Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Семь месяцев саксофона

   Миша (Моше) Ландбург – признанный мастер русской израильской прозы. В своих романах он продолжает в 21-м веке традицию, заложенную Ремарком и Хемингуэем в 20-м. Герои его романов – наши современники, сильные люди, старающиеся сохранить себя в этом безумном мире.


Миша Ландбург Семь Месяцев Саксофона

   Старайся иметь то, что тебе любо, иначе полюбишь то, что имеешь.
Бернард Шоу

Месяц первый

   Тот, у которого короткая стрижка, протягивает голубую бумажку.
   – Всё верно! – говорю я.
   Тот, у которого большие руки, склоняется над моей мамой.
   – Сам, – говорю я. – Сам!
   Двое мужчин выжидающе замирают.
   – Сам! – повторяю я.
   – Что ж, если настаиваете… – говорят мужчины.
   Поднимаю маму на руки и несу к распахнутой двери, потому что мама до полусмерти пьяна и кто-то из квартиры должен её вынести: или санитары, или я – больше в этом мире некому.
   Лампочка на лестничной площадке то гаснет, то зажигается.
   Не хочу глядеть на маму!
   Гляжу… Белый лоб, белый нос, серо-голубые щёки.
   Не хочу глядеть, но…
   Вижу: вместо глаз, две полоски сморщенной кожицы.
   Вижу: сегодня мама не причёсывалась.
   – Помочь? – спрашивает сосед со второго этажа. У него жиденькая бородка и мягкий голос. «С работы меня вызывал он, – мелькает мысль. – В прошлые разы вызывала женщина…»
   – Обойдусь! – отвечаю я.
   Лампочка снова гаснет, потом снова зажигается. Внизу, возле машины «скорой помощи», ждут санитары.
   ***
   В прошлые разы мама спускалась почти самостоятельно – я лишь за локоть поддерживал. «Мне жаль, сынок, мне жаль, что так…» – говорила она. «Лжёшь!» – думал я, потому что знал: мама рано или поздно непременно «сломается», и вновь придут санитары…
   Сегодня мама не в состоянии ни идти, ни лгать…
   «Мама, солги!» – прошу я, но сегодня мама не в состоянии даже слышать.
   ***
   Из кузова «скорой помощи» тянутся две пары рук.
   Сегодня мама напилась до полусмерти, и я стою на тротуаре, словно поруганная девица, которая повелась не с тем, с кем следовало бы…
   В конце улицы парень с саксофоном; саксофон хохочет, просто разрывается от смеха.
   «Конечно, – думаю я – родителей не выбирают… Впрочем, у меня всего-навсего лишь только мама, да и та – пьяная… Сейчас мою маму обмоют и уложат в палату для ненормальных…»
   Замечаю аптекаря Ицикзона. Даже в такую жару, как сегодня, он не расстаётся со своей тёмно-серой шляпой.
   – Бардак! – говорит он, комкая газету. В глазах у старого члена партии Авода боль, оттого что у власти партия Ликуд. – Когда это бывало, чтобы женщин насиловали в таком количестве, как теперь? Чуть ли не каждый час!.. А эти ужасные дорожные происшествия?.. А страшная безработица?..
   – Необходимо, чтобы вы снова вернулись к власти! – говорю я.
   – Вот именно! – задумчиво-голубые глаза аптекаря становятся решительно-серыми.
   Пытаюсь представить себе будущее нашего государства: партия Ицикзона у власти, женщин насилуют значительно реже, и вообще…
   – Хорошо будет! – вырывается у меня.
   Аптекарь наклоняется к моему уху и говорит:
   – Вы обязаны вступить в нашу партию! Национальный, так сказать, долг! Ведь ваша мама…
   – Была как-то… Моя мама была в партии Авода… Теперь она в лечебнице для душевнобольных…
   Аптекарь отскакивает в сторону.
   «К чёрту партии! – думаю я. – Жареной печёнки бы!..»
   ***
   Подхожу к старине «фиату»; он стоит возле обочины дороги, изнывая от жары и от бесчисленных ссадин, доставшихся ему за долгие годы службы.
   Старина нем, и я, склонившись над ним, как над обморочным, дую изо всех сил – пыль с ветрового стекла послушно разлетается в стороны.
   Включаю зажигание и мягко прижимаю педаль газа. Чуть покашляв, бедняга трогается с места; машина, которая побывала в руках четырёх хозяев и всё ещё в состоянии кашлять, – достойна ордена. Тот, который был третьим, болел чем-то таким, отчего сильно толстеют, и, когда его тело больше не умещалось на сиденьях, продал машину мне.
   «В магазин за печёнкой!» – приказываю я себе, но тут же вспоминаю, что сейчас время обеденного перерыва…
   Чётко вижу себя умершим от истощения, но моей смерти никто не замечает, пока в конце месяца в моей комнате не появляется домовладелица г-жа Шварц.
   – Надо же! – возмущается она. – Он, видите ли, позволил себе взять да умереть!..
   Лежу холодный и невозмутимый.
   – Как так можно? – убивается г-жа Шварц. – Пролежать в комнате целый месяц без оплаты!.. Честный человек так бы не…
   «Ведьма!» – думаю я, но, так как мёртв, вслух этого не произношу.
   В мою хладную голову вдруг забирается мысль: «Что, если бы живые знали, что думают о них мёртвые!..»
   Старина «фиат» останавливается и, заглушив мотор, издаёт тяжёлый старческий выдох. «Благодарю за службу!» – говорю я, прикрыв скрипнувшую дверцу.
   ***
   Знать бы, о чём сейчас думает мама… Может, сейчас она вовсе не думает… Скорее всего, что вовсе не… И я не хочу… Поднимусь к себе в комнату на третьем этаже и постараюсь уснуть… На несколько суток кряду…
   ***
   Г-жа Шварц утверждает, что отдельную комнату сдала мне исключительно из уважения к моей маме, но, когда она произносит «бедная Эстер», в этих словах слышится такое разнообразие смысловых оттенков, что я просто теряюсь в догадках.
   До двери двадцать четыре ступеньки. Вбегаю наверх. На двери листок с перекошенными буквами: «У меня Шопен – не входи!»
   Вожу пальцами от первой буквы к последней, потом снова от первой к последней, и снова от первой…
   «У меня Шопен – не входи!» – это писала мама.
   «Наверно, – думаю я, – человеку ложь необходима так же, как необходима правда!»
   ***
   Спускаясь с мамой, забыл запереть дверь в свою комнату, и теперь на моей кровати лежит голый Кучерявый. Обхватив арбуз обеими руками, он чавкает, как кибуцная свинья.
   – Не утомился? – спрашиваю.
   Высвободив из-под арбуза руку и похлопывая ею о край матраца, Кучерявый приглашает присесть рядом, но я не двигаюсь с места, потому что близость волосатого тела мужчины, возможно, не противна лишь женщинам…
   – Ты бы приоделся, – говорю я. – Я пока подержу арбузик.
   – Фигу! – Кучерявый снова впивается в красную мякоть и чавкает ещё громче.
   Слежу за траекторией полёта семечек, которые выстреливаются прямо на пол, а потом, когда моя комната принимает вид огорода, засеянного белыми пуговичками, взрываюсь:
   – Наглец, неуёмный обжора, тварь бессердечная!
   – Чего тебе? – спрашивает Кучерявый и сыто потягивается всем своим тёмно-голым великолепием.
   – Кусочек арбуза, – говорю я.
   Рот Кучерявого смыкается, словно раковина потревоженной улитки, его рука протягивает мне то, что осталось от арбуза.
   – Благодарю, – говорю я как можно нежнее, зная, что Кучерявый нуждается в нежности, как глухонемой в радиопередаче.
   – Вымогатель, – рычит он и натягивает на себя трусы. – Подлый вымогатель!
   Душно, влажно; кажется, что в комнате вспотела даже мебель. Проглатываю кусочек арбуза и думаю о том, что Давид всё такой же, как и четыре года назад, когда я прозвал его Кучерявым и когда он ещё не был владельцем мелкой лавки подержанных пластинок и дешёвых копий картин, а лежал на соседней со мной армейской койке. В жаркие дни он предпочитал валяться голым.
   – Стряслось что-то? – спрашиваю.
   – Произошло! – хохочет он. – Хозяйка кафе «Будьте здоровы!» согласилась взглянуть на твои рожицы.
   – Лжёшь, – говорю я и, на всякий случай, стучу по дереву.
   – Чтоб я так жил! – Кучерявый, словно обидевшаяся супруга, поворачивается ко мне спиной.
   Снова стучу по дереву.
   Полгода назад, когда я предложил выставить свои портреты в кафе «Будьте здоровы!», г-жа Плоткина меня выпроводила.
   – Чего вдруг? – спрашиваю.
   Кучерявый приближает ко мне лицо с горящими, как у кота, глазами:
   – Г-жа Плоткина замуж собирается, – кудряшки на голове Давида блестят ещё пронзительнее, чем его африканская кожа.
   Я где-то читал, что в женщине, которая выходит замуж в возрасте более чем зрелом, непременно меняется и кровь, и цвет мочи, и обоняние, и вкус…
   – Только бы не передумала, – говорю я.
   – Не допустим! – обещает Давид, и, пока он одевается, я думаю о загадках жизни, о лицах людей и о мужской дружбе…
   ***
   Мой первый большой успех выпал на долю портрета старшины Иехезкеля – я сотворил его углём на дощатой стенке полевого сортира. Солдаты портрет не стирали, и на него постоянно кто-то сплёвывал. Признаться, мне очень льстил тот факт, что моё искусство волновало людей до такой степени.
   Разглядываю покрытый густыми кудряшками затылок Кучерявого, и вспоминаю, что ему особенно нравились мои портреты солдаток из Хацирим, а ещё нарисованные морды верблюдов возле нашей базы в Негеве.
   – До вечера, – сверкая белками глаз, говорит Кучерявый. – Увидимся в кафе!
   – До вечера! – прислушиваюсь к шагам за дверью, а потом отработанным движением перекатываюсь через всю ширину кровати к окну.
   ***
   Улица опустела – людей прогнало знойное солнце, и теперь в городе белая, ослепительно-солнечная ночь. Пытаюсь представить себе тех, кто придёт в кафе вечером, а потом кладу к себе на грудь приёмник «Сони». Музыка племён Африки. «Давай, давай!» – подбадриваю я племена.
   На стене напротив две картинки, вырезанные из журнала «Буль»; на одной брюнетка в одном лишь бюстгальтере, на другой – блондинка в одних лишь трусиках.
   От африканской музыки щекотно и в животе, и в ушах, и в глазах. Прошу: «Бейте, барабаны, стучите, колотите!»
   Моя мама барабанную музыку не переносит. У мамы – Шопен!
   Мама часами слушает найденный в каком-то скверике диск и напивается до потери сознания – тогда на двери появляется клочок бумаги: «Не входи – у меня Шопен!»
   Когда у мамы Шопен, не вхожу…
   «Бейте, колотите!» – в Африке крепкие барабаны, выносливые племена, река Нил и проклятый город Суэц, где в танке заживо сгорел муж г-жи Шварц.
   ***
   Выключаю приёмник – к чертям Африку! На книжной полке сидит дружище Мим; у медвежонка рожица одновременно и весёлая, и кислая, как у настоящих мимов в ночных клубах Тель-Авива.
   – Ну, артист, что скажешь? – спрашиваю я.
   Мим молчит, как настоящий мим, но я всегда знаю, о чём мой дружище думает…
   – Считаешь, с выставкой обойдётся?
   – Надеюсь, – молчит Мим, – надеюсь…
   – А вдруг меня вытолкнут в шею?
   – С твоей силищей ты сам кого угодно вытолкнешь, – думает Мим.
   – Тебя бы не стал выталкивать – ты мой дружище.
   – Я подарок от твоей матери-пьяницы.
   – Так о моей маме не думай.
   – Я думаю так, как думаешь ты.
   – Так думать мне вовсе не хочется.
   – И мне не хочется.
   – Тогда не… – перевожу взгляд на блондинку, которая лишь в одних трусиках. У неё огромные, как у Орны из Нес-Ционы, груди. Вот у Ирис груди малюсенькие и умещаются в ладони. И зад у неё узкий, как у мальчишки. А вообще-то она псих. Однажды она едва не убила меня: дико вращая глазами, она дрожащими ногами обвила мою спину.
   – Отдай мне его! – рычала она. – Всего, слышишь! Всё своё сердце отдай мне! Ладно, можешь не отдавать! Я сама вырву!
   Ёё жадные зубы вонзались в мою несчастную грудь, отрываясь от неё лишь затем, чтобы сплюнуть набившие рот волосы.
   – Ты уже, – стонал я, – ты вырвала моё сердце!
   – О, нет! – Ирис сопела, как борец. – О, ещё нет!
   Боже, тогда я едва не погиб; моё сердце могло бы валяться на полу, на котором сейчас валяются арбузные семечки. Что бы подумала о моём сердце г-жа Шварц?.. Прошлое хорошо тем, что оно в прошлом!
   – Может быть, я просто шлюха? – спрашиваю у Мима.
   – Ты не шлюха, – думает Мим. – Ты как все – порядочный.
   – Все – порядочные?
   – Конечно, только каждый по-своему…
   Свешиваюсь с кровати и отжимаюсь руками от пола – пятьдесят отжиманий ежедневно. Мой командир, лейтенант Эфраим Кон, говорил, что слабые руки нужны только тем, кто возводить их к небу…
   В окно видна телефонная будка; возле будки мальчик гоняется за собакой, а потом собака гоняется за мальчиком.
   Морда Мима залита иронией. Ещё бы! Дни и ночи он проводит на книгах, и пусть не через голову, но всё же он кое-что впитал от Мудрости. Аарон Мегед, Амос Оз, Меир Шалев… Книги… Я позабыл о них. Окончил школу и позабыл. В школе приходилось кое-что читать, а на почте не обязательно… И в машине не нужно, и в кафе, и тогда, когда рисуешь лица… Ни к чему всё это… А Кучерявому книги нужны? А Ирис? А нашим министрам?
   ***
   На тротуаре стоит соседка Мирьям. На ней красное платье в белый горошек.
   – Повернись-ка! – кричу я из окна.
   Густо покраснев, Мирьям послушно выполняет команду.
   – С обновкой! – никогда не видел на Мирьям ничего иного, кроме стёртых джинсовых брюк.
   – Ой, спасибо! – кричит Мирьям.
   Ко мне вдруг приходит мысль: девушка, на которой красное платье в белый горошек, должна непременно принести удачу.
   – Могу взять с собой на выставку! – предлагаю я. – Хочешь?
   – Ой, конечно!
   Отойдя от окна, подхожу к треугольному столику, на котором четырнадцать портретов. Считаю, что цифра 14 в придачу с красным платьем в белый горошек – явный намёк на везение…
   Я знаю: существует Судьба и существует Удача, и вполне возможно, что сегодня вечером…
   Переглядываюсь с Мимом и принимаю испытанное солдатское решение – засыпаю легко, без видений, а когда просыпаюсь – за окном ожившая улица. Стягиваю со стула рубашку и, собрав рисунки, говорю Миму:
   – Пора мне.
   – Помолюсь за тебя, – молча предлагает Мим. – А ещё могу подержать фигу…
   – Лучше помолись, – говорю я.
   ***
   Мирьям ждёт возле подъезда.
   – Не поздно передумать, – говорю я девушке.
   – Ой, – говорит девушка, – ни за что! Я помолюсь за Удачу.
   – Лишнее это – молитву за Удачу взял на себя мой дружище Мим.
   – Всё равно: молитва за Удачу помешать не может!..
   ***
   У входа в кафе «Будьте здоровы!» сидит в плетёном кресле Офира. Её ноги, как обычно, широко расставлены. Сегодня на ней трусики жёлтые.
   – Как дела? – спрашиваю.
   – Тьфу! – лицо Офиры под густой, небрежно положенной краской задумчиво-мрачное. – Тьфу!..
   – Прискорбно, – говорю я.
   – Тьфу сплошное!.. – Ноги Офиры раздвигаются ещё шире, и теперь вход в кафе практически перекрыт.
   – Это Мирьям, – говорю я, прикрываясь девушкой, словно пропуском.
   «Сейчас ворота захлопнутся!» – предполагаю я. Офира бросает жалкий взгляд на Мирьям и коленки сдвигает.
   – Путь открыт, – шепчу я в ухо Мирьям.
   – Шлюха, – бормочет Мирьям. – Старая шлюха!
   – Неправда, – мне неприятен акт несправедливости. – Офира моя ровесница, и, кроме того, я уважаю её, как должно уважать учителя…
   – Могу себе представить, чему она учила…
   ***
   Возле дальней стены замечаю хозяйку кафе, г-жу Плоткину. Рядом увивается Кучерявый. Указывая на нас, он что-то шепчет на ухо хозяйке.
   – Присядь туда, – говорю я Мирьям и указываю на столик у входа. – Сиди и смотри, как выглядит выходящая замуж жаба.
   Подхожу к г-же Плоткиной и молча кланяюсь.
   – Можешь выбрать стену и развешиваться, – небрежно бросает Кучерявый. – Г-жа Плоткина решила рискнуть. Разумеется, нас угостят ужином.
   – Ужин? – растерянно говорит хозяйка. – Какой ужин?
   – С вином! – невозмутимо уточняет Кучерявый. – Желательно, с красным или… Впрочем, цвет вина значения не имеет. Художник Ашер Сегал и его друзья будут пить за ваше, г-жа Плоткина, счастье!.. Вы ведь понимаете, о чём речь?..
   Какое-то время на лице г-жи Плоткиной такое выражение, будто она только что проглотила коронку зуба, но вдруг на её щеках выступает что-то неопределённо-радостное и слышится мощный разлив кваканья. Мне стоит больших усилий, чтобы удержать себя от искушения заглянуть в пасть невесты.
   – Иди! – Кучерявый деловито поднимает бровь. – Ещё не хватало, чтобы стена не выдержала позора и рухнула раньше времени!..
   Кланяюсь г-же Плоткиной и возвращаюсь к Мирьям, которая помогает мне развесить картины.
   ***
   С появлением первого посетителя у меня что-то клокочет в горле, что-то замирает в груди, что-то щекочет под лопатками, но посетитель, не взглянув на стену, направляется к стойке бара.
   «Бывает Судьба, – думаю я, – а бывает Удача!»
   Под потолком тихая музыка – бархатный голос поёт по-английски «Люби меня, люби меня снова!»
   Мирьям сидит прямая, напряжённая.
   Тряся сверкающими кудряшками, Кучерявый подходит к нам и спрашивает:
   – Что здесь делает Мирьям?
   – Приобщается к искусству, – объясняю я.
   – Искусству? – Прищурив глаз, Кучерявый подчёркнуто сомневающимся взглядом осматривает стену с моими рисунками. – Где здесь искусство?
   – Пошёл вон! – тревожусь я, потому что никогда нельзя знать заранее, к чему может привести дурной глаз.
   Гляжу на Мирьям: она молоденькая, свеженькая, чистенькая и, разумеется, что-либо испортить не может.
   В кафе заходят одновременно человек восемь-девять. Музыка под потолком обрывается, и женский голос объявляет о выставке картин Ашера Сегала. Рисунки продаются. Цена умеренная. Расчёт вести с хозяйкой кафе, г-жой Плоткиной. И опять растекается музыка – саксофон играет так, словно его что-то смущает.
   – Ой, глядите! – неживым голосом шепчет Мирьям и указывает на несколько человек, которые приближаются к моей стене.
   «Только бы не очень близко…» – думаю я.
   – Ой, Ашер!.. – Мирьям показывает на мужчину в белой рубашке и белых брюках. Тот внимательно разглядывает портрет монашки-негритянки, которую я рисовал в Иерусалиме – монашка стояла возле Яффских ворот и разглядывала толпу туристов. Меня влекло обрамлённое белым сукном лицо, на котором лоснились губы величиной со среднюю картофелину.
   Склонив голову набок и почёсывая за ухом, мужчина разглядывает негритянку, и его правая штанина вздрагивает на том месте, где должно находиться колено.
   «Надеюсь, он не посмеет пнуть монашку ногой!» – клокочет во мне ужасная мысль, но мужчина вдруг подзывает г-жу Плоткину. Пока они беседуют, глотаю слюну.
   – Друзья, – прошу я, – пожалуйста, подержите-ка фиги!
   Кучерявый охотно сооружает громадную фигу перед моим носом, а Мирьям опускает руку под стол.
   Под стук моего сердца г-жа Плоткина снимает со стены «Чёрную монашку».
   – Ой! – вскрикивает Мирьям и достаёт из-под стола руку.
   – Фигу можешь опустить! – говорю я Кучерявому. – Подустал, наверно…
   – Нисколько! – руку Кучерявый держит твёрдо, словно в ней не фига, а боевой меч. – Могу подержать ещё!..
   На нашем столике появляется бутылка «Кармель Мизрахи», и я не спеша разливаю вино по рюмкам.
   – Господи! – просит Кучерявый. – Господи, пошли, пожалуйста, на Ашера Сегала ежедневно по чудаку в белых брюках!.. Господи!..
   Одобряю выступление Кучерявого и мысленно подсчитываю заработанное на «Чёрной монашке»; после вычета процентов, которые причитаются хозяйке кафе, получится, примерно, сумма стоимости трёх порций биточков. Конечно, не богато, но, когда ты готов проглотить даже ножи и вилки, биточки представляются крупной ценностью.
   Г-жа Плоткина издали машет нам пухлыми ручонками – она, конечно, уверена, что мы пьём за её счастье.
   Встаю из-за стола и направляюсь к хозяйке. «За проданный портретик прошу оплатить не деньгами, а тройной порцией биточков!» – требую я и, не дожидаясь ответа, возвращаюсь к своим друзьям. Я очень доволен своими финансовыми способностями и мысленно целую себя в лоб. Без всякого сомнения, при теперешнем падении курса шекеля, биточки гораздо надёжнее, чем деньги; во всяком случае, свою ценность (особенно в холодильнике) они сохранят на более долгий срок.
   Кучерявый радостно потирает руки, Мирьям строит ему рожицы. Я охотно включаюсь в игру: умею отлично двигать носом и немного ушами.
   ***
   – Обожаю давлёную клубничку, – говорит за соседним столиком дама, у которой полная шея. – Попросите, пожалуйста, давлёную клубничку!
   Мужчина, который при даме, вздрагивает.
   – Нет! – тихим, но решительным голосом говорит он. – Давить клубничку жалко…
   – Глупый вы человек, – у дамы, кроме полной шеи, ещё и угрожающе-нервный смех, – это делается на кухне!..
   – Не могу, – виновато улыбается мужчина и бессильно опускает голову.
   – Вы не мужчина! – решает дама. – Вы даже не джентльмен!
   – Могу пригласить на танец… – нерешительно предлагает он. – Или подарить один из тех портретиков, что на стене…
   Вытягиваю шею – мои ноздри щекочет запах ещё трёх порций биточков.
   – Кучерявый, – прошу я, – потрогай у меня пульс!
   Кучерявый долго и основательно ощупывает мой локоть.
   – Кажется, ты при смерти, – слышу я озабоченный голос друга. – Твой пульс совершенно не прощупывается.
   – Совершенно?! – кажется, запах дополнительных биточков помутил мой разум.
   – К чёрту портретик! – выстреливает за соседним столиком дама. – Кому нужны портретики?!
   Опечаленный, опускаю голову, а потом, когда Кучерявый снова строит рожицы, отвечаю движением ушей.
   Мы пьём вино, едим биточки, слушаем, как под потолком весело шалит саксофон, и теперь я твёрдо знаю, что именно для человеческого счастья необходимо больше всего.

Месяц второй

   Воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник, четверг; воскресенье, вторник… Ни в один из воскресений, вторников и четвергов маму не выписывали. Сегодня снова четверг…
   ***
   Удивительное совпадение – когда я в детстве жил в интернате, мама навещала меня по воскресеньям, вторникам и четвергам. Разве мог я тогда предположить, что когда-нибудь по воскресеньям, вторникам и четвергам буду навещать маму…
   ***
   «Может быть, выпишут сегодня!» – думаю я и стучу по дереву полки, на которой восседает Мим. Никакого сомнения: деревянное оберегает от дурного глаза, длинного языка и всяческих напастей!
   – Несчастия в нас самих, – угрюмо молчит Мим.
   – Как скажешь, – умным людям с утра спорить не следует…
   Натягиваю на себя брюки и спускаюсь на улицу.
   Ничто, даже густая пыль, осевшая на «фиате», несчастным его не делает, потому что он всего-навсего машина. Машины могут быть старыми, побитыми, дефектными, запущенными, но только не несчастными, ибо несчастными бывают только люди; и, наверно, Мим прав, когда молча утверждает, что несчастья в нас от рождения, и что всем нам вместе с руками, ногами, почками и кишками приданы ещё и несчастья…
   Включаю зажигание и, проехав метров сорок, решаю поставить перед собой цель: на нейтральной скорости докатиться до ларька Ханана. В жизни нельзя без цели…
   – Привет! – издали кричит Ханан. – Что-то с машиной?
   – Откуси себе язык! – говорю я. – С чего ты взял?
   – Какая-то она вялая…
   – Просто с утра сонная.
   Ханан выносит две бутылки пива.
   – Чего вдруг? – вглядываюсь в лицо Ханана.
   – Сын у меня родился! – улыбается он. – Посередине ночи…
   – Вот как, – улыбаюсь я тоже и тянусь за бутылкой.
   Холодное пиво освежает размякшие за ночь внутренности.
   – Ты весь светишься, – говорю я и думаю о том, что Ханану тридцать шесть, что он на целых десять лет старше меня.
   – Сейчас бы бутылок семьдесят выдул! – сообщает он.
   Задумываюсь: «Сколько бутылок выпила мама, когда родился я?»
   – Семьдесят, не меньше! – повторяет Ханан. И протягивает ещё бутылку.
   Кладу бутылку на заднее сиденье, поворачиваю ключ зажигания. «Фиат» принимается кудахтать, и я думаю, что если пожилая машина ещё в состоянии кудахтать, то с ней всё в норме… «А со мной?..» – думаю я потом.
   – Приходи рисовать моего сына! – кричит Ханан. Под залитой пивом майкой перекатывается большой весёлый живот.
   «Надо же, – думаю я, – человек не прочь выдуть семьдесят бутылок пива! Счастье может и погубить…» Сворачиваю на Реховотское шоссе.
   ***
   Я знаю: мама рожать меня не хотела – так получилось. Наверно, не сумела достать таблетку… Чудеса!.. Так уж получилось – хотела природа… Кому придёт в голову обижаться на природу?..
   ***
   – Мама, – сказал я однажды, – у теб я б елый лоб и белый нос, они белые, как клавиши на рояле.
   Мама сидела на диване молчаливая, недвижная, и лишь коленки и руки вздрагивали…
   – Мама!
   Мамины плечи опустились, кривыми складками смялась на шее дряблая кожа, тяжело повернулась седая голова, и отвратительная улыбка белых губ растянула перекошенный рот.
   – Испугался? – прокричал рот. – Я страшная, да?
   Мне стало не по себе.
   – Мама, чем помочь тебе? – спросил я.
   Безобразная улыбка не исчезала; я закрыл глаза и поцеловал в бескровную щеку.
   – Когда-то я была молодая… – проговорила мама.
   Я ушел в ванную за расчёской…
   ***
   Стреловидный указатель с надписью: «Лечебница для душевнобольных». На пригорке ворота, за которыми постройки и двор со скамейками. Я пришёл к женщине, которой нужны Шопен и водка, но которая сама не нужна никому, кроме меня и ещё человеку, похожему на колдуна. Я знаю: Колдун пробирается к маме по вечерам.
   ***
   На заднем сиденье бутылка с пивом и свёрток – мамины туфли на высоком каблуке. Беру их с собой на случай, если маму вдруг выпишут, и, кроме того, мне нравится опускаться на колено, чтобы обуть маму. Когда мама прохаживается по больничному двору в почти новых туфлях и страшно мятом халате – это, по-моему, потрясающее зрелище! «Может быть, выпишут сегодня?» – думаю я и, достав из «фиата» свёрток, подхожу к раскрытому окошку, за которым горбатенький человечек уплетает бутерброд с яичницей. Ротик человечка плотно набит пищей, но, проследив за движением его глаз, догадываюсь, что во двор пройти разрешается.
   Присаживаюсь на скамейку под окнами медицинских сестёр – по моим расчётам горбун освободит ротик примерно через три-четыре минуты и тогда по внутреннему телефону сообщит, что пришли к г-же Эстер Сегал.
   На скамейке с надтреснутой спинкой полулежит небритый мужчина – шевелением пальца подзывает к себе. Подхожу. Небритый тяжело дышит и внимательно разглядывает моё лицо.
   – Мы знакомы? – спрашиваю.
   – Не-е-е-е, – отвечает он. – Через два часа я повешусь, и ты сможешь забрать мою шапочку себе.
   – Через два часа? – уточняю я.
   – Да, через два.
   – Ладно, я подожду, – обещаю я и возвращаюсь к скамейке, которая под окнами медицинских сестёр. Теперь на скамейке сидит старичок с узенькими глазками.
   – И на вас шапочка? – говорю я.
   – Это тюбетейка, – отвечает он. – В Бухаре носят тюбетейки.
   – Так вы сейчас в Бухаре?
   – Дурак ты! – сердится он. – Я в стране Израилевой. Раньше был в Бухаре, а теперь, слава богу, здесь. Меня самолёт доставил.
   – Знаю.
   – И тебя самолёт доставил?
   – Я родился здесь.
   – Вот как?
   – Да.
   – Когда был в самолёте, то из туалета побрызгал на Европу… Мне очень хотелось побрызгать на Европу! Нельзя было упустить возможности…
   – Надеюсь, не упустили?
   – Уж будь уверен! – под нижней губой старичка светится полоска слюны.
   – Я уверен.
   – Молодец!
   ***
   Брожу по двору, пытаясь угадать, кто больной, а кто посетитель. Впрочем, это не сложно: у больных лица выразительнее. «Не двор, а музей, – думаю я, – коллекция выдающихся лиц!»
   Возле подстриженных кустов, которые тянутся вдоль забора, женщина в белом халате задумчиво смотрит на дорогу. Пытаюсь представить себе её ноги – я всегда пытаюсь представить себе ноги женщин, у которых печальные глаза.
   – Тоскуете? – спрашиваю.
   Женщина не отвечает, даже голову не поворачивает.
   – Может, смогу услужить? – говорю я. – Ведь если…
   – Будьте добры, – перебивает меня голос с русским акцентом, – будьте добры, оставьте меня. Пожалуйста.
   – Почему? – вырывается у меня.
   Она смотрит мимо меня и молчит. Кажется, никогда не видел такие низко опущенные плечи.
   – Мы могли бы поговорить о политике или о чём-то ещё, – не сдаюсь я.
   
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать