такие законы, прошедшие через голосование в народном собрании, назывались leges rogatae. «От legеs в настоящем смысле (leges rogatae) надо отличать так называемые leges datae. Под этим именем разумеются специальные права и привилегии, даваемые отдельным общинам римскими магистратами – полководцами при покорении известной территории. Но магистраты не имели законодательной власти, и такие постановления даются ими как бы по поручению народа и от имени последнего»[31].
   Практически каждый закон носил имя его автора-разработчика (nomen gentile): законы в Риме были именными (lex Julia, lex Claudia etc). По должности их разработчиков различали leges consulariae, tribuniciae. Сам текст состоял из 3 частей: praescriptio legis (название и тема закона), rogatio (текст закона), sanctio (последствия нарушения).
   В зависимости от санкции законы были: perfectae (объявляли ничтожными действия, противоречащие закону), minus quam perfectae (нарушавшие закон действия наказывались штрафом), imperfectae (без санкций).
   Более поздний закон мог полностью или частично отменить прежний, пусть даже путем умалчивания каких-либо положений. Аброгация (лат. abrogatio) есть отмена устаревшего закона либо в силу его бесполезности, либо если он противоречит духу времени; объявляется она новым законом.
   Различают: собственно аброгацию – полную замену старого закона новым; дерогацию – частичную отмену старого закона; оброгацию – внесение необходимых изменений в старый закон и суброгацию – дополнение старого закона. Юлиан полагал, что закон может быть выведен из употребления общим согласием всех: «Rectissime illud receptum est, ut leges non solum suffragio legis latoris, sed etiam tacito consensu omnium per desuetudinem abrogentur».
   Постепенно возникали и целые праотрасли законодательства: leges agrariae, caducariae, de alea, de ambitu, judiciariae etc. Считалось, что законы иногда спят, но никогда не умирают: «Dormiunt aliquando leges, nunquam moriuntur». В частном праве lex выражал одностороннее или многостороннее проявление воли частных лиц; он содержал регламентацию какого-либо правоотношения или раздела права. Большинство законов в сфере частного права регулировали вопросы обязательственного и наследственного права, а также судебную сферу. Воздействие законодателя на развитие гражданского права ограничивалось относительно неширокой областью. Разнообразные отношения по договору займа – проценты, ростовщичество, кабала, поручительство – интересовали законодателя потому, что эти отношения составляли одну из основ социальной борьбы, проходящей красной нитью через республиканскую историю Рима.
   Таким образом, посредством законодательных актов совершались, во-первых, изменения в сфере тех отношений, на которых отражалась непосредственно внутренняя, социальная борьба, и, во-вторых, изменения, которые слишком явно затрагивали постановления XII таблиц (судопроизводство, lex Aquilia). Все остальное движение направлялось в квиритском праве собственными силами юриспруденции путем казуального творчества ее в судебных решениях[32].
   Появление самостоятельных законов, изданных народом, de facto нисколько не уменьшило возможности судебных органов хозяйничать в области объективного права. Несмотря на появлявшиеся временами специальные законодательные акты, в Риме главное участие в формулировании гражданского права выпало все-таки на долю представителя судебной власти – претора – и окружавших его юристов, и если в сравнительно более поздний период деятельности претора формула и эдикт выражали внешнее различие двух функций преторской деятельности, то непосредственная внутренняя связь, существовавшая между ними, почти совершенно не прерывалась.
   Таким образом, суд и формулирование права сначала сливались, а потом шли рука об руку. Толкование законов позже стало одной из сфер деятельности юристов; они же выработали для этого свои принципы. Умозаключение по аналогии было любимейшим средством римской юриспруденции, и в пользовании им она выходила далеко за границы, соблюдаемые в этом отношении современной юриспруденцией. Чтобы сохранить букву закона и придать ей новый смысл, надо было предположить, что новые отношения, которые предстояло подвести под слова закона, сходны с теми отношениями, которые прежде подходили под их действие.
   В связи с толкованием законов нельзя не упомянуть о сумасбродной идее императора Калигулы об отмене юриспруденции, как о том сообщает Светоний: «...Уж он-то, видит бог, позаботится, чтобы никакое толкование законов не перечило его воле» (Cal. 34.2). Октавиан Август «пересмотрел старые законы и ввел некоторые новые, например: о роскоши, о прелюбодеянии и разврате, о подкупе, о порядке брака для всех сословий» (Suet. Div. Aug. 34.1). Законы относительно менял и аукционов предложил император Марк Аврелий (Jul. Capit. Vita Marci Ant. IX.9).
   Решения сената (senatusconsulta) изначально были советами, рекомендациями должностным лицам, как им следует вести себя в той или иной ситуации и какое решение было бы более правильным и угодным государству и самому сенату. Юлиан полагал, что «ни законы, ни акты сената не могут быть написаны так, чтобы включить в себя все возможные случаи; но достаточно, если они предусматривают те вещи, которые могут обычно происходить» (D. I. 3.10: «Neque leges neque senatus consulta ita scribi possunt, ut omnis causus, qui quandoque incederint comprehendatur; sed sufficit ea, quae plerumque accidunt contineri»). Idem. 11: «Non possunt omnes articuli singulatim aut legibus aut senatusconsultis comprehendi» (Не могут все отдельные случаи быть объяты законами или решениями сената»). Текст решения сената сдавался на хранение в храм Цереры, а впоследствии – в aerarium Saturni.
   Наибольшую юридическую силу эти решения стали получать в эпоху принципата и со II в. уже приравнивались к законам: «Non ambiguitur senatum jus facere potest» (Ulpianus). Историко-правовая традиция Рима сохранила содержание и упоминания о нескольких десятках решений сената (SC); большинство из них в эпоху империи регламентировали вопросы главным образом вещного, обязательственного, наследственного и семейного права. Однако в то время в связи с постепенной потерей сенатом властных полномочий эти решения часто выражали уже волю принцепса, изложенную в речи перед сенаторами (oratio principis in senatu habita). Эту речь мог произнести сам император или по его поручению его же представитель (quaestor Augusti). В правление Адриана согласие сената с содержанием речи принцепса стало чистой формальностью; поднимаемые в речи вопросы не обсуждались. Позже эту форму стали также называть не решением сената, а непосредственно речью (выступлением) принцепса. Краткое содержание решения сената по тому или иному правовому вопросу приводится в соответствующей теме.
   Необычайно важным был такой источник римского частного права, как деятельность юристов. В Древнем Риме впервые в мире появляются ученые-правоведы (jurisprudentes, jurisperiti), а правоведение во II–I вв. до н. э. становится наукой (в античном смысле этого слова). В своем наивысшем развитии римское право во многом представляет собой результат совместного творчества великих римских юристов. Многие правоведы более позднего времени именовали римское право «правом юристов» и «писаным разумом» (ratio scripta).
   Юриспруденция понтификов отличалась практицизмом. В их время еще не было известно разделения умственной работы на практику и теорию. Понтифики писали книги, но эти книги заключали в себе не что иное, как записи тех решений и советов, которые они давали по поводу отдельных случаев, представлявшихся на их рассмотрение. Однако и в этом кропотливом труде появлялись зачатки теории права. Понтифики установили твердую терминологию, выяснили различия, заложили первое основание для классификации права. Им должно былo принадлежать главное разделение исков на вещные (actio in геm) и личные (actio in реrsоnam). Особые старания понтификов были направлены на выяснение тонких различий в праве. Позже это было названо методом диалектического расчленения. Отдельные права тонко отличались одно от другого; соответственно отличались и разделялись сделки и иски. Разделение было столько же практическое, сколько и теоретическое. Одной сделкой нельзя было установить двух прав; в одном и том же процессе нельзя было возбуждать спора о двух правах. Юрист того времени еще не знал теории, отделенной от практики. Позднейшая юриспруденция была способна, замечая в одной форме соединение нескольких юридических актов, в то же время оставлять такую форму неприкосновенной на практике; древний юрист, разделяя акты, исполнял это одновременно как в идее, так и на практике. Понтифики расчистили путь своим преемникам – позднейшим юристам, которые опирались непосредственно на результаты их трудов.
   Понтификальная юриспруденция положила основание тому анализу, который прославил потом римских юристов. Но у самих понтификов в этом отношении естественный ход умственного развития был осложнен наступлением того особого состояния, в которое нередко вступает мысль, не обретшая еще полной самостоятельности и широты взгляда. Понтификальная юриспруденция прошла это состояние; по-видимому, она закончила им свое исключительное господство в праве. Здесь возникла та тонкая, детальная разработка формализма, которая ни в каком случае не могла быть произведением народных взглядов, но изобличала деятельность особенно искусного творца.
   Классическая юриспруденция была представлена двумя крупнейшими школами права: сабинианцами и прокулианцами. Основателем первой считается Кассий Лонгин, но свое название она получила от имени его учителя Мазурия Сабина. Впоследствии к ней присоединились Целий Сабин, Яволен, Приск, Абурний Валенс, Тусциан, Сальвий Юлиан. Сабинианцев отличал больший консерватизм, они были близки к правительственной линии и занимались правовой техникой, но с большим усердием разрабатывали систематику права. Приблизительно на рубеже эр практически одновременно с сабинианцами возникает и оформляется другая известная правовая школа, фактическим основателем которой был Антистий Лабеон; название же свое она получила от имени его ученика Прокула. Позже к ней присоединились семейство Нервы (отец и сын), Пегас, Цельс-отец и Цельс-сын, Нераций, Приск. Прокулиянцы были более своеобразны и независимы в науке права, чем их соперники-сабинианцы. Первые развивали традиции республиканских юристов и особенно успешно работали в области казуистики. Между представителями обеих школ часто проходили ученые споры (controversia), а само право, по поводу норм которого шли споры, так и называлось jus controversum. Общепризнанное (communis opinio doctorum) юристами (cum jure respondendi ex auctoritate principis) право получило название jus receptum. Около каждого из выдающихся юрисконсультов сосредоточивалась группа учеников, которые потом составляли группу его последователей. Может быть, уже при Августе, а может быть, несколько позднее появились юридические училища или школы (stationes, scholae), т.е. юридическое преподавание стали вести в особых, для того назначенных, учреждениях. Положение наставника юридической школы пользовалось особым уважением. «Гражданская мудрость есть самая священная вещь, однако деньгами ее нельзя ни оценить, ни обесчестить» («Est quidem res sanctissima civilis sapientia, sed quae pretio nummario non sit aestimanda nec dehonestanda») – так Ульпиан характеризовал ее значимость, но в благодарность за это можно было принимать подарки (гонорар). После Публия Ювенция Цельса (начало II в.), который и был замечательнейшим из прокулианцев последнего времени, мы не встречаем уже сколько-нибудь видных представителей этой партии. При императоре Адриане (117–138) из сабинианской школы вышло новое светило юриспруденции – Сальвий Юлиан, может быть, величайший из всех римских юристов (Фиттинг). Последующие цитировали его более, чем кого-либо другого. Выдающимися юристами рубежа II–III вв. были Гай, Юлий Павел, Домиций Ульпиан, Геренний Модестин и Эмилий Папиниан, которого Элий Спартиан назвал «убежищем права и сокровищницей правовой науки» (Sev. XXI. 8).
   Домиций Ульпиан – уроженец г. Тира, происходил из культурной и зажиточной семьи, принадлежал к привилегированному сословию всадников и был связан с крупным юристом и государственным деятелем Папинианом. В начале III в. при Септимии Севере (193–211) возглавил в императорской канцелярии ведомство прошений, занимавшееся подготовкой императорских рескриптов. После казни Папиниана при Каракалле (211–217) занялся наукой и преподаванием. За шесть лет написал около 30 правовых трактатов общим объемом в 250 книг, дав непревзойденный в эпоху Античности пример интенсивности литературного творчества. При Александре Севере (222–235) вернулся к государственной деятельности, став начальником ведомства продовольственного снабжения Рима (префектом анноны), затем – командующим императорской гвардии (префектом претория), а фактически – правителем Римской державы вместо малолетнего императора. Вскоре был растерзан взбунтовавшимися преторианцами прямо в императорском дворце на глазах у Александра Севера. Один из ведущих юристов «золотого века» римской юриспруденции Ульпиан внес большой вклад в разработку всех отраслей римского права. Первым дал определение публичного и частного права, а также классическую формулировку абсолютной императорской власти («Все, что угодно принцепсу, имеет силу закона»), принятую впоследствии на вооружение европейскими юристами эпохи абсолютизма (XVII–XVIII вв.). Будучи не только ученым-теоретиком, но и крупным государственным деятелем, Ульпиан стремился приспособить право к потребностям общества и государства.
   Сочинения Ульпиана, важнейшие из которых – комментарии «К эдикту» (в 83 книгах) и «К Сабину» (в 51 книге), написаны простым, ясным языком и адресованы не только правоведам, но и всем причастным к судебной и административной деятельности, рассчитаны на жителей как Италии, так и провинций. Особое значение имеют многочисленные трактаты Ульпиана «Об обязанностях...» магистратов, высших сановников и наместников провинций, главный из которых – «Об обязанностях проконсула» (в 10 книгах). В них Ульпиан одним из первых в римской юриспруденции дал непревзойденную по своей ясности, глубине и полноте трактовку административного и уголовного права и вместе с тем практическое руководство, адресованное римским администраторам. В работах Ульпиана заметны тенденции к унификации, кодификации и регламентации. В сочинениях, написанных в жанре комментариев, он собрал, систематизировал и изложил в простой и ясной форме мнения наиболее авторитетных римских юристов почти по всем вопросам цивильного и преторского права. В трактатах по административному и уголовному праву Ульпиан одним из первых систематизировал и прокомментировал многочисленные императорские указы, тем самым подведя итоги развитию традиционной римской юриспруденции и заложив основу будущей Юстиниановой кодификации.
   Творчество Ульпиана – связующее звено между классическим и постклассическим периодами истории римского права. В эпоху поздней Римской империи и при Юстиниане (IV– VI вв.) авторитет Ульпиана был чрезвычайно высок: его именуют «вождем юристов» и «мудрейшим из юристов», его сочинения изучают в юридических школах, он входит в число пяти виднейших юристов, мнениями которых предписано руководствоваться судьям. В Дигестах Юстиниана, включающих отрывки из сочинений примерно 40 крупнейших римских правоведов, фрагменты из трактатов Ульпиана занимают около 40% всего объема. Таким образом, римское право нам в значительной мере известно по работам Ульпиана.
   Юристы в Риме занимались дачей советов и разъяснений как частным лицам, так и магистратам (respondere, consultare); представляли и защищали интересы сторон в суде как по гражданским, так и по уголовным делам (agere, defendere), а также составляли тексты судебных (исковых) формул (cavere). Сам этот глагол означает «остерегаться», «быть бдительным» (также в интересах другого). Этой внесудебной деятельностью занимались уже понтифики, а затем и юристы предклассического периода. Они разрабатывали торговые и процессуальные формулы с учетом происходивших в обществе изменений. Эта деятельность была обусловлена строгим формализмом и узкой сферой действия цивильного права; с III в. она настолько разрослась, что правоведение того времени называли jurisprudentia cautilaria (осмотрительным). Некоторые юристы издавали целые сборники правовых формул. В это время были созданы новые правовые средства (cautio Muciana, stipulatio Aquiliana). Эта «осмотрительная юриспруденция» открыла более широкие возможности для использования существовавших тогда институтов, но главное – за несколько веков упорной работы над судебными формулами была усовершенствована процессуальная техника.
   Опираясь на свои достижения в анализе конкретных правовых казусов и работы греческих философов, прежде всего Аристотеля, римские юристы создали язык права, равного которому не знала ни одна другая правовая система Древнего мира. Римская юридическая литература включала в себя такие жанры, как ответы (responsa), письма (epistulae), правила, или определения (regulae sive definitiones), мнения (opiniones), вопросы (quaestiones), разговоры (disputationes), особенно толкования к эдиктам (ad edictum), на те или другие законодательные памятники, на сочинения прежних юристов. Ответы на вопросы стали важной составной частью толкования понтификами норм сакрального права (interpretatio pontificum). Этот жанр достиг своего расцвета только в светском правоведении. Ответы знатоков права касались всевозможных правовых и жизненных вопросов, и вначале они давались устно, а позже – в виде писем и посланий (epistulae). В них выдающиеся юристы (Африкан, Цельс, Яволен, Лабеон, Нераций, Помпоний, Прокул) давали свои письменные заключения о конкретных правовых вопросах. Эти письма они посылали своим коллегам, ученикам, частным и должностным лицам. Они были советниками частных лиц (при вступлении их в сделку или в случае тяжбы), судей и даже самих преторов. Указанные адресаты очень нуждались в таких ответах и толкованиях знатоков права, поскольку сами зачастую не имели достаточного юридического образования. В результате юристы не только разъясняли возникавшую правовую проблему, но также зачастую заново решали ее, приспосабливая к меняющейся практике ее применения. В связи с этим ответы знатоков (responsa prudentium) стали главным элементом их творческой деятельности и основой развития самого римского права до самого конца классического периода; их заслуженно можно считать создателями права (conditores juris). В конце республиканского периода среди дававших ответы знатоков стало больше сомнительных элементов, что подрывало авторитет всей корпорации юристов.
   Следствием такого положения вещей стал избирательный подход к их творчеству и персоналиям, начало которому положил первый принцепс Октавиан Август. При нем были возвышены некоторые представители зарождавшихся тогда правовых школ, и им было предоставлено право давать ответы по распоряжению императора (jus respondendi ex auctoritate principis). Эта мера повысила весомость суждений правоведов уже императорского Рима, и при Адриане согласованное мнение юристов уже обязывало судью следовать их высказываниям при вынесении решения. С этого времени юрисконсульты по преимуществу стали называться «творцами» права (juris auctores) в отличие от «старых» (veteres) юристов доимператорского времени. Юрист, который получал это право, должен был излагать свои ответы письменно, снабдив их своей печатью; изложение мотивов не требовалось, равно как и обозначение тех лиц, по ходатайству которых ответ давался. Ответ, данный с соблюдением сказанных условий, имел для судьи обязательную силу от имени самого императора; судья не мог последовать указаниям такого ответа только тогда, когда ему представляли по тому же вопросу другой ответ, противоречивший первому, но исходивший также от юриста, который имел право ответа. Об этом постановил еще Адриан, который указал, что судья свободен в своем мнении в случае противоречивых ответов юрисконсультов.
   Трудно сказать, какую роль играло «право ответа» в провинции; сами императоры могли относиться к деятельности провинциальных юристов безразличнее, чем к деятельности юристов Рима. Относительная редкость патентованного юрисконсульта в провинции открывала больший простор для деятельности и влияния юристов непатентованных, но зато, с другой стороны, эти последние не могли обладать особым значением в глазах провинциальных правителей, которые исходили из собственного усмотрения в избрании своих советников. Симпатии же правителей к тем или другим советникам могли отражаться и на судьях, когда эти последние определяли достоинство представленных им ответов.
   Будущий император Марк Аврелий «изучал право и слушал Луция Волузия Мециана» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. III. 6) а позже «преимущественно пользовался указаниями законоведа Сцеволы» (Idem. XI. 10). Responsa как жанр юридического труда встречался в творчестве таких правоведов, как Лабеон, Марцелл, Нераций, Папиниан, Павел, Сабин, Сцевола и Ульпиан. Regulae (sive definitions) были разновидностью юридической литературы, в которой знатоки права кратко формулировали те или иные положения. Автор при этом отвлекался от конкретных внутренних связей материала. Regulae писали Нераций, Приск, Помпоний, Гай и другие классические юристы. Они были совершенно правы, когда утверждали следующее: «Известно, что право не может существовать без правоведов, которые каждодневно совершенствуют его» («Constare non potest jus, nisi sit aliquis juris peritus, per quem posit quotidie in melius produci»). «Sententiarum ad filium libri quinque» выдающегося юриста Юлия Павла известно как юридическое пособие конца III в.; позже оно не раз дополнялось и перерабатывалось. В него вошли отрывки из произведений самого Павла и других позднеклассических юристов. Благодаря распоряжению Константина и закону Феодосия II о цитировании юристов (426 г. н. э.) это произведение стало пользоваться большим авторитетом.
   Одним из действенных средств развития римского права стало толкование (interpretatio juris prudentium) его норм самими знатоками. Целями такого подхода к праву были установление и объяснение истинного правового содержания и смысла данной нормы или правового действия: «Quaestio juris omnis aut verborum proprietate, aut voluntatis conjectura continetur» (Quintillianus). Итогом толкования было выяснение того, что смысл толкуемых слов в отличие от их формулировки уже (interpretatio restrictiva), шире (interpretatio extensiva) или вообще иной (interpretatio abrogans).
   В архаическую эпоху монополистами в толковании были жрецы-понтифики, в частности именно они развивали мысли и принципы, содержавшиеся в первых законах Рима (Lex XII tabularum etc.), носивших строго формальный характер. Тем самым они создавали новое право. С развитием светского правоведения творческое толкование перешло к знатокам права не из жреческой среды. Их толкование в первое время восполняло недостаточность и невысокое качество самих законов. В результате оно подняло право на новый уровень, что по сути дела привело к созданию своеобразного правового пласта; jus civile переставало быть замкнутым и консервативным, приспосабливаясь к нуждам развивавшейся средиземноморской торговли, в которую все активнее включались римские граждане.
   Вначале римские юристы строго придерживались формулировок законов, как точно выразился Цельс: «Scire leges non hoc est verba earum tenere, sed vim ac potestatem» – D. I. 3.17 («Знать законы означает не только помнить их слова, но и понимать их силу и значение»); затем стали уделять все большее внимание содержанию и назначению закона. Модестин: «Nulla juris ratio aut aequitatis benignitas patitur, ut quae salubriter pro utilitate hominum introducuntur, ea nos duriore interpretatione contra ipsorum commodum producamus ad severitatem» (D. I. 3.25).
   Это был консерватизм идей, но не консерватизм практики. На практике юристы не придерживались, безусловно, однажды принятого порядка; они расширяли и видоизменяли, сообразуясь с нуждами жизни, круг юридической защиты. Но они делали это, не прикасаясь к словам закона, не нарушая старых исковых формул, не посягая на юридические идеи, которые были уже приняты. Таким образом, консерватизм римской юриспруденции заключался в склонности сохранять по возможности долго, вопреки очевидному ходу правосудия, раз установившиеся ассоциации юридических идей.
   В предклассический период и впоследствии юристы толковали право достаточно свободно, широко применяя аналогию (actiones utiles); при этом их постоянными принципами и целями были справедливость (aequitas) и полезность (utilitas). Творческий характер принципа справедливости проявлялся при необходимости разрешения противоречий между обычным, устоявшимся применением права и нестандартным случаем. Справедливость становится относительным критерием, который был приспособлен к особенностям данного случая. Опираясь на этот принцип и исходя из него, римские юристы находили разумное решение данного вопроса, стремясь обоснованно примирить противоположные интересы в духе данного правового института и исконного чувства справедливости (aequitas naturalis). Постепенно aequitas занимает равновеликое место рядом с правом (jus), контролирует его и старается смягчить его суровости (praecepta juris). «Aequitas naturalis praeferenda est rigori juris». «In omnibus, maxime tamen in jure, aequitas spectanda est» (Paulus). В начале применения этого принципа он охватывал лишь отдельные случаи, но всегда стремился к распространению, обобщению, переходу в jus.
   Принцип справедливости осуществлялся только юридическим методом, с объективных позиций; при этом использовалась превосходная юридическая техника, которая препятствовала произволу в судах. У юристов классической эпохи добрая совесть (bona fides) составила синоним справедливости (aequitas), справедливость же разумелась в самом широком значении. Справедливость требовала толкования актов по их смыслу; она требовала также возмещения каждого неправомерного ущерба; она уполномочивала судью на разрешение каждого спора по совести и по внутреннему убеждению. В задачи справедливости входила также защита родства по крови в противоположность агнатству. Подобным же образом развивалось понятие обмана (dolus). На развитие и применение принципа справедливости повлияли греческие философские идеи, но в ходе своего развития он приобрел характерные римские черты. Сами юристы Вечного города не занимались теоретической разработкой ее принципов, следуя той самой естественной справедливости, которую они считали присущей всем народам и их правовым системам.
   В эпоху постклассического права только сам император стал решать, как и где следует применять этот принцип. Формально устарелое, отвергнутое право (jus strictum) противопоставлялось новому, лучшему и справедливому праву (jus aequum). В итоге толкование права классическими юристами поспособствовало его бурному развитию и стало едва ли не важнейшим его источником в то время. В эпоху принципата толкование права постепенно становится привилегией императоров, которые могли частично передавать ее избранным знатокам права (jus respondendi ex auctoritate principis). Юстиниан довольно строго запретил любое толкование своего законодательства. «Non est certandum de regulis juris» («Не следует спорить о нормах права»). Схожим путем шло толкование юридических действий.
   В эпоху архаического права большое значение имело объективное значение слов, форма, даже если она не совпадала с волей действующего лица. Лишь при неформальных юридических действиях, в основе которых лежала bona fides, большее внимание стали уделять субъективным моментам и личной воле (voluntas).
   В классическом праве юристы при всем многообразии казуистики опирались на обоснованные принципы и точки зрения. В постклассический же период при полном освобождении формы и под влиянием позднеэллинистических идей и богословских учений (христианства) в толковании становится все больше субъективной оценки. Литературным выражением творчества знатоков-толкователей права стали их сочинения (interpretationes). Большинство из них относятся к постклассическому периоду. Содержали же они в себе извлечения, параграфы, комментарии, разъяснения к «Сентенциям» Павла, к конституциям кодексов Грегориана, Гермогениана и Феодосия. В правотворчестве принцип справедливости помогал реализации важных экономических, политических, социальных и этических моментов; он приспосабливал действовавшее право к меняющимся условиям хозяйственной и общественной жизни. Тем самым в праве преодолевались его закоснелость и невосприимчивость к новым условиям жизни. Самыми подходящими средствами для этого были такие, как exceptio doli, actiones ficticiae, actiones in bonum et aequum conceptae, atque utiles.
   Одним из распространенных видов комплексных сочинений по праву стали Institutiones; их писали Каллистрат, Гай, Флорентин, Маркиан, Павел, Ульпиан. Самыми популярными из них были Гаевские, написанные около 160 г. н. э. До нашего времени дошли большие фрагменты середины III в. Эта рукопись была найдена в 1816 г. и получила свое название по месту находки (Gajus) Veronensis. В 1933 г. в Египте были найдены 2 рукописи, чье содержание восполняло недостававшие места; по месту своего хранения они получили название Gajus Florentinus. Сам текст, видимо, неоднократно перерабатывался, но это не повлияло на источниковую и содержательную ценность всего произведения Гая, поскольку его труд является едва ли не единственным солидным источником сведений об архаическом и предклассическом римском праве.
   «Институции Гая» – единственный дошедший до нас практически целиком и не пострадавший от последующих вставок и исправлений памятник римской юриспруденции классического периода. Рукопись с текстом «Институций» была обнаружена в 1816 г. немецким историком Б.Г. Нибуром в библиотеке собора в Вероне. «Институции» (лат. «Наставления») представляют собой подготовленную в 50–60-е гг. II в. н. э. запись лекций Гая, которые, видимо, были изданы учеником или другом автора уже после его смерти. В отличие от большинства современных ему юристов, обращавших основное внимание на разбор реальных или гипотетических правовых казусов, Гай стремился вывести фундаментальные принципы, лежащие в основе права, и уже исходя из них давать трактовку отдельных вопросов; он также уделял особое внимание истории права и особенностям его применения в провинциях. Необходимо отметить, что выбранная Гаем структура «Институций» определила таковую же и у юстиниановых, а также повлияла на современные европейские кодексы гражданского права. I книга содержит материал о лицах (personae), II и III – о вещах (res) и способах обретения права собственности на них, IV – об исках (actiones): «Omnis jus, quo utimur, vel ad personas pertinet vel ad res vel ad actiones» (Все то право, которым мы пользуемся, относится или к лицам, или к вещам, или к искам»). Необычайная ясность и простота изложения превратили это произведение Гая в образцовый учебник по римскому праву уже в античное время.
   Творчество пяти выдающихся юристов Рима стало постепенно получать признание не только в сборниках права их последователей, но и на практике. Начало этому было положено конституциями Константина 321 г., которые придали мнениям Папиниана силу закона в судах, а также 322 г. (то же отнесено было и к Павлу). Феодосий II и Валентиниан II своими законами от 426 г. о цитировании распространили эти привилегии на всех пятерых юристов: Гая, Павла, Ульпиана, Модестина и Папиниана.
   Этот закон был необычайно важным, поскольку обязывал судью учитывать не только согласное мнение всех их, но и мнение большинства из них; при равенстве голосов решающим оказывалось мнение Папиниана. Закон вновь подтвердил действительность распространенных тогда «Сентенций» Павла; тем самым им было отдано предпочтение перед другими сочинениями по праву. Это, в свою очередь, открывало путь для формальной кодификации права, которая должна была устранить в нем все противоречия и сомнения. Кризис и упадок юриспруденции наступили в IV–V вв. Знатоки права в то время занимались составлением сборников права и компиляций.
   Становление и развитие римского права трудно представимо без той огромной роли, которую выпало сыграть преторам. Маркиан так отметил их роль и значение для развития права: «Jus honorarium viva vox est juris civilis» (D. I. 1.8). В Древнем Риме должностное лицо, сведущее в законах, – assessor (заседатель) – назначалось в помощь преторам, пропреторам, проконсулам, начальникам провинций, позднее – префектам для отправления разнообразных судебных функций. В императорский период они (под разными названиями) состояли при императорах как бы в качестве юрисконсультов, помогая им советами и давая заключения по сложным судебным делам. За пять веков своей обширной практической и нормотворческой деятельности преторам удалось превратить дотоле замкнутое и консервативное право небольшой общины на берегах Тибра во всемирную правовую систему, нормы права которой эффективно регулировали весь комплекс межличностных и вещно-личных отношений на огромных пространствах Римской средиземноморской державы.
   После введения по закону Эбуция (2-я половина II в. до н. э.) формулярного судопроизводства преторы (так же, как и другие судебные магистраты) получили возможность вводить в свой постоянный эдикт новые виды исков и защищать судебными средствами новые материально-правовые притязания, не предусмотренные существующими законами, «дополняя» тем самым цивильное право.
   Эдикт городского претора опубликовывался перед вступлением его в должность. Он содержал своеобразную программу деятельности претора на весь год его служебных полномочий. Основу нового эдикта с точки зрения содержавшихся в нем норм составляло все лучшее, перенятое им у его предшественника. Помимо этого, каждый новый претор имел право добавить в этот текст свои положения. В исключительных случаях при возникновении неожиданных и настоятельных поводов претор дополнял свой эдикт в течение своего срока. Закон Корнелия (66 г. до н. э.) обязывал претора издавать свой эдикт в самом начале своей претуры и не изменять в течение года однажды изданного эдикта.
   В преторском эдикте содержались нормы процессуального и связанного с ним материального права, что делало эдикт уникальным правовым актом прямого действия. В нем претор провозглашал, с помощью каких процессуальных средств он будет защищать нарушенные (материальные) права: кому и при каких обстоятельствах он даст возможность подать иск или откажет в этом (actionem dabo negabo), как будет защищать права ответчика (exceptiones, stipulationes pratoriae, restitutio in integrum, actiones propositae (вывешенные)).
   Изданием такого рода эдиктов им удалось через несколько веков создать эффективную систему приспособления норм цивильного права к новым условиям жизни. Благодаря своему империю претор был свободен в исполнении своих обязанностей, и эдикт связывал его лишь нравственно (до принятия в 67 г. Корнелиева (dictator) закона). Таким образом, формально ничего не меняя в почитавшемся римлянами древнем цивильном праве, преторы (и другие судебные магистраты), в одних случаях оставляя без применения устаревшие нормы этого права, а в других – предоставляя судебную защиту в не предусмотренных им ситуациях, по существу создавали новые нормы, соответствовавшие новым социальным и хозяйственным отношениям. Интенсивное издание и творческое развитие эдиктов приходится на время предклассического права (≈250–80 гг. до н. э.), когда они стали вбирать в себя лучшие образцы предшественников и становились эталоном для деятельности последующих поколений преторов. В I в. н. э. содержание эдикта становится более или менее постоянным.
   Со временем на основе изменений и дополнений, внесенных преторами с помощью юристов в текст эдикта, сложилась целая система норм и институтов, получившая название «преторское право». Так параллельно с цивильным правом собственности (так называемой квиритской собственности) сложилось преторское право собственности (так называемой бонитарной собственности), параллельно с цивильным наследственным правом – преторское наследственное право.
   Отныне римское право существует и развивается в условиях дуализма динамичного преторского права и более консервативного цивильного права. В правление императора Адриана в 130 г. создается комиссия во главе с выдающимся юристом Сальвием Юлианом для выработки окончательного варианта текста эдикта, который получил название вечного (edictum perpetuum Hadriani). «По поручению Адриана, который назначил его членом вновь учрежденного государева совета, Сальвий Юлиан предпринял и совершил колоссальную работу. Он соединил все эдикты, изданные до его времени, в один общий эдикт, который с тех пор получил постоянную обязательную силу, почему назывался edictum perpetuum. Этот общий эдикт совместил в себе все постановления, которыми гражданину надлежало руководствоваться при ведении судебных дел в порядке формулярного и вообще преторского судопроизводства. Эдикты обоих преторов, городского и перегринов, были слиты воедино и, кроме того, пополнены заимствованиями из эдиктов провинциальных правителей. Эдикт курульных эдилов приложен в конце. Вся работа представляла отчасти компилятивный, отчасти творческий характер, как всякая кодификационная работа, цель которой состояла не только в том, чтобы собрать в одно и уложить в какую-либо систему все выработанное до того времени, но и в том, чтобы по возможности обеспечить будущее от необходимости создавать новые положения. Значение Юлиановой работы было громадное. Она сразу подавила юридическое творчество и составила новый шаг на пути разделения двух функций юридического мышления: творчества юридических норм и их применения. Такое воздействие не могло пройти бесследно, особенно во время, когда и без того юриспруденция, находя все меньше и меньше питания в жизни, должна была, наконец, повернуть на путь постепенного ослабления и вымирания»[33].
   От магистратов республиканской эпохи императоры унаследовали практику издания эдиктов (edicta principum (imperatorum)). В них принцепс в любой период своего правления объявлял о решении какого-либо судебного вопроса в сфере как частного, так и публичного права. Это решение было обязательным для всех лиц, коим эдикт был адресован. Эдикты сохраняли свою силу и после смерти его автора, пока их не отменял кто-либо из следующих принцепсов. Более поздние законы считались отменяющими предшествующие им («Constitutiones tempore posteriors potiores sunt his quae ipsas praecesserunt»). «Более поздние установления имеют преимущество перед более ранними» («Posteriores constitutioines validiores sunt iis, quae antea latae sunt»).
   Императорские декреты являлись решениями императорского суда на основе устного разбирательства (в особо сложных случаях он сам брался за решение этого дела) как в первой инстанции, так и в апелляционной. Так или иначе, но дальнейшие судебные споры были уже невозможны. Выносить решения принцепсу помогал его совет (consilium); сами они основывались на нормах действовавшего права, хотя принцепс мог решить дело по своему усмотрению исходя из личного представления о справедливости. Выносимые решения имели силу только для данного случая, но со временем становились прецедентом (praecedere означает «встречаться», «иметь преимущество», «быть выше»), а со II в. получили силу закона.
   В эпоху домината (постклассического права) их функция перешла к императорским рескриптам (rescripta principum). В них принцепсы давали письменное заключение по спорному вопросу в ответ на личное прошение одной из сторон или на запрос нижестоящих чиновников или корпораций. Частным лицам принцепс отвечал в форме subscriptio (канцелярия a libellis писала заключение внизу, под прошением, а император подписывался под ним). Текст ответа вывешивался в публичном месте, и проситель мог снять с него копию. Уважаемым лицам и корпорациям принцепс мог направлять специальные послания (epistulae). Ответы императора выражали его личную точку зрения по этому правовому запросу; иногда они включали в себя указания подчиненным, но по своему характеру не были судебными решениями. При раннем принципате в разработке текстов рескриптов активно участвовали правоведы (prudentes in jure). Со 2-й половины II в. rescripta principum стали признаваться нормами, имеющими силу закона. Позже дворцовая бюрократия стала все больше оттеснять юристов от этого процесса, что стало одной из причин упадка юриспруденции в III в.
   В конце III в. начинается издание императорских конституций в форме собраний. Тексты этих сборников заносились на навощенные дощечки, пергамент или папирус. Такие сборники получили название кодексов (codex – «ствол», «дощечка»). Одним из самых первых известных кодексов был Codex Gregorianus, содержавший императорские конституции от Адриана до Диоклетиана. Его продолжением стал Codex (Corpus) Hermogenianus, в который вошли только конституции Диоклетиана (291–294 гг. н. э.). Оба этих сборника дошли до нас в отрывках из других источников и были опубликованы после 294 г. Их составителями были, по-видимому, высшие чиновники, имевшие доступ к императорскому архиву. Первым из поздних был Codex Theodosianus, ставший действительным для всей империи с 1 января 439 г.; на востоке он уже действовал с 15 февраля 438 г.
   В 16 книг этого кодекса вошли более 3000 конституций, выходивших с 312 г. Составители имели право на их переработку. Книга 1 посвящалась источникам права; 2–5 – частному праву; 6–15 – публичному; 16 – церковному. Книги 1–6 и 11 почти не сохранились; вследствие этого данный кодекс является хорошим источником по административному и конституционному праву. Феодосиев кодекс в восточной части империи сохранял свою силу до Юстиниана, а на западе его положения восприняли многочисленные leges Romanae barbarorum, и до XII в. он был основным источником сведений о римском праве (in vivo per codicem).
   В правление императора Юстиниана (527–565 гг.) на востоке бывшей Римской империи проходила огромная кодификационная работа; ее итогом стало издание 4 памятников римского права, которым через 1050 лет, в 1582 г., было дано название Corpus Juris Civilis (CJC). Создание его стало возможным по многим причинам: восстановление на короткое время почти всей прежней территории Римской империи, господство в ее обеих частях, а особенно на западе, латинского языка, глубокая романизация провинций, которая сопровождалась распространением римского права. Первая его часть – Codex Justinianus – была издана 7 апреля 529 г.; de forma он был компилятивным трудом. Его авторы отобрали из массы конституций лишь часть, устранили противоречия между ними и отбросили устаревшие. По окончании остальных компиляций вышли новые, юстиниановы, конституции, а при разработке Дигест накопилось множество спорных вопросов, которые надо было решать также с помощью новых конституций.
   В результате за 5 лет компиляторы разработали новое издание Кодекса под названием codex repetitae praelectionis в 12 книгах, которое содержало около 4600 конституций, начиная с Адриана (его актов в них было включено 1200, 880 – Северовых и 400 – Юстиниана). К сожалению, не сохранилось первого издания Кодекса. Не включенные в сборник конституции утратили свою силу, напротив, вошедшие сохраняли свою силу повсеместно в юстиниановой империи.
   Самая краткая часть обширного юстинианового сборника «Institutiones» была опубликована 21 ноября 533 г. Над составлением их текста под руководством Трибониана работали два выдающихся юриста Дорофей и Теофил; материал они брали из Гаевых «Институций» и подобного рода сочинений. Итоговый труд включал в себя 4 книги, разделенные на титулы и параграфы, но без заголовков (sine inscriptionibus); опубликованы они были конституцией Imperatoriam majestatem и получили силу закона одновременно с Дигестами. «Институции» ценны включением в них общих понятий, определений (definitiones), а также цитированием различных точек зрения, что было сознательно сделано по дидактическим соображениям. Вместе с тем недостатком является соединение в этом труде прежнего (формулярного) и нового (cognitio extra ordinem) порядка судебного процесса.
   Самым объемным и первостепенным коллективным трудом в будущем CJC стали Digestae (sive Pandectae). Он задумывался как кладезь норм всего римского права, предназначенный для передачи всего многовекового богатства его идей и принципов. Вместе с тем Дигесты призваны были модернизировать его и приспособить к использованию в тогдашней Восточной Римской империи. Выполнение этих задач Юстиниан поручил выдающемуся юристу Трибониану 15 декабря 530 г., доверив ему как председателю комиссии самому определить ее состав. Ее членами стали comes sacrarum largitionum: Константин, 4 профессора права (Теофил и Кратин из Константинополя, Дорофей и Анатолий из Берита); 11 адвокатов при суде praefecta praetorio Orientis (Константин, Эвтолмий, Яков, Иоанн, Леонид, Леонтий, Мена, Платон, Просдокий, Стефан, Тимофей). Образованная комиссия работала необычайно быстро и за 3 года исследовала 2000 книг (3 000 000 строк). Итогом ее работы стал монументальный труд в 50 книгах (150 000 строк); книга 1 содержит общие вопросы права, 2–46 – нормы частного права, 47–48 – уголовного права, 49 – апелляции, фискальное и военное право, 50 – нормы административного права, а также правовые определения и правила. За исключением книг 30–32 (de legatis et fideicommissis), каждая книга подразделяется на титулы, они – на фрагменты (в Средние века последние были разбиты на параграфы).
   Необходимо особо отметить, что общая структура Дигест была позаимствована от преторского эдикта. В целом из сочинений использованных юристов преобладают выдержки из Ульпиана (1/3 всего труда) и Павла, 595 фрагментов из сочинений Папиниана вошли в состав Дигест; всего же в Дигестах представлено творчество 39 юристов со II в. до н. э. (Квинта Муция Сцеволы) по III в. н. э. (Гермогениана и Харизия), что отражает весьма значительную эпоху становления и развития римского права. С 30 декабря 533 г. Юстиниан узаконил вступление в законную силу этого труда и настрого запретил любые комментарии к нему в духе спора или критики. Документально текст Дигест дошел до нас во Флорентийской рукописи.
   С точки зрения особенностей авторов этого памятника права он представляет собой компромисс между теоретиками и практиками. Составители вносили в старые тексты многочисленные изменения и вставки, порой существенно их сокращали, заменяли устаревшие названия новыми; и все же они сохранили не только ценности и стиль классического права, но и многочисленные следы права более ранних периодов. К 535–542 гг. относятся многочисленные обширные законы, с помощью которых Юстиниан реформировал отдельные отрасли права, главным образом публичного, а также частного (семейного и наследственного).
   Написанные по-гречески, эти законы получили название «Novellae Justiniani»; на латыни были составлены законы, касавшиеся внутренней деятельности центрального управленческого аппарата, западных провинций, а также более ранние конституции.
   AD MEMORIAM. Прочитайте титул 21-й книги Дигест Юстиниана; Предисловие к учебнику «Латинский язык. Via latina ad jus» М.Е. Нисенбаума, а также раздел PERSONALIA в нем; Введение к учебникам З.М. Черниловского «Римское частное право» и Д.В. Дождева «Римское частное право»; гл. 18 «Римское право» книги Вилл Дюрант. «Цезарь и Христос»; «Римские вопросы» из дополнений к «Застольным беседам» Плутарха (42-й и 43-й вопросы).

Глава 2
УПРАВЛЕНИЕ ПРОВИНЦИЯМИ (jus administratevuin)

   Смогут другие создать изваянья живые из бронзы
   Или обличья мужей повторить из мрамора лучше,
   Тяжбы лучше вести и движения неба искусней
   Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не спорю:
   Римлянин! Ты научись народами править державно! –
   В этом искусство твое! – налагать условия мира,
   Милость к покорным являть и смирять войною надменных!
Вергилий. «Энеида», 6.847–853, I в. до н. э., перевод С. Ошерова
   Провинции (provincere – «завоевывать», «замирять») Римской державы были сферой самостоятельной и исключительной деятельности магистрата cum imperio. Как понятие данное слово также обозначало и постоянный способ управления завоеванной территорией вне Италии. Первые провинции у Рима появились по окончании 1-й Пунической войны в 227 г. Это были Сицилия, Корсика и Сардиния. При Цезаре было образовано уже 18 провинций. Если присоединяемые италийские земли становились составной частью римской гражданской общины (civitas), то провинции организовывались как чужие подвластные территории – принадлежность Римского государства. Сразу после завоевания и установления мира провинцией управлял магистрат-завоеватель, затем – его преемники – назначенцы сената. Наместник давал провинции своеобразную конституцию (lex provinciae), и у каждой провинции она имела свои особенности, что и обусловило их сложную, неповторимую структуру. В частности, провинциальные города имели разные степени самоуправления и формы повинности в пользу Рима, все жители провинции становились его подвластными на положении peregrini dediticii, а их недвижимое имущество – собственностью Римского государства. Это имущество возвращалось им с обязанностью платить поземельный (stipendium) и подушный (tributum capitis) налоги. Все провинциальные земли, не имевшие каких-либо льгот, становились частью ager publicus и сдавались в аренду за особую плату (vectigal). Римские граждане имели possessio ac ususfructus (пользовладение и право на получение плодов) на провинциальные земли (ager (fundus) stipendiarius в сенатской и ager (fundus) tributarius в императорской провинции: «Agri publici, qui in perpetuum locantur, a curatore sine auctoritate principali revocari non possunt», – Paulus); «Stipendiaria sunt ea praedia, quae in his provinciis sunt, quae propriae populi Romani esse intelleguntur. Tributaria autem [praedia] sunt ea, quae propriae Caesaris creduntur».
   При Цезаре провинции впервые в римской истории становятся предметом государственной заботы. Закон Юлия вводит строгую отчетность при управлении провинцией. Готовится систематическое слияние провинции с Римом; целые города или области получают или непосредственно право римского гражданства, или, как переходную ступень, латинское право. Не менее значимой идеей Цезаря было создание прочной и регулярно функционирующей административной машины под руководством сильной центральной власти. Для этого прежде всего было увеличено число провинций, т.е. уменьшена компетенция каждого отдельного промагистрата. Число преторов увеличено с 8 до 16 и соответственно этому число квесторов; этим одновременно сильно подрывалось значение этих магистратур, так как отныне каждый претор имел в Риме только очень узкую судебную компетенцию. Пребывание проконсулов в провинции было ограничено двумя годами, пропреторов – одним годом. Если принять во внимание, что Юлию Цезарю предоставлено было право, во-первых, рекомендовать магистратов, во-вторых, решать без помощи сената, кто из бывших магистратов в какой провинции должен функционировать как промагистрат, то приведенные выше меры получат особый смысл. Откупщики (их еще называли публиканами) из большей части провинций были изгнаны, а взимание налогов отдано в руки общин, причем за взиманием с городов наблюдали личные агенты Цезаря – его рабы. Вся провинциальная администрация, введенная в определенные законные нормы, была, таким образом, сконцентрирована в руках одного руководителя – Юлия Цезаря, имевшего к тому же в лице своих легатов и своих личных агентов могучие средства контроля. Усилены были наказания за преступления по отношению к провинциям: лица, осужденные по этим делам, удалялись из сенаторского сословия (реформа эта в связи с общей судебной реформой Цезаря мало известна по источникам и не имеет принципиального значения).
   Доходы из римских провинций в виде налогов, таможенных, портовых и прочих сборов, а также от госдоменов и рудников шли на нужды императорского двора, управленческого аппарата, на содержание армии и флота, на государственные торжества, праздники (игры), а также на обширное строительство (viae, aqueduci). Для своего постоянного войска Цезарь наметил и ряд мест постоянной стоянки, совпадавших с местами Августовского времени, за исключением Сицилии и Сардинии, Италии и Понта. Наиболее сильные гарнизоны стояли в Испании, Галлии, Иллиpике, Африке, Египте, Сирии; армия, предназначенная для Парфянского похода, находилась в Македонии. Вообще вся внутренняя политика Цезаря была направлена на создание для себя и для Рима благоприятных условий, стабильности, так как задуманный им восточный поход потребовал бы его длительного отсутствия. Отсюда и назначения на должности в провинции на 2–3 года вперед, причем без участия народных собраний; Цезарь же пользовался этим правом по решению сената[34]. Собираясь в поход против гетов и парфян, Цезарь заранее послал в Македонию 16 легионов пехоты, десятитысячную конницу, а также своего внучатого племянника Гая Октавия[35].
   Сбором налогов в провинциях занимались публиканы из сословия всадников, организованные в коллегии (societates publicanorum) во главе с magister. Если этим, с одной стороны, и упрощался государственный механизм – вследствие возможности обойтись без многочисленных чиновников, то, с другой стороны, такая система имела и свои темные стороны: во-первых, она давала простор злоупотреблениям, а во-вторых, создавала богатый и влиятельный класс откупщиков, так называемых публиканов. Дело в том, что откупные суммы были настолько значительны, что отдельные лица не были в состоянии вести дела самостоятельно, поэтому желающие были принуждены соединяться в товарищества. Эти-то товарищества и послужили основой позднейшей организации публиканов, придававшей им столько единства, силы и влияния на государственные дела. Эти сборщики (и их деятельность) в эпоху империи стали настоящим бедствием для населения провинций: они могли наживаться за счет ограбления населения провинций путем взыскания огромных сумм в виде налогов в казну и прочих платежей, что подрывало экономику провинций. Всадники наживались на получении процентов с ростовщических операций, а также на доходах от торговой и предпринимательской деятельности (commercium). Представители нобилитета получали незаконные личные подарки, часто беззастенчиво вымогали материально-денежные средства у провинциалов. Прочие сборщики налогов и сотрудники провинциального аппарата обогащались за счет всевозможных незаконных вознаграждений, поборов и материальных льгот. В борьбе с такими злоупотреблениями законы против вымогательств (leges repetundarum) были неэффективным средством.
   Эпоху серьезных реформ можно считать начавшейся со 149 г. до н. э., когда трибуном Кальпунием Пизоном (историком) был проведен закон de pecuniis repetundis. Это была первая государственная мера для ограждения провинциалов от грабежа и вымогательства правителей. При поддержке Марка Порция Катона (Цензора) в интересах «новых людей» была установлена «лестница должностей», запрещены повторные консулаты (≈151 г.), возбуждены судебные дела против хищных наместников провинций и учреждены постоянные уголовные комиссии для рассмотрения жалоб провинциалов (149 г.). Катон приобрел много врагов, но выдающийся ораторский дар делал его неуязвимым. За 85 лет жизни Катон судился 44 раза и не проиграл ни одного дела. В прежнее время провинциалы не всегда находили защиту у сената; если он и принимал их жалобу и назначал для разбора ее особую комиссию, то преследование виновного зависело от произвола судей. Законом Пизона назначалась постоянная судебная комиссия (quaestio perpetua) по делам о вымогательстве. Для этой цели ежегодно составлялся список (album) избранных из среды сената судей числом 100 человек, из которых избирался трибунал в 32 члена под председательством претора; этому суду обвинитель и предъявлял свой иск об истребовании денег. Сначала этот суд имел чисто гражданский характер, но рядом дальнейших законов он был усовершенствован и преобразован в государственно-правовом смысле. Неправильно взятые деньги стали взыскиваться вдвое: половина взысканного возвращалась пострадавшим, а другая служила пеней и придавала решению суда карательный характер.
   Вместе с тем стали расширяться и функции самого суда: можно было жаловаться не только на вымогательства, но также на жестокое обращение и, наконец, даже обвинять в дурном управлении провинцией (crimen male administratae provinciae). Гай Гракх решительно отказался остаться в Сардинии и возвратился в Рим, отлично зная, что здесь его ждет обвинение за такое своеволие. Но зато он мог сослаться на свои успехи в помнившей еще его отца провинции, где ему удалось приобрести симпатии подданных справедливостью и мягкостью своего поведения. Он гордо указывал на то, что из всего войска один он уехал из Рима с полными и возвратился с пустыми карманами, между тем как «другие, взявши с собою бочки, наполненные вином, привезли их назад наполненными серебром». Провинциалы, отвыкшие за последнее время от такого поведения римских полководцев, наместников и чиновников, уже успели доказать ему свою благодарность: они добровольно преподнесли квестору зимние одежды для войска, в которых незадолго до того отказали самому консулу. Очень громким было уголовное дело по обвинению наместника Сицилии Вереса в вымогательстве на основе Корнелиева (Суллы) закона о данном преступлении (70 г. до н. э.).
   Обвинение включало в себя хищения, взяточничество, несправедливый суд, превышение власти, оскорбление религии. Сумма иска была определена в 100 000 000 HS (сестерциев). Цицерона, когда ему исполнилось 30 лет, все трибы единогласно выбрали в квесторы. Это был первый шаг в его долгой государственной карьере, на которой ему суждено было снискать столько лавров и роз, но вместе с тем встретить и столько терний, и, нужно признать, молодой деятель отличился так, как редко кому удавалось отличаться в эту корыстную эпоху. Жребий дал ему Западную Сицилию, давнишнюю житницу Рима и столь же давнишнее поприще для вымогательств и хищничеств со стороны римских администраторов; но новый квестор сумел бескорыстным и искусным правлением заставить провинциалов забыть их прежние страдания и примирить противоположные интересы римских публикан и римского сената. Он аккуратно выплачивал солдатам следуемое им жалованье, он мягко и даже великодушно собирал подати, он вовремя доставил в голодающий Рим прибавочное количество хлеба, скупленного по нормальным рыночным ценам, и участливым обхождением с местным населением приобрел среди него такую популярность, что его отъезд по окончании должного года был всеобщим горем.
   Ему оказали небывалые почести, выразили публичную благодарность, и почетная гвардия из местной аристократии проводила его до самых пределов Сицилии. Можно смело сказать, что год его правления (75 г. до н. э.) был одним из самых светлых в истории этого злополучного острова, и Цицерон мог по справедливости гордиться своим успехом и своими заслугами. С провинциалами вообще можно было поступать бесцеремоннее: так, например, пропретор Испании Сульпиций Гальба врасплох напал на мирное племя лузитан, просивших у него земли, и продал 30 000 из них в рабство. Мы уже видим здесь то презрение к человеческому достоинству и жизни, которым так невыгодно отличались наместники Рима в провинциях. Неограниченная власть не привыкшего к ней человека невольно приводила к неограниченному презрению к человеческой личности, а проконсулы, не обязанные давать отчет в своих действиях никому, судившие по своим собственным законам, обладавшие одновременно и административной, и судебной, и военной властью, несомненно, пользовались прямо деспотическими полномочиями.
   Октавиан Август в борьбе с этим злом решил поставить 10 уже замиренных провинций, в которых стояли римские легионы, под контроль и управление сената (provinciae populi Romani). За собой Август оставил 7 наиболее значимых провинций, ставших впоследствии императорскими (provinciae Caesaris (principis)). Наместниками в них были legati Augusti pro praetore, командовавшие воинскими частями, стоявшими в ней. «Из провинций он взял на себя те, которые были значительнее, и управлять которыми годичным наместникам было трудно и небезопасно; остальные он отдал проконсулам по жребию. Впрочем, некоторые он в случае надобности обменивал, а при объездах часто посещал и те, и другие... Он установил, чтобы наместникам отпускались деньги на мулов и палатки, тогда как раньше все это поставляли подрядчики» (Suet. Div. Tit. 7.1). «Если он возвращал царям их царства, то выплачивал им и все подати и доходы за прошедшее время: так, Антиох Коммагенский получил 100 000 000 сестерциев, когда-то отобранные у него» (Suet. Cal. 16.3). Срок их полномочий зависел от воли принцепса. Помогали наместнику и контролировали его прокураторы, которые в небольших провинциях сами исполняли его обязанности. Судебные полномочия исполняли legati Augusti juridici.
   По политическим и техническим соображениям римляне не отменяли в провинциях местные обычаи, религиозные культы и местное право (на примере еврейского права это прослеживается в большей степени), если при этом не возникало столкновения интересов Рима и местного населения. Во главе провинции стоял наместник с неограниченным империем. Обычно таковыми назначались бывшие консулы (proconsules), если в самой провинции еще не была завершена война, или преторы (propraetores) – в замиренную. Наместникам принадлежали высшее управление провинцией и командование расположенными легионами в ней; их власть имела все признаки imperium militiae, причем imperium относился даже к римским гражданам, живущим в провинции. Им же принадлежала высшая полицейская, судебная и фискальная власть, определяемая общим уставом провинции (lex provinciae), разными специальными законами и сенатскими инструкциями. В продолжение своего пребывания в провинции на посту наместника эти граждане Римской республики были полновластными владыками обширных областей, чтобы по истечении срока снова сделаться простыми гражданами города Рима. Для предупреждения особого сближения правителя с местным населением ему запрещалось жениться на провинциалке, раздавать провинциалам деньги взаймы, устраивать за свой счет игры. Известное значение приобретают в течение этого периода провинциальные собрания (concilia provinciarum или koina). Возникали они в связи с развившимся в провинциях культом императоров.
   Провинция разделялась на округа (conventus), которые правитель периодически объезжал, творя суд и расправу. В отдаленные части он посылал иногда своих доверенных лиц – legati pro praetore, которые действовали от его имени и под его ответственность. У наместника в первые десятилетия было немного помощников (легаты, квесторы; квестор заведовал финансовыми делами провинции, выдавал солдатам жалованье, заботился о доставлении хлеба и съестных припасов, принимал добычу, поскольку она должна была поступить в государственную казну и не отдавалась солдатам, и т.д.), а сам он лишь контролировал управление своей провинцией. Его годовое жалованье (cum titulo proconsul) доходило до 1 000 000 HS. Вести судебные процессы ему помогали от 1 до 3 легатов в ранге пропретора, а также quaestor как финансовый чиновник, имевший меньшую юрисдикцию, но с правом контроля за наместником. Непосредственное исполнение тех или иных его решений проводили сами провинциалы, обладая, в том числе, и меньшей юрисдикцией. Временами сам наместник в крупных городах занимался уголовным и гражданским (между римскими гражданами) судопроизводством, в том числе решал дела, грозившие подсудимым смертным приговором; при этом ему помогал советом провинциальный consilium. Характерным примером является суд Иерусалимского синедриона и прокураторов Иудеи над апостолом Павлом (Acta. XXIII.1–10, 17–35, XXIV–XXVI: legendum est!). Участие самого населения в управлении ограничивалось только ближайшей раскладкой податей по отдельным провинциальным общинам.
   Как известно, римская налоговая система основывалась на всеобщем учете населения и требовании от каждого подробного указания его финансового состояния. Эти декларации время от времени проверялись провинциальными властями. Налоговый пресс, как и в других провинциях, едва был переносим населением Иудеи (Tac. Ann. II.42). Время поздней Республики характеризуется систематическим давлением на провинции, что выражалось в требовании и взимании непомерных налогов, поборов и платежей[36]. С наступлением принципата можно вполне оправданно говорить о некотором улучшении положения, de facto же оно было ограниченным. Веспасиан «взыскивал недоимки, прощенные Гальбою, наложил новые тяжелые подати, увеличил и подчас даже удвоил дань с провинций» (Suet. Div. Vesp. 16). Папирус, найденный в египетской провинции Арсиное (хранящийся частью в Лондоне и частью в Вене), дает подробные сведения относительно взимавшегося с евреев специального налога в дополнение к обычной поголовной подати. Этот папирус датирован пятым годом правления Веспасиана и показывает, что подать уплачивалась всяким евреем и еврейкой, достигшими трехлетнего возраста. Каждый должен был платить 8 драхм 2 обола, кроме особого подоходного налога в одну драхму. Обычная поголовная подать уже достигала 40 драхм, так что евреи были чрезвычайно обременены налогами, по крайней мере в Египте. При Домициане «с особой суровостью по сравнению с другими взыскивался иудейский налог: им облагались и те, кто открыто вел иудейский образ жизни, и те, кто скрывал свое происхождение, уклоняясь от наложенной на это племя дани» (Suet. Dom. 12.2).
   Наместники сосредоточивали в своих руках столько власти и авторитета, что были практически неконтролируемы издалека. Как правило, призвать их к ответственности и добиться судебного разбирательства над ними в период их полномочий было практически невозможно. Даже если и удавалось направить в Рим обвинения против наместника, успех в подобного рода разбирательствах был сомнителен, поскольку обвиняемый, как правило, имел в Риме связи в высших кругах, да и сам обладал огромным влиянием. Единственным мотивом, по которому наместник мог быть отозван, было опасение, что своими мероприятиями он мог спровоцировать беспорядки в провинции со всеми вытекающими из этого последствиями. К тому же наместник по окончании срока своих полномочий должен был считаться с потенциальной возможностью быть обвиненным: в частности, влияние иудеев в Риме при Юлиях-Клавдиях нельзя было недооценивать.
   Избавив провинции от длительных войн и безжалостной эксплуатации, режим принципата распространил в провинциях лучшие порядки, римскую культуру, содействуя их экономическому и культурному развитию. Началась романизация провинций, их постепенное сближение со столицей. Именно это позволило на 2 века избавить Римскую империю от внутренних войн (кроме 3 иудейских восстаний) (pax Romana saeculum aureum). Каракалла также ввел положение, согласно которому ни одна из провинций не имела права формировать войска численностью более двух легионов, тем самым лишив наместников возможности собрать силы для восстания угрожающего масштаба. С развитием муниципального устройства многочисленные города представили собой как бы обособленные части государства, которые, принадлежав целому, практиковали на данной территории общегосударственные функции, перенесенные на них волей римского народа или императора (lex civitatis, lex municipalis).
   Городское устройство и управление было как бы отпечатком с государственного устройства и управления, и, после того как государство перешло от Республики к империи, подобное же преобразование произошло в городах. Подобно государству, города обладали своим имуществом и, подобно государственному, оно рассматривалось как противоположность частному имуществу. Городское имущество было как бы «ничье»; переход вещей из личного обладания в городскую казну и обратно, разные сделки городских властей с частными лицами (аренда, откуп доходов) совершались в формах, отличных от сделок гражданского права. Так же, как и государственные, городские имущества исключались из гражданского права и оборота. Но такой порядок не мог продолжаться долго. Административная компетенция городских властей, ограниченная территориальными и иными пределами, не ограждала имущественных интересов городской общины во всех случаях, и городские власти искали покровительства у римского суда.
   Юристам пришлось задуматься над положением городского имущества. С одной стороны, оно, очевидно, было отделено от государственной казны, с другой – неправильно было бы смешать его и с личной собственностью горожан. При Северах исчезло различие между сенатскими и императорскими провинциями, которой стала теперь и Италия. Север покровительствовал городам, особенно африканским. Многие из них получили самоуправление, римское или латинское право. Завершилась организация провинциальной администрации, ее штаты и компетенция были расширены. Для контроля за управленцами в отдельные города были назначены особые императорские наблюдатели – кураторы.
   Продолжают существовать и провинциальные съезды – concilia provinciarum. С установлением христианства языческие религиозные цели этих съездов отпадают, но зато их деловые функции возрастают. Право петиций признается за ними уже de jure, и императоры настоятельно запрещают правителям провинций чинить в этом отношении какие-либо препятствия. Тем не менее растущее всемогущество бюрократии и ее сплоченность делают это право петиций практически иллюзорным; история дает немало примеров, когда попытки провинциалов добиться таким путем правды при дворе оказывались совершенно бесплодными. Вследствие этого concilia замирают и ко времени Юстиниана почти выходят из употребления.

Глава 3
ФОРМЫ И СРЕДСТВА ЗАЩИТЫ ПРАВ

   Jura sine defensione eorum pro nullis habentur.
   Jurare humanum est...

1. Формы защиты прав: самоуправство, судебная система Рима

   В человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиняться.
Фукидид. «История». V. 89
   Права люди ведь всегда искали равного; ибо иначе вообще не существовало бы права.
Цицерон. Об обязанностях. II. 12.42.
   Равенство в высшей степени свойственно справедливости.
Цицерон. Об обязанностях. I. 19.64.
   Защита нарушенных прав является одной из основных функций государства и специально уполномоченных должностных лиц. Павел отмечал: «Judicare munus publicum est». Эффективность любой правовой системы как раз определяется ее способностью защищать и восстанавливать нарушенные права. Какими бы хорошими ни были продекларированные права и свободы, без их эффективной защиты общество и каждый его член-индивидуум не могут нормально развиваться.
   В связи с этим мысль эту так можно выразить по-латыни: «Jura sine defensione eorum pro nullis habentur» («Права ничего не стоят без их защиты»). «Гражданским правосудием мы называем деятельность представителей гражданско-правовой власти, как законодательной, так и судебной. Гражданский оборот и правосудие обнимают все формы, в которых действует гражданское общество»[37].
   Римские юристы сформулировали принципы того, каким должно быть правосудие в государстве; их актуальность сохраняется и сегодня. Правосудие должно быть свободным, ибо нет ничего более несправедливого, чем продажное правосудие; полным, ибо правосудие не должно останавливаться на полпути; скорым, ибо промедление есть вид отказа: «Justitia debet esse libera, quia nihil iniquius venali justitia; plena, quia justitia non debet claudicare; et celeris, quia dilatio est quaedam negatio».
   Правосудие двуедино – сурово наказывает и подлинно предупреждает: «Justitia est duplex – severe puniens et vere praeveniens». «Справедливость проявляется в воздаянии каждому по его заслугам», – считал Цицерон: «Justitia in suo cuique tribuendo cernitur». «Надо воздавать каждому по его заслугам; это – основа справедливости» (Cic. De offic. I. 14.42). «Justitia sine prudentia multum poterit, sine justitia nihil valebit prudentia» (Cicero). Правосудие не должно терпеть проволочек, и в нем нельзя отказывать: «Justitia nec differenda nec neganda est».
   Принципиально важно подчеркнуть убежденность правоведов Рима в том, что сила должна следовать за правосудием, а не предшествовать ему: «Sequi debet potentia justitiam, non praecedere». Это мнение может считаться отголоском давнего спора о том, что важнее: храбрость или справедливость.
   Катон Старший был убежден, что «находясь у власти государственной или судебной, нельзя ни упорствовать перед справедливостью, ни склоняться перед несправедливостью»[38].
   Практически у любого народа в древности до образования государства защита нарушенных прав происходила в форме самоуправства: в условиях отсутствия писаного права эту обязанность брали на себя сами представители того или иного человеческого коллектива (рода, племени, народа). Пределы, в которых допускается самоуправство, в разных странах были не столь различны и зависели главным образом от того, в какой мере государственная власть обладает средствами, чтобы своевременно прийти на помощь частным лицам в ограждении их прав от противозаконных посягательств. Первоначально нарушение права вызывало месть и кровавый самосуд со стороны правообладателя; авторитет общественной и государственной (военной) власти стремился уложить эту расправу в определенные рамки.
   Образуется jus talionis, т.е. начало, по которому обиженный требует в свою пользу жертву, равную понесенной им потере: око за око, зуб за зуб. Далее, учась подчинять первые порывы страсти рассудку и соблазняясь получением имущественных выгод, пострадавший мирится с обидчиком за определенное имущественное удовлетворение. Таким образом, в конце концов, каждый нарушитель чужого права обязывался уплатить обиженному известный штраф, а обиженному окончательно воспрещалась всякая иная расправа с обидчиком; в этом и состояло первое обязательство.
   Границы применения самоуправства определялись принятыми в данном обществе представлениями о добре и зле, о дозволенном и запрещенном. В некоторых обществах по-разному относились к правонарушениям со стороны детей, женщин и взрослых мужчин.
   Законы XII таблиц предписывали самосуд над ночным вором (VIII.12), применение jus talionis за совершенное членовредительство[39]. «Si membrum rupsit, – гласит закон, – talio esto» «За причинение тяжкого увечья (в форме лишения руки или ноги) – talio». Однако законодатель поспешил прибавить к этому: «Ni cum ео pacit» (если не последует мировой). Следовательно, мировая в этом случае была уже в обычае, если ее возможность предусматривалась законом. Попытку к примирению Законы XII таблиц предполагают в каждом спорном деле: rem ubi pacunt orato; ni pacunt и т.д.
   Виновную сторону к примирению склонял страх потерпеть по jus talionis. Право убить ночного вора, равно как и дневного, если он защищался вооруженной рукой, было известно еще Павлу, который, впрочем, не советовал пользоваться этим правом, рекомендуя представлять таких воров суду государственной власти. Но этот остаток самоуправства представлял исключительное явление. В других случаях – опасение имущественной потери; так, в случае потравы полей скотом или нанесения вреда имуществу скотом, рабами и другими подвластными лицами. Если господин этих лиц или скота не вознаграждал пострадавшего, то они поступали во власть этого последнего (noxae deditio). Впрочем, может быть, в этих случаях размер вознаграждения устанавливался не мировой, но судом. Неудивительно, что при этом даже на виновное животное смотрели именно как на виновника преступления, этим и объясняется еще взгляд некоторых юристов (прокулианцев), по мнению которых actioi noxalis действует против господина лишь до тех пор, пока виновный раб или животное находятся в его власти[40].
   С образованием и упрочением государства в Риме оно стало организовывать судебную систему. Для нее ключевыми являются три понятия: judicium, judex, jurisdictio. Само слово judicium (jus + dicere – «правоговорение») имело в латинском языке несколько родственных значений, например собственно суд. Далее, в связи с развитием римского процессуального права, это слово получило более узкие и более широкие оттенки значения: судебное решение, иск и его материальное основание, формула, засвидетельствование спора (litis contestatio), отдельные фазы процесса (особенно apud judicem), весь процесс, процессуально-правовое отношение, право и обязанность судоговорения, место суда. Наряду с термином judicium использовался и другой, более определенный, локализованный – forum: forum rei, forum rei gestae. Форум (лат. forum) в Древнем Риме – это площадь, рынок, ставшие центром деловой и общественной жизни. Главный форум Рима – forum Romanum, развиваясь с VI в. до н. э., превратился в парадный архитектурный ансамбль. Располагался между холмами Капитолием и Палатином. На Форуме было множество зданий, памятников и статуй. От Форума начинались важнейшие дороги Рима, к нему сходились основные улицы города. Конвентом назывался судебный округ провинции (conventus juridicus); центр округа назывался форумом. Примечательно, что Теодор Моммзен подчеркивает большую достоверность исторических, а не правовых источников в вопросах организации судебной системы в царскую эпоху[41].
   Ключевыми фигурами в римских судах были сами стороны (actor reus: «Uterque, actor reusque, in judicio reus vocatur» (Atejus Capito)), судьи – judex (judices), а также преторы, совокупность прав и обязанностей которых при судопроизводстве называлась officium jus dicentis. К ним относились надлежащие процессуальные меры: addicere judicem, missio in possessionem, restitutio in integrum (см. ниже). В эпоху архаического права судебные функции отправляли жрецы. Сама религия и право в то время были неразрывно связаны: любые действия сторон, доказывание ими своей правоты в суде проходили по строго определенным правилам-предписаниям, которые провозглашали именно жрецы: что считать справедливым и дозволенным, а что – запрещенным (fas ac nefas), в какие дни можно проводить судебные заседания и устраивать народные собрания. Все вопросы внутренней жизни civitas
   Romana – вступление в брак и развод, признание завещаний и передача имущества, права детей – требовали участия в них жрецов. По любому из этих вопросов они могли выносить свои решения, используя только им известные словесные формулы и строго формализованные действия (gesta – «жесты»)[42].
   Каждое слово, каждый жест воспринимались тогда не как простой знак для обозначения мысли, а как сама мысль, представшая в видимом образе; слова и жесты действовали возбуждающим образом на нервы участников и присутствующих, их произнесение и выполнение были некоторым торжеством. Слову здесь принадлежало первое место. Это относится к произнесению ряда торжественных формул, расставленных по известному порядку, то в виде монолога (как в манципации), то в виде диалога (как в стипуляции), то в виде разговора между тремя лицами (как в in jure cessio). Произнесение слов сопровождается или прерывается торжественными движениями (жестами), каковы, например, наложение руки на вещь, прикосновение к ушам свидетелей и т.п.
   Обязательная судебная компетенция понтификов не охватывала, впрочем, всего гражданского правосудия. И после издания Законов XII таблиц в их ведении было сакраментальное судопроизводство (legis actio sacramento), хотя и нельзя сказать с точностью, как далеко простирались в этом случае судебные полномочия понтификов. В каких бы отношениях по гражданскому правосудию ни состояли позднейшие понтифики к царям и консулам, должно принять именно вышеописанный исторический порядок: суд понтификов был древнее, нежели суд государственный.
   Юрист II в. н. э. Помпоний свидетельствует о том, что коллегии понтификов принадлежали знание и толкование юридических норм, а также заведование исками. По его словам (D. I. 2.2.6), ежегодно один из членов коллегии назначался для разбирательства тяжебных дел между частными лицами. После издания Законов XII таблиц этот порядок существовал около столетия; несомненно, что он существовал долгое время и до их издания. Период процветания и господства квиритского права был в то же время периодом процветания и господства формализма.
   В квиритском праве была выработана целая система формальных актов: формализм наложил яркий отпечаток на гражданский оборот и судопроизводство этого периода. Он не охватывал, безусловно, всех гражданских актов, но везде, где было необходимо наиболее точное выражение юридической идеи и где, следовательно, сознание этой идеи достигало высшей степени, там явно утвердился формализм. Он был необходимой ступенью, которую, в том числе, и римское право должно было пройти, следуя историческому развитию человеческой мысли.
   В Риме постепенно начинала складываться светская судебная система. В ней выделялись суды, разбиравшие частноправовые споры (judicia privata) и публично-правовые (judicia publica) дела. В принципе, в первых судах могли слушаться и решаться любые споры частных лиц, и их типология соответствовала типизации исков (о чем будет рассказано ниже). Более поздним стало правило: если рассматривается (публично-правовое дело, следует исключать частноправовое, и наоборот «Si actum sit publico judicio, denegandum est privatum»). Необходимо напомнить, что суды в Риме до эпохи империи, их организация и разбирательство дел находились в совместном ведении государства и частных лиц.
   Возвращаясь к фигуре судьи, необходимо отметить, что сама она менялась вместе со сменой формы процесса. Итак, судьей уже в эпоху классического права теоретически мог быть любой римский гражданин (quivis de populo) как частное лицо (judex privatus) с доброй репутацией, кроме женщин, душевнобольных и глухонемых, как лаконично пишет об этом Павел: «…natura ut surdus mutus et perpetuo furiosus et impubes, quia judicio carent…moribus feminae et servi non quia non habent judicium, sed quia receptum est ne civilibus officiis fungantur».
   В Риме со времен ранней Республики существовал список судей (album judicum) в виде белой доски для публичных объявлений, написанных черными или красными буквами, в который преторы ежегодно, вступая в должность, изначально заносили имена только сенаторов. Положение судей в Риме регулировали leges judiciarii. После реформ братьев Гракхов (lex Sempronia judiciaria 123–122 гг. до н. э.) доступ к занятию судейских должностей получили и всадники. Lex Caepionis repetundarum (106 г. до н. э.) распределил судейские места поровну между сенаторами и всадниками. Lex Plautia judiciaria (89 г. до н. э.) присвоил трибутным собраниям право избирать по 15 судей из каждой трибы, в том числе сенаторов и рядовых граждан. Lex judiciaria Sullae (dictatoris; 82 г. до н. э.) полностью вернул уголовное и гражданское судопроизводство в руки сенаторов; рядовые граждане могли отвести лишь троих судей, лица сенаторского сословия – фактически без ограничения.
   Lex Aurelia judiciaria (70 г. до н. э.) равномерно распределил судейские должности между сенаторами, всадниками и эрарными трибунами (они составляли 3 декурии). Lex Vatinia de rejectione judicum (59 г. до н. э.) устанавливал равное число судей, которые могли отвести обе стороны в гражданском и уголовном процессе. Lex Pompeja judiciaria (55 г. до н. э.) ограничил свободу магистратов при выборе судей из числа сенаторов, всадников и эрарных трибунов. Lex Julia (dictatoris; 46 г. до н. э.) упразднил декурию эрарных трибунов.
   В суде Цезарь «оставил только 2 судейские декурии: сенаторскую и всадническую, 3-ю, декурию эрарных трибунов, он упразднил» (Suet. Div. Jul. 41.2). Lex Julia (principis Augusti) определил наименьший допустимый возраст для судьи – 25 лет (20 – только по соглашению сторон). «К трем судейским куриям он прибавил четвертую, низшего состояния, назвав этих судей „двухсотниками“ и отдав им тяжбы о небольших суммах. Судей он назначал только с 30 лет, т.е. на 5 лет раньше обычного. И лишь когда многие стали избегать судейской должности, он нехотя согласился, чтобы каждая декурия по очереди в течение года была свободна от дел и чтобы в ноябре и декабре обычных разбирательств вовсе не производилось» (Suet. Div. Aug. 32.3). Ульпиан в связи с этим отмечал: «Quidam consulebat, an valeret sententia, a minore viginti quinque annis judice data». Далее он пишет, что «в высшей степени справедливо выполнять (соблюдать) решение, сказанное тем, кому не меньше 18 лет. Точно, если он, будучи младшим по возрасту, является должностным лицом (magistratum gerit), то надо сказать, что его юрисдикция не отвергается. И если тут же по согласию дан judex minor, когда стороны знают, что согласились с ним, то самым правильным образом считается, что решение имеет силу. Ввиду этого, если младший претор, консул отправлял бы суд или выносил бы решение, то возымеет силу; принцепс же, который дал ему должностную власть, распорядился, чтобы он всем ведал». Юрист II в. Помпоний мог совершенно четко указать лиц, вершивших тогда суд в Риме: «Decem tribuni plebes, consules duo, decem et octo praetores, sex aediles in civitate jus reddebant».
   Император Марк Аврелий «выказал заботу об Италии, назначив для нее судей по примеру Адриана, который велел консулярам творить суд» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. XI. 6). Александр Север «приказал, чтобы ни в одном городе не показывались судьи, уличенные в воровстве, и если бы таковые показались, правители провинций должны были отправлять их в ссылку... При виде судьи-вора он готов был собственными руками вырвать у него глаза: так сильна была его ненависть к тем, относительно которых было доказано, что они – воры... Выдвигая людей на должность судей, он, по примеру древних, как учит и Цицерон, снабжал их серебром и всем необходимым» (Ael. Lampr. Alex. Sever. XV. 4, XVII. 1, XLII. 4).
   У обеих сторон была возможность влиять на подбор предлагавшихся им судей. Они сами могли выбрать себе судью с последующим одобрением их выбора претором. Ответчик мог отвести судью, предложенного истцом, как предвзятого (judex suspectus); давая отвод всем судьям, он становился indefensus (незащищенным). Lex Vatinia de rejectione judicum (59 г. до н. э.) устанавливал равное число судей, которых обе стороны могли отвести в гражданском и уголовном судебном процессе. Lex Pompeja judiciaria (55 г. до н. э.) ограничил свободу магистратов при выборе судей из числа сенаторов, всадников и эрарных трибунов.
   Судья должен был поклясться, что решит спор, беспристрастно разобрав обстоятельства дела, и вынесет свое суждение, опираясь на нормы действовавшего цивильного права и свои представления о справедливости. Там, где нет нормы закона, там все должно рассматриваться как бы с подозрением («Ubi non adest norma legis, omnia quasi pro suspectis habenda sunt»)[43].
   Совокупность законных и обычных обязанностей, которыми был обязан руководствоваться судья при решении спора, называлась officium judicis. К исполнению этих обязанностей претор мог принудить судью, а освободить – лишь в исключительном случае по серьезной причине. Если судья заявлял, что дело для него неясно даже после разбирательства, то он мог поклясться, что не в состоянии решить его (jurare sibi non liquere), после чего происходила translatio judicii (см. ниже). Опять-таки в который раз примером юродивости и долготерпения Клавдия выглядят попытки заставить его дослушать доводы сторон: «Когда он хотел сойти с судейского кресла, они не только призывали его вернуться, но и удерживали его, хватая за край тоги, а то и за ноги» (Div Claud. 15.3). «Виднейшего мужа, первого во всей греческой провинции, он вычеркнул из списка судей и даже лишил римского гражданства за то, что тот не знал латинского языка, так как отчет о своей жизни разрешал он давать только собственными словами, без помощи защитника» (Ibid. 16.2).
   Если судья вынес заведомо неверное решение, он становился ответственным за весь возникший в результате этого ущерб (judex qui litem suam fecit). Это дало повод юристам Рима вывести такое мнение: «Nihil in lege intolerabilius est, eandem rem diverse jure conseri» («Ничто не является более нетерпимым в праве, чем то, что одно и то же решается судом различно»). В любом случае он не имел права принимать решение по собственному делу; в римском праве действовало правило, перешедшее и в современное процессуальное право: «Nemo (est) judex in propria causa». Знаменитый юрист 2-й половины II в. Кассий в произнесенной в сенате речи повторил его: «Generali lege decernimus neminem sibi esse judicem vel jus sibi dicere debere» (CJ. III. 5.1). Самое несправедливое – это когда кто-либо присваивает себе право решать свое собственное дело («In re propria iniquum admodum est alicui licentiam tribuere sententiae»). «Nemo potest esse simul actor et judex».
   В провинциях Рима судебные полномочия были в руках наместника, имевшего право их передачи подчиненному чиновнику (judex delegatus sive datus); при наместнике был помощник (judex pedaneus – «сидевший у ног»), который занимался решением мелких судебных споров. В когниционном судопроизводстве сам император или один из высших чиновников без участия сторон назначал им судью (judex extra ordinem datus)[44].
   В постклассическом и юстиниановом праве судья по особым делам назывался judex suus или judex specialis, судьи обычной компетенции – judices ordinarii. Судьи по гражданским делам соответственно – judices civiles; нижестоящие – judices minores, вышестоящие – judices majores. Судьи в Риме действовали и принимали решение как единолично, так и коллегиально. Как правило, частноправовой спор решал один судья (unus judex). Примером такого судьи был arbiter, выступавший в судебном процессе, требовавшем специальных хозяйственных и (или) профессиональных знаний. Арбитры могли действовать и коллегией из 3 человек. Они могли приходить по просьбе сторон им на помощь уже в архаическую эпоху. После осмотра обстоятельств дела на месте арбитр своим решением регулировал спорные отношения сторон (actio aquae pluviae arcendae, judicia duplicia) или устанавливал сумму денежного взыскания, в частности при возмещении ущерба. Кроме этого арбитры разбирали споры о направлении дождевых стоков (actio aquae pluviae arcendae) и делали расчет между собственником и владельцем вещи по поводу плодов (fructus), полученных этим последним от вещи первого.
   Позже, когда развилась частная собственность и вошло в обычай приобретение ее в складчину, на началах товарищества (societas), к названным искам присоединился иск о разделе общего имущества (actio соmmuni dividundo). При разрешении этих споров юридическое положение посредника значительно отличалось от юридического положения обыкновенного судьи. Особенно четко это отличие выражалось в разбирательстве по раздельным искам. Арбитр должен был распределить общее имущество соразмерно правам каждого, и именно это распределение обладало особенным юридическим характером. В отличие от судьи он всегда имел большую свободу в определении и вынесении решения. Его свободное усмотрение (решение), а также весь правовой спор и производство, в ходе которого он выносил это решение, назывались arbitrium или arbitratus. Справедливое третейство имело присуждающий эффект, а именно: каждой стороне – то, что ей принадлежит: «Arbitramentum aequum tribuit cuique suum». Третейское решение считалось приговором доброго мужа в соответствии со справедливостью и чистой совестью: «Arbitrium est judicium boni viri, secundum aequum et bonum».
   Примером деятельности судебной коллегии в Риме являются recu(i)peratores (recipere – «возвращать что-либо утраченное»), куда входило не менее 3 присяжных судей: «Duo ex tribus judicibus uno absente judicare non possunt, quippe omnes judicare jussi sunt» (Celsus). Рекуперация определялась как возврат на основе судебного решения вещи, неправомерно изъятой или удержанной: «Recuperatio, id est, ad rem per injuriam extortam sive detentam, per sententiam judicis restitutio».
   Это был особый вид судопроизводства, отличный от того, которым судились сами римляне. О существовании такого судопроизводства известно достоверно, о содержании же его можно судить лишь с помощью догадок. Вот как проходил рекуператорный процесс: истец предъявлял свое притязание ответчику перед свидетелями и в торжественных словах назначал день явки обеих сторон к магистрату (condictus dies). Ответчик, который пренебрег этим приглашением, принуждался претором выставить поручителей (vadimonium) в своей исправной явке и дать в том же обеспечение истцу (satisdatio). После явки обеих сторон к претору они выражали свои притязания в торжественной форме. Сейчас, потом или на третий день (comperendinatio) назначались судьи (recuperatores) для разбирательства дела, вероятно, втроем. Эта коллегия возникла в провинциях Римской империи. Они принимали решения в некоторых спорах, требовавших ускоренного рассмотрения: о возмещении ущерба на основе международных договоров (recuperatio) либо в спорах с чужеземцами, в процессах о вымогательстве и взятках, о свободе, по искам публиканов, из некоторых преторских деликтов (rapina, injuria), в некоторых постинтердиктных спорах. Рекуператоры разбирали эти дела с использованием формул, с некоторыми упрощениями, в сокращенные сроки, с ограниченным числом свидетелей. Выбирались эти судьи пожизненно претором. Каждая из спорящих сторон предлагала своего судью, добавляя третьего по жребию или кооптацией. Эти преимущества быстро сделали такие судебные коллегии очень популярными. Вскоре рекуператоры стали разбирать судебные дела и в самом Риме, просуществовав там до периода постклассического права. Oratio Claudi установила для них минимальный возраст в 25 лет.
   Суд по гражданским делам назывался центумвиральным и состоял из 105 человек (по 3 от каждой трибы); при Траяне их стало 180. Он включал в себя 4 комиссии: consilia, tribunalia, sive, judicia, которые в важных делах заседали вместе, но у каждой комиссии был свой председатель – quaestorius, а со времен Августа – praetor hastarius или его заместители (decemviri stlitibus judicandis).
   Плиний Младший отзывался о делах в этих судах как об «утомительных и не доставляющих удовольствия. В большинстве случаев это мелкие, ничтожные тяжбы; редко попадается дело замечательное по известности сторон или значительности» (Epist. II. 14.1). Слушание дел в них начиналось в 7–8 ч утра и могло длиться до 2–3 ч дня. Адвокат, выступавший по одному делу, говорил обычно один час.
   Веспасиан «выбрал по жребию лиц, чтобы возвращать пострадавшим имущество, отнятое во время войны, и чтобы решать дела вне очереди, подведомственные центумвирам: с этими делами нужно было справляться поскорее, так как набралось их столько, что тяжущиеся могли не дожить до конца» (Suet. Div. Vesp. 10). Ежегодно избиравшаяся коллегия судей, ведавшая гражданским статусом лиц, называлась decemviri stlitibus judicandis.
   Еще одно ключевое понятие, тесно связанное с фигурой судьи, перешло в современное право именно из римского; речь идет о юрисдикции (juris + dictio – «правоговорение»). Юрисдикция в эпоху ранней Республики включала в себя судебную власть и руководящую деятельность высших магистратов в уголовных и гражданских делах (Ulpianus breve: «Jurisdictio est etiam judicis dandi licentia»). Юрисдикция была невозможна без подобающего права на принуждение: «Jurisdictio sine modica coлrcitione nulla est».
   В самом Риме ею обладали консулы, оба претора, в меньшей степени цензоры и эдилы, в провинциях – проконсулы и квесторы. Изначально юрисдикции не было ни у судей, ни у их коллегий. Ульпиан так характеризовал ее: «Jus dicentis officium latissimum est: nam et bonorum possessionem dare potest et in possessionem mittere, puppilis non habentibus tutores constituere, judices litigantibus dare».
   Считалось, что хороший судья должен понимать свою юрисдикцию расширительно: «Est boni judicis ampliare jurisdictionem». Преторская юрисдикция относилась не только к судебным спорам в собственном смысле слова (jurisdictio contentiosa); она предполагала возможность вмешательства претора по просьбе обеих согласных сторон в ряд судебных дел (jurisdictio voluntaria при adoptio, emancipatio, in jure cessio, mancipatio) или по долгу службы (stipulationes praetoriae, missiones in possessionem, interdicta); в эпоху принципата также в интересах опекаемого (jurisdictio pupillaris).
   В эпоху Империи по поручению принцепса один из чиновников получал распоряжение решить тот или иной судебный спор; в таком случае он наделялся jurisdictio delegata с правом ее передачи другому лицу. Решение такого нижестоящего судьи (делегата) можно было обжаловать у делеганта, передавшего ему свои судебные полномочия. Носителями юрисдикции в то время были сам император и его чиновники. В эпоху поздней Империи понятие юрисдикции приближается к современному (в ретроспективе (!), поскольку именно из римского европейское право и позаимствовало это понятие) ее пониманию как правомочия решать и формулировать в отдельном случае, что имеет силу согласно праву (quod vigorem habet secundum jus jus dicere), т.е. это высказывание судьи, перед которым проходил весь процесс и который затем выносил приговор.
   В зависимости от статуса лиц, участвовавших в процессе, а также от времени и места самого судопроизводства различали judicia legitima и judicia imperio continentia. Ретроспективно действовал принцип: где место суда, там применяется право этого места («Ubi est forum, ibi ergo et jus»). Участниками процессов, которые проходили в самом Риме (domi) (или не дальше одной мили от городских стен), были римские граждане, чьи споры разбирал один судья (unus judex). Судебные споры проходили на римском форуме и форуме Цезаря. Там, в базиликах с колоннадами, окружавшими форум, заключались торговые сделки и проходили судебные процессы. При Августе началось строительство нового форума: «...Для толп народа и множества судебных дел уже недостаточно двух площадей и нужна третья; поэтому же он поспешил открыть этот форум, не дожидаясь окончания Марсова храма, и отвел его для уголовных судов и для жеребьевки судей» (Suet. Div. Aug. 29.1).
   Lex Julia (principis Augusti) определил, что такой судья обязан был принять решение по делу в течение 18 месяцев. Если хотя бы одной из сторон в процессе были неримские граждане и (или) суд проходил вне Рима, то такие суды назывались основанными на власти претора (judicia imperio continentia), решения в них должны были выноситься до окончания срока полномочий претора, давшего (назначившего) сторонам судью, т.е. в течение остававшегося года; в любом случае в пользу сторон действовал принцип, что «ненужной затяжки дел следует избегать» (circuitus est evitandus). По вопросам, которые по закону во всех случаях решались одинаково, нельзя было ссылаться на местный обычай: «In his, quae de jure communi omnibus conceduntur, consuetudo alicujus patriae vel loci non est allegenda». В зависимости от особенностей разбиравшихся дел различали judicia specialia, где принималось решение по отдельному вопросу, и judicia generalia, в которых рассматривалось комплексное притязание.
   Далее различались judicia simplicia, в которых истец (actor) выступал против ответчика (reus), и judicia duplicia, где обе стороны одновременно были истцом и ответчиком. Judicium duplex – это защита ответчика самостоятельным иском, направленным против истца. Это средство имело место не только при столкновении однородных прав, но и при встрече разнородных (например, manus и patria potestas); cyдебное решение в этом случае могло не только отрицать право истца, но и признать, если оно доказано, право ответчика. Если судья был строго связан текстом судебной формулы и не учитывал дополнительных соглашений сторон, то такие процессы назывались judicia stricti juris. К искам «строгого» права принадлежали иски, известные под именем кондикций. В республиканское время сюда относились: 1) actio certae creditae pecuniae, по Силиеву закону (для защиты обязательств по литеральному контракту, займу и стипуляции, поскольку предметом обязательства была денежная сумма, точно определенная); 2) condictio triticaria, по закону Кальпурния (для защиты обязательств по займу и стипуляции, когда предметом их служили не деньги (например, зерновой хлеб) в точно определенном размере); 3) actio ex stipulatu – иск для защиты тех обязательств по стипуляции, предмет которых не подлежал точному количественному определению. При разбирательстве споров по этим искам, равно как вообще по искам квиритского права, обманный образ действий не преследовался, сделки толковались по буквальному их смыслу. Если же в требованиях истца (intentio) содержалась оговорка ex fide bona, что обязывало его стремиться к общему справедливому удовлетворению интересов обеих сторон, то такие процессы назывались judicia bonae fidei. В таких судах разбирались споры из консенсуальных и реальных договоров (кроме mutua), а также actio negotiorum gestorum, rei uxoriae, tutelae.
   Во времена Цицерона разбирательству «по совести» подлежали: 1) иск по фидуциарным сделкам; 2) иски по куплепродаже; 3) иски по договору найма; 4) иски по договору товарищества; 5) иски по договору поручения; 6) иск по ведению кем-либо чужих дел; 7) иск против опекуна; 8) иск против мужа о возвращении приданого после развода. Потом к этой серии исков прибавились: 1) иски из договоров поклажи; 2) ссуды; 3) иски по залоговым отношениям; 4) так называемая аctio рrаеscriptis verbis – иск для защиты отношений по тем реальным контрактам, которые не вошли в состав первоначальной их группы, из четырех контрактов; 5) иск о разделе общего имущества, приобретенного в складчину.
   В судебную формулу этих исков включалось в интенции прямое указание на то, что взаимные отношения сторон должны определяться судьей с точки зрения «доброй совести»: «ex fide bona». С организационной точки зрения и хронологически судебные процессы эпохи Республики назывались judicia ordinaria; с установлением принципата стали утверждаться judicia extraordinaria. Счет времени в римском праве велся на годы, месяцы и неделимые календарные дни (computatio civilis). В глубокой древности в римском лунном календаре было 10 месяцев: с марта по декабрь. При римском рексе Нуме Помпилии (или же Тарквинии Древнем) введен был 12-месячный календарь из 355 дней. Для соблюдения соответствия этого календаря с циклом солнечного года в него вставляли лунный месяц (mensis intercalarius), но и тогда эта разница не была устранена. Окончательно это удалось сделать Юлию Цезарю в 46 г.
   Еще в 47 г., будучи в звании главного понтифика, при помощи комиссии специалистов он реформирует календарь согласно наиболее точным вычислениям того времени.
   Новый календарь в силу его превосходства можно было постепенно вводить во все провинции и добиваться не только официального, но и действительного единства во времяисчислении. В исключительных случаях счет времени вели по подвижным дням, если они начинались с часа, в который произошло данное событие. По римским обычаям новый день начинался в середине ночи и заканчивался в тот же момент следующей ночи: «More Romano dies a media nocte incipit et sequentis noctis media parte finitur» (Paulus).
   В срок засчитывались все дни подряд (tempus continuum) – день, когда произошло событие, а также день, до которого велся счет; в исключительных случаях – только те, что пригодны для данного действия. Специфическая религиозность римлян вскоре привела к выделению строго определенного числа дней в году, когда можно было заниматься судебной деятельностью (dies juridicus). Согласно республиканскому календарю изначально их было 40, позже стало 50; эти дни обозначались как dies fasti (F); 28 дней из них претор мог рассматривать спор сторон. В некоторые другие дни (dies nefasti – N), которых в году было 110, религиозные предписания запрещали магистрату произносить одно из необходимых властных слов: do, dico, addico – «я выношу решение», «я толкую закон», «я исполняю закон» (это слова, произносившиеся претором в дни, предназначенные для рассмотрения дел в суде). Римские жрецы-понтифики составляли роспись дней каждого года (fasti) и другие записи, куда заносились, в том числе, имена должностных лиц, триумфы и важнейшие события каждого года. Роспись дней, разрешенных для проведения судебных тяжб, стала доступной только с 304 г., когда Флавий обнародовал книги понтификов.
   Гай Калигула, «чтобы судьям было легче работать, присоединил к 4-м их декуриям новую, пятую» (Idem. Gajus Cal. 16.2). Император Клавдий «суд правил и в консульство, и вне консульства с величайшим усердием, даже в дни своих и семейных торжеств, а иногда и в древние и в заповедные дни» (Suet. Div Claud. 14). Он же «судопроизводство, разделенное ранее на летнее и зимнее полугодия, сделал непрерывным» (Idem. 23).
   В эпоху экстраординарного судопроизводства судьи могли заседать до 230 дней (dies juridici) (Jul. Capit. Vita Marci Ant. X. 10), и меньше стало дней судебных каникул (dies feriati), хотя и в эти дни по соглашению сторон допускалось судебное разбирательство. Мятеж, восстание в государстве (tumultus) считались непреодолимой силой (vis major), и сенат своим решением вводил чрезвычайное положение (senatusconsultum ultimum), что приводило к прекращению судебной деятельности (justitium).

2. Особые средства преторской защиты

   Претор помогал людям, которые ошиблись или были обмануты: «Praetor hominibus vel lapsis vel circumscriptis subvenit». К средствам такой помощи относились: stipulationes praetoriae, missio in possessionem, restitutio in integrum, interdicta (varia). До их применения претор мог проводить собственное расследование (cognitio causae). Его итогом было издание декрета.
   Stipulationes (называемые также cautiones) praetoriae были обязательствами, которые заключались по требованию одной стороны под нажимом претора на другую с помощью missio in possessionem, pignoris capio, multae dictio. Это делалось для принуждения ее к выполнению необходимых действий или поведения. Некоторые stipulationes облегчали ведение процесса: cautio vadimonium sisti, cautio judicio sisti, cautio judicatum solvi.
   Судья мог налагать stipulationes judiciales; претор и судья – stipulationes communes. Наиболее часто это средство применялось при:
   1) cautio judicio sisti – обещании ответчика явиться в суд в назначенное время;
   2) stipulatio pro praede litis et vindiciarum – обещании ответчика по виндикации и другим вещным искам (когда дело разбирается в форме per sponsionem) возвратить истцу в случае осуждения его вещь и полученные доходы;
   3) satisdatio judicatum solvi – обещании ответчика исполнить судебный приговор; эта форма имела место при разбирательстве по формулам как вещных исков, так часто и личных исков. По порядку, сложившемуся в эпоху империи, в случае вещных исков ответчик, если давал названную стипуляцию, то сохранял на время процесса владение спорной вещью; если он уклонялся от стипуляции, то владение переходило к истцу; если же этот последний сам не требовал стипуляции, сомневаясь в состоятельности ответчика, то вещь поступала во временное владение третьего лица (секвестр);
   4) cautio legatorum servandorum causa – наследник обещает лицу, получившему отказ (легатарию), что отказанное имущество будет сохранено им, наследником, в целости до момента выдачи отказа; такое обещание требовалось в том случае, когда отказ был оставлен под условием или начиная с известного срока, так что выдача его должна была произойти не тотчас после вступления наследника в свои права; уклонение наследника от дачи обещания давало легатарию право требовать для себя missio in bопа testatoris, т.е. право заботиться об охранении наследственного имущества рядом с самим наследником;
   5) satisdatio legis Falcidiae causa. В 40 г. был издан Фальцидиев закон, который постановил, что наследнику за вычетом всех отказов завещатель должен оставлять не менее 1/4 своего имущества; если существовало сомнение, не назначил ли завещатель в отказы более 3/4 своего имущества, то наследник, выдавая легатарию отказ, мог потребовать от него обещание – вознаградить за излишне полученное, когда это дело будет приведено в известность;
   6) stipulatio collationis – эманципированные сын или дочь (и вообще дети, не состоявшие под властью своего отца в момент его смерти), будучи призваны к наследованию, дают обещание в том, что приложат (collatio – «складчина») к наследству для общего раздела и свое собственное имущество, какое они имеют в момент смерти отца;
   7) cautio evicta heriditate legata reddi – легатарий, получивший отказ, обещает наследнику возвратить этот отказ, если судебным приговором будет признано, что наследство не принадлежит самому наследнику, т.е. если произойдет эвикция наследства;
   8) cautio usufructuaria – лицо, которое получает вещь в узуфрукт, обещает собственнику пользоваться вещью так, как надлежит это делать доброму хозяину (uti bonus pater familias), и то, что по окончании узуфрукта вещь будет возвращена собственнику ее в надлежащем виде;
   9) satisdatio rem рupilli salvam fore – обещание опекуна сохранить в надлежащем виде имущество и блюсти интересы опекаемого;
   10) satisdatiо ratam rem habere – обещание передать купленную вещь;
   11) duplae stipulatio de evictione – обещание выплатить двойную стоимость вещи в случае ее истребования собственником;
   12) stipulatio ex operis novi nuntiatione – собcтвeнник, который предпринял какую-либо постройку, обещает соседу, который протестует против этой постройки, что постройка будет уничтожена, если судебное решение признает ее неправильной (дача такого обещания уполномочивает давшего его на беcпрепятственное продолжение стройки впредь до окончательного разрешения дела судом);
   13) cautio damni infecti – собственник строения или стены, грозящих разрушением, обещает своему соседу вознаградить его за вред, который может произойти от такого разрушения. Термин «cautio» употреблялся в приведенных случаях одинаково с термином «стипуляция»; термин «satisdatio» обозначал, что обещание сопровождалось поручительством других лиц, а по желанию сторон и залогом[45].
   Ввод во владение чужим имуществом (missio in possessionem) мог применяться по отношению к отдельной вещи (missio in rem) или ко всему достоянию (missio in bona). Особое значение имел missio in possessionem rei servandae causa для обеспечения начала исполнения судебного решения. Это действие касалось всего имущества должника, и по истечении 30 дней (при конкурсе наследства – 15 дней) он становился infamis, начиналась разовая продажа его имущества (venditio bonorum). Управомоченный, получая от претора missio in possessionem, имел возможность простого держания с правом досмотра и ухода за вещью (custodia et observantia); иногда – полное управление имуществом. Оба этих правомочия должны были оказывать сильное воздействие на обязанное лицо. В некоторых случаях missio in possessionem могло перейти в подлинное владение (possessio) и даже в преторскую собственность (in bonis esse). В некоторых особых случаях от противной стороны управомоченного защищал интердикт о неприменении силы против того, кто введен во владение (interdictum ne vis fiat ei qui in possessionem missus est), а против третьих лиц – actio in factum о возмещении ущерба.
   Восстановление в первоначальное состояние (restitutio in integrum) было в римском праве чрезвычайным средством (auxilium extraordinarium) в арсенале претора, с помощью которого он исходя из причин, заслуживающих особого внимания, устранял некоторые вредные последствия гражданского права с тем эффектом, как будто они вообще не наступали. Издание restitutio in integrum всегда основывалось на власти магистрата (imperium), который в ответ на просьбу заинтересованной стороны поступал по своему усмотрению. «Ubi aequitas evidens poscit, subveniendum est» (там, где этого явно требует справедливость, надо помочь). Основные причины и условия restitutio in integrum стали со временем включаться в преторский эдикт, и спорщики получили возможность претендовать на защиту своих прав в указанных пределах.
   Преторский эдикт не определял точно случаев реституции, но ограничивался только общим указанием на категории лиц, которые имели право просить о ее применении (не достигшие 25 лет, отсутствовавшие и т.д.); в каждом отдельном случае претор исследовал дело лично (causae cognitio), т.е. без передачи его судье, и определял по своему усмотрению, заслуживает ли проситель реституции. В процессуальном праве это средство применялось для достижения различных целей: устранения последствий litis contestatio (falsus tutor, pluris petitio), по общим основаниям восстановления (minor aetas, dolus). Восстановление в первоначальное состояние необходимо было произвести так, чтобы каждый вновь полностью обладал своим правом: «Restitutio ita facienda est, ut unusquisque integrum jus suum recipiat».
   При восстановлениях принималось самое широкое толкование («in restitutionibus benignissima interpretatio facienda est»). К молодому человеку следовало относиться снисходительно; молодость легко ошибается («Succurritur minori; facilius est lapsus juventutis»). Lex Plaetoria de minoribus (≈192 г. до н. э.) процессуально защищал несовершеннолетнего от мошенничества. Он мог отразить любой иск о его обязательствах по отношению к взрослым с помощью exceptio legis Plaetoriae ex beneficio aetatis. В уважительных случаях и, может быть, не стесняясь рамками Плеториева закона (т.е. не ограничиваясь случаями circumscriptio), претор восстанавливал (restitutio in integrum) потерпевшего молодого человека в его первоначальном юридическом положении, или, другими словами, отменял сделку, для него невыгодную; во-вторых, в юрисдикции претора была составлена особая эксцепция, которая давалась потерпевшему молодому человеку в том случае, если его противник предъявлял иск по сделке.
   Эта эксцепция основывалась формально на Плеториевом законе (exceptio legis Plaetoriae), по существу же своему выражала собой новое (преторское) правило, предусмотренное законом. Потерпевшая сторона должна была предложить restitutio in integrum в течение года (во времена Юстиниана – в течение 4 лет) с того дня, когда утратила силу причина для восстановления, например в связи с наступлением совершеннолетия (potestas experiundi). При этом претор расследовал дело (causae cognitio) и выносил свое решение в виде decretum. Судебное разбирательство, в котором принималось решение о restitutio in integrum, называлось judicium rescindens. Судья мог разъяснить ответчику содержание реституционной обязанности (jussum de restituendo).
   Дозволенное restitutio in integrum обычно имело вещное воздействие (in rem), реже – личностное (in personam). Если он удовлетворял притязания заявителя, то тем самым декретом устранял причиненный ущерб. Исковой срок вновь возобновлялся, первоначальный иск отвергался. В ходе последующего разбирательства перед судьей претор давал заявителю возможность предъявить иск без того препятствия, которое он устранил своим декретом. Такой иск и судебный процесс назывались judicium (actio) rescissorium. Этот иск содержал свободно разработанную formula ficticia, на основании которой судья мысленно убирал обстоятельства, которые были устранены с помощью restitutio in integrum. Относительно фикции действовал принцип, что она не должна использоваться для того, чтобы причинить вред другому лицу. Довольно рано реституцией уже могли пользоваться лица, которым приходилось отсутствовать некоторое время в Риме по государственным делам или из-за нахождения в плену у неприятеля; отсутствие могло помешать своевременному совершению каких-либо действий (например, предъявлению иска, защите против иска, пользованию сервитутом) и вследствие этого привести к потере самого права; претор восстанавливал отсутствовавшего в его прежнее состояние, в случае нужды определяя точно то количество времени, которое таким образом как бы возвращалось потерпевшему. От отсутствия кого-либо могли потерпеть не только сам отсутствовавший, но и другие лица. Например, кто-либо не мог своевременно предъявить иск против своего противника вследствие его отсутствия, тогда претор давал реституцию и таким лицам.
   В судопроизводстве реституция тоже довольно часто применялась. Именно, если из-за обмана (dolus) противника или по собственной ошибке своей (error) одна из сторон составляла неправильную и невыгодную (для себя или противника) формулу, например истец просил больше, чем ему следовало, а ответчик забывал упомянуть об оговорке, склонявшейся в его пользу, то по строгому праву формула, уже переданная судье (контестация тяжбы), не подлежала отмене; однако претор, обращая внимание на ошибку или обман как на причину неправильного составления формулы, был готов отменить ее и заменить другой, более правильной.
   Кроме составления формулы, то же самое применялось к некоторым другим процессуальным актам, например к судебному признанию, сделанному по ошибке. Позднее реституцию на основании ошибки и обмана юристы (Папиниан, Ульпиан) и императоры (293 г.) применяли также к юридическим сделкам; но такое применение не могло получить развития по той причине, что для борьбы с обманом и устранения невыгодных последствий ошибки существовали свои средства: иски, эксцепции. Оба эти средства употреблялись и для борьбы с принуждением (metus), вследствие чего реституция в случае совершения сделки по принуждению стала в свою очередь выходить из употребления. В праве классических юристов относительно сделок наибольшее применение имела реституция лиц, не достигших 25-летнего возраста, и реституция по отсутствию, причем, кроме вышеупомянутых причин отсутствия, принимались во внимание разные другие уважительные причины. Реституция вследствие принуждения утрачивала самостоятельное значение ввиду других средств, и, наконец, реституция на основании ошибки и обмана применялась почти исключительно для отмены судопроизводственных актов. В когниционном процессе практически исчезли различия между процессом о признании restitutio и самим притязанием. В постклассическом праве судебное производство о ней утратило индивидуальный характер.
   Наиболее действенным средством преторской защиты были интердикты. В переводе с латинского interdicta означает запрет говорения (inter + dicta – «сказанное между»). Они издавались в виде приказа претора в общих интересах по просьбе одной из сторон для ускоренного разрешения частноправового спора и нацелены были на воспрепятствование изменению фактического порядка и (или) состояния вещей, а также на восстановление правопорядка в общине.
   Издание interdicta основывалось на imperium praetoris sive praesidis provinciae. Образцы формул для отдельных интердиктов и их материально-правовая основа содержались в эдикте претора. Вначале объектом действия интердиктов были res divini juris et res publicae, позже ими стали правоотношения, которые не защищались jure civili. Interdicta имели характер ускоренного, но временного административного акта, который издавался без подробного расследования дела и опроса (выслушивания) свидетелей. Предпосылкой их издания были утверждения заинтересованной стороны (истца), которые претор предварительно признавал полуправдивыми.
   Интердикты можно было издавать в dies nefasti; они могли быть направлены против ответчика или обеих сторон и содержали приказ действовать тем или иным образом. Такие приказания назывались decreta; запрещавшие же что-либо делать приказания назывались interdicta в узком смысле слова: «Поскольку, когда нечто запрещается, то запрещается и то, чем оно совершается» («Quia quando aliquid prohibetur, prohibetur et id, per quod pervenitur ad aliquid»). Они были необычайно действенным средством, быстро достигали нужной цели, и чаще всего спорный вопрос решался окончательно, так что до нормального судебного рассмотрения дело не доходило. Оно становилось практически неизбежным, если приказу претора не подчинялась сторона, против которой был издан interdictum. При начале судебного разбирательства этот факт учитывался и выяснялось, насколько верны были предпосылки, на основании которых претор издавал его; при этом обе стороны рисковали, обязуясь agere per sponsionem. При равных правах положение стороны, которая ищет запрета, считается более сильным («In re pari potiorem causam esse prohibentis constat»). Ходатайство, обращенное к претору за разрешением на вчинение иска, называлось postulatio actionis.
   Интердикты издавались еще в эпоху архаического права. Позже они ускорили развитие самого римского права, как процессуального, так и материального, особенно залогового (interdictum Salvianum) и владельческого (interdictum Quorum bonorum). В когниционном судопроизводстве интердикты утратили свое значение, а в постклассическом праве постепенно исчезали различия между исками и интердиктами (при этом незатронутыми оставались материально-правовые притязания, защищаемые исками). Один из самозванцев Песценний Нигер, «как говорят, возбудил против Севера судебное дело по поводу императорской власти на основании интердикта» (Ael. Spart. Pesc. Nig. II. 7), что было нелепицей.
   В юстиниановом праве завершилось слияние интердиктов с аналогичными исками при сохранении самого названия interdictum. По своей сути они делились на 3 группы. Самыми древними были запретительные (interdicta prohibitoria; некоторые из них были также duplicia), препятствующие определенному лицу применять самоуправство в отношении некоторых вещей (vim fieri veto); interdictum Uti possidetis и interdictum Utrubi.
   Вторую группу образовывали восстановительные интердикты (interdicta restitutoria); они предписывали определенному лицу вернуть вещь или восстановить прежнее положение. К ним относились interdictum de clandestina possessione, interdictum de precario, interdictum de vi (armata), interdictum Quod vi aut clam.
   Немногочисленными были предъявительные интердикты (interdicta exhibitoria); они предписывали лицу предъявить вещь или привести кого-либо в суд. «Претор молвит: “Кого свободного удерживаешь по злому умыслу, выдай”» – interdictum de homine exhibendo (Ulpianus). Далее схожими были interdictum de liberis exhibendis и interdictum de tabulis exhibendis. Применялись также смешанные интердикты (interdicta mixta): prohibitoria-restitutoria и prohibitoria-exhibitoria.
   Всего в римском праве было известно примерно столько же разновидностей интердиктов, сколько исков и судебных процессов, причем их названия совпадали. Можно привести несколько примеров таких совпадений: «троица» – interdicta annalia, temporalia, perpetua; две пары – interdicta privata, popularia и simplicia duplicia. Agere per sponsionem как судебный спор начинался и тогда, когда необходимо было выяснить, нарушил ли ответчик запретительный интердикт. Истец призывал ответчика обязаться уплатить штраф, величину которого он определял в клятве (jusjurandum), если судья устанавливал, что он нарушил интердикт; в противном случае истец платил такой же штраф (restipulatio). При judicia duplicia sponsiones restipulationes. Это судопроизводство было нацелено на принуждение ответчика к выполнению решения магистрата. Sponsio здесь имела штрафную и преюдициальную функции. На основе спонсий и рестипуляций претор давал сторонам возможность подать соответствующие иски. Подробнее прочие интердикты и их назначение будут рассмотрены при изучении тем семейного, обязательственного, наследственного прав и норм вещных прав.

3. Исковая защита прав. Разновидности исков. Исковая давность

   По судам заставляет Тит таскаться,
   Говоря мне частенько: «Выгод много».
   Много выгод, мой Тит, у земледельца.
Марциал. Эпиграммы. I. 17
   Римское частное право развивалось как система исков. Иск стал одним из базовых, ключевых понятий этого права. Эта особенность была характерна и для абсолютного большинства правовых систем древности: вначале в них шло накопление правового материала, судебной практики, затем к обобщению этого опыта приступали знатоки права (prudentes in jure) – юристы, как теоретики, так и практики. Именно на основе такого обобщения в римском праве появились первые определения того или иного понятия, хотя Флорентин справедливо полагал, что «omnis definitio in jure civili periculosa est; parum est enim, ut non subverti possit», Гегель справедливо замечал, что «в частном праве так называемое совершенство есть постоянное приближение»[46].
   Право развивалось в то время путем казуального творчества. Судья, полагаясь на свой собственный авторитет, определял порядок, которому тяжущиеся должны следовать в данном случае, и тут же применял этот порядок в своем решении; но как повторяются одинаковые сделки, так же точно повторяются одинаковые судебные решения. Каждое отдельное право состоит из двух составных элементов: из отношения, которое защищается, и отношений, которые защищают первое отношение; римские же юристы сводили сущность права на судебный иск, которым оно защищалось. Они смотрели на право исключительно с практической, если можно так выразиться, – с ремесленной точки зрения[47].
   В римском суде постепенно образуется и действует прецедент, складывается обычное право. Выдающиеся личности среди судей отличаются созидательной деятельностью, остальные же повторяют старые судебные решения. Обычай, сложившийся вне суда, выработанный в гражданском обороте, также не может остаться без влияния на судебные решения. Таким образом, судебное решение становится в большинстве случаев преимущественно применением юридических обычаев, выработанных ранее гражданским оборотом или самим судом; но и в таких решениях что-либо новое присоединялось незаметно к старому, так что решение не вполне утрачивало своего творческого значения.
   Понятие иска в римском праве включает в себя материальное право, которое истец отстаивает в споре, а также само судопроизводство, в ходе которого осуществляется спор. Обе составные части иска были неразрывно связаны: нарушенное материальное право может проявиться только в ходе его защиты с помощью иска. Сам он предполагает активное взаимодействие сторон: не только один истец отстаивает свои права, требуя от ответчика тот или иной предмет, выполнения обязательств или несовершения определенных действий, но и ответчик должен возражать ему, отстаивая свои интересы. Вопреки своей воле никто не обязан был заявлять иск или выдвигать обвинение: «Invitus agere vel accusare nemo cogitur». Иск не считался законным, если не было прямого волеизъявления истца: «Actio recta non erit, nisi recta fuerit voluntas».
   Persona standi in judicio считалось лицо, способное участвовать в судебном процессе, т.е. правоспособное и дееспособное. Далее сам иск включает в себя не только одно притязание, а все право со всеми будущими требованиями; были и исключения: «Omnis querela et omnis actio injuriarum limitata est infra certa temporis» («Каждая жалоба и каждый иск из причинения вреда ограничены пределами определенного времени»).
   В постклассический период изменяется характер исков, а в праве Юстиниана он становится тем образцом, что был унаследован средневековой Европой (commune placitum) и сохранился до начала европейской кодификации. «Ut interdictum, ita et actio proponitur, ne quis via publica aliquem prohibeat» (Paulus). В римском процессуальном праве практически каждому иску соответствовал свой судебный процесс, и всего их насчитывалось несколько десятков: «In nova casu novum remedium apponendum est», т.е. в новом деле нужно было применять новое средство защиты. Несмотря на известную притягательность судебного процесса для римлян и привязанность их к нему, Ульпиан верно отметил: «Et hic moram videtur fecisse, qui litigare maluit quam restituere». Он же более подробно описывает типологию исков: «Существует два рода исков: вещный (in rem), который называется виндикацией, и личный (in personam), который называется кондикцией.
   Вещный иск есть тот, с помощью которого мы требуем свою вещь, которой владеет другое лицо (ab alio possidetur); и он всегда направлен против того, кто вещью владеет. Вещный иск тогда имеет место, когда мы предъявляем исковое требование о том, что телесная вещь наша или что нам принадлежит какое-нибудь право, либо если противная сторона имеет негаторный иск.
   Личный иск есть тот, с которым мы имеем дело, кто нам обязан что-либо сделать или дать; и он всегда имеет место против того же лица. Из исков одни суть из договоров, другие – предоставляются по факту, некоторые – относительно факта. Из договора иск всякий раз возникает, когда некто ради своей выгоды договаривается с другим, к примеру, куплей-продажей, наймо-сдачей и прочим подобным. По факту иск постольку, поскольку по нему начинает отвечать тот, кто сам что-то совершил (незаконное), к примеру кражу или акт несправедливости (injuriam), или нанес ущерб. («Is nullam videtur actionem habere, cui propter inopiam adversarii inanis actio est» (Gajus).) Относительно факта называется иск, каков, например, иск, который дается патрону против вольноотпущенника, кем он вызван в суд вопреки эдикту претора. Все же иски называются или цивильными, или почетными... Словом, иск охватывает вещный иск и личный; прямой, по аналогии (utilis), предрешение (praejudicium), как говорит Помпоний; даже стипуляции, которые суть преторские, так как уподобляются искам (actionum instar obtinent), как стипуляция о непричинении ущерба, завещательных отказах, и если какие похожи. Интердикты также охватываются выражением «иск». Смешанные суть иски, в которых и тот и другой является истцом, как, к примеру, иск о проведении границ, о разделе семейного имущества, совместного имущества, интердикты «как владеете», “на какой стороне”». «Ex turpi causa (contractu) non oritur actio».
   Петиторные иски в свою очередь подразделялись на вещные иски, т.е. такие, которые предоставлялись собственнику в случае нарушения принадлежащего ему права против всякого третьего лица (сюда относятся rei vindicatio, actio negatoria и actio prohibitoria), и личные иски, имеющие обязательственный характер.
   В зависимости от характера защищаемых правоотношений и поведения сторон различали иски прямые (directae) и встречные (contrariae: ответчик защищал побочные притязания против истца, особенно в двусторонних неравных договорах), divisoria (разделительные) (actiones communi dividundo, familiae erciscundae, finium regundorum), rei persecutoriae, poenales (штрафные), mixtae (смешанные), noxales (наказательные); in bonum et aequum conceptae (на основе начал добра и справедливости), famosae (infamantes), ficticiae, stricti juris, bonae fidei (в заявлении истца могла содержаться оговорка о началах доброй совести), decretales (давались на основе единичного решения магистрата), (in)certae (точную величину искового взыскания в них устанавливал судья), mere poenales (направлены только на штраф; их нельзя было объединять с исками о возмещении ущерба), negativae (защищали собственника, если jus prohibendi и interdicta prohibitoria были недостаточными) negatoria; actio judicati и actio depensi, которые выделялись из среды прочих исков своим строгим характером, хотя использовались они уже в новом порядке формулярного судопроизводства; populares (иски в интересах народа; истцом мог быть любой гражданин с правом подачи иска (actio popularis, quo populus jure suo tuetur), штраф от удовлетворения которого с ответчика доставался ему), praejudiciales (установительные), при которых судья лишь устанавливал наличие обстоятельства, о котором заявлял истец. «Eam popularem actionem dicimus, quae suum jus populi tuetur» («Популярным мы называем иск, который защищает непосредственное право римского народа»).
   В практике деловой жизни Рима встречались такие ситуации, при которых становилась возможной подача нескольких исков параллельно; такие явления называются concurrentio actionum. Таким образом, предоставлялась возможность выбрать вид иска для защиты нарушенного права собственности: вещно-правового (виндикационного, негаторного или иска о признании) или обязательственно-правового (об исполнении договора, возмещении убытков, возврате неосновательно полученного или сбереженного). В римском процессуальном праве известно было несколько видов конкуренции. Совокупность исков из одного и того же основания и для одной и той же цели между разными лицами есть пример субъективной конкуренции: «Si plures sunt, qui eandem actionem habent, unius loco habentur», «De unoquoque negotio praesentibus omnibus, quos causa contingit, judicari oportet» (Paulus). То же явление между одним истцом и ответчиком приводит к объективной конкуренции. Засвидетельствование спора об одном и том же иске оказывает исключающее действие и означает поглощающую (консумационную) конкуренцию. У истца есть выбор предпочтения одной из возможностей при удовлетворении своих требований, что исключает другую. При разных основаниях можно предъявлять и второй иск до их полного удовлетворения, что является примером исполнительной конкуренции. Далее можно требовать от одного и того же лица исполнения двух разных требований (кумулятивной конкуренции), иногда и в определенном порядке (последовательной конкуренции). Истец мог вести тяжбу против одного из ответчиков, отказавшись от претензий к другим с целью лучшего возмещения (de melioribus damnis).
   В зависимости от источников, обеспечивающих возможность подачи иска, они делились на цивильные и преторские; это деление напрямую было связано со сроком исковой давности. Сам он начинал течь с того дня, когда управомоченный впервые получил возможность предъявить иск (facultas agendi). Все иски в мире, полагали римские юристы, имеют ограничения в пределах определенного времени («Omnes actiones in mundo infra certa tempora habet limitationem»). Время же есть способ разрешения исков и обязательств, так как оно течет против нерадивых и тех, кто не заботится о своих правах («Tempus enim modus tollendi obligationes et actiones, quia tempus currit contra desides et sui juris contemptores»). Первые (civiles), называемые также in jus concepta, защищали правоотношения, которые основывались на jus civile. С раннего классического периода к ним относились и judicia bonae fidei. Практически все цивильные иски не имели временных ограничений и считались вечными (actiones perpetuae), кроме querela inofficiosi testamenti. В постклассическом праве к ним относились иски с погасительной давностью в 30 и 40 лет.
   Противоположностью цивильным были иски гонорарные; они основывались на юрисдикции магистратов и наместников провинций и включали в себя actiones praetoriae, aediliciae. Эти иски назывались временными (actiones temporales sive temporariae) и имели обычно год срока (actiones annales) присекательной давности. По его истечении ответчика защищало соответствующее возражение (praescriptio (exceptio) temporis sive annalis). Оно предоставлялось против запоздалого иска, для которого эдикт претора выделял от 2 месяцев до года. В постклассическом праве срок исковой давности для них составил 30 лет. Эти иски заинтересованное лицо могло подать, обратившись к претору за помощью в том случае, если в действовавшем цивильном праве не было подходящей нормы. Справедливо считалось, что претор дополняет то, что отсутствует в законе: «Supplet praetor in eo quod legi deest». Иначе говоря, основой для подачи исков был сам случай, факт, отчего они получили название in factum concepta. Частое их использование позволило называть их также ad exemplum или utiles. Юридическое сходство есть сходное основание для различных дел, сопоставляемых друг с другом, и что преобладает в одном сходном деле, то будет иметь силу и в другом.

Глава 4
ПРАВОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЛИЦ

1. Лица в римском праве

   Говорят, самый умный человек – это тот, который сам знает, что ему делать; ближе всех к нему по уму тот, кто следует тонкому совету другого. При глупости – наоборот. Тот, кому ничего не может прийти в голову, менее глуп, чем тот, кто одобряет глупость, придуманную другими.
Цицерон. Речь в защиту Авла Луция Габита. XXXI. 84
   Лицо (persona) в римском праве обозначало любого свободного человека как субъекта права и гражданских отношений и как носителя определенных прав. Первоначально таковыми считались римские граждане, позже – иностранцы как участники данных отношений. Сам термин persona пришел в правовую науку из театра; так называлась маска, надевавшаяся актерами при игре на сцене. По мысли римских юристов, каждый человек имеет свою маску, выступает как какое-то лицо, отстаивая свои интересы.
   Даже зачатые и еще не рожденные дети воспринимались в качестве будущих субъектов права, и для защиты их прав устанавливался так называемый «попечитель живота» (curator ventris), следивший за развитием беременности в целях защиты наследственных прав новорожденного: «Qui in utero sunt, in toto paene jure civili intelleguntur in rerum natura esse» (Julianus). Ребенок должен родиться живым, хотя бы на самое короткое время; некоторые римские юристы требовали для признания ребенка родившимся живым, чтобы он кричал, но сабинианцы спорили против этого, и Юстиниан присоединился к их мнению.
   Продолжительность жизни не имела значения; иными словами, правовые изменения, наступившие в результате вступления ребенка в число субъектов прав, остаются в силе, хотя бы он умер через самое короткое время после своего рождения (особенно значимо это было в наследственном праве). Например, вдова, оставшаяся беременной после мужа, родила сына, который умер скоро после рождения, других детей нет, и наследство отца по закону переходит к ребенку, а после его смерти к его матери (но не к братьям отца) и т.д.
   Ребенок должен иметь человеческий образ, не должен быть монстром. Но простые отступления от нормального строения тела (6 пальцев, сращение близнецов и т.д.) не лишают родившегося правоспособности. Требовалось, чтобы ребенок был настолько доношен, чтобы не представлял выкидыша, т.е. существо явно и, безусловно, нежизнеспособное. Выкидыш же, хотя бы и родился живым, не считался лицом. Сенека полагал, что «равенство прав не в том, что все ими воспользуются, а в том, что всем они предоставлены» (Письма к Луцилию. 107.2).
   Местожительством лица считалось то место, где находится центр его жизни и занятий. Выбор местожительства по общему правилу был предоставлен усмотрению лица (domicilium voluntarium). Но некоторые лица должны были по закону жить в определенных местах независимо от их собственного желания (domicilium necessarium). Местожительство имело важное влияние, в особенности на подсудность лица (forum domicilii). Кроме того, им часто определялось подлежащее применению местное право (lex domicilii), а также место исполнения обязательства[48]. С.А. Муромцев отмечал: «Никому гражданские права не навязываются против его воли, обладание каждым правом предполагает в обладателе желание обладать»[49].

2. Правоспособность и ее компоненты

   Не всякий человек, конечно, является субъектом всех полномочий, запретностей и обязанностей; мало того, право может установить, что некоторые полномочия, запретности и обязанности совсем не могут принадлежать некоторым субъектам права. Это выражается так: они не обладают полной правоспособностью.
   Для того чтобы какое-нибудь полномочие (или запретность, или обязанность) принадлежало какому-нибудь субъекту права, необходимо, чтобы правовые нормы признали за ним вообще способность иметь это полномочие (или запретность, или обязанность). Эта «способность, именуемая правоспособностью, состоит в том, что человек в действительности обладает тем свойством, которое признано необходимым условием, например душевным здоровьем, зрелым возрастом и т.п. Наличность этого свойства делает его правоспособным; отсутствие его делает человека неправоспособным. При этом один и тот же субъект права может быть в одном отношении правоспособным, а в другом – неправоспособным; это бывает тогда, когда он обладает одними необходимыми свойствами и не обладает другими. Например, владеть имуществом могут и здоровые, и больные, но поступать на государственную службу глухие и слепые не могут; для вступления в брак необходим известный возраст»[50]. Вне признания человека субъектом нет и не может быть права. Конечно, люди далеко не сразу поняли, что человек не может не быть субъектом права[51].
   Правоспособность как способность выступать полноправным субъектом правоотношений обозначалась в римском праве как caput habere и включала в себя три статуса лица (status) personae: свободы (status libertatis), гражданства (status civitatis) и семьи (status familiae).
   Римские юристы отражали в своих суждениях преобладавшие настроения римского общества, в котором деление на свободных и рабов считалось основополагающим не только для решения какого-то правового вопроса, но и для повседневной жизни: «Summa itaque de jure personarum divisio haec est, quod omnes homines aut liberi sunt aut servi» (Gajus).
   Юрист II в. Флорентин дал гениальное определение свободы и сущности рабства (D. I. 5.4): «Libertas est naturalis facultas ejus, quod cuique facere libet, nisi si quid vi aut jure prohibetur. Servitus est constitutio juris gentium, qua quis dominio alieno contra naturam subicitur. Servi ex eo appellati sunt, quod imperatores captivos vendere ac per hoc servare, nec occidere solent: mancipia vero dicta [etiam sunt], quod ab hostibus manu capiantur». В этой фразе он отразил формальное отношение римских граждан к рабству как чужеродному институту; рабы рассматриваются как захваченные военнопленные. Помпоний, будучи младшим современником Флорентина, указывал, что «Quotiens dubia interpretatio libertatis est, secundum libertatem respondendum erit». Ульпиан считал, что с точки зрения права народов люди делятся на свободных, рабов и детей: «Cum uno naturali nomine homines appellamur, jure gentium tria genera esse coeperunt: liberi et servi et liberi (id est hi, qui desierant esse servi)» (Ulpianus).
   Второй компонент правоспособности (status civitatis) означал деление всех свободных лиц на римских граждан («cives Romani) и иностранцев (peregrini (homo) per agrem – человек, живущий за полем», т.е. ближний и (или) дальний сосед). Третий компонент (status familiae) среди римских граждан выделял лиц, состоящих под властью главы римской семьи (personae alieni juris) или свободных от нее (personae sui juris).
   Гай уточняет, какие лица и в чьей власти находятся: «Из лиц, подчиненных чужому праву, одни находятся под властью отца (in potestate), другие – под властью мужа (in manu), третьи – в кабальной зависимости от другого (in mancipio)» (Instit. I. 48–55 – legendum est!).
   Все лица делятся на personae sui juris и personae alieni juris. Лица первой категории могут быть или совершенно самостоятельны (qui neutro jure teneantur), или же находиться во временной зависимости: под опекой (in tutela) или под попечительством (in curatione). Лица alieni juris распадаются по роду власти, которой они подчинены, на лиц in potestate (liberi et servi), in manu (uxor) и in mancipio. В той или иной жизненной ситуации у лица могла измениться его правоспособность как по его воле, так и вопреки ей: «Homo liber, qui statum suum in potestate habet, et pejorare eum et meliorem facere potest» (Paulus). Такие изменения правоспособности в худшую сторону назывались capitis deminutio (уменьшение правоспособности).
   Нельзя определить с точностью, когда именно сложилось учение о capitis deminutiones. Его корни кроются, несомненно, в глубокой древности, но юридическая разработка могла принадлежать позднейшему времени. Правовое положение людей, как полагали римские юристы, постоянно и бесконечно меняется, в нем нет ничего неизменного: «Humani juris condicio semper in infinitum decurrit et nihil est in ea, quod stare perpetuo possit».
   Смерть отца, в силу которой подвластные дети становились sui juris, не влекла за собой capitis deminutio minima, так как здесь отцовская власть прекращалась естественным, а не искусственным путем.
   Лишению свободы подвергались:
   1) неявившиеся во время ценза для внесения своего имени в списки; они продаются государством и становятся рабами покупателя. Этот случай потерял свое значение с падением республиканского строя. В эпоху империи свободу теряли лица, которые уклонялись от исполнения обязанностей воина, но римские юристы почему-то не отнесли этот случай к capitis deminutio;
   2) неоплатные должники в силу Законов XII таблиц (уже в конце республиканского периода этот случай исчез из жизни, и позднейшие римские юристы не называют его, когда говорят о capitis deminutio);
   3) оказавшие неблагодарность и непочтительность по отношению к своему патрону (странным образом этот случай упоминается с полной ясностью только Юстинианом, хотя, по всей вероятности, он очень древнего происхождения);
   4) допустившие в возрасте свыше 20 лет заведомо продать себя в рабство, с тем чтобы потом, по объявлении себя свободным, получить часть вырученных при продаже денег. Такие лица становятся рабами покупателя, которого они рассчитывали обмануть. Ульпиан замечает, что продавший себя карается рабством и тогда, когда, учинив продажу до 20 лет, получает деньги за нее по достижении этого возраста. Но во всяком случае уплата денег покупателем продавцу (при незнании первого о том, что продано свободное лицо) составляет необходимое предположение кары;
   5) осужденные к смертной казни или в рудники (ad metаllа);
   6) свободная женщина, вступившая в связь с чужим рабом без соизволения на то со стороны его господина (SC Claudianum 52 г.); обычно она становилась рабыней этого господина.
   Юстиниан отменил этот случай лишения свободы. Права, которые установлены по римскому (квиритскому) праву, уничтожались; в виде наказания конфисковывалось обычно и то имущество, которое позднее можно было приобретать на основании jus gentium.
   По преторскому эдикту кредиторы получили иск против тех лиц, к которым переходило имущество лишенного гражданства. Гражданство отнималось:
   1) у изгнанных из города Рима в наказание; сначала это совершалось в форме запрещения огня и воды (aquae et ignis interdictio), позднее же посредством ссылки (deportatio in insulam);
   2) у тех qui deficiunt, т.е. у перебежчиков, и у объявленных врагами особым законом или сенатским постановлением[52]. Лицо, поставленное вне закона, являлось мертвым в гражданском отношении: «Extra legem positus est civiliter mortuus»[53].
   Имущественные права лиц, которые подверглись capitis deminutione, полностью переходили к другим лицам (successio in universum jus). По цивильному праву личные имущественные права и обязательства таких лиц прекращались, но претор мог предоставить restitutio in integrum propter capitis deminutionem и разрешить actiones rescissoriae. Претор обычно постановлял, что кредиторы такого лица, несмотря на это, могут предъявить иск против него самого или против нового обладателя власти над ним путем включения в формулу иска фикций: ac si capite minutus non esset. Император Анастасий постановил, впрочем, что capitis deminutio minima, которую претерпевает сын, освобожденный из-под отеческой власти (emancipatus), не теряет права опеки и попечительства над своими братьями и племянниками. Полностью полноправными и правоспособными изначально были только отцы семейств (patres familiarum), все прочие лица были personae imminuto jure: «Sui juris sunt familiarum suarum principes, id est pater familiae itemque mater familiae» (Ulpianus).
   Общность граждан Цицерон видел в форуме, храмах, портиках, улицах, законах, правах, правосудии и голосовании (De offic. I. 17.53).

3. Правовое положение римских граждан

   Лучше свобода, исполненная опасностей, чем спокойное рабство.
   Нет худшего зла, чем дурная женщина, и лучшего блага, чем хорошая.
Еврипид
   Большинство вспоминает об умерших лишь для того, чтобы пожаловаться.
Плиний Младший. Письма. VII. 31.6
   Все заботятся не о том, правильно ли живут, а о том, долго ли проживут; между тем жить правильно – это всем доступно, жить долго – никому.
Сенека
   Правовое положение римского гражданина (Civis Romanus) определял комплекс прав и привилегий в частно– и публично-правовой сферах. В первой он имел такие права (jura ingenuitatis): право ведения самостоятельной хозяйственной деятельности (jus commercii: «Commercium est emendi vendundique invicem jus» (Ulpianus)), право вступать в римский брак (jus con(n)ubii: «Conubium est uxoris jure ducendae facultas» (Ulpianus)), право составления завещания (активная завещательная правоспособность) – testamenti factio: «Masculus minor annorum quattuordecim testamentum facere non potest, femina vero potest» (Gajus). Jus con(n)ubii как право вступления в matrimonium justum (законный брак) было одним из основных прав римского гражданина, а также предпосылкой для римского брака.
   Неримляне могли приобрести jus connubii по особому разрешению, чаще всего при получении римского гражданства: «Conubium habent cives Romani cum civibus Romanibus; cum peregrinis [autem] ita, si concessum sit» (sec. Ulpianum). Любые ограничения были ненавистны, особенно же те, которые стесняли вступление в брак и торговлю: «Conditiones quaelibet odiosae; maxime autem contra matrimonium et commercium».
   В первоначальном своем значении commercium включало юридическую способность лица к совершению (в качестве главного участника или торжественного свидетеля) гражданских сделок, направленных на приобретение или отчуждение имущественных объектов, поскольку доступ к сделкам этого рода был обусловлен политическим или семейным положением. Commercium включало в себя все сделки посредством меди и весов (per aes et libram) и приобретение (вещи) по давности.
   Договоры в форме вопроса и ответа (stipulatio и acceptilatio) и литеральный контракт (с expensilatio) стали относиться к ним позже, так что под commercium стали понимать вообще способность к совершению гражданских сделок, в какой мере она не была обусловлена политическим и семейным положением. Сохранилось достаточно много указаний на существование такой формы общения Рима с другими городами, которой санкционировались международные браки. Но в глазах римлян такое общение (connubium) занимало, вероятно, высшее положение, нежели общение, установленное с целями имущественного обмена (commercium); обычно connubium предполагало уже существование commercium. Следовательно, всюду, где речь шла о допущении международных браков, надо предполагать существование гражданского общения в целях имущественного обмена.
   Весьма вероятно, что commercium, равно как и право защиты перед местным судом (recuperatio), обычно входили в состав содержания договоров римлян как с италийскими городами, так и с государствами вне Италии до Первой Пунической войны (264–241 гг.). Земледелие оставалось экономической основой римской жизни. Торговля, по преимуществу меновая, отличалась местным, латинским, характером, ограничивалась обменом производимого Лациумом сырья на продукты чужой промышленности, преимущественно этрурской, а также и греческой. В самом Риме промышленность существовала лишь в виде производства предметов первой необходимости. Правда, в силу своего географического положения у устья Тибра и благодаря успешной политике своих царей Рим был торговым центром Лациума. Благодаря стечению значительных капиталов в столице Италии быстро начала развиваться торговля, причем не только мелкая полностью, находившаяся в руках вольноотпущенников, но и крупная, выгодами которой не замедлила воспользоваться аристократия. Образованию больших капиталов притом содействовал откупной характер римской финансовой системы. Все доходы, как и все расходы государства, сдавались на откуп, так что государство, заключив договор с откупщиком или подрядчиком, уже не имело далее никакого дела до взыскания податей, постройки дорог, укреплений, водопроводов и т.д. Не менее, если только не более, характерен другой факт, относящийся к этому времени: закон 218 г., запрещавший сенаторам заниматься торговлей. Закон этот имел троякое значение: во-первых, он, по крайней мере временно, храня римскую политику от преобладания торговых интересов над государственными; во-вторых, он разбивал аристократию на два класса, из которых один ради почестей и политического влияния отказывался от торговых спекуляций, а другой ради наживы и материальных выгод – от непосредственного участия в государственных делах; наконец, в-третьих, закон заставлял сенаторов обратить свои капиталы на приобретение земельной собственности и заменить таким образом по возможности потерянные доходы от спекуляции.
   Существенное влияние этого закона, впрочем, стало выясняться более определенно лишь после Второй Пунической войны, и влияние это, устраняя одну, несомненно очень вредную и опасную, черту существующего порядка, тем не менее по своим последствиям было роковым. Наряду со Второй Пунической войной этот закон содействовал истощению среднего римского сословия, гибели крестьянства – этой основы Римского государства и римской армии – и образованию голодного пролетариата рядом с олигархической, полуземельной, полуторговой плутократией. Если купцы и откупщики участвовали в крупной торговле явно, сенаторы вследствие закона 218 г. стали прибегать к недостойным уверткам, чтобы не лишиться участия в таких крупных барышах. Им ничего не стоило обойти закон, передавая ведение своих дел вольноотпущенникам, торговавшим затем как бы от себя. Влияния этого всеобщего стремления к возможно более крупной, верной и быстрой наживе не избежал и строгий цензор Катон.
   Полноправный римлянин часто вступал в деловые сношения с многочисленным кругом лиц, которые не были субъектами гражданского права и потому не могли вступать с ним в юридические сделки. На международных рынках он торговал с перегринами, не разбирая, дарован ли им какой-либо доступ к правовой жизни Рима. У себя дома он делал подарки своей жене, давал пекулий своим детям и рабам, продавал им и покупал у них различные предметы, договаривался с ними о различных услугах, получал от рабов выкуп, обязываясь за это отпустить их на свободу. Гражданский суд не касался всех этих сделок. Их охраняло не право (jus), а нравы (mores); их соблюдение предписывалось не правомерностью (justitia), но честностью, верностью раз данному слову (fides); не приговор суда, но общественное мнение, выраженное в случае спора советом родственников и друзей (consilium cognatorum et amicorum), принуждало ослушника к их соблюдению. Во взаимных отношениях полноправных граждан тоже открывалось немалое поле для подобных же, неюридических, соглашений. Братья делили между собой наследство, отец просватывал свою дочь, клиенты делали свои обычные приношения патрону, друг принимал на себя какое-либо поручение, например обязанности душеприказчика (familiae emptor), добрые знакомые приносили друг другу подарки, требуемые в известных случаях этикетом, сосед одалживал что-либо у соседа, и во всех этих случаях сделки не облекались в юридическую форму. Добрые соседские отношения были особенно развиты у римлян, они были предметом их славы еще во втором столетии, и много вещей переходило из рук в руки, много займов совершалось помимо манципации, цессии или nexum[54]. В публичном праве римский гражданин мог избирать (активное (jus suffragii)) и быть избранным (пассивное (jus honorum) избирательное право), служить в римских легионах (jus militiae).
   За квиритами сохранялись право свободы передвижения в пределах римских владений (jus migrandi) и право объединяться в союзы (jus coeundi). Исключением (из этих прав) стал закон Юлия Цезаря, «чтобы никакой римский гражданин старше двадцати и моложе сорока лет, не находящийся на военной службе, не покидал бы Италию дольше, чем на три года; чтобы никто из сенаторских детей не уезжал из страны иначе, как в составе военной или гражданской свиты при должностях» (Suet. Div. Jul. 42.1; о прочих запретах Цезаря этот автор сообщает там же). Важны были также статистические работы, предпринятые Цезарем. Прежде всего им была произведена по эллинистическому (египетскому) образцу перепись населения города Рима. Этот факт лишний раз показывает, что Цезарь видел в Риме лишь свою резиденцию, а отнюдь не сливал город Рим и римское государство в одно неразделимое целое, что было основным принципом римской государственности до него. Одновременно была урегулирована статистическая работа во всей Италии; ценз произведен повсеместно во всех населенных центрах, и его результаты сводились в Риме. Этим население Италии слито было с Римом; до общего голосования по всем городам Италии оставался только один шаг. Цицерон писал о свободе как о высшей ценности и неотъемлемой части правоспособности римского гражданина: «Jus a majoribus nostris, qui non ficte et fallaciter populares, sed vere et sapienter fuerunt, ita comparatum est, ut civis Romanus libertatem nemo posit invitus amittere». Его единомышленник и убийца Юлия Цезаря Марк Брут в письме гордо писал великому оратору: «Я признаю для себя Римом всякое место, где только можно будет быть свободным» (Ad Brut. I. 16,8).
   Римский гражданин, попавший в плен к врагам и ставший их рабом (servus hostium), назывался captivus. Во время плена его правовое положение «зависает» (spes postliminii). Выкупленный у врагов (redemptus ab hoste) и освобожденный из плена, он обязан был возместить своему освободителю выкуп деньгами или службой[55]. До этих пор он связан vinculum pignoris и на него не распространяется postliminium. Достигший Рима выкупленный римский гражданин попадал под действие jus postliminii (права переступленной черты, границы).
   Этот правовой принцип означал возвращение такому лицу практически всех личных и вещных прав ipso jure, кроме possessio и matrimonium. «Postliminium fingit eum qui captus est in civitate semper fuisse» («Постлиминий указывает на того, кто пленен, как на находящегося в пределах государства»). Однако ввиду временности его отлучки его имущество не переходит к наследникам, лица, ему подчиненные, не приобретают свободы: жена остается несвободной, несвободны и дети, которые по-прежнему не могут самостоятельно совершать гражданские акты. Над малолетними детьми не учреждается опека, но над всем имуществом пленника назначается попечительство (cura). Если пленный сам состоял опекуном кого-либо, то опекаемый малолетний не получает нового опекуна.
   По закону Гостилиеву (lex Hostilia), неизвестно когда изданному, каждый гражданин имеет иск (actio popularis) для защиты прав пленного против нарушителей. Если пленник умрет в плену, то по закону Корнелиеву (lex Cornelia Сципиона или Суллы) он считается в отношении наследования после него умершим как бы в свободном состоянии. Более поздние интерпретаторы закона выражали это так, что умерший пленник считается умершим как бы в последний момент перед пленом. Эта фикция (fictio legis Corneliae) была необходима для справедливого определения наследственных отношений после умершего. Не получают postliminium перебежчик (transfuga – понятие, которое толкуется довольно широко, и лицо, постыдно сдавшееся неприятелю с оружием в руках.
   С расширением границ Римского государства пребывание в плену стало более продолжительным. Тогда jus postliminii несколько изменило свой первоначальный характер. Сыновья получили право жениться без согласия отца, если он находился в плену в течение трех лет. Все приобретенное сыном во время плена отца оставалось у сына, и точно так же владение, начатое им в это время, не прерывалось в пользу отца. Жена пленного становилась sui juris, и если плен продолжался пять лет, то ей разрешалось вступить в новое замужество. Император Лев признал действительность завещательных распоряжений, составленных в плену, что классические юристы решались допускать лишь в самых ограниченных пределах[56]. Средством опознания личности в Риме служила деревянная или каменная табличка (tessera – «игральная косточка»), для чужеземца – tessera hospitalis. Марк Аврелий «первый приказал, чтобы всякий гражданин в 30-дневный срок заявлял у префектов государственного казначейства в храме Сатурна о родившихся у него детях, дав последним имя. В провинциях он установил порядок, по которому у государственных регистраторов должны были делаться такие же заявки, как в Риме у префекта государственного казначейства, чтобы родившиеся в провинции, если бы им случилось устанавливать свои права свободорожденных, могли бы получить оттуда удостоверение» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. IX. 7–8).
   Помимо умаления правоспособности, у римских граждан могло наступать умаление гражданской чести. Гражданская честь оказывала влияние на правоспособность лица в том смысле, что ее умаление было связано с ограничением правоспособности. С V в. до н. э. за общественной нравственностью римлян стали надзирать цензоры[57]. В римском праве различали полное лишение чести (existimatio consumitur) и ее умаление (existimatio minuitur). Лишение чести являлось результатом такого наказания, которое было связано с потерей права римского гражданства.
   Умаление чести проявлялось в двух главных формах: infamia и turpitudo или infamia juris и infamia facti. Лгуна и нечистого на руку человека считали неспособным быть свидетелем в суде. Участвуя в совершении юридически значимого действия и отказываясь затем подтвердить его, а также факт своего участия в нем, он становился improbus intestabilisque (см. ниже). Свидетели (testes) сопутствовали каждой сделке манципационного типа (per aes et libram).
   При заключении брака (coemptio), приобретении вещей и сервитутов (mаncipatio), при заключении займа (nexum), уплате по займу (solutio per aes et libram) и, наконец, при завещании (testamentum per aes et libram) присутствовали 5 свидетелей, не считая шестого, весовщика (libripens). Те же свидетели выступали и в судопроизводстве (при litis contestatio). При совершении брака в религиозной форме (confareatio) присутствовали десять свидетелей.
   В более позднем праве эти лица были действительно свидетелями, т.е. они подтверждали перед судом совершение данной сделки и ее содержание; на основании их показаний суд признавал или не признавал сделку. Но в древнейшее время свидетели были пособниками; они играли активную роль как при совершении сделки, так и при приведении ее в исполнение. При совершении сделки они оценивали ее содержание и, если одобряли его, поручались перед заинтересованной стороной в исполнении сделки. Когда заходила речь о соблюдении сделки, тогда эти «поручники» силой своего авторитета, а подчас и кулака, принуждали непокорную сторону к исполнению заключенного ею договора.
   Нормы специальных законов и преторского эдикта ограничивали правоспособность таких лиц, особенно в судебной сфере; у них не было jus suffragii atque honorum. Позже в науке римского права стали различать infamia mediata (juris) как следствие осуждения за crimen capitis atque delicta privata et actiones famosae, а также infamia immediata (facti), т.е. умаление чести при некоторых профессиях (personae turpes), или обстоятельствах (банкротстве), или поступках (одновременном двойном браке или обручении).
   Infamia как умаление чести основывалось на постановлении закона или преторского эдикта. Различали infamia immediata и mediata. Infamia immediata являлась непосредственным результатом известных предосудительных действий и состояний; infamia mediata наступала в случае вынесения обвинительного судебного приговора по известным категориям уголовных и гражданских дел: «Injuriarum civiliter damnatus efficitur» (Paulus)[58]. Infamia по общему правилу имела характер пожизненного наказания: она могла быть устранена только в случае кассации инфамирующего приговора или возвращения лицу его честного имени со стороны императора (restitutio famae). Последствия infamia состояли главным образом в том, что infamis не мог занимать почетных должностей, не мог выступать ходатаем по чужим делам, наконец, назначение такого лица наследником давало заинтересованным лицам право оспаривать завещание.
   В юстиниановом праве эти положения были обобщены в специальном правовом институте infamia, который de jure регулировал правовое умаление гражданской чести. Turpitudo как умаление чести было результатом презренного в глазах общества поведения или образа жизни лица. Его практическое значение состояло главным образом в том, что назначение personae turpis наследником по завещанию давало заинтересованным лицам право оспаривать завещание. Вероисповедание в определенные периоды римской истории также влияло на правоспособность лица.
   В республиканское время религия имела государственный характер, и jus sacrum составляло часть juris publici. Вместе с тем римляне с полной терпимостью относились к религиозным культам подвластных им держав и народностей, нередко они даже перенимали культы чужих божеств, приобщая их к собственным богам. В императорскую эпоху национальный римский культ постепенно стал утрачивать свое значение. Со времени Каракаллы, предоставившего права римского гражданства всем свободным жителям империи, о государственной религии, строго говоря, не могло быть больше речи. Распространение иудаизма по всему Средиземноморью было обусловлено многими факторами; в том числе и тогдашней религиозной ситуацией в Римской империи. Вера в прежних греческих и римских богов переживала далеко не лучшие времена[59]. На смену им шли восточные культы. Прежде всего греческая философия, с одной стороны, и суеверия Востока – с другой, – окончательно подрывали воспрянувшую было под влиянием Ганнибаловой войны религиозность римского народа, не давая ему решительно ничего, что бы было в состоянии заменить ее. И это относится отнюдь не исключительно к высшим слоям общества: благодаря театру скептические и стоические взгляды мыслящих классов Греции распространялись быстро и успешно среди всего римского народа. В комедиях Плавта и других поэтов на сцене являлись в очень малопривлекательном виде представители римского Олимпа: Юпитер и Меркурий, Геркулес и Венера и т.д.
   Различные авторы подозревали иудаизм в человеконенавистничестве и утверждали, что нет с их стороны никакого вклада в культуру. Другие писали «сочинения» о происхождении и обычаях иудеев. Антииудейские тенденции кульминируют в греко-египетской литературе – Apion (I в.) и у Тацита (начало II в.). Но звучали и другие голоса. Варрон – scriptor rerum maximus конца эпохи Республики – восхвалял иудейскую форму богопочитания, исходившую не из статуй и изображений[60]. Гонения против евреев и христиан, которые встречаются в это время, объясняются не религиозной нетерпимостью, а государственными соображениями: в этих культах усматривали опасность для общественного спокойствия. Носителям эллинско-римской культуры христианство представлялось как superstitio prava et immodica, христиан обвиняли в ненависти к роду человеческому (odium generis humani)[61].
   До падения Иерусалима в 70 г. обе религии (иудаизм и христианство) при наличии внутренних конфликтов в их отношениях были так или иначе связаны друг с другом. События 70 г. стали рубежом, своеобразным Рубиконом, имевшим для обеих религий судьбоносное значение. Если иудаизм постепенно вернул (хотя и временно, до восстания 132–135 гг.) себе часть прежних привилегий, гарантировавшихся его приверженцам до 70 г., то христианство в силу ряда особенностей, такие как отказ от участия в императорском культе, приписываемое ему мироненавистничество и прочие слухи, широко циркулировавшие в империи, не смогло укрепить свои позиции среди прочих религий империи[62].
   Отношение к иудеям в мирные годы в целом определялось традицией толерантности, шедшей еще со времен Юлия Цезаря и Августа, хотя были и исключения. Домициан поступал чрезвычайно круто с лицами, принимавшими еврейство или христианство, причем наказывал их либо смертью, либо конфискацией имущества. Даже его собственный двоюродный брат, консул Флавий Климент, был приговорен за принятие еврейства к смертной казни, а жена последнего, Домицилла, была отправлена в ссылку на остров Пандатарию (95 г.). Преемник Домициана Нерва (96–98 гг.) положил конец преследованиям новообращенных, доносам и строгостям при взимании налогов, в память чего была отчеканена медаль с надписью «Fisci judaici calumnia sublata». При последующих императорах евреи Италии жили в покое. Вплоть до того времени, когда христианство превратилось в решающий религиозный фактор Римской империи, иудеям de jure и de facto, несмотря на череду гонений и нетерпимость, гарантировалось сохранение их прав и свобод, таких как свобода отправления религиозного культа и собраний, поддержание отношений с религиозными центрами Палестины, т.е. иудаизм по-прежнему считался religio licita. Необходимо отметить, что после разрушения Храма иудеи вне Палестины, как можно заключить из источников, не рассматривались как dedicitii, хотя их правовой статус заметно ухудшился. И все-таки последствия всех трех восстаний, а особенно последнего (132–135 гг.), мели далеко идущие последствия для иудейской диаспоры. Следуя логике своей религиозной политики, Диоклетиан при поддержке своего помощника Галерия возобновил преследования христиан, хотя собственная жена и дочь Диоклетиана были христианками. Целью начавшихся в 303 г. гонений было полное искоренение христианства.
   Антихристианские указы Диоклетиана запрещали любые собрания христиан с целью отправления культа, постановляли разрушать их церкви и уничтожать священные книги, разрешали арест всех священников, за исключением тех, кто соглашался служить языческим богам и совершить жертвоприношение перед статуей императора. При христианских императорах, начиная с Константина (Великого), значение господствующей религии было признано за христианством. В законодательной деятельности поворот к христианству намечается после эдикта о веротерпимости в изданном 21 октября 313 г. постановлении об освобождении клириков от всех личных повинностей; оно не распространялось лишь на еретиков-донатистов. В 313 или 315 г. церковь была освобождена от податей, tributum и аnnоnа. Закон 315 г. угрожал сожжением евреям, которые стали бы побивать камнями сошедшихся для богопочитания (ad Dei cultum) верующих. В 316 (321) г. были признаны законными отпущения рабов, производимые в церквах, если они заносились в особые протоколы, как это делалось раньше в языческих храмах. Эти меры не могли не увеличить числа христиан, вследствие чего в 320 г. воспрещено было принимать в ряды клира декурионов и сыновей декурионов и приказано замещать лишь места умерших клириков. Право убежища было распространено на христианские церкви. Закон 321 г. разрешил делать всевозможные вклады в христианские церкви. Закон 320 г. дал клирикам право завещания; в 322 г. воспрещено было насильно привлекать христиан на языческие празднества. Репрессивных мер против язычества еще не предпринималось. В 321 г. воспрещено было тайное спрашивание гаруспиков в домах: к ним разрешено было обращаться лишь в храмах. Культ Геркулеса и Митры в 313–321 гг. существовал в Риме беспрепятственно; язычники по-прежнему занимали ряд высших должностей. Христианство явилось в Рим с Востока как чуждое ему достояние двух рас, которые он победил в тяжелой вековой борьбе: семитов и эллинов. Но Рим овладел принесенным ему из провинций христианством, обратил его в орудие новой власти и с ним победил германский мир, проникнув в него далее и глубже, чем проникали когда-либо легионы. Правда в том, что христиане, преследуемые языческими императорами, были не расположены к империи; правда и то, что после своего торжества, преследуя со своей стороны язычников и дробясь на враждебные секты, христианство разъединяло население империи и, призывая людей из мирского царства в Божье, отвлекало их от гражданских и политических интересов. Тем не менее несомненно то, что, сделавшись религией Римского государства, христианство внесло в него новую жизненную силу и было залогом духовного единства, которого не могло дать распадавшееся язычество. Вскоре сложилось правило, что только православные (orthodoxi) пользуются полной правоспособностью. Им стали противопоставляться язычники (pagani) и евреи, отступники (apostatae) и еретики (haeretici). Правоспособность всех этих лиц была ограничена[63].
   Правовое положение женщин («Mulieris appellatione etiam virgo viripotens continetur» (Ulpianus)) в римском обществе и праве было несколько хуже, чем у мужчин: «In multis juris nostri articulis deterior est condicio feminarum quam masculorum» (Papinianus). «Feminae remotae videntur ab officio argentarii, cum ea opera virilis sit» (Callistratus). «Feminae ab omnibus officiis civilibus vel publicis remotae sunt». «Feminae non sunt capaces de publicis officiis». «Mulieri deterioris sunt condicionis quam viri». «Masculus praefertur mulieri concurrenti in aliquo officio». «Virilibus officiis ne fungantur mulieres». «Mulieribus tunc succurrendum est, cum defendantur, non ut facilius calumnientur» («Женщинам надо помогать, когда они защищаются от обмана, но не для того, чтобы они сами легко обманывали других»). Общественное положение у них было, однако, лучше, чем где-либо в древнем мире (даже по сравнению с греками); дееспособность же ограничена (см. ниже)[64].
   Женщина в древности не только на Востоке, но и на Западе считалась существом более низкого порядка, чем мужчина; ее предназначением в жизни было терпеливо подчиняться сначала отцу, а затем мужу, рожать детей для поддержания рода своего мужа или для укрепления государственных сил и заботиться о доме, об удобствах своего супруга. Идеалом древних греков, как это отразилось не только в произведениях Гомера, но и Ксенофонта, Аристотеля и других, была именно такая женщина. Таков же был ее идеал у древних римлян, причем оба эти народа держали их запертыми в особых женских половинах, куда постороннему был почти воспрещен доступ. Даже mulieres ingenuae sui juris были лишены права занимать общественные должности (magistratus), выступать перед обществом, свидетельствовать в суде или выступать в защиту другого лица (postulare pro alio); они не имели власти в семье, не могли быть опекунами и до правления Адриана не могли наследовать гражданам первого класса (доходность их хозяйств оценивалась в 100 000 HS)[65].
   Только в период Империи их правовое положение стало улучшаться[66]. Женщинам даже на гладиаторские бои[67] не дозволялось смотреть иначе, как с самых верхних мест, хотя по старому обычаю на этих зрелищах они садились вместе с мужчинами (Suet. Div. Aug. 44.2). В связи с их «легкомыслием» их защищал запрет принимать на себя чужие обязательства (см. ниже), а также известная извинительность их юридических ошибок. Будучи отстраненными от всех общественных должностей и ограниченными в имущественно-правовой сфере, римские женщины должны были приносить пользу обществу своей половой деятельностью: рождением детей или ремеслом блудницы.
   Проститутки (prostituere – «выставлять для разврата; mulieres quaestuariae») были personae turpes et infames, пока не вступали в законный брак. Они должны были регистрироваться и платили особый налог (vectigal meretricium). Связь с ними не наказывалась как stuprum. Сенаторам и их сыновьям запрещено было жениться на них. Лицами с дурной репутацией (personae turpes et infames) считались, помимо проституток, те, кто организовывал притоны, публичные дома (lupanaria) и жил на доходы от содержания проституток, занимался сводничеством (lenocinium), а также танцовщицы, актеры (обоего пола)[68].
   «Lenocinium facere non minus est, quam corpore quaestum exercere», – Ulpianus. Он же отмечает, что ими же являются и те, кто такую особу обрел путем захвата (mancipia habuerit), а также от использования детей в этом постыдном деле: «Lenociniam facit, qui quaestuaria mancipia habuerit; sed et qui in liberis hunc quaestum exercet, in eadem causa est». Crimen lenocinii (сводничество) преследовалось публичным обвинением и сурово наказывалось. Проституция, существовавшая в Риме с давних пор (ее не могла вытеснить даже первоначальная чистота нравов), достигла в период классического права ужасающих масштабов и под влиянием греческой культуры приняла в лице некоторых своих представительниц воистину блестящий характер. Хотя римские куртизанки никогда не могли сравниться с греческими гетерами в своем научном и эстетическом развитии, но все же благодаря окружавшей их роскоши и с помощью своего непринужденного обращения они в глазах римских кутил были более привлекательными, нежели воспитанные в строгости женщины семейного круга. Развитию проституции способствовали частые захватнические и гражданские войны эпохи поздней Республики. Надолго оторванный от семьи, заброшенный в чужие страны, римский воин после лишений похода и бездеятельной лагерной жизни чувствовал естественную потребность в проституции, жертвами которой становились особы покоренные, пленные, невольницы, т.е. лица, к которым римский солдат не мог чувствовать никакого сожаления[69].
   Несмотря на строгие запреты армейского командования, римские лагеря были всегда переполнены женщинами: Сципион (Африканский), будучи в 147 г. консулом и главкомом в армии под стенами Карфагена, стремясь восстановить порядок в римском лагере, вскоре по прибытии туда выгнал из лагеря до 2000 женщин, но ненадолго. К тому же долговременное пребывание в развращенных странах Востока губительно влияло на нравственность римской армии, которая, возвращаясь на родину, приносила с собой новые обычаи, явно не похожие на mores majorum[70].
   Торговые сношения с Востоком также способствовали усилению разврата; прекрасные и нахально-своенравные сирийские проститутки во множестве привозились в Рим и в другие италийские города (Остий, Байю), где на них всегда был хороший спрос. Нередко бедность заставляла и свободных женщин прибегать к этому порочному занятию. Мужья часто наживались на красоте своих жен. Лукиан повествует о совращении матерями своих дочерей, причем единственным побуждением к разврату была бедность (Dial. meretr. 6, 2, 7). Там, где не было гнетущей нужды, губительно действовал пример старших членов семьи или зависть к блестящему положению тех проституток, которые имели хороший доход. Таких счастливиц было немного, но у своих любовников они выманивали огромные суммы денег. К примеру, Веспасиан подарил своей гетере 400 000 HS (Suet. Div. Vesp. 22.1).
   А небезызвестный Гай Калигула, «чтобы не упустить никакой наживы, устроил на Палатине лупанар: в бесчисленных комнатах, отведенных и обставленных с блеском, достойным дворца, предлагали себя замужние женщины и свободорожденные юноши, а по рынкам и базиликам были посланы глашатаи, чтоб стар и млад шел искать наслаждений; посетителям предоставлялись деньги под проценты, и специальные слуги записывали для общего сведения имена тех, кто умножает доходы Цезаря» (Suet. Cal. 41.1).
   В правление Тиберия «были бесстыдные женщины, которые отрекались от прав и достоинства матрон, сами объявляя себя проститутками, чтобы уйти от кары законов» (Suet. Tib. 35.2; 43–45 – obscoenitas magna). Проститутки в правление Калигулы платили налог в сумме цены одного сношения, и к этой статье закона было прибавлено, что такому налогу подлежат и все, кто ранее занимался блудом или сводничеством, даже если с тех пор они вступили в законный брак (Suet. Gajus Cal. 40.1)[71]. Домициан «дурным женщинам запретил пользоваться носилками и принимать по завещанию подарки и наследства» (Suet. Dom. 8.3). Сам же он «сладострастием отличался безмерным. Свои ежедневные соития он называл „постельной борьбой“, словно это было упражнение; говорили, будто он... возится с самыми непотребными проститутками» (Suet. Dom. 8.3, 22). По переписи времен Траяна их оказалось 32 000, не считая уклонившихся от ревизии и не записанных в префектуре. Будущий император-гладиатор Коммод Антонин «собрал у себя женщин, отличавшихся красивой наружностью, как каких-нибудь рабынь-проституток, и, издеваясь над стыдливостью, устроил у себя лупанар» (Ael. Lampr. Comm. Ant. II. 8; о его безумствах с 300 наложницами этот автор пишет ниже – V. 4). Александр Север «запретил устраивать в Риме смешанные бани; это было запрещено и раньше, но Гелиогабал разрешил. Налог со сводников, блудниц и продажных мужчин он запретил вносить в священное казначейство и назначил его на государственные расходы... Он имел намерение запретить мужчинам торговать собою – то, что впоследствии осуществил Филипп, – но побоялся, что открытый позор превратится после запрещения в скрытый разврат, так как люди, одержимые бешеными страстями, стремятся к недозволенному, особенно тогда, когда оно запрещено» (Ael. Lampr. Alex. Sever. XIV. 2–4)[72].
   Злоупотребляя женщиной, древние не думали делать что-либо возмутительное в нравственном отношении, поскольку чувственность считалась естественным поведением, проститутка же была рабой – не лицом, а вещью. Это объясняет то равнодушие, с которым античные законодатели и моралисты – ревнители римской старины – смотрели на усиление проституции. Цицерон не считал справедливым порицать посетителей публичных домов (Pro Coel. 20), а Катон даже хвалил их, считая, что иначе пришлось бы страдать самой семейной нравственности (Hor. Sat. I. 2). Позднее на разврат смотрели более снисходительно, и его не осуждали даже такие суровые моралисты, как Эпиктет, и даже Плутарх до известной степени оправдывает его, замечая, что было бы неприлично и безнравственно обращаться с женами, как с блудницами. Пользователи их услуг не умели быть достаточно благодарными им. Настоящая проститутка испытывала на себе весь гнет общественного презрения, тогда как блудница из свободного сословия ничего не теряла во мнении современников, а сожительница (concubina) пользовалась некоторыми правами. Как и рабыня, блудница не имела почти никаких прав. Законодательно ее права ущемлялись: император Домициан отнял у публичных женщин право принимать наследство и принимать подарки по завещаниям (Suet. Dom. 8.3).
   Элий Лампридий многократно упоминает акты чудовищного разврата, которые устраивал Гелиогабал[73]. А его преемник Александр Север «распутных женщин, огромное число которых он нашел во дворце, приказал предоставить народу, а продажных мужчин, с которыми тот негодяй предавался мерзейшему разврату, он отправил в ссылку, причем некоторые из них утонули во время кораблекрушения» (Ael. Lampr. Alex. Sever. XXXIV. 4). Император Тацит «запретил устраивать блудилища внутри города, но это запрещение не могло продержаться долго» (Flav. Vopisc. Siracus. Tac. X. 2). Римские власти приговаривали женщин за известные проступки к принятию на себя ремесла проститутки; особенно часто это практиковалось над девицами-христианками.
   Права римского гражданства приобретались по факту рождения от родителей – римских граждан (cives ingenui), а также как вознаграждение за особые заслуги перед государством и народом римским. Апостол Павел (до обращения Савл) гордился своим римским гражданством от рождения, а собиравшийся его бичевать центурион приобрел его за большие деньги (Acta. XXII. 28). По римским обычаям и законам двойное гражданство исключалось: «Duarum civitatum civis noster esse jure civile nemo potest» (Cic. Pro Balb. II. 28). Политических прав не было у общин Италии sine suffragii. Позже по мере уступок, в том числе и в результате поражения римлян в Союзнической войне (92–89 гг. до н. э.), оно становилось доступным свободному населению Италии. Lex Julia de civitate (90 г. до н. э.) присваивал римское гражданство латинам и союзникам, сохранившим верность Риму в войне с италийцами. Lex Palautia-Papiria (89 г. до н. э.) предоставил римское гражданство всем союзникам, проживавшим в Италии южнее реки Рубикон, если они испрашивали его в течение 60 дней у городского претора. Lex Pompeja de Transpadanis (89 г. до н. э.) предоставил всему населению Верхней Италии jus Latii.
   Основание колонии сопровождалось широкой раздачей права римского гражданства провинциалам, причем Цезарь не стеснялся и признания за новыми гражданами jus honorum, и зачисления их в состав сената. По окончании же Галльских войн в 49 г. он предоставил римское гражданство целому легиону галлов (lex Roscia de Gallia Cisalpina 67 г. до н. э. о предоставлении его всем жителям предальпийской Галлии, до этого не имевшим его), а некоторых из них он даже ввел в состав римского сената. По этому поводу в Риме распевали злобно-шутливую песню: «Галлов Цезарь вел в триумфе, галлов Цезарь ввел в сенат. Сняв штаны, они надели тогу с пурпурной каймой» (Suet. Div. Jul. 80.2) (штаны как галльская национальная одежда вызывала презрение у римлян; тога с пурпурной каймой была отличительной одеждой сенатора). Тот же автор сообщает, что «всем, кто в Риме занимался медициной, и всем преподавателям благородных искусств он даровал римское гражданство, чтобы они и сами охотнее селились в городе, и привлекали других... Кроме того, восемьдесят тысяч граждан он расселил по заморским колониям» (Idem. 42.1).
   Практика предоставления римского гражданства становится обычной в I–II вв.; его получают целые общины, города, провинции (сохранившаяся надпись эпохи Адриана свидетельствует о том, что император даровал знаменитому писателю Плутарху римское гражданство, причислив его к роду Местриев). Светоний сообщает об отношении первого императора Рима Октавиана Августа к предоставлению римского гражданства: «Особенно важным считал он, чтобы римский народ оставался неиспорчен и чист от примеси чужеродной или рабской крови. Поэтому римское гражданство он жаловал очень скупо, а отпуск рабов на свободу ограничил… Некоторые союзные города, своеволием увлекаемые к гибели, он лишил свободы; другие города он или поддержал в их долгах, или отстроил после землетрясения, или наградил латинским или римским гражданством за заслуги перед римским народом» (Suet. Div. Aug. 40.3, 47). Этот же писатель отмечает, что император Калигула «отказывал в римском гражданстве всем, чьи предки приобрели его для себя и для потомства, исключая лишь их сыновей – только к первому поколению относил он название „потомки“; а когда ему приносили грамоты божественного Юлия и Августа, он отбрасывал их как устарелые и недействительные» (Cal. 38.1).
   Сами императоры могли улучшить правоспособность отдельных лиц за их заслуги перед Римом. Клавдий, к примеру, «обеспечил торговцам твердую прибыль, обещав, если кто пострадает от бури, брать убыток на себя; а за постройку торговых кораблей предоставлял большие выгоды для лиц всякого сословия: гражданам – свободу от законов Пания Поппея, латинам – гражданское право, женщинам – право 4-х детей» (Suet. Div Claud. 18–19). Нерон «после представления каждому из них (эфебам как отборным плясунам – М.М.) вручил грамоту на римское гражданство» (Nero. 12.1). Стремясь расширить социальную базу поддержки императорской власти, Веспасиан включил в состав сената и в списки всадников многих представителей провинциальной знати, широко распространял права римского гражданства на провинциалов. Он отличался терпимостью к своим противникам (особенно контрастировавшей с политикой предшественников), умеренностью в частной жизни. Он установил режим экономии государственных средств, ввел новые налоги, сократил армию. При нем был создан обширный фонд государственных и императорских земель.
   Конституция императора Каракаллы 212 г. даровала его практически всем свободным жителям империи. Эдикт имел и финансовую выгоду, так как привел к увеличению числа людей, обязанных теперь платить те налоги, которые раньше платили только римские граждане. При Юстиниане был уничтожен последний след былого различия между cives, latini и peregrini.
   Римский гражданин, осужденный к смертной казни или к пожизненным госработам в рудниках (damnatio ad metalla), утрачивал свободу и становился servus poenae, а его правовое положение называется рабством – servitus. Еще одна «пограничная» ситуация для свободного возникала в том случае, если он умышленно позволял продать себя, чтобы разделить с «господином» покупную цену за себя (venditio ad pretium participiandum). Живя как свободный и притворяясь рабом (liber homo bona fide serviens), он был собственником всего произведенного им или полученного от «господина», которому он служил. Позволив продать себя, такое лицо становилось рабом того, кто его приобретал.
   Смерть лица как субъекта права имела далеко идущие последствия для его родных и третьих лиц. Когда умерла сестра Калигулы Друзилла, «он установил такой траур, что смертным преступлением считалось смеяться, купаться, обедать с родителями, женой и детьми» (Suet. Cal. 24.1). Прежде всего открывалось наследство как по закону, так и по завещанию, и для родственников возникали общественные и религиозные обязанности: начало траурного периода для вдовы (luctus), необходимость поддерживать семейный культ (sacra familiaria); прекращались obligationes ex delicto (кроме crimen majestatis atque repetundarum), mandatum, societas. Умершими вместе (commorientes) являлись лица, погибшие во время одного и того же события. В классическом праве безоговорочно считалось, что они умерли одновременно, поэтому между ними не должно возникать правопреемства[74].
   В юстиниановом же праве предполагалось, что неполовозрелые (impuberes) погибли раньше своих родителей, а puberes – после них; было возможно и доказательство обратного. Император Тит запретил «оспаривать права умерших дольше известного срока после их смерти» (Suet. Div. Tit. 8.5), имея в виду то, был ли умерший свободным гражданином или вольноотпущенником, не имевшим права свободно распоряжаться наследством. Марк Аврелий «назначил сенат судьей по многим делам... Расследование о гражданском состоянии умерших он приказал производить в пределах 5-летнего срока» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. X.I). «Гелиогабал приносил и человеческие жертвы, выбирая для этого по всей Италии знатных и красивых мальчиков, у которых были живы отец и мать, – думаю, для того, чтобы усилить скорбь обоих родителей» (Ael. Lampr. Ant. Geliog. VIII. 1).
   Римский гражданин имел право распорядиться похоронить себя или кого-либо другого в определенном месте (jus mortuum inferendi). Это его право защищалось interdicto de mortuo inferendo ac de sepulchro aedificando (о сооружении могилы и надгробия). За умышленное осквернение могилы обладатель права захоронения, а также любое лицо могли подать иск о нарушении захоронения (actio sepulchri violati; praetoria, in personam, in bonum et aequum concepta, vindicatum spirans, famosa) и взыскать со злоумышленника денежный штраф на сумму от 100 000 до 200 000 сестерциев[75] (HS). Признаками такого злодеяния были: «Qui monumentum inscriptos titulos eraserit vel statuam everterit vel quid ex eodem traxerit, lapidem columnamve sustulerit, sepulchrum violasse videtur» (Paulus). Похороны особо заслуженных граждан государство устраивало на свои деньги. Впереди похоронной процессии шел духовой оркестр, за ним – наемные плакальщицы и «предки» умершего. Хранившиеся в особых шкафах в атрии восковые маски тогда надевали специально приглашенные люди, чаще всего актеры. Право хранить у себя дома восковые маски предков называлось jus imaginum; такое право было у курульных (высших) магистратов и их потомков. За погребальным ложем шли семья умершего, его родные и друзья. На форуме процессия останавливалась, маски снимали и клали на курульные кресла; ближайшие родственники умершего (иногда также назначенный сенатом магистрат) произносили «надгробную похвалу» (laudatio funebris)[76].
   Связанные с похоронами церемонии заканчивались жертвоприношениями и поминками на девятый день после погребения. При продаже усадеб, в пределах которых были захоронения, римляне могли оставить за собой право доступа к могиле, оформив его как сервитут (servitutus itineris, iter ad sepulcrum). Моровая язва, занесенная армией Луция Вера с Востока, заставила Марка Аврелия установить «очень суровые законы насчет погребений и могил: они запретили устраивать могилы как кому хочется... Так велико было его милосердие, что он приказал производить на государственный счет похороны умерших из простого народа» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. XIII. 4, 6).

4. Правовое положение иностранцев (перегринов)

   Перегринами были свободные граждане других государств, чьему праву они подчинялись. Находясь в Риме, особенно в период архаического права, они были лишены правовой защиты и рассматривались как враги (hostes), которых можно было безнаказанно обидеть, ограбить и даже убить[77]. Тяжелым и беззащитным было положение свободного человека, который, находясь на римской территории, не принадлежал к числу римских граждан. Чтобы оградить свою неприкосновенность, если он задумывал поселиться в Риме, он должен был поспешить отдать себя под покровительство какого-либо гражданина и его рода. Так возникли отношения патронов и клиентов.
   Клиенты образовали третий разряд населения, который занимал среднее место между свободными гражданами и рабами. Положение клиента приобретал иностранец (например, изгнанник из своего отечества), которого судьба так или иначе занесла в Рим и заставила искать в нем постоянное местопребывание. Этот род клиентов имеет много общего с древнейшими плебеями. Положение клиента было обязательно и для вольноотпущенников; впоследствии вольноотпущенники составляли значительную часть клиентов. Отпущение создавало патронат бывшего господина над его бывшим рабом. Точно неизвестно, каково было первоначальное политическое и гражданское положение клиентов. Вероятно, наравне с плебеями они были устранены от всякого участия в государственной жизни и наравне с перегринами (что на первых порах могло относиться и к плебеям) не допускались к непосредственному участию в гражданском обороте. Род, при котором они состояли, связывал их с государством, патрон совершал за них меновые и судебные акты. Очень рано клиенты могли получить гражданскую правоспособность и одновременно с плебеями благодаря реформе Сервия Туллия, стать частью государствообразующего народа. Для обеих сторон патронат был совокупностью прав и обязанностей, с перевесом прав для патрона и обязанностей для клиента.
   Патрон – покровитель своего бывшего слуги во всех затруднительных случаях его жизни, защитник его перед лицом властей, опекун его малолетних сирот. В случае нужды патрон доставлял своему клиенту средства существования, в случае смерти открывал для него двери фамильного склепа. В свою очередь, клиент был обязан почитать патрона (оbsequium et reverentia) и был связан рядом обязанностей (officia) и обязательств (operae officiales). Из-за почтения он был стеснен в предъявлении судебных исков против патрона. Впоследствии согласно преторскому эдикту он мог вызвать своего патрона в суд не иначе как с особого разрешения претора; вероятно, на претора перешел в этом случае контроль, который принадлежал в старину всему роду.
   Клиент был обязан помогать своему патрону имущественно, когда этот последний выдавал свою дочь замуж, был застигнут бедностью или нуждался в деньгах для своего выкупа из плена, для уплаты долгов или покрытия издержек по отправлению общественной должности. Патрон призывался к наследованию после клиента, в случае если этот последний не оставлял после себя прямых наследников. Само отношение патрона и клиента переходило на их потомков, сначала – без ограничения числа поколений[78]. Исключением, подтверждающим это правило, стал прямой грабеж иностранцев в Риме в первый год деятельности второго триумвирата (43–42 гг. до н. э.), как сообщают об этом авторы II в. Плутарх (Plut. Ant. XXI) и Аппиан (App. BC. IV. 34). «Из мужчин же всякий владевший более 100 000 сестерциев, как гражданин, так и иностранец, вольноотпущенник, жрец и все иностранцы без каких-либо ограничений» должны были объявить о своем достоянии; 2% от стоимости их имущества взимались без промедления, равно как и годовой доход на военные нужды; «...в довершение ко всему, разузнав, что у жриц Весты хранятся ценности, доверенные им иностранцами и римскими гражданами, они изъяли эти вклады». Общая сумма изъятого триумвирами составляла, по подсчетам Р.Ю. Виппера, 200 млн сестерциев[79].
   Однако римляне со временем стали переходить от войн к налаживанию мирных отношений со своими соседями; развитие торговых и межличностных отношений заставляло Рим подписывать с ними союзные договоры (foedus aequum). Перегрины были исключены из сферы jus civile, однако имели jus commercii и в меньшей мере jus con(n)ubii. На иностранцев commercium распространялось в полном своем объеме, впрочем, с одним весьма важным ограничением: для них был закрыт доступ к обладанию землей, входившей в состав территории Римского государства (fundus Italicus). Именно к этому предмету относится, должно быть, известное постановление Законов XII таблиц: adversus hostem aeterna auctoritas. Под auctoritas вообще разумелась ответственность продавца перед покупателем в том, что на проданную вещь никто другой не имеет права и, следовательно, не отнимет ее у продавца.
   Смысл этого постановления состоит, насколько можно судить, в том, что кто отчудил землю иностранцу, тот вечно ответствен перед ним в случае, если другое лицо по праву отберет данную землю у иностранца, так как последний не может укрепить за собой приобретенное никакой давностью. Кроме этого ограничения, иностранцу, получившему commercium в Риме, был открыт там полный простор приобретать собственность, личные сервитуты, кабальных (лиц), занимать и вообще договариваться в принятых формах, завещать и получать по завещанию. Их отношения с римскими гражданами и другими перегринами строились на нормах jus gentium[80].
   Споры, в которых хотя бы одна из сторон была иностранной, решал praetor peregrinus. Для защиты правовых отношений римлян и иностранцев применялась recuperatio. В более позднее время иностранцы стали получать actio. Под actio здесь понималась юридическая способность к приобретению искового права, совершению процессуальных актов, а также той целой системы сделок, которая исторически сформировалась из гражданского судопроизводства (in jure cessio и др.). Некоторые процессуальные акты обусловливались политическим положением лица, которое совершало их (actiones populares, interdicta popularia, operis novi in causa publica nuntiatio), а потому не подходили под понятие actio. Иностранец допускался к совершению римских процессуальных актов с помощью фикции ас si civis romanus esset. Перегрины без какого-либо подданства (peregrini nullius certae civitatis => αϕπατριϖδε) обладали статусом juris gentium. Наихудшим было положение жителей тех общин, что сдались римлянам с оружием в руках (peregrini dediticii). Завоеванное Римом государство прекращало существование de jure, и его граждане становились рабами, территория – ager publicus, имущество – добычей римлян, которые решали их участь и определяли дальнейшую судьбу. Такие лица становились подвластными Римскому государству, оставались лично свободными, но не имели публичных прав. Эти отпущенники совсем не имели гражданских прав (по древнему квиритскому праву, но не по jus gentium), считались не выше иностранцев и должны были держаться на сто тысяч шагов за чертой Рима. Их появление в городе влекло для них потерю свободы навсегда. Будучи вторично отпущены на волю, такие рабы не получали ее, но поступали в разряд рабов римского народа. Их будущее правовое положение было неясным и зависело от воли римлян; на них не распространялось действие constitutio Antoniniana (Caracallae 212 г. н. э. = 965 г. a. u. c). Приобщение их к общей гражданской жизни было особенно необходимо и неизбежно ввиду их тесной политической и хозяйственной связи с Римом. Потому и они были приняты в состав римского гражданского общества. Это происходило в форме дарования покоренным права, которое известно как jus nexi mancipiique.
   В общих чертах оно обнимало commercium и recuperatio вместе и, подобно этим двум правам, изменяло свой исторический состав. В двух отношениях правоспособность покоренных отличалась от правоспособности союзников: во-первых, покоренные допускались обыкновенно к приобретению италийской земли, что было недостижимо для союзников; во-вторых, правоспособность покоренных была основана не на международном договоре, а на пожаловании. Это, следовательно, не был взаимный обмен их правами с Римом. Jus nexi mancipiique относилось не только к отношениям дедитиция с римлянином на римской территории, но и к собственным, внутренним отношениям дедитициев. Конечно, в этом последнем случае оно приобретало национальный оттенок и восполнялось местными постановлениями. С точки зрения баланса потерь и приобретений таким общинам выгоднее было стремиться к хозяйственному единству с римским народом в целом, и, кроме того, хозяйственная самостоятельность была свойственна этим civitates sine suffragio лишь в первые десятилетия после появления данного понятия. Римское гражданство никогда не получали вольноотпущенники и их потомство, которые, еще будучи рабами, подвергались наказанию за какое-либо преступление. Свои права они защищали, взывая к jus gentium.
   Только при Юстиниане peregrini dediticii как категория были упразднены. В то время перегринами были только союзные Риму варвары и временно проживающие в империи чужеземцы. По конституции императора Юстиниана евреи уже не были гражданами, но вместе с саксонцами, франками и фризами составляли «Schola peregrinorum», или «общество иностранцев». Они пользовались полной религиозной свободой, взамен чего от них требовали исполнения всех гражданских повинностей по отношению к государству; им был также открыт доступ ко всем второстепенным государственным должностям; синагоги были освобождены от повинности военного постоя. Торговля рабами была распространена среди римских евреев. Против этой торговли изданы были запретительные декреты в 335, 336, 339, 384, 415, 417, 423, 438 и 743 гг.
   Самое выгодное положение среди перегринов благодаря своему родству с римлянами занимали латины (latini). Они были потомками древнейшего населения Лация, где и был основан сам Рим в середине VIII в. В их среде выделялись древние латины (latini prisci) – жители древнего Латинского союза, обладавшие jus commercii et conubii. Переселяясь в Рим, эти латины становились римскими гражданами, но должны были оставить в своей общине сына для продолжения рода – таково было предписание закона Клавдия de jure migrando (177 г. до н. э.). Было постановлено, что латинянин становится гражданином, если заведет большой корабль и в течение шести лет будет поставлять в Рим хлеб, если он выстроит замечательное здание, пробудет шесть лет вне Рима в рядах войска, женившись, родит сына, который достигнет годовалого возраста, и т.п.
   По Юлиевому закону de peregrinis (126 г. до н. э.) из Рима были высланы все чужеземцы, присвоившие себе римское гражданство. Lex Mucia (95 г. до н. э.) определил ограничения, с учетом которых римское гражданство получали латины, а также штрафы для выдававших себя за таковых. У жителей латинских колоний, выведенных за пределы Лация, было только jus commercii. Lex Papia de peregrinis (65 г. до н. э.) предписал перегринам покинуть Рим и вводил чрезвычайное уголовное производство для лиц, присвоивших себе римское гражданство. Lex Julia предоставил им римское гражданство. Та же объединительная общеиталийская тенденция сказывается и в том, что уже в 49 г. по закону Юлия Цезаря всем жителям Транспаданской Галлии даровано было гражданство и, следовательно, на эту часть римского мира был распространен общеиталийский муниципальный строй. Это было первым случаем распространения римского гражданства на целую провинцию, и на этом Цезарь останавливаться не собирался.
   Старейшая римская провинция Сицилия и одна из наиболее романизованных, Нарбонская Галлия, приобщаются при нем к италийскому строю путем дарования их городам латинского права. Другие провинции, в особенности западные (Гельвеция, Галлия, Испания, Африка), получили колонии римских граждан – ячейки, из которых городской строй должен был распространиться по всей провинции, проводники правосознания в среде провинциалов и залог лучшего будущего для них. Цезарь первым из великих вождей демократии окончательно вынес в провинции римскую колонизацию и положил прочное основание романизации, т.е. объединению Запада, в одной культуре. В его колониях нашли себе обеспечение более 80 000 римских граждан, как служивших в его войске, так и не служивших. Основание им Синопа доказывает уже отмеченное стремление объединить в одном государстве все земли между Дунаем и Парфией.
   Основание колонии сопровождалось широкой раздачей права римского гражданства провинциалам, причем Цезарь не стеснялся признания за новыми гражданами jus honorum и зачисления их в состав сената. Lex Visellia (24 г. н. э.) в дополнение к Юлиевому закону позволил латинам, которые прослужили 6 лет в качестве vigiles, получать римское гражданство. Император Август «во время сильного неурожая, от которого трудно было найти средства, выселил из Рима всех работорговцев с их рабами и ланист с их гладиаторами, всех иноземцев, кроме врачей и учителей, и даже часть рабов... Ливия просила за одного галла из податного племени – он освободил его от подати, но отказал в гражданстве, заявив, что ему легче перенести убыток для его казны, чем унижение для чести римских граждан» (Suet. Div. Aug. 40.3, 42.3).
   Правовое положение жителей латинских колоний (jus Latii) получали внеиталийские колонии, а также отдельные лица в качестве privilegium magnum в большей (Latinum majus) или меньшей степени (Latinum minus). Сенату с консультом было дозволено по достижении латинянами 30-летнего возраста повторять над ними акт манумиссии с целью возведения их в римское гражданство (iteratio). Эта цель достигалась, если налицо были остальные условия, которые, как показано выше, требовались для того, чтобы вольноотпущенник становился гражданином. Поселенцем считался тот, кто поселился в каком-либо краю: «Incola est, quia aliqua regione domicilium suum contuit». Каждый поселенец обязан был подчиняться и тем должностным лицам, где он проживает, и тем, где является гражданином («Incola et his magistratibus parere debet, apud quos incola est, et illis, apud quos civis est»). Города и целые провинции заключали формальный договор о hospitium и patronatus с кем-либо из сенаторов и даже всадников, и такой патрон обязывался их защищать.
   Путь к постоянным торговым отношениям на чужбине для иностранцев открывался посредством частного гостеприимства (hospitium privatum). По издавна сложившемуся, освященному религией и строго соблюдаемому обычаю иностранец, находясь в чужом городе, принимался в качестве гостя под покровительство кого-либо из местных граждан, который выступал его защитником в случае нужды и в судебных делах. Всякая обида, причиненная гостю, считалась обидой его покровителю. Отношения гостеприимства, основанные двумя гражданами различных государств, имели взаимный характер. Они устанавливались торжественным способом (sponsio – «рукобитие»), нередко закреплялись подарками и переходили по наследству. Лица, состоявшие в подобном дружеском союзе, обменивались какими-либо его эмблемами (tessera, suvmbolon), по которым их наследники находили друг друга. Связи гостеприимства уважались даже во встречах на войне и налагали на победителя обязанность освобождения его гостя – друга, если этот последний попадался ему в плен. Частное гостеприимство в отношениях римлян к провинциалам сохранялось до конца Римской республики, изменив, впрочем, свой первоначальный характер. Тогда оно представляло больше выгод для провинциалов, нежели для римлян. Равенство отношений, характеризовавшее древнее гостеприимство, исчезало; нередко целый провинциальный город дорогой ценой приобретал себе покровительство какой-либо влиятельной римской фамилии, и само отношение римлян к иностранцам уравнивалось в этом случае с отношениями патрона к клиентам. Латинянка, рождавшая 3 сыновей, получала со времен Адриана jus Quiritium. Тиберий «разослал молодых иудеев под видом военной службы в провинции с тяжелым климатом; остальных соплеменников их или единоверцев он выслал из Рима под страхом вечного рабства за ослушание» (Suet. Tib. 36).
   Император Клавдий «лицам иноземного происхождения воспретил принимать римские имена, по крайней мере родовые. Тому, кто ложно выдавал себя за римского гражданина, тому отрубали голову на Эсквилинском поле» (Suet. Div Claud. 25.3). Нерон, узнав о начавшемся в Галлии восстании, «хотел... всех изгнанников и всех живших в Риме галлов перерезать: одних, чтобы не примкнули к восстанию, других, как сообщников и пособников своих земляков» (Suet. Nero. 43). Ранее, в 60 г., он «даровал латинское право обитающим в Приморских Альпах народностям» (Tac. Ann. XV. 32). «A Nerone constitutum est, ut si Latinus, qui patrimonium sestertium CC milium plurisve habebit, in urbe Roma domum aedificavit, in quam non minus, quam partem dimidiam patrimonii sui impenderit, jus Quiritium consequatur» (Gajus). Готовясь стать императором, Гальба «моряков, которых Нерон из гребцов сделал полноправными гражданами... заставил вернуться к прежнему состоянию, а когда они стали отказываться, настойчиво требуя орла и значков, он выпустил на них конников и, разогнав, казнил каждого десятого» (Suet. Galb. 12.2). Став же императором, Гальба «даровал римское гражданство редко, а право трех детей – всего один или два раза, да и то лишь на известный и ограниченный срок» (Idem. 14.3).
   Будущий император Веспасиан Флавий «женился на Флавии Домицилле, бывшей любовнице римского всадника Статилия Капеллы из Сабраты в Африке; она имела лишь латинское гражданство, но потом судом рекуператоров была объявлена свободорожденной и римской гражданкой по ходатайству ее отца Флавия Либерала... После смерти жены он снова взял к себе свою бывшую наложницу Цениду, вольноотпущенницу и письмоводительницу Антонии, и она жила с ним почти как законная жена, даже когда он стал уже императором» (Suet. Div. Vesp. 3). Антонин Пий «венечное золото, назначенное в качестве налога по поводу его усыновления, отменил целиком для италийцев и наполовину для провинциалов» (Ael. Spart. Vita Hadr. IV. 10). Марк Аврелий «…добавил закон... о том, чтобы сенаторы-неиталийцы имели в Италии имущество в размере 1/4 части своего состояния» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. XI. 8).
   В провинциях, да и в самой Италии, среди граждан распространен был обычай, умирая, увековечить память о себе в родном городе каким-нибудь даром: оставить деньги на сооружение какого-нибудь общественного здания или храма, на устройство ежегодного поминального обеда, на гладиаторские игры. Не всегда эти мероприятия находили поддержку у наместников в этих провинциях, как о том свидетельствует Плиний Младший: «Виенцы справляли у себя „гимнастический агон“... Требоний Руф его... запретил навсегда»[81]. Наихудшим было положение рабов, отпускаемых на свободу с нарушением положений цивильного права. Lex Junia-Norbana (19 г. н. э.) признавал за такими лицами неполноправное положение; вследствие этого их называли latini Juniani. Они получали только jus Latii, не имели всех прав римских граждан, кроме jus commercii. Они обладали правом собственности, могли покупать и продавать землю, скот, рабов, но не могли составлять завещание, а после их смерти распорядиться их имуществом мог патрон. Его право над такими латинами можно было продать, подарить или завещать любому римскому гражданину[82]. Про них говорили: «Живут как свободные, умирают как рабы». При Юстиниане положение этих латинов обозначали как latinitas sive libertas latina.
   AD MEMORIAM. Прочитайте в Светониевой биографии божественного Августа о его заботе о колониях Италии.

5. Правовое положение рабов, вольноотпущенников и колонов

   Сколько рабов, столько врагов.
   Он раб! Но, быть может, душою он свободный. Он раб!
   Но чем это ему вредит? Покажи мне, кто не раб. Один в рабстве у похоти, другой – у скупости, третий – у честолюбия, и все – у страха. Я назову консуляра – раба старухи и богача – раба служанки, покажу самых родовитых юношей в услужении у пантомимов.
   Нет рабства позорнее добровольного.
Сенека. «Письма к Луцилию». 47.5
   Свобода радует не столь сильно, как угнетает рабство.
Геродиан
   Адекватно понять многие стороны общественной и частной жизни Рима, а также особенности его права (семейного, обязательственного и наследственного) нельзя без учета того места и значения, которые в них занимали рабы как класс. История рабства как социально-правового института и экономического уклада в Риме насчитывает более 1000 лет. За это время оно прошло большой путь от патриархального рабства в древности (до II в. до н. э.) через классический период (II в. до н. э. – II в. н. э.) и до позднеантичного (III–V вв.). На протяжении 1-го периода труд рабов использовался не столь интенсивно; они работали вместе со своими хозяевами. Основными источниками рабства был военный плен (внешний) и продажа за долги (внутренний), отмененная lege Paetelia (326 г. до н. э.).
   Чаще всего пленниками были воины соседних народов и племен, с которыми Рим вел довольно частые и не всегда успешные войны, так что на месте пленника мог оказаться и сам римлянин. Этническое родство с римлянами облегчало положение пленников-италийцев у них в рабстве. С началом успешных захватнических войн победоносные полководцы стали приводить в Рим в качестве военной добычи десятки тысяч пленных, обращавшихся в рабов; число последних стало быстро расти. Труд их использовался во многих отраслях римского и италийского хозяйства. Благодаря рабству облегчалось положение женщин и детей, которых война обрекала на тяжесть домашних работ.
   По древнему международному праву побежденный враг терял жизнь. Это жестокое правило позже было смягчено продажей побежденных в рабство. Такую печальную судьбу пришлось испытать многим евреям во время войн с Римом. По мере возможности эти евреи выкупались единоплеменниками и отпускались на свободу. Часто случалось также, что их освобождали сами господа, даруя право римского гражданства, что для вольноотпущенников имело большое значение, в особенности в то время, когда туземное население провинций таковым правом еще не располагало. Вольноотпущенником в смысле римского гражданского права был, например, историк Иосиф, попавший после завоевания Иотапаты в римский плен и освобожденный из него Веспасианом (вследствие чего он, как все вольноотпущенники, принял имя своего прежнего господина и стал называться Иосифом Флавием). У евреев не существовало, конечно, правового различия между свободными и этой категорией вольноотпущенников. Но по отношению к Римскому государству их гражданско-правовое положение было лучше, нежели положение остальных их единоплеменников. Уже Помпей взял многих евреев в плен и продал их в рабство (Philo. Legatio ad Cajum. 23; Ps. Solom. XVII. 11–15; Tacitus. Annales. II. 85). В большинстве случаев они освобождались своими господами, получая потомственные права римского гражданства. Такие вольноотпущенники жили в различных городах Римской империи и, несомненно, также в Палестине, ибо многие возвращались, вероятно, на родину. В Иерусалиме они, по всей видимости, имели собственную синагогу – упоминаемая в Деяниях Апостольских (VI. 9) «синагога либертинов» вряд ли означает что-либо иное.
   Тогдашние правовые понятия не исключали возможности, чтобы вольноотпущенные евреи наряду с римским гражданским правом получали провинциальные или коммунальные права в Палестине или в каком-либо наделенном коммунальной автономией городе диаспоры (ср. Acta. XXI. 39). Благодаря этому вольноотпущенники, поселившиеся в Палестине, и их потомство получили возможность требовать, чтобы их предавали римским судам, но это право евреи, однако, едва ли осуществляли. Вместе с тем они пользовались также выгодами, предоставляемыми им римским гражданством, требуя, чтобы их при наказании не подвергали ни бичеванию, ни распятию при смертной казни, ни какому-либо другому обесчещивающему наказанию. Против каждого решения местных судов они могли апеллировать в Рим, a в позднейшее время прямо к императору, о чем красноречиво говорит пример судебного разбирательства над апостолом Павлом (Acta. XXI– XXV).
   Со II в. рабство стало постепенно преобладать в экономике Рима, а положение рабов стремительно ухудшалось. В интересе общественном римские власти надзирали за тем, чтобы не было жестокого обращения с рабами, опасаясь, что пленные римляне могли потерпеть в качестве расплаты то же самое. Рабов было немного. Из одного указания Дионисия Галикарнасского может следовать, что в конце III в. от основания Рима на общую массу населения 440 000 приходилось никак не более 50 000 рабов вместе с вольноотпущенниками и иностранцами, проживавшими в Риме[83]. Так, завоеватель Македонии, Л. Эмилий Павл, продал в рабство 150 000 пленных эпиротов, а на главном рынке в Делосе в один день продавалось до 100 00 рабов. Естественно, поэтому рабы стали дешевле, за исключением разве рабов-философов, рабов-педагогов, рабов-поэтов и т.д., которые, разумеется, представляли предмет роскоши и потому в счет не шли. Но, говоря о сравнительной дешевизне рабов, не следует забывать и других выгод рабского труда перед свободным. Так, например, рабы были совершенно свободны от военной службы как на суше, так и на море. Свободные же с цензом до 4000 ассов были обязаны служить в войске, с цензом до 1500 ассов – во флоте.
   Римские юристы и писатели считали рабов вещами (servi res (mancipi) sunt); Марк Терренций Варрон (scriptor rerum magnus) называл рабов говорящими орудиями труда (instrumenta vocalia). «Servus nullum caput habet» («Раб неправоспособен»).
   Хозяева имели полное право наказывать их и лишать жизни (jus vitae necisque). Даже если у раба не было господина, он считался объектом права: «Quod attinet ad jus civile, servi pro nullis habentur: non tamen et jure naturali, quia, quod ad jus naturale attinet, omnes homines aequales sunt» (Ulpianus). Живя в семье своего хозяина, раб в древности считался младшим членом familiae romanae, persona alieni juris; он участвовал в семейном культе; место его погребения считалось locus religiosus. Рабы не имели семьи в римском понимании, только contubernium ( liberi naturales); их наследственные права всецело зависели от воли господина (подробности в соответствующей теме).
   Цицерон полагал, что «самые низкие – положение и участь рабов, и правы те, кто советует обращаться с ними как с наймитами: требовать от них труда, предоставлять им все положенное» (De offic. I. 13.41). Раб содержался не только в качестве орудия сельского хозяйства, но и как орудие личных прихотей, необходимая принадлежность роскошной жизни. Сообразно с этим рабы разделялись на две главные категории: сельские (familia rustica) и городские (familia urbana). Особенно приниженным и тяжелым представляется положение сельских рабов. Они удалены от господина и подчинены произволу старосты (villicus) из рабов, преследующего свои личные интересы. Сдерживаемые одним страхом жестоких наказаний, перемеченные (обыкновенное наказание покушавшихся на бегство), закованные в цепи или опутанные в веревки, они выгоняются утром на работу и к вечеру загоняются гуртом на ночлег в сараи, находящиеся под бдительной охраной. Не лучше было положение многих рабов в самом городе. Личное сближение с господином открывало рабам, исполнявшим высшие должности (учителям, воспитателям, врачам, секретарям и т.п.), некоторые обеспечения, но обыкновенную массу их оно не спасало ни от цепей, ни от ужасов разврата или гладиаторства. Будучи в древнейшее время необходимым условием общественности, рабство стало ее врагом, представляя собой чудовищный институт, полный крови, слез, всяких ужасов насилия и страданий. Не имея имущества на правах собственника, раб мог получать от своего хозяина те или иные хозяйственные объекты (мастерскую, торговую палатку и(ли) корабль) в качестве peculium (pecus – «скот»). «Institor appellatus est ex eo, quod negotio gerendo instet: nec multum facit tabernae sit praepositus an cuilibet alii negotiationi» («Торговец (лавочник) лично занимается торговлей: при этом не важно, доверена ли ему лавка или другие торговые дела»).
   Еще Катон давал своим рабам деньги на приобретение и воспитание малолетних рабов и потом покупал по сходной цене таких воспитанников для себя. Другие покупали у своих рабов разные хозяйственные припасы, находя такое приобретение их выгоднее, чем покупку на рынке. Цицерон свидетельствует об одном лице, что он купил для своего раба аптеку; с развитием в римском обществе духа предпринимательства господа стали доверять своим рабам ведение различных заведений и предприятий. Юлий Цезарь «заведовать чеканкой монеты и государственными податями поставил собственных рабов, а управление и начальство над оставленными в Александрии 3 легионами передал своему любимчику Руфину, сыну своего вольноотпущенника» (Suet. Div. Jul. 76.3).
   Юристы называли пекулием такое имущество, которому раб с согласия своего господина ведет особый счет. Concessio peculii было его учреждением и в то же время молчаливым уполномочием признавать юридические действия обязывающими, а также принятие дополнительной ответственности за эти обязательства. Первоначально предоставление пекулия считалось знаком особого расположения хозяина к своему рабу. Со временем, в связи с усложнением хозяйственной жизни, характер пекулия существенно изменился. Отныне способный раб, каковых было немало (особенно уроженцев Востока), действовал как «продолжение руки» своего господина и мог приумножать его состояние: «Etiam invitis nobis per servos adquiritur paene ex omnibus causis» (Gajus). Совершилось юридическое признание представительства. В представительстве одно полноправное лицо замещает собой другое полноправное лицо, но так, что действия заместителя (представителя) признаются юридически действиями замещенного (представляемого), и потому, помимо всяких посредствующих актов, представляемый ipso jure приобретает права и ответствует по действиям своего представителя, который в свою очередь действует открыто не от своего, но от чужого имени. Правовая конструкция пекулия сложилась таким образом, что больше выгод и преимуществ от него имел господин раба. Из обязательств держателя пекулия для пекулианта возникают так называемые натуральные обязательства (подробности в соответствующей теме), а для домовладыки – дополнительная (subsidiaria) ответственность, он отвечал по ряду исков: «In personam servilem nulla cadit obligatio» (Ulpianus). «Servus ex persona domini jus stipulandi habet» (Institutiones Justiniani). Действия раба, который выполнял характерную для него работу, считались действиями его хозяина: «Actus servi in iis quibus opere ejus communiter adhibita est, actus domini habetur». «Qui facit per alium facit per se» (Тот, кто действует через другого, действует сам» (через самого себя)).
   Средневековые комментаторы-глоссаторы стали обозначать целую группу преторских исков к обладателю семейной власти (владельцу предприятия), который ручался третьим лицам как добавочный должник за отдельные обязательства подвластных ему или уполномоченных им лиц, как иски «дополнительного качества» (actiones adjecticiae qualitatis). К ним относились: actio de peculio, actio de in rem verso, actio tributoria, actio quod jussu, actio exercitoria, actio institoria.
   Примерно с середины II в. до н. э. эти иски создавали предпосылки для кредитования рабов (и подвластных сыновей), неимущих свободных, поскольку ранее иски против них ничего не давали кредиторам. Это способствовало развитию торговли и промышленности. De forma эти иски были вариантом нормальных исков из договоров и рождаемых ими отношений; сформулированы они были так, что intentio была нацелена на действующее лицо, а condemnatio – на поручителя.
   Первый из исков был направлен против домовладыки, который после concessio ручался всем своим имуществом до величины пекулия при вынесении решения (в суде). При этом засчитывалось и то, что домовладыка должен передать в пекулий, а также умышленное уменьшение им самого пекулия; вычитались также его долговые требования к пекулию. При наличии нескольких кредиторов преимущество имел тот, кто раньше предъявлял свои требования. Данный иск можно было предъявлять еще в течение года после окончания властеотношения.
   Второй из исков был направлен против домовладыки. Истец доискивал до величины обогащения из сделки подвластного, которым он еще располагал при вынесении решения. Этот иск подобен первому (имеет общую формулу), однако является perpetua и сохраняет действенность даже при слишком задолженном пекулии. При Юстиниане этот иск можно было подавать и при обогащении из сделки свободного лица (utilis).
   Третий из исков (из раздела) был преторским (хотя и perpetua) иском против домовладыки, чей подвластный с его разрешения вкладывал часть пекулия в промысел или в торговлю. Если в ходе его хозяйственного использования это имущество обрастало долгами, то производилось не deductio de peculio, а пропорциональное разделение всех долговых требований, в том числе и со стороны домовладыки. Если же при этом он умышленно пытался ущемить интересы кого-нибудь из кредиторов, то последний имел actio tributoria на раздел. Иногда для кредитора более выгодным мог быть actio de peculio, но один из исков исключал другой.
   Четвертый иск был направлен против домовладыки; его предметом было все обязательство подвластного (in solidum), выполненное по высказанному уполномочию домовладыки (jussum), о чем сообщено было третьему лицу. Пока последнее не заключило сделки, уполномочие можно было лишить силы.
   Пятый из исков был направлен против судовладельца – фрахтовщика корабля in solidum. Суть требований – невыполнение обязательств, принятых капитаном его корабля (им мог быть раб или другое подвластное лицо) или его заместителем, если в качестве таковых эти лица выступали по назначению судовладельца. Данный иск был perpetua и наследовался активно и пассивно.
   Шестой иск был направлен против владельца торгового или промыслового предприятия (in solidum). Предмет спора: невыполнение договорных обязательств, принятых управляющим (institor) его предприятия в рамках полномочий, предоставленных ему verbo aut tacto. Со времен Папиниана кредиторам предоставлялся похожий иск и против третьего лица, назначившего управляющего своим имуществом (procurator), из договорных обязательств, которые принял этот управляющий (actio quasi institoria). Регламентация этого иска была шагом на пути признания прямого представительства. При отпущении раба на свободу пекулий мог достаться ему в качестве дара, если господин не требовал его возврата. С прекращением завоеваний и уничтожением разбойничьих шаек иссякли источники рабства; количество рабов относительно уменьшилось, а положение их, хотя немного, улучшилось.
   Философия стоиков и религиозное учение христиан влияли в том же направлении. Сенека учил, что раб есть младший брат и что в нем следует уважать человеческое достоинство. Под влиянием стоицизма юристы провозгласили, что от природы все люди свободны и равны и что только гражданская жизнь разделила людей на свободных и рабов. Подобно этому, апостол Павел, предписывая рабам повиновение по отношению к господам, не раз выражает ту мысль, что пред лицом Господа нет ни раба, ни свободного, но все – одно. Тем же взглядом проникнуто учение Отцов Церкви. Под влиянием таких воззрений в образованнейших домах устанавливается человечное обращение с рабами.
   В эпоху империи в связи с уменьшением общего количества рабов и развитием бедного класса замечается некоторый поворот свободного населения к занятиям, которые прежде исполнялись рабами. Свободные почти вытесняют государственных рабов (servi publici) из низших государственных должностей и общественных работ и конкурируют с ними в свободных профессиях (медицине, преподавании), на сцене, в рядах прислуги, в ремеслах и землепашестве (становятся рабочими, арендаторами, колонами). Но все это не снимает с римского общества того времени его основного характера: труд не служит принадлежностью господствующего класса. Со II в. начинается постепенное улучшение положения рабов. Еще в I в. lex Petronia de servis (≈61 г.) запретил рабовладельцам отдавать своих рабов для схваток с дикими зверями без согласия магистрата. Из сообщений Диона Кассия и Светония известно о более раннем запрете обрезания, относящемся ко временам правления Домициана и Нервы: «Castrari mares vetuit; spadonum, qui residui apud mangones erant, pretia moderatus est»[84]. По свидетельству Ульпиана, при Адриане запрет кастрирования был ужесточен[85]. Виновных наказывали по закону Корнелия de sicariis et veneficis, что означало смертную казнь и изъятие имущества. Правда, речь шла вообще о кастрации, а не об обрезании. Адриан запретил безнравственную торговлю рабами: «Divus Hadrianus quandum matronam in quinquiennium relegavit, quod ex levissimis causis ancillas atrocissime tractasset» (Ulpianus); его преемник Антонин Пий – бесчеловечное обращение; он повелел считать за убийцу всякого владельца, умертвившего своего раба, а новый хозяин обязывался продавать тех рабов, с кем бесчеловечно обращались их прежние хозяева. Продавец вешал на шею раба дощечку, на которой были указаны его родина, возраст, звания, достоинства и недостатки.
   Антонин Благочестивый узаконил обычай, по которому угнетаемые рабы искали убежища в храмах и у статуй императоров, и предписал подвергать господ за убийство своих и чужих рабов наказанию по lex Cornelia de sicariis, а в случаях жестокого обращения с рабами продавать этих последних в другие руки. В этом случае угнетенные должны были обращаться с жалобой к префекту города. Септимий Север распространил такое право жалобы на случаи, когда рабыне грозила продажа для публичной проституции. Адриан также запретил самовольно убивать рабов, приказав доставлять их на суд, как и обычных подсудимых. Запрещено было продавать их для развратных целей или казни на арене. Адриан уничтожил эргастулы (тюрьмы) и сослал одну знатную римлянку за жестокое обращение с рабами (Ael. Spart. Vita Hadr. XVIII. 7–9). Своеобразным исключением выглядят примеры жестокостей Аврелиана: «Своих провинившихся рабов и служителей он приказывал сечь в своем присутствии, по словам многих, ради соблюдения строгости, по словам других, из жестокости. Свою служанку, которая вступила в любовную связь со своим сотоварищем – рабом, он наказал смертью. Многих из своих собственных рабов он за провинности передавал в общие суды, чтобы с ними поступили по закону» (Flav. Vopisc. Siracus. Div. Avr. XLIX. 3–5).
   Сам Константин, запретивший клеймить преступников в лицо, так как лицо есть образ Божий, назначил смерть той женщине, которая станет женой своего собственного раба; этот же последний по закону Константина подлежал сожжению, и только Юстиниан отменил его жестокие постановления. Раб не мог отказаться от положения необходимого наследника (см. ниже: heres necessarius). В гражданском процессе он не мог быть стороной и процессуальным представителем; за его правонарушения и преступления отвечал господин, который мог выдать виновника пострадавшему для вынесения наказания (noxae deditio).
   За правонарушение раба отвечал хозяин: «Injuria servi dominium pertingit». Характерно, что вред, нанесенный рабом его хозяину, не порождал у раба обязательства, равно как и у подвластного: «Si filius patri aut servus domino noxam commiserit, nulla actio nascitur. Nulla etiam omnino inter me et eum, qui in potestate mea est, obligatio nasci potest» (Gajus). За кражу, совершенную рабом по приказу господина, отвечал последний: «Ne id quidem Sabinus dubitare se ait, quin dominus furti sit condemnandus, qui servo suo, uti furtum faceret, imperavit» (Gellius). Против того, кто нравственно испортил чужого раба (подговорил к совершению преступления), любой управомоченный мог подать штрафной иск de servo corrupto (in factum, poenalis); сумма штрафа равнялась двойной стоимости раба к моменту совершения преступления. «Qui servo fugae consilium dedit, furti quidem actione non tenetur, sed servi corrupti» (Paulus)[86]. Плутарх (70-й «Римский вопрос») объясняет значение термина furciferi: «Не есть ли это свидетельство старинного попечения о порядке в доме? Хозяин, узнав о какой-либо провинности домашнего раба, приказывал надеть на него раздвоенную палку, какая бывает в повозках, и заставлял с такой колодкой пройти у всех на виду по округе или по общине, чтобы впредь было известно, кому нельзя доверять и кого надо остерегаться. У нас это палка называется, а у римлян – furca, поэтому тот, кто ее надевает, зовется furcifer».
   В уголовном праве рабов преследовали необычайно жестоко: им назначались самые суровые наказания, допустимы были пытки, особенно перед смертной казнью[87]. Даже вольноотпущенника можно было безнаказанно убить, что и сделал
   Юлий Цезарь «за то, что тот обольстил жену римского всадника, хотя на него никто и не жаловался»; «Раба Филемона, своего секретаря, который обещал врагам извести его ядом, он казнил смертью, но без пыток» (Suet. Div. Jul. 48; 74.1). Светоний сообщает о таком случае: «А рабы, которых с коварным умыслом подарил Гальбе вольноотпущенник Нерона, едва не закололи его в узком переходе на пути в баню – его спасло, что они стали ободрять друг друга не упускать случая, их спросили, о каком случае идет речь, и пыткой вынудили признание» (Galb. 10.5). Senatusconsultum Silanianum (10 г. н. э.) предусматривало такую возможность, если в судебном процессе об убийстве их господина они не смогли доказать, что, находясь с ним в то время под одной крышей, они спешили ему на помощь. Как следствие, до начала такого процесса нельзя было открывать завещания, чтобы возможный отпуск рабов на волю не помешал применению мер уголовной ответственности. До начала процесса наследник не имел права принимать наследство под страхом стать недостойным наследником (vide inferiore: heres indignus). Раб, выдававший виновного в убийстве, получал свободу. При Клавдии эти положения сенатского постановления были ужесточены новым SC. При Нероне новое решение сената (SC Pisonianum (≈после 57 г. н. э.)) признало за покупателями рабов, которых должны были пытать ex SC Silanianum, право требовать возврата покупной цены. Плиний Младший рассказывает о трагической участи претория Ларция Македона, которого пытались убить его рабы: «Сам он, с трудом вернувшись к жизни, через несколько дней умер, утешенный местью: за него живого наказали так, как обычно наказывают за умерших»[88].
   Источниками рабства в эпоху империи становится рождение потомства от рабов, хотя известен был и другой принцип: «Ex ancilla et libero poterant liberi nasci» (Gajus). Дети рабыни (partus ancillae) не считались fructus, а относились к causa rei и передавались вместе с ней. В эпоху поздней империи рабы могли получать в качестве пекулия земельный участок с обязанностью регулярно вносить подать; такие рабы назывались servi casati и были quasi coloni. Раб, принадлежавший нескольким лицам на правах сособственности, назывался servus communis. Брошенный своим господином, раб считается все же servus sine domino; в юстиниановом праве он считается уже свободным. Если хозяин раба предоставлял его (и рабочую силу – opera) в пользование другому свободному, то последний получал практически все, что раб сделал своим трудом и с использованием средств нанимателя; остаток доставался господину раба. Беглый раб (servus fugitivus) продолжал оставаться под властью своего господина. Если раба за его деньги перекупал другой господин, то такой раб (servus sui nummis emptus) все-таки мог претендовать на получение свободы.
   В римском обществе частым явлением были судебные процессы о признании лица свободным (или рабом) (liberalis causa, judicium sive controversia de libertate; status quaestio). Такие процессы направлены были либо на установление лица рабом (vindicatio in servitutem), либо на признание его свободным (in libertatem). В эпоху принципата просьба раба или свободного об открытии судебного процесса, если оспаривалось его право на свободу, называлось proclamatio in libertatem. Interdictum de homine exhibendo принуждал лицо, задерживавшее свободного человека как раба, привести его в суд. Поскольку раб не мог быть процессуальной стороной, его интересы в суде защищал adsertor libertatis, часто выступавший в роли истца, но иногда – в более выгодной позиции ответчика (при petitio ex libertate in servitutem), если требовалось признать статус свободы за данным лицом, которое так и жило ранее, либо истца – при vindicatio in libertatem[89]. Lex Petronia (19 г. н. э.) устанавливал, что в процессах о свободе человека равенство голосов судей считается большинством, отданным за свободу.
   Аналогично проходил процесс о признании лица свободным от рождения (vindicatio in ingenuitatem). В этих процессах отчетливо проявилась favor libertatis (благосклонность к свободе), т.е. стремление признать данное лицо свободным и защищать его. Особенно сильно эта благосклонность проявлялась при освобождении раба, особенно же тогда, когда из-за неэффективности его труда это явление стало распространенным. Указанный процесс проходил как legis actio; sacramentum составлял L ассов. «В пользу свободы вопиет всякое право; но всему есть мера» («In favorem libertatis omnia jura clamant; sed est modus in rebus»).
   Раб получал свободу и неполные права римского гражданства в результате освобождения в качестве вознаграждения от государства, по давности и особым юридическим актом освобождения (manumissio): «Manumittere idem est quod extra manum vel potestatem ponere» («Отпускать на волю есть то же самое, что выпускать на волю или из власти»)[90]. «Ei, qui in causa mancipii sunt, quia servorum loco habentur, vindicta, censu, testamento manumissi sui juris fiunt» (Gajus). В чрезвычайных обстоятельствах римляне выкупали рабов у их хозяев: это произошло после трагического поражения при Каннах (216 г. до н. э.) и в 30-х гг. I в. (войны Октавиана с Секстом Помпеем), когда матросами становились «20 000 отпущенных на волю рабов» (Suet. Div. Aug. 3.1). Следствием освобождения было новое положение лиц: servus libern(in)us (вольноотпущенник), dominus patronus. Их отношения регламентирует jus patronatus. «Libertini sunt, qui ex justa servitute manumissi sunt» («Вольноотпущенники – это те, кто отпущен на свободу из законного рабства»).
   Освобождение (manumissio) было выгодно бывшему хозяину раба, поскольку отныне он мог более эффективно использовать труд ныне свободного, но нравственно обязанного вольноотпущенника[91]. В римском праве были выработаны правила и критерии для отпуска рабов на волю; они касались обеих сторон и третьих лиц-участников: «Apud legatum proconsulis nemo manumittere potest, quia non habet jurisdictionem talem» (Marcianus). «Filius familias jussu patris manumittere potest, matris non potest» (Paulus). Впрочем, в условиях неразберихи при смене властей всякого рода проходимцы могли освобождать чужих рабов, не спрашивая чьего бы то ни было разрешения: «...Его спутники, не довольствуясь угощениями, которые повсюду устраивал для них народ, забавлялись тем, что отпускали на волю чужих рабов, а тех, кто вмешивался, били, колотили, нередко ранили, а то и убивали» (Suet. Vitell. 10.2). Когда господин хотел освободить своего раба на волю, то устраивался мнимый процесс о свободе раба. Кто-либо, как это требовалось судопроизводством, являлся в качестве защитника свободы и вчинял иск, против которого господин не возражал, и магистрат объявлял раба свободным. По цивильному праву римское гражданство получали только те бывшие рабы, кто освобождался manumissione vindicta; этот процесс был похож на процедуру in jure cessio[92].
   Раб, выкупленный за свои или за деньги третьих лиц, назывался redemptus suis nummis; он мог претендовать на manumissio, но обязан был уплатить vicesima manumissionum, т.е. 5%-ный налог от стоимости своего выкупа. При manumissio его платил раб, выкупавший себя сам, в иных случаях – его господин. «[Olim] manumissi omnia bona ad patronum pertinebant» (Aulus Gellius). «Lex duodecim tabularum ad hereditatem liberti vocabat patronum, si intestatus mortuus esset libertus, nullo suo herede relicto» (Institutiones Justiniani). Lex Aelia-Sentia (4 г. н. э.) запрещал господину моложе 20 лет отпускать на свободу раба младше 30 лет без весомого основания (иначе такие лица становились latini Juniani), а также запрещал господам отпускать рабов in fraudem creditorum.
   Рабы, подвергнутые за свои преступления позорящим наказаниям, с получением свободы становятся dediticii ex lege Aelia-Sentia. Если был отпущен на волю преступный раб, то он на основании lex Aelia Sentia никоим образом не становился римским гражданином, а лишь peregrinus dediticius, т.е. причислялся к перегринам, не имеющим своего автономного родного города. В юстиниановском праве все эти различия были уничтожены, и всякий либерт становился римским гражданином. Lex Fuvia-Caninia (2 г. до н. э.) ограничил numerus servorum manumissione per testamentum: 3–10 1/2; 10–30 1/3; 30–100 1/4; >100; в любом случае ≤ 100: «Plures, quam centum ex majori numero servorum, [manumittere] non licet» (Paulus). За соблюдением необходимых формальностей следила комиссия из 5 сенаторов и 5 всадников (consilium manumissionis) и из 20 граждан – в провинциях. Lex Visellia (24 г. н. э.) запрещал 3-м поколениям рабов входить в сословие всадников, а тем более в сенаторское, однако императоры обходили этот закон. Вполне очевидно, что эти законы должны были не допустить увеличения численности римских граждан за счет предоставления рабам свободы. Особенно тщательно за этим следил Август: «А для рабов он поставил множество препятствий на пути к свободе и еще больше – на пути к полноправной свободе; он тщательно предусмотрел и количество, и положение, и состояние отпускаемых и особо постановил, чтобы раб, хоть раз побывавший в оковах или под пыткой, уже не мог получить гражданство ни при каком отпущении» (Suet. Div. Aug. 40.4).
   Он же «принимал вольноотпущенников в войска только для охраны Рима от пожаров и волнений при недостатке хлеба, а в остальных случаях – всего два раза: в первый раз для укрепления колоний на иллирийской границе, во второй раз – для защиты берега Рейна. Но и этих он нанимал еще рабами у самых богатых хозяев и хозяек и тотчас отпускал на свободу, однако держал их под отдельным знаменем, не смешивал со свободорожденными и вооружал по-особому» (Idem. 25.2). Вместе с тем Август по окончании войны против своего врага Секста Помпея (сына Помпея Великого) в 36 г. «передал хозяевам почти 30 000 рабов, которые сбежали от своих господ и подняли оружие против государства, для назначения наказания» (RgdA. 25). Expositio servi означало высаживание больного раба на Асклепиев остров на Тибре; хозяева предпочитали не тратиться на лечение таких рабов, и по эдикту императора Клавдия (47 г.) такой раб становился свободным; «если они выздоравливали, то не должны были возвращаться к хозяину, а если хозяин хотел лучше убить их, чем выбросить, то он подлежал обвинению в убийстве» (Suet. Div Claud. 25.2). За сообщение о деликте своего господина раб получал свободу по закону de servis indicibus (37–41 гг.). Lex Junia Norbana (19 г. н. э.) утвердил за вольноотпущенниками jus latinum (affuit testamenti factio). Римское гражданство получали лишь те латины, кто был моложе 30 лет, но имел детей; позже это же стали относить к более старшим лицам. При Траяне тем латинам, что получили это право от императора как подарок, было дозволено пользоваться им в течение всей жизни, но они лишались его после смерти, т.е. не могли обеспечивать своего состояния завещанием.
   При Адриане эти ограничения были отменены. В эпоху Принципата завещатель мог уполномочить наследника или отказополучателя (legatarius) предоставить рабу свободу, а также стать его патроном; такое освобождение называлось manumissio fideicommissaria. Senatusconsultum Vitrasianum (до 138 г. н. э.) провозглашало, что такое отпущение на волю унаследованного раба считается действительным, даже если один из сонаследников является persona infans. Senatusconsultum при Адриане отнесло запрет освобождения рабов in fraudem creditorum на иностранцев.
   Марк Аврелий предписал предоставлять полную свободу вольноотпущеннику, принимавшему на себя наследство и связанные с ним обязательства, которые никто не желает выполнять. Господа, обратившиеся к христианству, отпускали рабов на волю в большом числе. Христианские общины со своей стороны способствовали этому тем более, что на епископов, священников и почетнейших христиан в округе самими законами возлагалось часто содействие выкупу угнетенных рабов.
   При доминате христианская церковь способствовала обретению рабами свободы: господин в присутствии священника и верующих заявлял о своем желании отпустить раба на свободу; такое отпущение называлось manumissio in (sacrosanctis) ecclesiis и признано было уже Константином I.
   Позднее в Византийской империи монастыри служили удобным убежищем для большого числа беглых рабов. Ограниченные правовые последствия имели частные и неформальные отпущения (manumissiones praetoriae): заявление перед свидетелями (manumissio inter amicos), письмо господина рабу (manumissio per epistulam); при доминате – приглашение раба на пир к господскому столу (manumissio per mensum (in convivio)). Освобожденные такими способами рабы пользовались ограниченной свободой, и претор не допускал установления над ними власти их бывших господ «Ut possit habere servus libertatem, talis esse debet, ut praetor sive proconsul ejus libertatem tueatur» (fragmentum Dositheanum); после смерти таких вольноотпущенников их пекулий доставался бывшим хозяевам.
   При Юстиниане эти различия были уничтожены, и всякая манумиссия наделяла вольноотпущенника правами римского гражданства. Для освобождения servi communis нужно было согласие всех сособственников. Рабыни составляли наибольшую часть проституток. Хозяин в любое время мог злоупотреблять любой из своих невольниц, и римские законы не считали такие сношения женатых мужчин с ними прелюбодеяниями, ибо рабыня считалась вещью до того ничтожной, что законная жена не имела оснований на нее обижаться (Aul. Gell. IV. 3). Элий Вер, усыновленный Адрианом, «жене, жаловавшейся на его увлечения на стороне, он, говорят, ответил так: “Позволь мне удовлетворять свою страсть с другими женщинами; слово „жена“ служит обозначением достоинства, а не предмета наслаждения”» (Ael. Spart. Vita Ael. V. 11).
   Всякий римлянин мог беспрепятственно держать у себя на дому целый гарем из невольниц или посещать lupanarium (публичный дом). Богачи часто продавали рабынь содержателям этих заведений, которые запасались товаром еще от купцов или морских разбойников. Рабыня, проданная под условием, что ее не будут заставлять заниматься проституцией, становилась вольноотпущенницей продавца, если новый хозяин заставлял ее prostitueri. Ряд мер был направлен также на подавление гладиаторских игр и проституции. Несколько законов Льва, Феодосия и Юстиниана запретили отдавать рабынь силой на сцену, держать в частных домах как флейтисток, подвергать рабынь проституции. Вскоре стало ясно, что законы, направленные против проституции, оставались мертвой буквой. Адриан «запретил продавать без объяснения причин раба или служанку своднику или содержателю гладиаторской школы» (Ael. Spart. Vita Hadr. XVIII. 8). Гелиогабал «часто выкупал блудниц у всяких сводников и отпускал их на свободу» (Ael. Lampr. Ant. Geliog. XXV. 5).
   Освобожденные на волю лица имели различный статус – libern(in)us. Либертинами были лица, рожденные рабами, которые после освобождения жили как свободные, но с ограниченной правоспособностью: они не имели jus honorum et suffragii plenae. Авл Гелий писал, что некогда вольноотпущенники предназначали все имуществу патрону. В эпоху ранней империи наиболее удачливые из них получили возможность достичь более завидного положения в обществе с помощью jus anuli aurei (права ношения золотого кольца). Lex Terentia de libertinorum liberis (189 г. до н. э.) присвоил сыновьям вольноотпущенников, а затем и им самим полноправное римское гражданство. Lex Manilia de libertinorum suffragiis (67 г. до н. э.) предоставил вольноотпущенникам право голосования в трибах их патронов, правда, сенат отменил этот закон через 3 дня. Lex Visellia (24 г. н. э.) устанавливал уголовную ответственность для вольноотпущенников, которые выдавали себя за урожденных свободных (ingenui). Императоры могли предоставить некоторым особо отличившимся вольноотпущенникам свободное происхождение (natalium restitutio); это прекращало их jus patronatus и делало их полноправными римскими гражданами. «Вольноотпущенников он принимал в войска только для охраны Рима от пожаров или от наводнений при недостатке хлеба, а в остальных случаях – всего 2 раза: в 1-й раз для укрепления колоний на иллирийской границе. Во 2-й раз для защиты берега Рейна» (Suet. Div. Aug. 25.2). Вителлий «в первый же день своего правления за ужином пожаловал ему (либерту Азиатику – М.М.) золотые перстни, хотя еще утром все его об этом просили, а он возмущался мыслью о таком оскорблении всаднического сословия» (Suet. Vitell. 12). Клавдий «вначале обещал выбирать в сенат только тех, чьи предки до 5 колена были римскими гражданами; однажды он предоставил сенаторское достоинство даже сыну вольноотпущенницы, – правда, с тем условием, чтобы прежде он был усыновлен римским всадником» (Suet. Div. Claud. 24). Он же «лишал имущества вольноотпущенников, выдававших себя за римских всадников, а тех, на кого патроны жаловались за неблагодарность, возвращал в рабство, заступникам же их заявил, чтобы они после этого уже не подавали ему жалоб на собственных вольноотпущенников» (Ibid. 25)[93]. Александр Север «никогда не вводил вольноотпущенников в сословие всадников, утверждая, что сословие всадников – это питомник сенаторов» (Ael. Lampr. Alex. Sever. XIX. 4). Этот же автор пишет: «Рабы у него всегда ходили в рабской одежде, вольноотпущенники – в одежде свободорожденных» (Idem. XXIII. 3).
   Юлий Павел признавался, что раба от свободного легко не отличали: «Difficile denosci potest liber homo a servo». Libertus был рабом, отпущенным на свободу. По отношению к своему бывшему господину он занимал положение клиента, а тот – патрона. Их взаимоотношения определял jus patronatus (vide inferiore). При отпущении на свободу бывший хозяин мог возложить на раба различного рода обязанности, и такие действия назывались onerare libertatem. За нарушение этих обязанностей либерту грозило revocatio in servitutem propter ingratitudinem. Патрон не имел права включать в них бесчестные услуги, в противном случае вольноотпущенника защищало exceptio libertatis onerandae causa[94].
   Interdictum de liberto exhibendo предписывал тому, кто удерживал чужого вольноотпущенника, привести его в суд. Против вольноотпущенника, вызвавшего, несмотря на запрет преторского эдикта, своего патрона в суд, подавался actio adversus libertum qui patronum in jus vocavit. В древности в семействе римлян существовал забытый позже обычай, который был возрожден в 1-й половине I в. н. э., о чем пишет Светоний: «Все вольноотпущенники и рабы дважды в день собирались перед ним и утром здоровались, а вечером прощались с хозяином поодиночке» (Suet. Galb. 4.4). Светоний сообщает о «милости» Гая Калигулы: «Он дал в награду 800 000 сестерциев одной вольноотпущеннице, которая под самыми жестокими пытками не выдала преступления своего патрона» (Gajus Cal. 16.4). При Антонинах запрещено было отнимать слишком много времени у них, а также давать работы, не сообразные с силами, возрастом и полом. Отпущенный на свободу по завещанию бывший раб назывался libertus orcinus. «Invitam libertam uxorem ducere patronus potest» (Marcianus). В завещательных распоряжениях было в ходу условное отпущение, в силу которого раб получал свободу лишь по исполнении обязательств, возложенных на него завещателем. Такой условно отпущенный раб до тех пор, пока не наступала его свобода, назывался statuliber. Это положение пользовалось некоторым покровительством. Родственные отношения между рабами после их освобождения назывались cognatio servilis. При определении родства вольноотпущенников в брачном, наследственном и процессуальном праве принимается в расчет родство, которое образовалось во время рабского состояния: брак между такими близкими родственниками запрещался, между ними устанавливалось право наследования; без разрешения претора нисходящим запрещалось призывать к суду восходящих.
   Таким образом, «положение рабов во многих отношениях регулировалось правовыми нормами. Так, возникновение и окончание рабского состояния подлежало действию правовых норм; с разрешения господина рабы могли самостоятельно вести хозяйство и даже имели своих рабов; они отпускались господином на оброк и с дозволения его могли заключать торговые сделки и даже писать завещания; они могли скопить богатство и выкупить себя на волю. Самое подчинение господину налагало на рабов правовую обязанность повиновения, но не лишало их совсем правоспособности; правда, правовое состояние раба состояло иногда почти целиком из обязанностей и запретностей, но был и элемент полномочий, который с течением времени все расширялся и упрочивался. Раб не был полноправным, свободным и равным гражданином, он находился в особой зависимости от господина, но это не лишало его всякой правоспособности. Он оставался субъектом права, потому что правовые нормы и императивы устанавливали для него обязанности, запретности и полномочия... Правосознание раба характеризуется именно тем, что он покоряется, не признавая и не уважая. Власть, связующая его, есть внешняя власть, исходящая от другого, чуждая ему; она требует от него покорности, а не признания, подчинения, а не уважения»[95].
   Особое положение в римском обществе и праве занимали колоны (colonus colere – «обрабатывать», «возделывать»). Колоны как свободные арендаторы земли стали активно использоваться латифундистами с I в. н. э., когда труд рабов становился все менее рентабельным и эффективным из-за низкого уровня производительности и незаинтересованности таких подневольных работников в результатах своего труда. Колонат (позднелат. colonatus) – форма производственных отношений между крупным земельным собственником и непосредственным производителем – колоном, получившая широкое распространение в Римской империи. При системе колоната крупная земельная собственность дробилась на парцеллы – небольшие земельные участки, сдаваемые в аренду колонам, которые постепенно прикреплялись к земле. Распространение колоната было вызвано кризисом рабовладельческого хозяйства.
   На становление и развитие колоната повлияли также восточные правовые традиции и институты (emphytheusis). Lex Manciana (≈75 г. н. э.) обязывал колонов, помимо выплаты денежных и натуральных податей, работать 6 дней в году на владельца поместья[96]. Со II в. в связи с сокращением притока рабов и роста цен на них, а также для освоения новых земель в провинциях римские землевладельцы стали все чаще использовать труд колонов. С собственником земли колон заключал договор аренды, и первоначально его условия были выгодны обеим сторонам, а также государству, получавшему повышенные налоги. Постепенно устанавливались источники колоната: рождение от родителей, один из которых был колоном; добровольное согласие обедневшего крестьянина стать колоном; раздача военнопленных крупным землевладельцам; обработка чужой земли более 30 лет. С ухудшением экономического состояния Римской державы (ростом и милитаризацией бюрократического аппарата) в III в. возрастало и давление на колонов: их задолженность арендодателям росла по мере роста арендной платы (из-за роста налогов в целом). Следствием этого были восстания колонов и рабов, их бегство с обрабатывавшихся участков. Для обеспечения землевладельцев рабочими руками государство принимает крутые меры по закреплению колонов за их землей. Прикрепление к земле принизило личность колона и поставило его в зависимость от помещика; уже в решениях юристов III в. н. э. эта сторона колоната нашла себе некоторое юридическое выражение.
   Император Константин I своими конституциями завершил формирование колоната как социально-экономического института. Колоны по-прежнему считались свободными de jure, могли заключать брак, владеть своим имуществом с правом его передачи по наследству, однако под страхом обращения в рабов не имели права покидать землю, где работали. К ней они прикреплялись навечно и потомственно (coloni adscripticii, glebae adscripti, servi terrae). После проведения всеобщей переписи населения в 290 г. на каждого жителя империи была возложена обязанность уплаты налога. Сonstitutio Constantini 333 г. «О беглых колонах» предписывала возврат беглых колонов в имения, к которым они были приписаны. В наказание за бегство они заковывались в цепи, как рабы. Лица, принимавшие и укрывавшие беглых колонов, обязаны были платить налоги, взимавшиеся с них. Земля и колоны на ней продавались и покупались вместе. Землевладельцы, однако, не имели права повышать арендную плату.
   Переставал считаться колоном тот, кто с согласия землевладельца становился солдатом, декурионом, а также монахом, священником и епископом[97]. В эпоху поздней империи, когда рабский труд окончательно изжил себя, колоны стали основными производителями на селе, а по условиям труда и степени эксплуатации они естественным образом стали предшественниками крепостных крестьян эпохи Средневековья. По своему личному положению это люди полусвободные; ими нельзя располагать, как рабами, но и они не могут располагать собой, как свободные люди. Колон прикреплен к своей земле навсегда со всем потомством и входит как бы частью или органом в высшее живое неделимое – в хозяйство земельного участка; самим господам запрещается переводить колонов с одного участка на другой, если при этом уменьшается аграрное и непосредственно фискальное значение первого участка. Помещикам были поручены сбор податей с колонов и наблюдение за тем, чтобы отбывались натуральные повинности, а также известная дисциплинарная власть. Впрочем, личное и имущественное положение не всех колонов было одинаково.

6. Дееспособность лиц: опека и попечительство

   Дееспособность в римском праве зависела от возраста лица, а также от его телесного состояния и душевного здоровья. В римском обществе негласно утвердились две шкалы определения возраста: по физической зрелости, достаточной для дееспособности, и по степени соответствия представлениям о мужественности. Последняя включала в себя такие временные границы: до 15 лет (ante XV annorum) pueritia (мальчишество), 15-30 лет – adulescentia (юность), 30-45 лет – juventus (молодость), 45-60 лет – seniores (пожилой человек), ab LX annorum – senectus (старчество). Сама по себе старость не делала ничтожным дарение, завещание или сделку – таково было мнение юристов Рима о влиянии возраста на дееспособность человека («Sola, ac per se, senectus donationem, testamentum aut transactionem non vitiat»).
   Другая шкала возраста указывала на степень дееспособности лиц. Дети обоего пола [ab natu ad VII annorum] назывались infantes (неговорящими), не знающими нужных слов для совершения юридически значимых действий, поскольку не осознавали их значимости и последствий: «Infans et qui infantiae proximus est, non multum a furioso distant, quia hujus aetatis puppili nullum intellectum habent» (Institutiones Justiniani). В этом возрасте дети совершенно недееспособны, не могут приобретать, обязываться, не отвечают за противоправные действия. По достижении 10 лет они становятся impuberes infantia majores. В этом возрасте они, если уже стали personae sui juris, могли сами заключать сделки inter vivos только для приобретения, а в остальных случаях – только при содействии опекуна; их самостоятельные двусторонние сделки обязывали только другую сторону.
   Среди impuberes infantia majores различались pubertati proximi и infantiae proximi, без указания определенных предельных границ. Это различие получало значение в том случае, если малолетний совершил деликт и требовалось определить, действовал ли он сознательно или нет. Если же эти лица были alieni juris, то могли только приобретать в пользу обладателя власти, но никак не обязываться. Изначально они отвечали за все частные правонарушения (delicta); такая же ответственность установлена была и для impuberes pubertati proximi (10–12 лет): считалось, что они понимают неправомерность своих деяний и должны отвечать за них: «Malitia supplet aetatem» («Злой умысел возмещает недостаток возраста»). Квинтиллиан в «Наставлениях для оратора» (I. 3) писал: «Наказывать детей телесно (...) низко и свойственно только рабам. (...) Ребенок, которого не исправляют выговоры, привыкнет к побоям и будет переносить их с рабским упрямством». «Impubes omnibus officiis civilibus debet abstinere» (Ulpianus).
   Молодые люди следующей возрастной ступени от 14 до 25 лет (ab XIV (pueri; ab XII puelae) ad XXV annorum (puberes minores quam XXV annis natu; adulescentes, juvenes)) были, в принципе, полностью дееспособны. «Puberem Sabinus et Cassius eum esse putant, qui habitu corporis pubertatem ostendit, id est eum, qui generare potest» (Gajus). Наличие половой зрелости (pubertas) было основанием считать таковых персон дееспособными. У юношей ее признаком было появление первых усов (pubes), у девочек – facultas penim (membrum virilem) accipere viripotens virgo matura. Молодые люди в этом возрасте могли заключать брак: «Sponsalia tam inter puberes, quam inter impuberes contrahi possunt» (Paulus). Малолетство прекращалось у юношей в тот момент, когда по приговору семейного совета они снимали детское одеяние и надевали на себя мужскую тогу (toga virilis). Этот торжественный момент жизни происходил обычно на пятнадцатом году их жизни. Признаком совершеннолетия признавалось наступление половой зрелости, что в древности могло считаться также свидетельством способности юноши к военной службе, и только в императорское время установилось точное мерило совершеннолетия – 14-летний возраст.
   По мнению прокулианцев, малолетство мужчин прекращалось с наступлением четырнадцатилетнего возраста, сабинианцы же продолжали стоять за индивидуальное освидетельствование, потом сложилось третье мнение, которое соединяло оба условия вместе. Юстиниан остановился на том, что принял мнение прокулианцев. Напротив, относительно женщин, по свидетельству юристов, никогда не сомневались в том, что их совершеннолетие наступает с двенадцатилетнего возраста. Вероятно, этот точный предел установился также не сразу; но, во всяком случае, в древнейшее время вопрос о совершеннолетии женщин, если дело касалось опеки, не представлял особого практического интереса, так как они состояли тогда под вечной опекой.
   Впоследствии, однако, на основании lex Plaetoria для подтверждения полной дееспособности стали требовать достижения 25-летнего возраста. Отсюда произошло деление puberes на puberes minores XXV annis и pubores majores XXV annis. Относительно юридического положения puberes minores не были выработаны, однако, однообразные правила. Девушка-сирота оставалась под опекой до тех пор, пока, выйдя замуж, не попадала под власть мужа. «Meliorem condicionem suam facere potest minor, deteriorem nequaquam» («Несовершеннолетний может улучшать свое положение, но никак не ухудшать его»). «Minor ante tempus agere non potest in casu proprietatis, nec etiam convenire» («Несовершеннолетний недееспособен по делам о праве собственности и не может даже вступить в договор»). «Minor non tenetur respondere durante minori aetati» («Несовершеннолетний не считается ответственным в течение всего этого времени»). Против лиц, обманывавших (circumscriptio adulescentis) несовершеннолетнего, претор применял несколько способов защиты. Во-первых, пострадавший мог подать публично-правовой (популярный) иск о денежном штрафе (judicium publicum rei privatae legis Plaetoriae). Этот же закон был правовым основанием для подачи частноправового иска об отмене порочной сделки. Выигрыш по этим искам инфамировал мошенника. Несовершеннолетний мог отразить любой иск о своих обязательствах по отношению к взрослым с помощью exceptio legis Plaetoriae. Однако такая надежная система защиты прав этих лиц привела к другой крайности: молодые люди, чьи сделки становились оспоримыми, практически лишились кредита и всякой возможности заключать их. Выходом стал институт попечительства над ними – cura minorum.
   На дееспособность влияли также телесные недостатки и душевные болезни. Слепые (caeci), немые (muti) и глухие (surdi) были ограниченно дееспособны: «Surdus et mutus, si non in totum non audiant aut non loquantur, ab honoribus civilibus, non etiam a muneribus excusantur» (Paulus); Qui manus amisit, testamentum facere potest, quamvis scribere non potest» (Paulus). Они не могли быть судьями, когниторами, не могли заключать стипуляцию. Среди душевнобольных различались умалишенные (furiosi, dementes) и слабоумные, идиоты (mente capti, fatui). Такие лица были лишены всякой дееспособности. Наличие душевной болезни было препятствием для совершения юридически значимых действий. Delirium было состоянием, при котором лицо не осознавало окружающего мира или представляло его себе нереально. В частности, безумные (dementes) были недееспособны ipso facto, не отвечали за противоправные деяния, пока были невменяемыми (душевнобольными – «dum fuit non compos mentis»).
   Если их душевная болезнь хотя бы на время проходила, то в промежутках просветления их правовая дееспособность восстанавливалась и наступала ответственность за delicta et crimina; в это время они могли составлять завещания: «Furiosus tempore intermissi furoris testamentum facere potest». Безумие не позволяло вступать в брак, так как для этого требовалось согласие, но не отменяло законного брака, заключенный ранее: «Furor contrahi matrimonium non sinit, quia consensu opus est, sed recte contractum non impedit». «Si furiosus est, agnatorum gentiliumque in eo in pecuniaque ejus potestas esto» (Lex XII tabularum secundum Ciceronem).
   Расточители (prodigi) уже по цивильному праву подвергались ограничениям дееспособности. Над их bona paterna avitaque, т.е. имуществом, доставшимся по наследству от отца или деда, учреждалось попечительство – cura. Расточители (prodigi) проматывали свое имущество до тех пор, пока претор не лишал их jus commercii (interdictio bonorum): «Prodigus interdicitur bonorum suorum administratio» (Gajus). Расточитель лишался права отчуждать принадлежащие ему объекты и права выдавать обязательства на свое имя, право же вступать в выгодные для него сделки, например принимать дарения и отказы, не отнималось у него. В таком виде постановления о расточителях перешли в основном и в современное право. В то же время расточитель, переставший быть таковым, участвовал в завещательном процессе: «Prodigus, recepta vitae sanitate ad bonos mores reversus, et testamentum facere potest et ad testamentum sollemnia adhiberi potest» (Paulus). Сенека в одном из писем к Луцилию (120.8) так характеризовал расточителя: «…Он прикидывается щедрым, хотя между умеющим одарять и не умеющим беречь – разница огромная». Лишенные способности мыслить (слабоумные, идиоты) в правовом отношении приравнивались к безумным (furiosi); считалось, что они не знают моментов просветления. Тот признается невменяемым, кто делает ошибки в собственном имени: «Fatuus praesumitur, qui in proprio nomine erat». Телесная болезнь иногда имела юридическое значение. Различали болезнь в узком смысле – morbus, в особенности острую болезнь (morbus sonticus), и далее постоянные недостатки, vitia corporis, как то: глухоту, немоту, неспособность к половому сожительству (facultas coeundi ad infinitum) и т.д. Юридическое значение этих моментов различалось. Например, немые и глухие не могли заключать словесных договоров, скопцы не могли вступать в брак и усыновлять других лиц и т.д. Из всего этого ясно, что дееспособность есть особый вид правоспособности, и поэтому всегда бывает так, что тот, кто имеет дееспособность, имеет тем самым и правоспособность; понятно также, что полная правоспособность включает в себя и дееспособность[98].
   В зависимости от причин и степени отсутствия дееспособности в римском обществе и праве устанавливались различные формы контроля за действиями таких лиц. Такими формами были опека (tutela) и попечительство (cura). Опека (tutela – «охрана») устанавливалась над самостоятельными лицами (personae sui juris) с ограниченной дееспособностью; следствием этого было то, что они не могли сами вести свои дела: «Опекуны назначаются как мужчинам, так и женщинам: но мужчинам, хотя и неполовозрелым, по крайней мере, вследствие неустойчивости возраста, женщинам же, как неполовозрелым, так и взрослым, как из-за слабости пола (propter sexus infirmitatem), так и из-за незнания общественных дел (propter forensium rerum ignorantiam)» (Ulpianus). Известно такое определение сущности опеки, взятое Павлом у Лабеона: «Опека есть признанная и дозволенная цивильным правом власть над свободным для его защиты, поскольку тот по своему возрасту не способен сам защищать себя» («Tutela est vis ac potestas in capite libero ad tuendum eum, qui propter aetatem sua sponte se defendere nequit, jure civili data ac permissa»). Опека в ее древнейшем виде была семейно-родовым учреждением; действия опекуна могли контролироваться его сородичами, но их не касалась государственная власть. Государству приходилось только признать ее неприкосновенность. Поэтому с юридической точки зрения древнейшее положение опекуна есть положение властителя. Его власть характеризуется как vis ас potestas – формула, которая сохранилась еще в определении опеки поздними юристами. В глубокой древности tutela была властным отношением; опекуну (tutor) эта власть давалась ради охраны интересов опекаемого (pupillus) и его семьи. В зависимости от объекта в римском праве различали опеку над несовершеннолетними (tutela impuberum) и женщинами (tutela mulierum). Первая разновидность прошла сложный путь развития со времен архаического до постклассического права. В эпоху Республики преобладала идея защиты несовершеннолетнего, которая постепенно превратилась в обязанность, в эпоху поздней империи она стала уже бременем (munus); при этом действовал принцип: «Tutor incertus dari non potest» (Paulus). Девушка-сирота оставалась под опекой до тех пор, пока, выйдя замуж, не попадала под власть мужа. Древнейшей разновидностью опеки была tutela legitima: lex XII tabularum обязывал ближайших агнатов стать такими опекунами: «Quibus testamento quidem tutor datus non sit, iis ex lege XII tabularum agnati sunt tutores, qui vocantur legitimi» (Gajus). Если их не было, то опекунами становились gentiles, которые отпали еще в классическую эпоху.
   При Юстиниане стали призываться мужские когнаты. Законным опекуном для либерта был его патрон. Призванное лицо становилось опекуном ipso jure без дополнительного назначения, но и без права отказа от этой обязанности – jus abdicandi (до конца II в.); только в постклассическом праве у них появилась возможность уклониться от нее по серьезным основаниям (excusatio a tutela). Вначале она допускалась только при опеке по официальному поручению. Основаниями для отказа были старость (senectas), болезнь (morbus latus), военная (militia) или общественная (rei publicae causa) служба, многодетность, наличие другой опеки. Магистрат не допускал до опеки должника или кредитора опекаемого, расточителя, глухого, немого, слепого: «Mutus tutor dari non potest, quoniam auctoritatem praebere non potest. Surdus tutor dari non potest, quia non tantum loqui, sed audire tutor debet». Не могли быть опекунами несовершеннолетние, солдаты, монахи, епископы. Сенатусконсульты установили, что опекуны глухие, немые и сумасшедшие подлежат устранению и заменяются опекунами по назначению. По своей собственной инициативе юристы указывали не допускать к опекунству таких лиц, если они были указаны в завещаниях. Впрочем, завещательное назначение опекуном лица сумасшедшего юрист Павел соглашался понимать как назначение условное: назначенное лицо становилось опекуном, если выздоравливало. Несовершеннолетний не может быть опекуном такого же лица, ибо тот, кто не понимает, как управлять собой, считается неспособным хорошо управлять другими. Более поздней была опека по завещанию (tutela testamentaria), известная также по Законам XII таблиц. Назначение опекунов завещаниями рано или поздно подорвало авторитет агнатов. Юлий Павел оставил нам следующее интересное свидетельство: «…Мы можем назначать в своем завещании опекуном кого угодно, хотя бы претора или консула, ибо так постановляет Закон XII таблиц». Завещатель назначал опекуна по имени (nominatim) в самом завещании; если после его смерти его несовершеннолетний наследник становился лицом самостоятельным, то к завещанию присоединялось дополнение: «Permissum est parentibus liberis, quos in potestate sua habent, testamento tutures dare» (Gajus). Такой опекун (tutor dativus) вступал в свои обязанности ipso jure после вступления наследника в свои права; в некоторых спорных случаях его полномочия подтверждал магистрат. Данная опека считалась почетной функцией, и опекун мог от нее отказаться (abdicatio tutelae), но со времен Клавдия – при наличии серьезных оснований. В завещании Юлия Цезаря «многие убийцы были им названы в числе опекунов его сына, буде таковой родится» (Suet. Div. Jul. 83.2). Lex Atilia de tutore dando (≈200 г. до н. э.) поручал претору назначить опекуна по предложению любого лица, если у опекаемого не было tutor legitimus sive testamentarius; опекун назначался для tutela impuberum atque mulierum. Tutor Atilianus впоследствии назначался консулом (начиная с правления Клавдия: «он постановил, чтобы опекуны сиротам назначались вне очереди консулами»)[99], с Марка Аврелия – praetor tutelarius, в провинциях – наместниками. «Si forte praeses provinciae manumiserit vel tutorem dederit, priusquam cognoverit successorem advenisse, erunt haec rata» (Celsus). Lex Julia et Titia (≈100 г. до н. э.) распространил действие Атилиева закона на провинции, и такой опекун назывался tutor Titianus. Tutor Atilianus мог быть принужден к принятию на себя опекунских обязанностей, однако он мог оправдаться (excusatio). Атилиев закон никоим образом не закрывал назначенным опекунам возможности отказываться от принятия назначения, источники указывают на это как на одну из причин отмены этого закона. После того tutor dativus при своем отказе должен был представить на свое место другого кандидата, более подходящего (potioris nominatio).
   По словам Ульпиана, пока не исчезла надежда иметь опекуна по завещанию, до тех пор опекун по закону устраняется. Законной опеке не доверяли, и когда не могли заменить ее завещательной опекой, то давали опекуна по назначению. По аналогии с последним из вышеприведенных случаев опекун назначался претором и тогда, когда в плену находился законный опекун. До времен классического права опекуном мог быть только мужчина, в том числе и filius familias; женщины (мать и бабушка как tutrix) смогли стать опекуншами позже. Император Север возложил на мать малолетнего обязанность заботиться о назначении опекуна, когда такового не было. Она рисковала лишиться следующей ей доли в наследстве после своего сына, если при жизни его вовсе не просила об опекуне для него или исполнила это небрежно, лишь бы избавиться от своей обязанности, например предложила в опекуны неблагонадежное лицо или такое, которое имело право уклониться от принятия должности. Распространительное толкование этого постановления юристами во многом расширило обязанности матери. В 357 г. император Констанций возложил те же обязанности на деда и бабку, а в 439 г. Феодосий II – на всех наследников малолетнего. В 479 г. те же обязанности матери были установлены императором Зеноном относительно детей, рожденных в конкубинате. Подобные же обязанности лежали также на вольноотпущенных, с которых взыскивалось строго, если они не заботились о назначении опекуна к малолетним детям своего умершего патрона. Установление таких обязанностей было очевидной необходимостью, поскольку магистрат не обладал правом назначения опекунов по своей собственной инициативе. Над одним лицом могла быть установлена опека нескольких лиц (contutela). Властные полномочия могли принадлежать им совместно и нераздельно, но могли быть и распределены (contutores (tutela divisa)), и один из них, будучи ведущим (tutor gerens), был под контролем остальных, помогавших ему. Павел же утверждал, что «habentibus tutores tutor dari non potest».
   Совокупность обязанностей опекуна по надлежащему управлению делами подопечного называлась officium tutoris. Юридические сделки совершались и процессы велись им от своего собственного имени. Агнаты и патрон выступали опекунами малолетнего не ради каких-либо гуманных целей; в качестве его возможных наследников они были озабочены тем, чтобы имущество малолетнего не было расхищено из-за его неопытности и бессилия. В более поздних юридических определениях опеки сохранилось ясное воспоминание об этой древнейшей ее черте. Среди обязанностей опекуна его властные полномочия над личностью опекаемого постепенно отходили на второстепенные позиции: опекун обеспечивал воспитание и содержание подопечного, для чего он мог купить грека-раба, платя ему за обучение: «Tutor non rebus dumtaxat, sed et moribus pupilli praeponitur». На первое место выходили его властно-распорядительные полномочия по управлению имуществом опекаемого. Приступая к исполнению своих обязанностей, опекун предоставлял ему обеспечение (satisdatio rem pupilli salvam fore), обязан был сделать опись его имущества (inventarium) и обеспечить его сохранность: «Tutores, testamento dati, satisdare non coguntur, quia fides eorum et diligentia ab ipso testatore probata est» (Paulus).
   В правление Константина введена была генеральная ипотека подопечного на все имущество опекуна (hypotheca omnium bonorum). В случае необоснованного колебания (tutor cessans) опекун отвечал за вред, причиненный такими действиями. По отношению к вещам опекаемого он выступал в роли собственника (domini loco): приобретал за него права собственности и владения (для приобретения иных прав использовались рабы опекаемого). Опекун также выступал в интересах опекаемого в судебных процессах, принимал на себя обязательства; начиная с правления Юлиана (355–363 гг.) подопечный становится объектом и субъектом исков из-за их невыполнения (actiones utiles). Ответчик мог возразить опекуну с помощью exceptio curatoria, которая отрицала процессуальные полномочия последнего. Опекун управлял имуществом опекаемого лица, действуя bona fide. Он мог отчуждать ненужные и подверженные порче вещи; oratio Severi (195 г. н. э.) запретила опекуну отчуждение и залог сельских или пригородных земельных участков подопечного (praedia rustica vel suburbana); то же относилось и к ценным движимым вещам (res mobiles); «Tutor rem pupilli emere non potest» (Paulus); исключение допускалось лишь в случае особых уважительных причин и не иначе как с разрешения начальства.
   Константин распространил то же правило на городские участки и ценные движимости, Юстиниан – на доходы с опекаемого имущества. Опекун не должен был извлекать выгоды из своего опекунства: «Lucrum facere ex pupilli tutela tutor non debet». Принятие на себя обязательств и отчуждение имущества, совершаемые опекаемым, получали правовую силу только в присутствии и при подтверждении опекуна (auctoritas tutoris), иначе опекаемый будет отвечать, secundum rescriptum Antonini Pii, за неправомерное обогащение. Если несовершеннолетний клятвенно (jusjurandum minoris) подтверждал обязательство, взятое им на себя без участия опекуна, он не мог добиться restitutio in integrum. Опекун мог улучшить, но не ухудшить имение наследника, находящегося у него под опекой: «Custos statum haeredis in custodia existentis meliorem, non deteriorem, facere potest».
   Папиниан отмечал, что прокуратор отвечает по иску из договора поручения, а не кражи, если он не отнимает тайно порученные вещи, а не возвращает переданные. Из отношений обоих лиц возникали претензии, защищаемые actio rationibus distrahendis (о разделе счетов) (in jus, poenalis, in duplum, sine transmissione in hereditate) et actio tutelae. Подавать первый иск мог бывший опекаемый по окончании срока опеки, если опекун растрачивал в свое время часть его имущества. К судебной ответственности он призывался особым иском преторского происхождения (actio tutelae) и «давал отчет во всем, что сделал, когда не должен был делать, и во всем, чего не сделал, отвечая при этом за злой умысел, неосторожность и за ту степень нерачительности, которую он не допустил бы в своих собственных делах». В практике этого иска был выработан ряд правил о том, как опекун должен действовать в различных случаях, как он должен управлять делами малолетнего, вести его процессы, содержать его и воспитывать.
   Второй иск (in jus, in personam, bonae fidei, famosa) бывший подопечный предъявлял своему опекуну с требованием возмещения умышленно причиненного ущерба, позже – того же, совершенного из-за небрежности. Со времен Клавдия против бездеятельного опекуна можно было подать actio tutela utilis; объектом такого иска со времен Марка Аврелия стал и tutor cessans. Этот император «первый назначил претора по опекунским делам, чтобы установить больший порядок в назначении опекунов, тогда как раньше для назначения опекунов обращались к консулу» (Jul. Capit. Vita Marci Ant. X. 11). При Юстиниане стали различаться actio tutelae directa, с помощью которого опекун привлекался лишь за diligentia quam in suis, а также actio tutelae contraria, подачей которого бывший опекун взыскивал затраты, понесенные им в интересах подопечного; стороны были участниками в judicium curationis. Со времен Траяна против муниципального магистрата бывший подопечный мог подать actio subsidiaria, если такой чиновник подобрал в свое время неплатежеспособного опекуна, с которого потом нельзя было взыскать нужную сумму. По Законам XII таблиц было известно также смещение опекуна, который своими действиями или личными качествами возбуждал сомнение в своей благонадежности (remotio suspecti tutoris). В точности неизвестно, как именно происходило смещение опекуна в древности; во всяком случае, довольно рано оно перешло в ведение магистрата. Об этом можно сделать вывод из того, что полномочие на смещение опекунов подразумевалось в числе обыкновенных полномочий юрисдикции. Магистрат смещал опекуна, если ему предъявлялось основательное требование об этом (accusatio suspecti). Против опекуна, который умышленно и бесчестно нанес ущерб подопечному, по заявлению любого лица могло начаться публичное уголовное разбирательство (accusatio sive postulatio suspecti tutoris). Если доказывалась его вина в когниционном производстве, то магистрат объявлял его недостойным доверия (tutor suspectus) и отстранял от опеки. Такой бывший опекун становился infamis. В постклассическом праве в этом процессе разбирались и обвинения против попечителей. Право предъявить таковое принадлежало каждому римскому гражданину, т.е. accusatio suspecti относилось к actiones populares – достаточно верный признак того, что смещение неблагонадежных опекунов перешло к судебным органам по наследству от семейно-родовой власти. Само понятие неблагонадежности менялось.
   Во время издания XII таблиц неблагонадежностью могли считать наиболее резкие злоупотребления, в особенности когда речь шла о смещении опекуна-агната или опекуна-патрона, которые по сравнению с опекунами по завещанию имели основание считаться наиболее неприкосновенными. Ульпиан замечает, что судебной проверке подлежит благонадежность всех опекунов, как назначенных завещанием, так равно агнатов и патронов, и из этого его замечания можно заключить, что когда-то, до Ульпиана, в данном случае могло существовать сомнение касательно агнатов и особенно патронов, которых вообще «следовало щадить». По окончании опеки опекун мог быть привлечен к судебной ответственности за вещи, похищенные им из имущества опекаемого. Так постановили уже Законы XII таблиц. Право иска принадлежало бывшему опекаемому. До окончания опеки подобный иск был неуместен как потому, что малолетний не был способен вести дело в суде, так и потому, что во время своего существования опека была неприкосновенна для судебного контроля. В источниках этот иск называется actio rationibus distrahendis. Преступление опекуна подходило под понятие воровства (furtum nec manifestum) и влекло за собой то же последствие, как и это последнее, т.е. взыскание с обвиненного двойной цены присвоенного (duplum). Другими словами, названный иск был только одним из случаев иска против вора и, может быть, вначале не отличался от него даже названием; позднее он обособился и получил самостоятельное значение.
   По толкованию позднейших юристов, от которых известно об этом иске, им преследуется не только кража в буквальном смысле этого слова, но и вообще всякое вероломное приобретение вещей из имущества опекаемого. Если опекун обманывал своего подопечного, он должен был быть освобожден от опекунства («Si quis custos fraudem pupillo fecerit, a tutela removendus est»). Светоний рассказывает о жестких мерах Гальбы против опекуна, который извел ядом сироту, чтобы получить после него наследство «Он распял его на кресте; а когда тот стал взывать к законам, заверяя, что он – римский гражданин, то Гальба, словно облегчая ему наказание, велел ради утешения и почести перенести его на другой крест, выше других и беленый» (Galb. 9.1). Относительно неподлинной опеки (tutor falsus) в юстиниановом праве стороны могли предъявить иски: actio protutelae directa (против неподлинного опекуна о возмещении ущерба) и actio protutelae contraria о расходах на вещь, совершенных falso tutore. Для возмещения непосредственных затрат на подопечного опекун мог подать actio negotiorum gestorum utilis. В свою очередь опекаемый мог подать иск quasi suspecti, чтобы добиться от опекуна, допустившего грубую небрежность, возмещения ущерба. Tutela impuberum прекращалась смертью одного из лиц, совершеннолетием подопечного (Gajus: «Masculi, cum puberes esse coлperint, tutela liberantur»), новым браком опекунши, capitis deminutione minima tutoris legitimi. «Tutor in re sua auctor esse non poterat» (Gajus). Срок для представления ходатайства об освобождении от опекунской обязанности (excusatio) начинается с того времени, когда назначенный в опекуны узнает о своем назначении. В более позднем праве установилось еще несколько случаев чрезвычайной (временной) опеки по назначению от государственной власти.
   Так, назначались лица для заведования делами малолетнего (и женщины) на время малолетства самого опекуна в случае отсутствия опекуна или на время, пока у властей производилось дело о назначении опекуна. Так же назначались особые лица в помощь опекуну, когда он нуждался в ней, например вследствие своей старости или болезни, большой отдаленности или рассеянности имений опекаемого или воспоследовавшего увеличения его имущества. Особенно решительно государственная власть могла действовать в этих случаях тогда, когда дело шло о замене опекуна по завещанию; менее решительно могла она относиться к опекунам по закону. В праве Юстиниана опека рассматривалась как quasicontractus (см. ниже).
   В отличие от tutela impuberum такого рода контроль за действиями женщины не прекращался ее совершеннолетием; tutela mulierum de facto имела более ограниченный характер. Гай называет истинные причины установления такой опеки в древности: «Veteres voluerunt feminas, etiamsi perfectae aetatis sint, propter animi levitatem in tutela esse». Назначенный ей законный опекун мог передать свои полномочия другому лицу; tutor testamentarius habebat jus abdicandi (право отказа). В классический период магистрат своей властью назначал женщине опекуна только по ее желанию. Супруга, состоявшая в браке с мужней властью (cum manu), еще во времена ранней Республики могла воспользоваться правом, данным ей по завещанию ее супругом, и выбрать для себя опекуна (optio tutoris), а также в любое время заменить его другим (optio plena) или же избрать его один либо два раза (optio angusta): «Mulieribus permissum est in absentibus tutoris locum alium petere... Licet uxori tutorem optare vel in omnes res vel in unam forte aut duas» (Gajus). Законный опекун над женщиной (tutor legitimus) мог передать свое право постороннему лицу, которое становилось tutor cessicius. Опекун не имел власти над личностью женщины и ее имуществом; его помощь (auctoritas) нужна была только при совершении юридически значимых действий: «Licet uxori tutorem optare vel in omnes res vel in unam forte aut duas» (Gajus).. Если женщина без согласия своего опекуна продавала покупателю rem mancipi, то он приобретал эту вещь по давности владения. Такое приобретение называлось usucapio ex Rutiliana constitutione. Женщина могла прервать его давностное владение, вернув покупную цену. Позже tutela mulierum сохранила ограниченное значение для вольноотпущенниц и эманципированных; прекратилась она к концу классического периода. Опека окончательно потеряла свои первоначальные черты и преобразилась в общественную должность (munus publicum). Такое преобразование предвидел уже юрист Сервий, когда, повторяя старое определение опеки, он видоизменил его многозначительным прибавлением.
   

notes

Примечания

1

   Маковский А.Л. Выпавшее звено. Предисловие к труду И.А. Покровского «Основные проблемы гражданского права». – Петроград: Юридический книжный склад «Право», 1917. С. 15.

2

   Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Общая часть. – М.: Зерцало, 2003. С. 52.

3

   Покровский И.А. История римского права. – М., 1917.

4

   В.И. Даль собрал несколько русских народных пословиц, которые как раз выражали отношение наших предков к праву и закону.

5

   Ильин И.А. Основные задачи правоведения в России // Собрание сочинений в десяти томах Т. 9-10. – М.: «Русская книга», 1996. С. 209-210.

6

   По мнению Исраэля Саванчука, пока Иудея была римской провинцией, оккупационные власти казнили в ней 180 000 человек через распятие: Еврейская культура в вопросах и ответах. – Ростов н/Д, 2000. С. 174.

7

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 221.

8

   Покровский И.А. Лекция. Желательная постановка гражданского права в изучении и преподавании. – Киев, 1986. С. 5.

9

   См. также: Дюрант, Вилл. Цезарь и Христос. Эпилог. С. 719-721.

10

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 37.

11

   Покровский И.А. Лекции по истории римского права. – СПб., 1911.

12

   Теодор Моммзен считал римское уголовное право не только дополняющей частью публичного права, но и неотъемлемой частью права частного. Там же. С. 7.

13

   Гримм. Д.Д. Лекции по догме римского права. – М.: Зерцало, 2003. С. 60.

14

   Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Общая часть. Введение. III. Процесс обособления гражданского и публичного права. А. Историческое отношение между гражданским и публичным правом. С. 62, 109.

15

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 83–85.

16

   Там же. С. 122.

17

   Цицерон так рассуждает об этом: «Не дозволять, чтобы негражданин считался гражданином, справедливо; закон об этом предложили мудрейшие консулы Красс и Сцевола. Но запрещать чужеземцам жить в Городе поистине бесчеловечно». De offic. III. 11.47.

18

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 67.

19

   Там же. С. 125.

20

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 110.

21

   Цицерон же пишет вот что: «...Люди приносят людям и величайшую пользу, и величайший вред» . De offic. II. 5.17.

22

   Ильин И.А. Основные задачи правоведения в России // Собрание сочинений в десяти томах. – М.: Русская книга. С. 49.

23

   De offic. III. 17.72.

24

   Подробный указатель литературных источников, содержащих нормы римского частного права, приводит Дождев Д.В. в кн. «Римское частное право. – М.: Инфра-М, 2005. С. 665–668.

25

   Дождев Д.В. Римское частное право. – М.: Инфра-М, 2005. С. 97.

26

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 94.

27

   Замечательный экскурс в далекое прошлое римского народа делает Корнелий Тацит (Ann. III. 25–28: legendum est), рассказывая о началах правотворчества и у других народов древности. Он верно отметил, что «...больше всего законов было издано в дни наибольшей смуты в республике».

28

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 81, 125.

29

   Муромцев. С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 10, 83.

30

   Покровский И.А. Лекции по истории римского права. – СПб., 1911. С. 74.

31

   Там же. С. 75.

32

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 132.

33

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 235.

34

   Suet. Div. Jul. 76. 2–3; conf.: Nic. Damasc. XX. 67; App. BC. III. 107; Dio Cass. HR. XLIV. 5.

35

   Liv. Epit. CXVII; Nic. Damasc. XVI. 14; Vell. Paterc. II. 59,4; Suet. Div. Aug. 8.2; App. BC. III. 9; Dio Cass. HR. XLV. 3.1.

36

   О чрезмерных налогах и податях с провинциалов в разгар борьбы цезарианцев и республиканцев подробно рассказывают Аппиан, Плутарх, Дион Кассий и другие авторы.

37

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 43.

38

   Plut. Изречения царей и полководцев. 80. Катон Старший. 13.

39

   Обстоятельный многоаспектный анализ перехода от самоуправства к государственной защите нарушенных прав провел Ю.С. Гамбаров. Гражданское право. Общая часть. – М.: Зерцало, 2003. С. 75–78.

40

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 35.

41

   Mommsen Theodor. Romisches Strafrecht. – B., 1955. S. 5. Anm. 1.

42

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 63.

43

   Cicero breve: «Прекрасен поэтому завещанный нам предками обычай просить судью (о, если бы мы его сохранили!) сделать то, что он может сделать только по совести». (De offic. III. 10.44).

44

   «Он предписал, чтобы дела и тяжбы сначала просматривались и разбирались правителями канцелярий и ученейшими и преданными ему законоведами, из которых первым тогда был Ульпиан, и только после этого ему делался доклад». (Ael. Lampr. Alex. Sever. XV. 6).

45

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1983. С. 165–166.

46

   Гегель. Философия права. – М., 1990. С. 254.

47

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 99.

48

   Цицерон отмечал следующее: «...Закон природы запрещает нам посягать на интересы ближнего» (De offic. III. 6.27).

49

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 280.

50

   Ильин И.А. О сущности правосознания. – М.: Высшая школа, 1992. Гл. 4. Признание права. С. 55.

51

   Там же. С. 45.

52

   Цицерон в речи «В защиту Авла Клуенция Габита» (IX. 25).

53

   Об изгнании Цицерона подробно рассказывает Плутарх в его биографии (главы XXXI–XXXII).

54

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 87.

55

   Плутарх. Изречения царей и полководцев. 90. Гай Цезарь.

56

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 38.

57

   Цицерон в речи «В защиту Авла Луция Габита» XLII. 117, 119; XLIII. 120.

58

   Цицерон в речи «В защиту Авла Луция Габита». LII. 144.

59

   Цицерон в речи «В защиту Авла Луция Габита». LXI. 171.

60

   Augustinus. De civitate Dei. IV. 31.

61

   Свидетельства Плиния Младшего (Ep. X. 96) и Тацита (Ann. XV. 44).

62

   Ранович А.Б. Античные критики христианства. – М., 1998. С. 95–97.

63

   Ael. Spart. Ant. Caracall. I. 6.

64

   Однако уже Катон Старший, «недовольный, что женщины забирают все больше власти, сказал: “Везде мужчины властвуют над женщинами, и только мы властвуем над всеми мужчинами, а женщины над нами”», – Плутарх. Изречения царей и полководцев. 80. Катон Старший. 3.

65

   Flav. Vopisc. Siracus. Div. Avr. XLIX. 6.

66

   Pomp. D. XLVIII. 2.1.

67

   Гладиаторы (Gladiatores) – единоборцы и борцы со зверями в римских цирках. Игры с участием гладиаторов (munera gladiatoria) ведут свое начало от этрусков, у которых они совершались в честь умерших, заменив первоначальные человеческие жертвоприношения. Впервые совершены они были в Риме в 265 г. до н. э. на forum boarium.

68

   Ael. Lampr. Alex. Sever. XXV. 11.

69

   Плутарх. О доблести женской. 22; Хиомара Тит Ливий. Ab urbe condita. XXXVIII. 24; Flav. Vopisc. Siracus. Proc. XII. 7.

70

   Цицерон пытался спасти их, наставляя своего сына в трактате «Об обязанностях» воздерживаться от образа жизни животных (De offic. I. 30.105).

71

   «Налоги такого рода объявлены были устно, но не вывешены письменно, и по незнанию точных слов закона часто допускались нарушения; наконец, по требованию народа Гай вывесил закон, но написал его так мелко и повесил в таком тесном месте, чтобы никто не мог списать» (Ibidem).

72

   Jul. Capit. Dua Maxim. II. 2, III. 6, IV. 7.

73

   Ael. Lampr. Ant. Geliog. VIII. 6., XXIV. 2, XXVI. 3, XXXI. 1. Император Карин наполнил свой дворец «мимами, блудницами, пантомимами, певцами и сводниками» (Flav. Vopisc. Siracus. Carin. XV. 7).

74

   При Тиберии покончили с собой осужденные к смерти правитель Мезии Помпоний Лабеон и его жена Паксея: «Готовность к смерти такого рода порождали страх перед палачом и то, что хоронить осужденных было запрещено, и их имущество подлежало конфискации, тогда как тела умертвивших себя дозволялось предавать погребению, и их завещания сохраняли законную силу» (Tac. Ann. VI. 29).

75

   Сестерций (лат. sestertius) – древнеримская монета. С 269 г. до н. э. чеканилась из серебра, с конца I в. до н. э. – из особой бронзы ярко-желтого цвета. Составлял одну четвертую денария и одну сотую ауреуса, римской золотой монеты. Первоначально равнялся двум с половиной ассам (буквально «двухсполовинный»), согласно постановлению сената 15 г. до н. э. сестерций равнялся 4 ассам и весил 1 унцию (27,288 г). Сестерций являлся основной римской счетной и монетной единицей. Крупные суммы исчислялись в sestertia milia (тысячах сестерциев). Годовое жалованье рядового легионера при Октавиане Августе составляло 1000 сестерциев, а жалованье префекта провинции – около 1 000 000 сестерциев. Согласно найденным в Помпеях надписям проданный на аукционе раб стоил 6 тысяч сестерциев, а ежедневные расходы семьи из трех человек не превышали 7 сестерциев.

76

   Как рассказывает Плутарх в жизнеописании Цезаря, «держать надгробные речи при погребении старых женщин было у римлян в обычае, в отношении же молодых такого обычая не было, и первым это сделал Цезарь, когда умерла его жена» (Caes. 6).

77

   De offic. III. 6.28.

78

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 30.

79

   Виппер Р.Ю. Очерки по истории Римской империи (Рим и раннее христианство). С. 91.

80

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 93.

81

   Epist. IV. 22.

82

   Плиний (Epist. X. 104–105) просит Траяна даровать троим таким вольноотпущенникам полное римское гражданство, поскольку их патрон Валерий Павлин умер, не успев сделать это.

83

   Муромцев С.А. Гражданское право Древнего Рима. – М., 1883. С. 35.

84

   Suet. Domit. 7.1; Dio Cass. HR. XLVII. 2 sq.

85

   D. XLVIII. 84.2: «Idem divus Hadrianus rescripsit: “Constitutum quidem est, ne spadones fierint, eos autem, qui hoc crimine argueretur, Corneliae legis poena teneri”».

86

   Цицерон в речи «В защиту Авла Клуенция Габита». XVI. 46–47.

87

   В той же речи. LXIII. 176; Suet. Cal. 32.2.

88

   В одном из писем (Epist. III. 14) Плиний Младший рассказывает о процессе над рабами, убившими своего хозяина (см. главу «Римское уголовное право и процесс»).

89

   Цицерон в речи «В защиту Авла Клуенция Габита». XV. 43.

90

   Ael. Lampr. Alex. Sever. LV. 3.

91

   Рабы выкупали себя на волю, выплачивая господину из пекулия; по одному из преданий пекулий Спурия Кассия, обвиненного в 485 г. в государственной измене, был конфискован в пользу богини Цереры.

92

   «...Наши предки... отпускаемых на волю разделили на 2 разряда, чтобы тем самым у господина оставалась возможность снова лишить их свободы или закрепить предыдущее благодеяние новым. Кого господин, даруя волю, не коснется преторским жезлом, те как бы удерживаются оковами рабства» (Tac. Ann. XIII. 26–27).

93

   Tac. Ann. XIII. 26–27.

94

   Светоний. Vit. 12.

95

   Ильин И.А. Указ. соч. С. 58.

96

   Epist. X. 8.

97

   О развитии колоната см.: Виппер Р.Ю. Очерки по истории Римской империи. – Ростов н/Д, 1995. С. 332–335.

98

   Ильин И.А. О сущности правосознания. – М.: Высшая школа, 1992. С. 59.

99

   Suet. Div Claud. 23.2.
Купить и читать книгу за 99 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать