Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Эволюция войн

   В своей книге Морис Дэйви вскрывает психологические, социальные и национальные причины военных конфликтов на заре цивилизации. Автор объясняет сущность межплеменных распрей. Рассказывает, как различия физиологии и психологии полов провоцируют войны. Отчего одни народы воинственнее других и существует ли объяснение известного факта, что в одних регионах царит мир, тогда как в других нескончаемы столкновения. Как повлияло на характер конфликтов совершенствование оружия. Каковы первопричины каннибализма, рабства и кровной мести. В чем состоит религиозная подоплека войн. Где и почему была популярна охота за головами. Как велись войны за власть. И наконец, как войны сказались на развитии общества.


Морис Дэйви Эволюция войн

   Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Глава 1
ВСТУПЛЕНИЕ

   С ранних времен до настоящего времени человек всегда сражался и всегда использовал оружие, естественное (камни, палки, дубины и т. д.) или созданное специально самим человеком, для решения возникавших конфликтов. Среди многих других свидетельств в пользу данного утверждения говорит история, зафиксированная в письменном виде, которая убедительно показывает чрезвычайную степень занятости человека военным делом. Другое свидетельство – традиция, возникшая еще в те времена, когда письменность была неизвестна, традиция наполовину мифическая, но при этом наполовину историческая – смесь реальной исторической памяти и мифических сказок. Сравнительное изучение мифологии дает множество бесспорных фактов о жизни древних людей. По словам Тайлора (Tylor – Тайлор (или Тэйлор) Эдуард Бернетт, 1832 – 1917, британский исследователь первобытной культуры, этнограф. – Ред.), «то, о чем говорит поэт, может быть неправдой, но то, о чем он упоминает, вполне может быть историей». Принимая во внимание это различие между сюжетом и реальностью, многие авторы воссоздали для нас образ жизни древнего человека. Мифы наполнены описаниями войн и сверхчеловеческих подвигов героев, и именно война представляет собой, согласно мифам, главный интерес в жизни. Несмотря на то что к описываемым в мифах событиям стоит относиться критически, присущие им детали, такие как оружие, методы ведения войны и тому подобное – данные, которые больше относятся к реальности, чем непосредственно к сюжету, – дают нам бесценную информацию.
   Другим источником информации являются данные, полученные путем изучения этнологии (этнографии) – обычаев, верований и образа жизни – одним словом, культуры, – менее развитых рас прошлого и настоящего, неспособных самостоятельно оставить о себе письменные свидетельства. Несмотря на то что практика своего рода ограничения этнологии как науки, изучающей только наиболее неразвитые и грубые культурные сообщества, не владеющие письменностью, может быть в какой-то степени нелогичной и искусственной, она служит многим практическим целям. Этот источник информации очень ценен и важен для любого социологического исследования, так как он обеспечивает «отдаленность» (то есть взгляд со стороны) и «беспристрастность». Обычаи и, более того, природа нецивилизованных народов могут быть объективно исследованы и даже проанализированы на таком уровне, на котором наша культура изучена быть не может, так как мы одновременно выступаем в роли и исследователей, и исследуемых. Более того, поскольку первобытное состояние человечества было образцом абсолютного варварства, в процессе ухода от которого развивались некоторые народы, изучение менее цивилизованных племен представляет собой особенную ценность; оно раскрывает сущность социальных факторов в своих элементарных и примитивных формах и является основой научного исследования, свободного от предрассудков, моральных оценок и суждений, принимаемых априори. Как говорит об этом Висслер: «Одним из главных преимуществ удаленного изучения разных народов является достижение перспективы, или широкого горизонта, который позволяет увидеть нашу собственную культуру изнутри». Существовавшая прежде концепция, что дикость – это проявление дегенерации золотого века более развитых цивилизаций, была убедительно опровергнута Лайелем (Лайель Чарлз, 1797 – 1875, выдающийся британский естествоиспытатель. – Ред.), Тайлором (Тэйлором) и Лаббоком. Несмотря на то что примеры обратного развития народов имеют место, существующие ныне дикие народы не являются потомками более цивилизованных предков. На самом деле культура – это феномен, охватывающий весь мир и «достаточно наивное деление, которое обычно проводится между примитивными культурами и исторически сформировавшимися нациями, довольно условно, так как все реальные характеристики феномена не являются абсолютно объективными». «Кто, – спрашивает Голденвейзер (представитель так называемой американской антропологической школы. – Ред.), – может сказать нам, где заканчивается цивилизация и начинается натура человека и что останется от человека, если цивилизация исчезнет?» Липперт (Липперт Юлиус, 1839 – 1909, австрийский историк и этнограф. – Ред.) говорит о пользе этнологического метода в процессе изучения эволюции общества следующее: «Когда мы видим возникновение в одной группе обычая как продукта известных факторов, но в то же время видим также, что этот обычай существовал в другой группе с доисторических времен, мы можем дополнить предысторию последней на основе наших знаний о предыдущей. Универсальность этого метода дает нам уверенность, что мы не сможем применить его ошибочно. Так как большая часть этой книги относится к примитивным (первобытным) методам ведения войны, на данный момент будет достаточно отметить, вслед за Спенсером (также представитель американской антропологической школы), что «главным занятием эпох дикости и варварства являлись войны».
   Археология делает возможным реконструкцию еще более ранней стадии эволюции общества, чем та, которая характеризуется существованием диких племен, и найти еще более первобытные следы военного дела. Данные об этом существуют преимущественно в форме остатков материальной культуры. Это особенно важно, так как «мы не можем обладать более достоверными свидетельствами существования человека, чем те вещи, которые он сам непосредственно обработал, придал им форму и использовал». Практически все остальное, за исключением некоторых образцов наскальной живописи и небольшого числа человеческих останков, давным-давно исчезло. Несмотря на то что первобытные люди почти не оставили свидетельств о том, как именно велись войны в то время, они оставили после себя оружие, что свидетельствует о том, что люди сражались и что они не были слабыми противниками.
   Использование оружия было для первобытного человека естественным, так как помимо необходимости добывать пропитание его величайшей заботой была самозащита. «Первобытные люди должны были отгонять диких зверей, которые на них нападали, и, в свою очередь, убивать этих зверей. Но самыми страшными врагами первобытных людей, в свою очередь, были представители их же биологического вида. Таким образом, на этой, самой низкой из известных ступеней развития цивилизации, войны уже начались, и человек сражался с человеком, используя те же самые палицу (дубину), копье и лук, которые он использовал против диких зверей. Самыми ранними видами оружия были, несомненно, случайно подобранные палка или камень, использовавшиеся при необходимости. Мы должны признать, что первобытный человек пошел на этот шаг в целях самозащиты, так как даже обезьяны-приматы используют палки и бросают камни в тех, кто вторгается в их жизнь. «При этом кажется, что предшественник человека, живший в эпоху плиоцена, если он хотя бы немного опережал в развитии современных шимпанзе, не должен был испытывать особенных затруднений, когда он пересек своего рода «границу» и превратился собственно в человека, вооружив себя следующим оружием: грубыми деревянными дубинками, частично для метания, частично для удара рукой, пиками и копьями, первоначально бамбуковыми, а позднее делавшимися из обожженного на огне дерева... Он также мог использовать метательные камни. К сожалению, если читатель посмотрит на этот список, он поймет, что спустя тысячи лет единственным орудием, которое могло бы быть узнано, остается камень. Все остальное имеет непродолжительную жизнь и должно было исчезнуть, не оставив и следа от того, чем в реальности был вооружен доисторический человек».
   Случайно подобранный камень представлял собой как эффективный метательный снаряд, так и приспособление, которым можно было наносить удары, и таким примитивным способом камень и сегодня используется многими дикими племенами. Когда человек узнал о возможности обработки камня и придания определенной формы своему инвентарю, он стал обладать сравнительно лучшим оружием и превратился в более опасного бойца. Наиболее удобным для применения камнем благодаря своей прочности и структуре был кремень. Примитивными людьми использовались также другие камни, а также рога и кости животных. Для ясности можно сказать, что в этой зачаточной культуре практически не существовало дифференциации орудий, и любой созданный человеком предмет использовался в двух целях – и как оружие, и как орудие труда. Среди находок палеолита, или так называемого раннего каменного века, есть такие, которые могли использоваться в качестве оружия. Среди них могут быть упомянуты следующие: каменные колуны и ножи, клинки, созданные из рогов северного оленя, костей или кремня; острия пик из кремня, рога, серпентина, кварца и других материалов, даже из «балас» (метательное приспособление для ловли скота). Во времена палеолита, несмотря на распространенное ранее мнение, лук и топор не были известны. Многие из перечисленных орудий, несомненно, могли применяться и для невоенных целей, так как четкой специализации не существовало.
   Боевые палицы, вероятно, были одним из самых ранних видов оружия, но по той причине, что делались они из дерева, следов их практически не осталось. Вряд ли сегодня найдется хоть одно дикое племя, которое не использовало или до сих пор не использует дубинки в качестве оружия, поэтому мы смело можем утверждать, что человек времен палеолита пользовался похожими орудиями. Они использовались и в вооружении воинов древних цивилизаций, а применение палиц продолжалось и в средневековой Европе, когда рыцари все еще разбивали шлемы (и головы) противников своими булавами.
   Неолит, или новый каменный век, характеризовался значительным развитием в области обработки камня. Для него свойственно использование техники шлифования и полирования камня, что обеспечило изготовление более острого и прямого края, а также появление новых орудий. Во времена палеолита полировка, в тех редких случаях, когда она вообще использовалась, не была частью процесса по приданию необходимой формы, как это стало в период неолита. При этом, даже в более поздний период, новая техника применялась только в отношении определенных орудий, в первую очередь различных видов топоров. Кинжал из кремня – «истинный шедевр неолитического искусства» – оружие, очевидно создававшееся именно для использования в военных целях и являвшееся прямым предшественником меча, всегда вырубалось из камня, а не создавалось путем полировки. В этот период был создан и совершенствовался топор из кремня, появились лук и стрелы, и несомненным предвестником их появления были каменные и костяные наконечники. В приозерных поселениях Швейцарии, Северной Италии и других стран находят пики и копья из кремня и кости, наконечники из кости, кремня и других материалов, боевые топоры из серпентина, кремневые топоры и ножи – все созданные с применением техники неолита. Среди доисторических реликвий, найденных в Японии, – каменные мечи и кинжалы, наконечники стрел и копий, а также щиты. Не только в Японии, но и в Индии, Китае, Сирии и у каждой европейской страны был свой каменный век, хотя в музеях Лондона и Берлина хранится большое число каменных орудий из Месопотамии и Египта. Каменный век у многих арийских племен длился и в исторически познаваемые времена, а многочисленные дикие племена наших дней находятся примерно на таком же уровне развития.
   Первобытному человеку было известно, что такое война, и этот факт подтверждается также его выбором селиться общинами – из-за возможности защиты, которую предоставляли такие общины, а также укреплениями, которые он возводил. Во времена неолита деревенские поселения, взаимодействовавшие друг с другом, были более или менее тесно раскинуты, как сеть, по всей Европе и, возможно, по всей Африке, а укрепления, возведенные на воде и на земле, свидетельствуют о небезопасности тогдашней жизни. Лучшим примером подобных поселений могут быть озерные деревни (свайные постройки) в Швейцарии, хотя похожие большие поселения были найдены также в Италии, Германии, Австрии, Франции и во многих других местах. Они были построены главным образом для защиты от врагов и хищных животных, и об их ценности для решения таких задач можно судить по тому, как подобные типы больших поселений распространены у диких племен и в настоящий момент.
   Среди доисторических укреплений называют баррикады, сделанные из стволов и ветвей деревьев, ограды или заграждения, а также стены из земли и камня. В ранней истории Америки наиболее распространенным типом фортификаций, как становится известно по остаткам, найденным в холмистой части США, видимо, являлась так называемая «крепость на холме», где защитные стены из земли и камня окружали вершину горы или холма или ограничивали возвышенную местность, как в форте Эншент, штат Огайо. В высокогорных районах Западной Шотландии найдены «стекловидные крепости», которые также могут быть включены в число неолитических укреплений. Предполагается, что при их возведении дерево вставлялось между каменными блоками и поджигалось, после чего камень частично плавился, превращаясь в твердую стеклообразную массу. Похожие сооружения были найдены в Богемии (Чехия), Бельгии, Бретани и Нормандии (во Франции) и Лужице (Восточная Германия). В Дании Мейснером были найдены остатки доисторических крепостей, более старые – без рвов, более поздние – уже со рвами. Древнее укрепление удивительной сохранности и прочности было найдено в Корее. Подобные остатки откапываются из земли повсеместно, и все они становятся немыми свидетелями дней борьбы и войн, о которых у нас нет иных данных.
   Так называемый бронзовый век в некоторых местах пришел на смену каменному веку и внес в инструменты войны множество доработок. Человек узнал, что такое металл, – это факт, который Шредер считает одним из поворотных моментов в человеческой истории. С приходом бронзового оружия наступило время настоящих боевых действий, потому что, как говорит Элиот, отполированные каменные орудия могут быть полезны при строительстве пирамид и дольменов, но не для ведения войны. С открытием бронзы война приняла более современный характер. Тот же автор утверждает, что изобретение бронзовых топоров, кинжалов и мечей изменило историю Европы. В Египте «гиксосы, должно быть, приобрели немало выгод благодаря успеху своих бронзовых мечей».
   Ценность бронзы кроется в том, что этот металл делал оружие более прочным, позволял получать более острое и длинное лезвие. Медные орудия использовались и раньше, но бронза превосходила медь, так как была более прочной и податливой для обработки (прежде всего литья. – Ред.). Большое количество бронзового оружия (например, топоры, кинжалы, наконечники стрел и дротики) было преимущественно усовершенствованными вариантами форм существовавших ранее орудий из кости и камня. Это типичный пример культурной инертности – тенденции к сохранению культурных форм. Бронзовый боевой топор, однако, представлял собой новую отправную точку. У него было три основных формы: кельт, разновидность ножа, и собственно боевой топор. Кельт использовался в ближнем бою и для метания. Второй вид топора, известный как фрамея, был старейшим видом оружия древних германцев. Разновидность простого топора, использовавшаяся также и в ближнем бою, и для метания, – франциска, ужасное оружие франков. Также в этот период появляются и мечи. Йенц считает, что это был первый тип оружия, предназначенного исключительно для войны. Он прослеживает эволюцию меча от ножа, но, согласно Дешелету (Дешелет Жозеф, 1862 – 1914, французский археолог, автор труда «Руководство по археологии первобытной, кельтской и галло-римской» (1908 – 1914). – Ред.), «первые мечи бронзового века были всего лишь кинжалами, лезвия которых, в соответствии с постоянным развитием металлообработки, постепенно становились длиннее». Бронзовые кинжалы находят во многих местах, а в Швейцарии, Японии и везде, где было раскопано большое количество образцов бронзовых мечей, прослеживается связь между обоюдоострым кинжалом и мечом. Непосредственно перед началом «гальштатского» периода наиболее распространенным видом оружия становится меч с лезвием в форме листа, сочетающий в себе преимущества колющего и рубящего оружия. Майрс так описывает его: «Его длинное широкое лезвие, использующее полную длину рукояти и усиленное боковыми краями, обеспечивало устойчивость перекладины, что являлось ранее самым уязвимым местом у мечей более раннего времени. Его широкое распространение на юго-востоке, в Египте, наряду с другими среднеевропейскими типами, которые относятся к периоду великих морских набегов около 1200 года до н. э.; на Кипре, где было налажено местное производство, а также далеко на западе, в Испании и Ирландии, – является лучшим доказательством его эффективности как оружия. От него пошли не только собственно «гальштатские» мечи X, IX и VIII веков до н. э., но и мечи классической эпохи Греции и, косвенно, более короткие испанские мечи, которые впоследствии переняли римляне». Вместе с бронзовыми мечами появились также такие аксессуары и такие понятия, как ножны, оковка ножен, перекрестье рукояти и навершие рукояти.
   Защитное вооружение, несомненно, появилось намного раньше, но, поскольку оно, видимо, делалось из кожи, дерева или волокна, следов его практически не осталось. Камень объективно не подходил для подобных целей, поэтому мы не находим следов защитного вооружения, произведенного ранее, чем в бронзовом веке. Дешелет дает большой обзор бронзовых шлемов, панцирей, небольших щитов, наручей и т. д. Мунро находил бронзовые шлемы, наручи и поножи в древних захоронениях в Японии. Согласно Маккерди, бронзовый (окованный бронзой. – Ред.) щит широко использовался на Британских островах и в Скандинавии.
   Использование железа позволило получить другое огромное преимущество: железные клинки стали длиннее и прочнее. Следует понимать, что не все народы обязательно должны были пройти три стадии: камня, бронзы и железа, как это, согласно археологическим данным, было в Европе. К примеру, в Африке железный век наступил сразу вслед за каменным.
   В античный период, в эпоху господства «листовидных» мечей, бронза начала уступать свои позиции железу в качестве основного материала для производства рубящего оружия. «Пока не были исследованы некоторые высокоразвитые поселения в Малой Азии и на севере Сирии, невозможно было достичь абсолютной точности в воссоздании основных моментов истории нового металла, но благодаря доступным в наши дни фрагментам такие выводы, кажется, могут быть сделаны. В Египте первое, вероятно, случайное знакомство с железом произошло в позднее додинастическое время. В эпоху правления Девятнадцатой династии (XIV – XIII века до н. э.) железо начали получать из Сирии (подчинявшейся Хеттскому царству, где и производилось железо начиная с XVII в. до н. э. – Ред.) как драгоценный металл в виде дани (или подарков). Широкое же распространение железа в Египте началось только в греческие времена. В древнем Вавилоне железа не знали, и, хотя есть следы использования железа в Ассирии начиная с XIII века до н. э., индустрии по обработке железа там не было до поздних времен (это железо также было хеттским. – Ред.). Железо производилось главным образом в высокогорном районе Коммагены между Северной Сирией и Малой Азией (то есть на востоке Хеттского царства). Согласно литературным источникам, в Палестине железо использовалось уже в XI столетии, железное оружие появляется в Лахише и других палестинских поселениях со времен морских набегов в начале XII века (прихода обладавших железными орудиями и технологией производства железа индоевропейских народов моря, в данном случае филистимлян, от которых железные орудия попадали к семитам Ханаана, в частности евреям. – Ред.). На север Сирии культура железа пришла с северо-запада в XII веке, и в то же самое время, после крушения Минойской морской цивилизации (а также микенской Греции) и одной из древних сухопутных держав в Малой Азии (Хеттское царство. – Ред.), павших под ударами примерно равных по силам врагов, пришедших из глубины Европейского континента, железное оружие внезапно становится широко распространено на Кипре. <...> На севере «листовидные» мечи обычно делались из бронзы, железо стало использоваться здесь только в «гальштатский» период, а доминировать над бронзой оно стало только в конце этого периода. Это произошло в конце XII века до н. э., позже, чем в Греции и на Кипре, где «листовидные» мечи из железа были уже распространены. В поэмах Гомера присутствуют ссылки на использование железа и как ценной редкости, и в его более позднем качестве – как основного сырья для производства инструментов и оружия, однако в его произведениях отсутствуют указания на соответствующие даты. Существование большого центра по обработке железа в Норике, платившего древнюю дань бронзой, не подлежит сомнению. Может быть, именно отсюда во время морских набегов (вторжений народов моря), принесших знание об обработке железа с севера через Эгейское и Адриатическое моря, железные «листовидные» мечи стали известны и на Кипре. Правда, в настоящее время более вероятным кажется северо-сирийский источник происхождения знания о железе, с учетом возможности того, что он мог быть также связан с неким центром рядом с Тавридой (Крымом), по аналогии с народом халибов в северо-восточной части Малой Азии, откуда греки переняли улучшенное качество стали».
   Главными видами оружия античных времен были мечи, кинжалы, а также наконечники стрел, копий и алебард (среди наступательного оружия), металлическими были также рукояти и крестовины (перекрестья) мечей (помимо клинков), броня и шлемы в числе изделий, предназначенных для защиты воинов. Когда железное оружие вошло в обиход, военное дело стало более серьезным, а войны – более частыми, чем когда-либо до этого. Железный меч стал типичным оружием. Действительно, замечает Шредер, поэты тех времен не были голословны, называя войну порождением железного века, хотя ближе к истине то, что война – это принадлежность всех эпох.

Глава 2
ВОЙНА И БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ

   Война универсальна. Она затронула каждый участок земной поверхности, где человек вступал в контакт или конфликт с другим человеком. Убедительные данные в подтверждение факта доминирования войны во все исторические времена были представлены Новиковым, который, используя различные источники, пришел к выводу, что «с 1496 года до н. э. по 1861 год н. э., за 3357 лет, было всего лишь 227 лет мира и 3130 лет войны, или, другими словами, на один мирный год приходится 13 военных лет. За последние три века в Европе было 286 войн. С 1500 года до н. э. по 1860 год н. э. действие свыше 8000 мирных договоров было прекращено, хотя они должны были оставаться в силе еще долгое время. Среднее время их действия составило 2 года». С ростом человеческого населения и развитием цивилизации войны вовлекали все большие группы людей и приносили все большие разрушения. Наше поколение только что стало свидетелем самой большой бойни, принесшей человеческому роду такие разрушения, которые вряд ли кто мог раньше себе представить (речь идет о Первой мировой войне. – Ред.). Совершенно уместно спросить: каковы причины такого рода действий? Почему история человечества настолько кровава? Есть ли у человечества надежда на будущее? Хочется верить, что ответы на эти вопросы могут быть найдены. Первым шагом к этому должно стать изучение войны в ее наиболее примитивных формах.
   Раз феномен войны столь фундаментален, объяснения ему следует искать в самих условиях жизни. Одним из таких условий является земля (жизненное пространство), так как именно из земли добываются все средства к существованию. Человек должен сражаться за жизнь, так как не существовало и не существует никаких «даров природы» или «праздника жизни». Человека на земле не ждали ни подарки, ни животные в неограниченном количестве, природа не встретила человечество простотой и изобилием. Наоборот, природа с самого начала стала для человека «тяжелой на руку мачехой», которая делилась только тем, что у нее отнимали. Все доступные нам факты подтверждают, что все блага цивилизации приобретены человеком тяжелым трудом, жертвами и кровью.
   Поначалу борьба за средства к существованию была чрезвычайно тяжелой. Человек был во многом неполноценен, так как он не обладал никакими орудиями и умениями: он пришел в этот мир обнаженным. Но у первобытного человека были руки, а главное – более развитый, чем у остальных животных, мозг, и человек придал форму первым грубым каменным орудиям. Со временем, путем проб и ошибок, человек стал обладателем улучшенных инструментов, с помощью которых он смог добывать из земли больше. С одной стороны, борьба за жизнь стала проще. Однако это послабление всегда ограничивалось другим основным условием жизни – количеством людей, которых необходимо было обеспечивать с помощью добытых ресурсов, иными словами, населением.
   Чем большее количество людей должно обеспечиваться средствами для жизни на определенном уровне развития на данной территории, тем жестче борьба за жизнь, так как большее число ртов должно быть накормлено ограниченным (продуктивностью конкретной территории) количеством еды. Борьба усиливается также из-за того, что рост числа населения превышает рост добычи средств проживания. Как-то было сказано, что целью природы, очевидно, являлось покрытие земли как можно большим слоем протоплазмы. Мальтус был одним из первых, кто обратил внимание на две противоборствующие в природе силы, и он выразил это следующим образом: средства к существованию возрастают в лучшем случае в арифметической прогрессии, в то время как количество населения имеет тенденцию увеличиваться в геометрической; таким образом, рост населения опережает рост средств к проживанию и постоянно требует их увеличения. Его оценка двух степеней роста была неверной, но в целом бесспорно утверждение Мальтуса, что плодовитость человеческого рода такова, что в случае отсутствия какого-либо контроля над рождаемостью количество людей быстро достигает предельного уровня обеспечения едой и удерживается в этих рамках сочетанием факторов смертности и голода.
   Рост населения тем не менее ограничен действием другого фактора – уровня жизни. Уровень жизни – это степень комфорта и роскоши, присущая определенной группе, каждое усилие которой направлено на достижение этого уровня. Отсюда идет тенденция к регулированию роста населения такими способами, как, например, отсроченный брак, целибат и умышленное ограничение рождаемости. Борьба тем не менее все равно продолжается, так как, как сказал Самнер, этот мир всегда будет связан с тяжелым трудом и самоотречением, потому что «двое не могут есть один и тот же кусок хлеба». Изменилась всего лишь форма: на смену борьбы за выживание у многих народов пришла борьба за лучший уровень жизни. Уровень жизни – фактор, который должен рассматриваться в отношении количества населения к занимаемой ими площади. Это соотношение может быть сформулировано следующими законами: количество населения имеет тенденцию к увеличению до предельного уровня его обеспеченности природными ресурсами, при заданном уровне развития ремесел и для заданного уровня жизни. Рост населения находится в прямой зависимости от уровня развития ремесел и в обратной – от уровня жизни. В этом содержится наиболее широко распространенное и определяющее условие развития человека – отношение количества людей, находящихся на определенном уровне развития ремесел, к земле, находящейся в их распоряжении. Именно в таких фундаментальных факторах мы должны искать объяснение войне.
   Борьба за жизнь всегда велась не индивидуально, но в группах. Как бы далеко мы ни ушли в изучении истории человечества, мы всегда можем найти свидетельства жизни в группах различного вида, и получается, что люди очень рано осознали преимущества объединения. У человека были определенные потребности, или интересы, которые было легче достичь, существуя в группе. Самнер выделяет четыре «основных мотива человеческих действий», каждый из которых должен быть удовлетворен. Это голод, любовь, тщеславие и страх перед духами – первичные факторы социализации. Главным из них является голод. Объединение в группы оказывало большую поддержку в борьбе за выживание, поскольку оно позволяло совершать действия, недоступные отдельным индивидам, и позволяло избежать бесполезных усилий. Оно обеспечивало экономию путем применения разделения труда и защищало от жизненных невзгод. Объединение подразумевало определенные ограничения, но преимущества объединения намного их превосходили. В данном случае мы видим «антагонистическую кооперацию», суть которой заключается в «объединении двух человек или групп с целью удовлетворения общих интересов, когда менее значительные противоречия или противоположные интересы подавляются».
   Благодаря совместной борьбе за жизнь каждый человек по отдельности выигрывал от опыта, приобретенного другими. «Следовательно, существовала согласованность действий для достижения того, что будет являться более целесообразным. Все, в конце концов, перенималось с одной и той же целью и одним и тем же способом, следовательно, эти способы становились обычаями и превращались в массовый феномен». Самнер определяет это как нравы. Более молодое поколение перенимает от старших их опыт через имитацию или внушение. После смерти старейших их наставления усиливаются страхом перед духами: «Духи предков будут сердиться, если ныне живущие изменят старинным обычаям». Когда к данному положению добавляется убеждение, что соблюдение обычаев является залогом социального благополучия, уважение к ним поднимается на новый уровень, и эти обычаи становятся определяющими для всего образа жизни. Мораль во все времена олицетворяла групповую борьбу за существование и политику достижения благосостояния; это, в техническом смысле этого слова, показатель культурного уровня группы.
   Борьба за существование – это процесс, в котором участвуют группа людей, с одной стороны, и природа – с другой. Группа нацелена на то, чтобы получить от определенной среды то, что ей необходимо для поддержания своего существования. В этом процессе активно участвуют все члены группы, которые находятся в тесном сотрудничестве и разделяют общие обычаи. Но для выживания каждой группе приходится сражаться не только с природой, но и с любой другой группой, с которой она вступает в контакт: появляется конфликт интересов и, как следствие, враждебность, и, когда разрешение таких конфликтов происходит силовым путем, мы называем это войной. «Такое соперничество может быть легким и незначительным, если в наличии имеется большое количество ресурсов, а население невелико, или, напротив, может быть жестким и связанным с многочисленными случаями насилия, если большое количество людей сражается за крайне ограниченное количество ресурсов». Подобный конфликт называется борьбой за жизнь. Именно борьба за жизнь является причиной войны, и именно поэтому война всегда существовала и, если не будут найдены другие средства урегулирования, всегда будет существовать.
   Примитивное общество состоит из небольших групп, каждая из которых занимает определенную территорию. Размер группы определяется условиями борьбы за существование, и внутренняя структура группы соответствует ее размеру. Другими словами, «группа появляется как совокупность индивидов, ограниченная по размеру ее культурным уровнем и окружающей средой». Отношения между группами, в случае если они не были обусловлены соглашениями или особыми условиями, – это отношения враждебности и войны. Вне группы жизнь человека находится в опасности, потому что в таком случае он является чужаком (для всех групп), а чужой равносилен врагу. Как сказал Тэйлор, «существовавшее раньше положение дел хорошо иллюстрируется латинским словом hostis, которое, изначально обладая значением «чужак, незнакомец», совершенно естественным образом стало иметь значение «враг». Чужак не является членом племени, а несоплеменник – это реальный или потенциальный враг. Это чувство чрезвычайно развито у примитивных племен, которые либо убивают всех чужаков, либо относятся к ним с подозрением. Этнография предоставляет множество свидетельств правильности данного утверждения; некоторые типичные иллюстрации приведены ниже.
   Керр пишет об австралийских аборигенах: «Незнакомцы неизбежно смотрят друг на друга как на смертельных врагов», и австралийцы никогда не преминут «убить всех чужаков, которые попадают им в руки». То, что фон Пфейл говорит о племени канака с архипелага Бисмарка, относится ко всем меланезийцам. Он пишет: «Любой человек из деревни, расположенной за пределами маленького района, который люди канака считают своим домом, расценивается как чужак, а следовательно, враг. Существование вне родной группы столь небезопасно, что «ни один канака не может без риска для жизни попытаться посетить район, где обитает племя, с которым его родная группа не находится в очевидно дружеских отношениях».
   В Африке существует такое же положение дел, усугубленное рабством и каннибализмом. «В Африке есть места, – говорит Макдональд, который прожил там двенадцать лет, – где трое мужчин не могут отправиться вместе в путь из-за страха того, что двое из них объединятся и продадут третьего». О ба-гуана говорят, что «они убивают и съедают любого, кто попадает в их руки». Эта практика распространена и во многих других регионах Черного континента. Описывая условия жизни в Восточной Африке в 1850 году, Дандас утверждал: «Говорят, что в то время ни один человек не уходил далеко от своей деревни в одиночку; никто не мог пройти нескольких миль без того, чтобы не столкнуться с людьми, высматривающими, кого бы ограбить или убить». Другие авторы говорят о жителях Восточной Африки как о подозрительных людях, не доверяющих никому из чужаков. В Британской Центральной Африке, если человек посещал деревню, в которой его не знали, он подвергался риску быть обращенным в рабство, даже если принадлежал к тому же самому племени. Коренные жители Нигерии могут приветствовать и развлекать гостей, но эти гости на следующий день по дороге будут ограблены или проданы в рабство. Сложность путешествий по Конго красочно описана Уиксом, который утверждал, что «мужчины и женщины, путешествующие в одиночку, вдвоем или втроем там, где их не знают, подвергаются риску быть схваченными и проданными в рабство. Подобные беззащитные путешественники прячутся днем и продвигаются к пункту своего назначения только ночами».
   Такое положение дел породило интересный обычай, распространенный в племени бангала, который заключался в том, что «когда каноэ, в котором плывут шесть и более человек, приближается к городу, они должны бить в барабан и петь, чтобы уведомить население о своем прибытии; в противном случае их примут за врагов и атакуют. Напротив, приближение каноэ чужаков из соседних городов или районов, не сопровождавшееся барабанами или пением, воспринималось как военное действие. Если они идут с миром, то почему боятся бить в барабаны и петь?». Коренной житель племени лунда (балунда) посоветовал Ливингстону при приближении к деревне высылать вперед гонца. Ливингстон обнаружил, что подобная мера обеспечивала более мирный прием, о своей прежней привычке приходить без уведомления он говорит: «Я иногда входил в деревню и вызывал неумышленную тревогу. Аналогично в древние времена разрисованный дикарь-бритт, приближаясь к деревне, трубил в рог, чтобы предупредить поселенцев о своем прибытии; в противном случае он воспринимался как враг, который пытался подкрасться к ним хитростью».
   Даже дружелюбно настроенные эскимосы «относятся к чужакам с большим или меньшим подозрением, а в древние времена незнакомцы обычно приговаривались к смерти». То же самое наблюдалось у американских индейцев. К примеру, Кремони пишет, что «индейцев апачей с малых лет учат относиться ко всем остальным людям как к естественным врагам». Это в большей или меньшей степени свойственно всем индейским племенам, а в особенности сери. Многие племена, живущие в долине Амазонки, настолько враждебны ко всем чужакам, что о самих этих племенах мало что известно.
   Свидетельства враждебности к чужакам могут быть найдены даже в истории цивилизованных античных народов – римлян, греков и других, несмотря на то что в целом такая практика не была широко распространена. Греки гомеровского периода не были настолько дикими, чтобы воспринимать всех чужаков как врагов, но пережитки существовавшего ранее положения дел просматриваются, например, в истории царя Эхета, который убивал всех чужаков, или в мифах о циклопах и лестригонах, которые безжалостно пожирали всех гостей. Похожие случаи из жизни диких племен и цивилизованных народов являются легкодоступными, однако приведенных выше иллюстраций должно быть достаточно.
   Такое же чувство враждебности многие испытывают по отношению к европейцам. Австралийцы с тревогой наблюдали за прибытием европейцев и выказывали явное дикое желание «убить всех белых чужаков при первом же появлении среди них». Когда капитан Кук открыл (в 1774 году) остров Дикареи (или Дикарий – Sacage – о. Ниуэ в Полинезии – к востоку от о-вов Тонга и к югу от о-вов Самоа. – Ред.), он посчитал невозможным налаживание отношений с аборигенами, которые выбежали ему навстречу с «напористостью диких кабанов», а когда Тернер посетил этот остров позднее, «вооруженная толпа хлынула, чтобы убить его». Те, кто путешествовал по Африке, говорили о похожем отношении, и лишь позднее стало известно, что подозрительность аборигенов была частично основана на печальном опыте, так как большое число коренных жителей было похищено европейскими работорговцами. Рот собрал большое количество свидетельств того, как уроженцы Африки изначально относились к европейцам, и пришел к следующему выводу: «Все это доказывает, что первобытные народы, как правило, не склонны встречаться с чужестранцами, все равно к какой цивилизации и какому уровню развития они принадлежат, хотя есть несколько примеров, когда чужаков встречали по-настоящему дружелюбно».
   Описанное выше положение дел стало причиной изоляции примитивных племен, их неосведомленности о жизни друг друга и значительных различий в обычаях. Так, в Восточной Африке, где аборигены не могут путешествовать без риска быть ограбленными или убитыми, обыватель «ничего не знает о стране, за исключением места его непосредственного проживания... Туземцы, жившие рядом, оставались абсолютно чужими друг другу». Наш эксперт Дандас, колониальный администратор с большим опытом, говорит, что ему известны подобные примеры, даже когда деревни находились в получасе ходьбы друг от друга. Бок упоминает о добровольной изоляции, в состоянии которой живет племя пунан на острове Борнео (Калимантан), тогда как на севере Австралии уединенность племен явилась причиной сохранения их примитивного состояния до нынешнего дня. Туземцы Новой Гвинеи живут настолько обособленно, что «на расстоянии в триста километров от острова Йела (иначе о. Рассел – на востоке архипелага Луизиада. – Ред.) до пролива Чайна (у юго-восточной оконечности о. Новая Гвинея, за ним – архипелаг Луизиада. – Ред.) говорят по меньшей мере на двадцати пяти языках». В качестве иллюстрации того, насколько широко распространена система недопущения чужаков на свою территорию, фон Пфейл говорит: «Та часть полуострова Газель (на острове Новая Ирландия в архипелаге Бисмарка), которая нам известна, заселена очень слабо, но при этом она разделена не менее чем на двадцать районов, в каждом из которых говорят на своем диалекте одного и того же языка, отличающихся настолько, что, хотя жители двух соседствующих районов еще могут понимать друг друга, поселенцы из более отдаленных друг от друга мест вряд ли смогут общаться друг с другом, если им доведется встретиться».
   Постоянная враждебность в отношениях с соседями настолько повлияла на условия жизни племен, живущих в лесистых горах (отроги Араканских гор, до 3014 м высоты. – Ред.) в Индии, что достаточно пройти очень небольшое расстояние для того, чтобы найти носителей языка столь измененного, что сельские общины с трудом понимают друг друга. Из-за изоляции в этих племенах также развились четкие материальные различия практически во всех сферах. На Иелебесе (остров Сулавеси) относительно недавно многие дикие племена были настолько изолированы из-за постоянной враждебности по отношению друг к другу, что у каждого из них был свой диалект. Похоже также, что меланезийцы в целом разбиты на враждебные племена, не имеющие друг с другом никаких отношений и говорящие на стольких языках, сколько там всего есть племен. У полинезийцев, которые поддерживали между собой более-менее дружеские отношения, напротив, один язык распространен на всей группе островов. Когда испанцы открыли северо-западные земли Южной Америки, они нашли племена, жившие в абсолютной близости, но при этом говорившие на разных языках.
   Позднее мы увидим, как только что описанные условия влияют на взаимоотношения между племенами, сложности ранней торговли и другие важные для уменьшения войн вопросы. Барьер на пути к дружеским отношениям в примитивном обществе был настолько велик, что Ратцель (Фридрих Ратцель, 1844 – 1904, крупный немецкий географ и этнограф, один из основателей антропогеографической научной школы, считающей ведущим фактором развития человеческого общества географическую среду. Теории Ратцеля оказали большое влияние на основателей культурно-исторической научной школы и геополитики как науки. – Ред.) сказал: «Самым важным шагом на пути от дикости к культуре является постепенное освобождение человека от полной или временной сегрегации или изоляции».
   Приведенные выше примеры доказывают, что отношения между племенами – это отношения изоляции, подозрительности и враждебности. Однако внутри племени ситуация была совершенно противоположной. Даже если иногда внутри племени случались классовые конфликты, у членов группы существовал общий, разделяемый всеми интерес, заключавшийся в защите от любой другой группы. Это естественный побочный эффект борьбы за жизнь. Каждая группа ведет борьбу за выживание, и все ее участники заинтересованы в этом. Но в этой борьбе интересы группы входят в противоречие с интересами других групп, и отношения между такими группами, как мы видим, – это отношения враждебности и войны. При этом противоречия в интересах групп в процессе борьбы за существование ведут к более тесному сближению внутри каждой группы. Так появляются различия между родным для кого-то племенем и всеми остальными – между понятиями «внутри группы» или «наша группа» и понятиями «не наша группа» или «вне группы». Различные чувства, таким образом, сводятся к двум – у членов «нашей группы» и внутри ее царят мир и взаимопомощь, а все, что находится вне группы, вызывает ненависть и враждебность.
   Эти отношения взаимосвязаны. «Необходимость в войнах с соседями является залогом внутреннего мира, а внутренние противоречия неминуемо ослабят группу во время войны. Эта необходимость также формирует систему управления и законы внутри группы, которые призваны предотвращать ссоры и обеспечить дисциплину. Так как война и мир влияют друг на друга, они способствуют взаимному развитию мира внутри группы и состоянию войны в межгрупповых отношениях. Чем ближе соседи и чем они сильнее, тем интенсивнее идет развитие внутренней организации и дисциплины каждой из соседних групп.
   Члены каждой группы связаны общностью интересов, родством, общей речью, религией, обычаями и образом жизни. Самым главным видом родственных отношений для примитивного (первобытного) человека было родство крови; в большинстве случаев тот, кто не являлся кровным родственником, автоматически считался чужаком и врагом. На самом деле примитивное общество строилось на двух главных принципах: единственные реальные узы – это узы крови, а цель общества – объединение для ведения наступательной или оборонительной войн. Эти два принципа соединяются в законе кровной вражды в теории, согласно которой все кровные родственники вставали на сторону участника ссоры, если он был их соплеменником. Это называлось племенной ответственностью, характеризующей все примитивные сообщества. То, что Нассау писал о населении Западной Африки, может быть справедливо и в более широком смысле: «Каждая семья была связана племенной ответственностью за преступления своих соплеменников. Каким бы недостойным ни был человек, его «люди» вставали на его сторону, защищали его и даже признавали его действия правыми, какими бы несправедливыми они ни были на самом деле. Как бы ни был виновен человек, он мог потребовать для себя защиты. Даже если преступление было столь серьезным, что и собственные соплеменники признавали его вину, они не могли по этой причине отказаться от ответственности. Даже если такой человек заслуживал смерти и с него требовали выкуп, они должны были уплатить его. Не только его богатые родственники, но и вообще все способные помочь должны были это сделать». О том, как кровная месть вкупе с коллективной ответственностью вела к непрекращающимся войнам, будет рассказано в следующей главе.
   Как мы выяснили, внутренний мир и порядок должны господствовать для того, чтобы группа могла выступить против врага единым фронтом, внутри же группы ссоры и возникающие трудности должны улаживаться быстро и мирно. Так появляются права, законы и институты, ставшие следствием тех условий, которые сделали человека воинственным по отношению к иностранцам. Самнер определял права как «правила общей добычи и распределения в условиях борьбы за жизнь, которые распространялись на всех соплеменников с той целью, что мир (внутри группы, племени, народа) должен превалировать, чтобы сделать силу племени постоянной». Право на жизнь – один из таких примеров. Как и все права, первоначально оно было выражено в форме табу «не убий». Тем не менее оно распространялось только на соплеменников. Напротив, убивать чужаков было разрешено (и даже достойно одобрения), но внутри группы убийства следовало запретить, чтобы обеспечить существование группы и ее единство перед угрозой внешнего врага. Собственность позднее также попала под охрану; закон «не кради» также распространялся только на имущество соплеменников. Все права создавались именно на таких условиях; они в действительности могли развиваться только внутри группы, которая одновременно являлась мирной группой. Позднее будет показано, как мир, развивающийся внутри каждой группы, с течением времени распространяется вместе с расширением ареала племени. Здесь мы более подробно остановимся на отношениях, существовавших внутри одной группы в их противоположности к тому, как относились к членам другой группы и как это вело к межплеменным войнам. Есть два моральных кодекса, две формы обычаев: одни – для соплеменников, а другие – для людей извне, но все обычаи исходят из одних и тех же интересов. Разрешено и похвально убивать и обворовывать чужаков, осуществлять кровную месть, красть чужих женщин и рабов, но ничто из вышеперечисленного не может быть разрешено внутри группы, так как это ведет к раздорам и ослаблению. Индеец сиу, чтобы стать храбрым, должен был убить человека, а коренной житель Борнео (остров Калимантан) даяк должен убить для того, чтобы ему было разрешено жениться. И все же, как говорил Тэйлор, «между собой сиу признают убийство человека преступлением, за исключением случаев кровной мести; жители Борнео аналогично карали за убийство. Такое положение вещей не являлось противоречием, его объяснение на самом деле заключалось в одном слове – «племя». Племя создает свои законы не для того, чтобы признать человекоубийство правильным или нет, а для того, чтобы с их помощью способствовать сохранению племени. Существование племени зависело от его способности выжить в условиях борьбы с соседними племенами, и это стало социальной основой для укрепления мужества воинов племени в борьбе с врагами. Убийство врага в открытой схватке не просто считалось правомерным, древний закон рассматривал убийство соплеменника и убийство чужака как преступления совершенно разного порядка, тогда как убийство раба считалось всего лишь посягательством на собственность. Даже сейчас (1920-е гг. – Ред.) колонизаторы на деле не считают убийство индейца или негра столь же тяжелым проступком, как убийство белого поселенца. История взглядов на воровство и грабеж развивалась частично схожим образом. На низком уровне цивилизации заповедь «не кради» была известна, но она применялась только по отношению к соплеменникам и друзьям, а не к чужакам и врагам».
   Насколько широко распространенным было разделение на своих и чужих, можно увидеть из следующих примеров. Эллис писал о полинезийцах, что «воровство практиковалось, но гораздо чаще к прибывшим извне, чем к своим соплеменникам». Томсон отмечает, что в вопросе лжи существовало четкое разграничение: «Обмануть своего вождя считалось преступлением, однако идеи, подобные тем, какие Одиссей использовал по отношению к своим врагам, считались если не добродетелью, то, по крайней мере, поводом к общему восхищению. Принцип «в любви и в войне все средства хороши» применялся буквально. Более почетным было договориться о союзе, а потом предательски ударить союзникам в спину, чем проявлять ненужную храбрость».
   Двойная мораль нашла свое отражение и в примитивных верованиях. Так, уроженцы острова Ниуэ верили в то, что люди добродетельные достигают Вечного Света, а те, кто творит зло, попадают во Тьму. «Добродетелями считались доброта, отзывчивость, воровство у другого племени и убийство врага; грехами – воровство у соплеменника, нарушение соглашения или табу, трусость и убийство в мирное время». Освящая обычаи данного времени, религия в целом была постоянным стимулом к войне между первобытными народами.
   Различия между своими и чужими проявлялись также в формах ведения войны, в зависимости от того, была ли это ссора между родственниками и затрагивала ли она связи семьи, или она касалась чужаков либо потомков других народов. В племенах маори, Новая Зеландия (народ маори делился на племенные группы, «вака», а те, в свою очередь, на племена, «иви», возглавлявшиеся вождями. Племя («иви») делилось на родственные группы – «хапу». – Ред.), в первую очередь важны были предупредительные меры, а «война ножей» была второстепенной. Вопросы войны с соплеменниками издавна подлежали урегулированию, тогда как по отношению к другим были применимы все возможные средства. Два подхода к войне и их развитие будет исследовано позднее. У австралийцев есть два «набора» обычаев: один – для товарищей по племени или друзей, а другой – для людей извне или врагов. «Между мужчинами племени есть стойкое ощущение принадлежности к братству, и человек и в горе и в радости, в случае необходимости, всегда может рассчитывать на помощь всего племени», но относительно чужаков главным чувством является застарелая ненависть, и в отношениях с ними все методы считаются законными. Похожим образом у аборигенов Торресова пролива (между Австралией и Новой Гвинеей) «считалось почетным подвигом убивать чужеземцев – не важно как, в честной борьбе или путем предательства, и честь и слава являлись спутниками тех, кто приносил домой черепа жителей других островов, убитых в бою». Здесь можно проследить появление элемента тщеславия для того, чтобы придать обычаям дополнительную силу; подтверждение этому может быть найдено на примере военного дела. Уроженцы гор Чин в Мьянме (Бирма, раньше в составе Британской Индии. – Ред.) признавали два вида воровства: «воровство, совершенное жителем той же деревни или человеком, принадлежащим к тому же племени, и ограбление, совершенное в отношении представителей других племен». Капитан Батлер говорил о племени ангами (СевероВосточная Индия), что друг с другом они очень честны и достойны доверия, однако по отношению к чужакам они «жадны до крови, вероломны и чрезвычайно мстительны».
   Среди аборигенов Африки может быть найдено большое число подобных примеров, некоторые наиболее типичные из которых здесь упомянуты. Камминс пишет о племени динка (на юге Судана): «Любые добродетели, которые присутствуют в отношениях между членами одного сообщества, полностью теряют свое значение в отношениях с иноплеменниками. В таких отношениях главным является право силы и право тех, кто ею обладает. Подобное положение вещей, бесспорно, справедливо в отношении всех диких сообществ, но подобные же примеры могут быть найдены и в истории цивилизованных народов. Во взаимоотношениях между членами внутри группы в чести были правила справедливой игры, но обычаи, регулировавшие отношения между группами и народами – международные обычаи или законы, – развиты очень плохо.
   Багешу, если верить Роско, прожившему среди них много лет, «вероломны и очень недоверчивы по отношению ко всем людям, не состоящим в их клане», а Станнус говорит об аборигенах Британской Центральной Африки, что «воровство у других племен, безусловно, одобрялось». У нигерийских племен Западной Африки считается «неправильным обворовывать своего соплеменника, особенно из того же самого города, даже если он недостаточно силен для того, чтобы наказать вора, но обворовать чужака не считается преступлением». Уикс говорит о племени бангала, живущем в верховьях реки Конго: «В отношениях с чужаком не будет считаться неправильным обворовать, избить, оскорбить или даже убить, если только он не пришел навестить кого-либо в городе». На практике, если бангала «обворует чужака и продаст ему его же имущество, все соседи будут восхищаться таким бангала и считать его умным и проницательным человеком, но если он ограбит своего соседа, предварительно не заплатив ему, он будет публично осужден и назван человеком, обладающем дурными привычками».
   Даже мирные гренландцы (эскимосы. – Ред.), естественная среда обитания которых воспитала в них уважение к честности и взаимному доверию, которые редко лгут и никогда не воруют друг у друга, по-другому расценивают свои обязательства по отношению к чужакам, особенно если они другой расы. «Мы должны помнить, – пишет Нансен, – что иностранец для него (эскимоса. – Ред.) – это не имеющий особого значения объект, чье благополучие для него является пустым звуком, и гренландцу не важно, может ли он положиться на чужака или нет, так как ему не надо жить бок о бок с ним». При этом он вряд ли сочтет неприличным присвоить себе что-нибудь из имущества чужака, если оно покажется ему полезным». Похожее положение дел наблюдается у племени атов (Британская Колумбия), где «предмет, отданный на хранение индейцу, находится в абсолютной безопасности, при этом воровство является обычным делом там, где затрагивается собственность других племен или белых людей». Банкрофт писал об индейцах нутка (несколько мелких племен, заселяют западный берег о. Ванкувер, Канада, и м. Флаттери, США. – Ред.): «Воровство у них не распространено, за исключением воровства у чужаков». Это утверждение может быть применено ко многим другим племенам. Среди арауканов (арауканцев) Южной Америки «грабеж является частью повседневной жизни индейцев... Регулярно предпринимались вооруженные набеги на соседние деревни, и так поддерживалось постоянное состояние войны, но внутри клана воровство было запрещено, и все считалось общим».
   В отношении древних германцев известное утверждение Цезаря свидетельствует о том же самом: «Грабеж вне пределов племени не влечет бесчестья, но расценивается как способ тренировки молодежи и уменьшения затрат». Робертсон Смит писал об арабах: «Если человек был виновен в убийстве соплеменника, наказанием была смерть, и его ближайшие родственники не предпринимали попыток спасти его, но все племя вставало за спиной человека, убившего чужака, даже если убитый принадлежал к братскому племени».
   Объяснение того, почему первобытный человек отделял свою группу от других, кроется в восприятии своего племени как центра всего и в привычке взвешивать и оценивать все через отношение к племени. «Каждое племя, или настоящая национальная единица, считало себя превосходящим все другие, а свою культуру – лучшей». Такому взгляду на мир было дано определение «этноцентризм». Самнер говорит: «Каждая группа лелеяла собственную гордость и добродетели, хвасталась своим превосходством, превозносила собственных божеств и смотрела на всех чужаков с презрением. Каждая группа считает свою мифологию единственно верной, и, если выясняется, что у других племен существует иное религиозное мировоззрение, это только усиливает их презрение. В адрес иноверцев употреблялись различные оскорбительные эпитеты – «свиноед», «коровоед», «необрезанный», «болтун» – эпитеты, выражающие презрение и отвращение». Когда борьба за жизнь приводит к возникновению контактов между группами, их обычаи становятся источником противоречий, что ведет к усилению противостояния. Таким образом, фактор этноцентризма, или группового эгоизма, который «ведет народ к преувеличению значимости собственных обычаев, которые являются уникальными и отличают их от всех других», является важной причиной войны.
   Если изучить самоназвания племен, можно увидеть, что большинство из них означают «люди», что подразумевает, что «только мы – люди», тогда как все остальные – это что-то иное, иногда неопределенное, но не настоящие люди. Некоторые примеры, собранные случайным образом, включены в приложение А. Тенденция племен возвышать себя по сравнению с другими, без сомнения, применима и к более развитым племенам. Евреи, например, считают себя народом избранным, в отличие от других народов. Греки и римляне называли все остальные народы «варварами». Слово deutsch первоначально означало «люди». Саамы называли себя «людьми» и «человеческими существами». Арабы считали и считают себя наиболее благородной нацией, а остальных – в большей или меньшей степени варварами. Подобное чувство не исчезло и сегодня даже у цивилизованных народов. Каждое государство считает себя верхом цивилизации, самым лучшим, свободным и мудрым, а остальных – «низшими». Национальная гордость и патриотизм с легкостью превращаются в манию величия, шовинизм и заносчивое презрение ко всем иностранцам. Пока торжествует этноцентризм, мир будет исключением, а война – правилом.

Глава 3
ВОЙНА – ЗАНЯТИЕ ОДНОГО ПОЛА

   То, что человек – homo – существо двуполое, является фундаментальным фактором в истории человечества. «Разделение рода человеческого на два пола, – говорил Самнер, – самый главный из всех антропологических фактов». Влияние этого факта прослеживается во всей социальной структуре. Оно проникает в каждую сферу человеческой деятельности, и особенно это очевидно в военном деле, которое поглощает такую большую часть человеческого времени и интересов. Война – это занятие половины человечества; это обусловлено борьбой за выживание и природой.
   Два пола принципиально разные во многих аспектах. Физиологически они различаются по строению тела и функциональности. Также заявляется о существовании определенных психологических различий, но здесь все не настолько ясно. В общих чертах женщины представляются более пассивными, трудолюбивыми, они легче адаптируются к рутинным занятиям; мужчины, в свою очередь, более активны, воинственны и склонны к порывам, требующим напряженной деятельности. В какой степени эти различия являются врожденными, а в какой – необходимыми или обусловленными культурой, вопрос спорный. Конечно, различия в социальной роли полов усугублялись на протяжении всей истории культуры, и особенности в ощущениях и характере должны объясняться именно этим, если не на еще более фундаментальном уровне. Интересы полов противоположны, и их жизнь сопровождали различные обычаи. Но какова бы ни была природа этих вторичных половых различий, разница между первичными признаками непреодолима. Женщины вынашивают и выхаживают детей. Более того, они обычно физически меньше мужчин, даже если принадлежат к одной и той же расе. Хотя расовая принадлежность оказывает определенное влияние на физические различия между двумя полами и хотя эти различия менее значимы в примитивных сообществах, нежели у цивилизованных народов, этот факт все равно имеет огромное значение.
   Разделение труда между мужчинами и женщинами основано на физическом различии между полами. Не доказано, что вся эта специализация обусловлена физиологическими характеристиками полов, потому что в некоторых аспектах разделение труда возникает случайно, но в широком фундаментальном смысле половые различия являются определяющим фактором. Представители двух полов дополняют друг друга и в равной степени способны и на специализацию, и на сотрудничество. Союз мужчины и женщины больше подходит для объединения в борьбе за существование, чем союз двух мужчин или двух женщин, так как в первом случае занятия и природные возможности двоих людей дополняют и поддерживают друг друга. Помимо этого в основе разделения труда по половому признаку лежит естественная необходимость. Хавлок Эллис подводит такой итог сложившейся ситуации: «Занятия, которые требуют силового развития мускулов и костей, следствием чего является способность к периодическим выбросам энергии, сменяющимся периодами отдыха, ложатся на плечи мужчины; уход за детьми и всевозможные виды производства, которые связаны с поддержанием домашнего очага и во время которых расход энергии более продолжителен, но происходит при меньшем напряжении сил, становится уделом женщин. Это общее правило». Следовательно, разделение труда в первобытных сообществах было следующим: мужская работа – охотиться, ухаживать за скотом и сражаться, тогда как большая часть остальных занятий становится уделом женщины. Другими словами, «военная сторона первобытной культуры принадлежит мужчине; созидательная – женщине».
   В разделении труда присутствует также элемент силы, который сам по себе является следствием половых различий. Используя свое физическое преимущество и свободу от некоторых трудностей, характерных для противоположного пола, а также дисциплину и организацию в процессе преследования диких животных, разведения скота и в военном деле, мужчина рано начал принуждать женщину выполнять работу для него неприятную, и таким образом, как говорит Кроули, подчинение женского пола становится одним из основных факторов человеческой истории. Когда Робертсон утверждал, что жена мужчины из племен кафир (кафиры – группа племен (кати, вей, кам, пресун и др.), живущих в горных районах северо-востока Афганистана и близлежащих районах Пакистана. – Ред.) является «абсолютной рабой по отношению к своему супругу», он описал ситуацию, характерную для всех первобытных народов в целом, хотя там и здесь встречаются примеры, когда женщины в меньшей степени страдали от ограничений и даже могли занимать важные позиции в отправлении культа и в правящем слое.
   Спенсер считает, что чем более воинственна группа или племя, тем сильнее в нем проявляется дискриминация женщины. Положение женщин было сравнительно легче там, где их занятия были примерно такими же, как у мужчин. Но это обычно не касалось тех племен, где мужчины были очень воинственны, так как война – хотя в этом были исключения – определенно мужское занятие. Таким образом, положение женщины гораздо ниже в милитаризованном обществе, чем в индустриальном, и оно постепенно улучшается в процессе перехода от милитаризма к индустриализму.
   Несколько типичных примеров занятий представителей разных полов помогут обозначить природу разделения труда по половому признаку среди первобытных народов. «Мужчина охотится, ловит рыбу, сражается и охраняет, – сказал один австралийский курнай (племя аборигенов, обитавшее на южном побережье Австралии между мысом Саут-Ист-Пойнт и мысом Хау (к востоку от Мельбурна). – Ред.), – все остальное – женское дело». Это утверждение может быть применено к практически всем дикарям. Курр говорит обо всех австралийцах в целом: «Обычное занятие мужчин – изготовление оружия и средств производства, охота, рыболовство, при необходимости – война. Женщины обычно запасают и готовят овощи, иногда ловят рыбу, собирают хворост для костра, изготавливают сети и корзины для племени. На марше жена несет младших детей и домашнюю утварь на своей спине, в ее правой руке – крепкая остроконечная палка 5 футов (1,5 м) в длину, с помощью которой она отрывает коренья, а в левой – зажженный факел, сделанный из дерева или коры». Мужчина идет налегке, неся только свое оружие.
   На островах Марри (в Торресовом проливе, близ северного австралийского п-ва Кейп-Йорк. – Ред.) «обязанности мужа состояли из сражений, рыбной ловли, строительства домов, подготовки пашни и тому подобного, тогда как в обязанности жены входило содержание пашни (сев и т. д.), добыча еды и воды и обычные домашние обязанности». Следует особо отметить, что вся сельскохозяйственная работа, за исключением наиболее тяжелых занятий, ложилась на плечи женщины, так как мужчины пренебрегали ею из-за монотонности, тяжести и неприятности. В западных племенах Торресова пролива, отмечал Хаддон, «занятия мужчин и женщин различались; мужчины ловили рыбу, сражались, строили дома, немного занимались огородничеством, изготавливали рыболовные сети и крючки, копья и другие орудия, конструировали маски для танцев, головные уборы и все личные предметы для различных церемоний и танцев. Они исполняли все ритуалы и танцы и в добавление ко всему уделяли большое количество времени тому, что расхаживали с важным видом, обменивались слухами и бездельничали. Женщины готовили еду, выполняли большую часть сельскохозяйственных работ, собирали моллюсков, ловили на копья рыбу на рифах, шили юбки, вязали корзины и рогожи». На острове Борнео (Калимантан) в племенах даяков (коренные жители острова) все сельскохозяйственные занятия были оставлены женщинам и детям, тогда как «здоровые мужчины искали другие, более увлекательные занятия – либо выходили на тропу войны, либо путешествовали по отдаленным местам, либо углублялись в поисках добычи в джунгли».
   Похожая ситуация существовала в Центральной Африке, где «мужчины не занимаются тем, что не связано с преследованием диких зверей (или скотоводством) или с изготовлением орудий труда. Вся сельскохозяйственная работа выполнялась женщинами». Макдональд подтверждает данный факт. «В африканской деревне, – пишет он, – вся работа выполняется преимущественно женщинами; они обрабатывают поля, сеют зерно и собирают урожай. На них также ложится весь труд по строительству жилья, перемалыванию зерна, пивоварению, приготовлению пищи, стирка и забота практически обо всех материальных нуждах сообщества. Мужчины ухаживают за скотом, охотятся, воюют и, что достаточно любопытно, шьют всю необходимую одежду». Обобщая все свидетельства, Леторно говорит: «Повсеместно в Африке мужчина – это охотник, воин».
   Результатом того, что женщины занимались большей частью ручным трудом, в особенности сельским хозяйством, и становились матерями в раннем возрасте, было то, что они «быстро утрачивали бодрость молодости, а их лица и фигуры преждевременно старели, тогда как мужчины сохраняли подтянутую фигуру, упругую походку и мужественность и в среднем возрасте». Так как наука ведения сельского хозяйства и большая часть искусств находились в руках женщин, это знание распространялось путем кражи женщин или их захватом во время войны. Культура развивалась как побочный продукт войны.
   Спикс и Мартиус говорили о бразильских индейцах, что «пока мужчины были заняты преследованием диких животных, войной и изготовлением оружия, забота обо всем, связанном с ведением домашнего хозяйства, ложилась на женщин». Подобные примеры типичны для разделения труда по половому признаку, и приводить их далее будет излишним; подобные примеры могут быть найдены во многих книгах, посвященных данному вопросу.
   Исходя из вышеизложенного можно предположить, что это разделение труда по половому признаку появилось по большей части путем принуждения. Но это является правдой лишь отчасти: большая часть особенностей в занятиях полов была вызвана необходимостью и образом жизни, и распределение занятий на самом деле было более справедливым, чем может показаться. К примеру, многие первобытные племена являлись кочевыми, что влекло за собой необходимость транспортировки домашней утвари, а также воинственными; следовательно, женщина должна была нести всю ношу для того, чтобы оставить мужчину свободным от такого груза и готовым к отражению каких-либо внезапных проявлений враждебности. Когда индейцы южноамериканского племени канелос передвигались, «мужчина всегда шел первым с копьем в руке и перьями на голове, тогда как жена смиренно следовала позади, неся, как грузовая лошадь, фрукты, часто к тому же с одним ребенком за спиной и другим, хнычущим у пят». Парагвайское племя ленгуа также являлось кочевым, и оно часто совершало переходы по 10 – 20 миль (16 – 32 километра) в день. Во время марша женщины несут всю домашнюю мебель, горшки, кувшины с водой, шерсть и шкуры в большой плетеной сумке, поддерживаемой шестом. В своих руках женщина несет палку-копалку, иногда тростниковый коврик, используемый в качестве крыши, а также, бывает, и кошку, домашнюю птицу или иное прирученное животное, а сверху сидит малыш. Мужчина идет впереди, не неся ничего, кроме своего лука и стрел, кроме того, во время похода он добывает еду и защищает свою семью.
   Пинар, говоря о схожем принципе разделения труда у кочевых индейских племен Панамы, дает также объяснение приведенной выше ситуации: «Если наблюдатель немного подумает, он поймет, что хотя мужчина несет только свое оружие, именно на него ложится ответственность за безопасность своей жены и детей. Жизнь индейцев на самом деле полна опасностей: при пересечении саванны или леса следует в любой момент ожидать появления враждебно настроенного индейца, ягуара, змеи и тому подобного. Задача мужчины всегда быть начеку, и ему нужна свобода рук и движений для того, чтобы иметь возможность немедленно использовать свое оружие и защитить тех, кто ему дорог». Похожим образом в Африке, «когда мужчины путешествуют, то либо их жены, либо дети несут их котомки с одеждой, тогда как мужчины вооружены и готовы к любой неожиданности или нападению, все равно – со стороны человека или дикого животного».
   В тех случаях, когда племя являлось не кочевым, а оседлым и сельскохозяйственным по своей натуре, состояние длительной войны могло вызвать к жизни такое же разделение труда, когда мужчина выступает в качестве защитника. Индейцы пима в Аризоне, которые постоянно подвергались атакам со стороны воинственных апачей, представляют собой хороший пример. Расселл говорит о них: «Мужчин можно простить за то, что они позволяли женщинам выполнять определенные занятия по выращиванию урожая, которые обычно считаются уделом более сильного пола, особенно если мы узнаем, что данный образ жизни главным образом был обусловлен тем, что надо иметь возможность сохранить боеспособность сторожевых постов на длительное время и что вооруженная охрана была единственной гарантией защиты селений. Каждые три или пять дней маленькие группы численностью в пять – десять человек приходили красть домашний скот и убивать одиночек, которые уходили на небольшое расстояние от селений. Более крупные военные набеги происходили раз или два в месяц, хотя иногда проходили и более длительные периоды без визитов воинов апачей». Учитывая постоянное состояние войны, в котором находились племена, населяющие горы Чин в Индии (в настоящее время на западе Мьянмы (Бирмы). – Ред.), никто не был в безопасности и женщины работали в полях под охраной мужчин».
   Мужчинам народности кикуйю, Британская Восточная Африка (ныне Кения. – Ред.), теперь нечем заниматься, так как принятый «Пакс Британика», запретивший войну, отнял у них их основное занятие – защиту женщин, работающих в поле. Прежде, даже в дни относительного мира, группу мужчин кикуйю всегда можно было увидеть на холме неподалеку, когда они, полностью вооруженные, наблюдали за малейшими признаками опасности, так как женщины теперь работают в полях без защиты, а мужчины совершенно ничего не делают. Такая же ситуация по-другому повлияла на жизнь бечуанов (западные суто). Запрет на применение оружия и ношение амуниции не только уменьшил количество столкновений, но также укрепил позиции женщин, так как мужчины теперь помогают им в сельском хозяйстве. Причина этого факта кроется в том, что мужчина никогда не позволял женщине ухаживать за скотом, а так как скот необходим для распахивания земли, мужчины теперь должны были выполнять тяжелую работу.
   Приведенная выше связь между разделением труда и развитием военного дела зависит не только от уровня цивилизации, но и от ситуации, так как в недавнем мировом конфликте (т. е. 1914 – 1918 гг. – Ред.) женщины повсеместно выполняли тяжелые обязанности, к которым они были непривычны, тогда как мужчины были заняты уничтожением врага и защитой женщин.
   Когда какой-либо процесс, вызванный к жизни естественными условиями, становится обычным и привычным, он делается частью обычаев и начинает восприниматься как единственно правильный, а ко всем остальным начинают относиться с презрением. Обычаи часто оттачиваются в поговорках и пословицах. «Мужчина должен пить, сражаться и охотиться, а удел женщин и рабов – работа» – так гласит поговорка индейцев сиу, а все жители гор Чин (в Мьянме) также стараются жить в соответствии с подобным утверждением. До того, как европейцы пришли в Новую Зеландию, аборигены (маори) смотрели на войну как на свое единственное занятие, а женщины и дети возделывали поля. «Тогда мы были здоровыми и сильными людьми», – сказал вождь маори, жалуясь на изменение ситуации. Жителей Новой Каледонии, находящейся под французским протекторатом и миссионерской деятельностью католической церкви, больше всего расстраивает то, что им запрещают сражаться. «Мы больше не мужчины, – говорят они, – так как мы больше не сражаемся».
   Это утверждение типично для всех военизированных племен повсеместно и во все времена. Араб и сейчас сочтет унизительным заниматься физическим трудом. «Он по своей природе охотник, грабитель и воин, и после заботы о своем стаде он посвящает всю свою энергию охоте за рабами и войне». Устами Одиссея Гомер говорит, что война – это достойная работа для мужчин с малых лет и до старости. Среди народов классического периода наиболее почетными занятиями считались сражения, управление и пророческие функции. Такова милитаристская теория сравнительной ценности социальных функций; она считает правильным и логичным взгляд на сражающихся мужчин как на господствующий и наиболее важный класс общества.
   Презрение, с которым мужчины смотрят на любой другой вид работы, связано с тем, какую работу мужчины считают для себя достойной; они также презирают работу, которую выполняют женщины. Здесь становится очевидным элемент тщеславия, так как сражения, уход за скотом и охота считаются занятиями благородными и похвальными, тогда как все остальное подходит только для рабов. Следовательно, выполнять женскую работу – унизительно. Так считают, к примеру, мужчины, населяющие Торресов пролив, и, когда Хаддон намеренно спросил их, делают ли они циновки, они презрительно назвали это занятие «женским». Когда ирокезы уничтожили племенное образование делаваров и запретили им воевать, последние, по индейскому понятию, «стали женщинами» и с того момента были ограничены теми занятиями, которые обычно выполнялись женщинами. В племени помо (Калифорния), когда мужчина становился слишком слабым, чтобы сражаться, его делали слугой и заставляли помогать скво (женщинам). Такая же практика существовала на Кубе и в Гренландии, но для большего унижения таких мужчин заставляли носить женскую одежду. Так как до сих пор для мужчин считается унизительным делать женскую работу, военнопленных и рабов иногда заставляют заниматься подобными делами. Кроули считает, что обычай низводить трусов, немощных и побежденных до уровня женщины происходит от презрения к женской робости. Кажется, этот обычай происходит также от нелюбви к выполнению монотонных занятий, особенно к сельскому хозяйству – тому, чем обычно занимаются женщины, от желания переложить неинтересную работу на кого-то другого, а также дополнительного фактора удовлетворения тщеславия. Мужские занятия во многих примитивных племенах являлись табу для женщин. Женщинам не дозволяется охотиться, дотрагиваться до скота или заниматься любыми другими делами, которые обычаи группы приписывают мужчине. Более того, представители разных полов зачастую разделены: они едят по отдельности разную пищу, часто вообще не взаимодействуют, они окружены многими другими запретами. Эти обычаи основываются на суевериях, так как одно из основополагающих утверждений гласило, что контакт с женщиной ослабляет мужчину. Идеал примитивного (первобытного) человека – сила и власть; он презирает слабых, главным образом женщин. Его восхищает только могущество, и он не хочет сталкиваться со страданиями. Женщин избегают потому, что они слабы и покорны, их считают нечистыми и боятся, что они способны, используя магию колдовства, передавать свои особенности другим. Так, у кутенаев есть легенда о человеке, который победил верховного правителя и его людей и сделал их немощными, уговорив переодеться в женское платье и выполнять женскую работу. Когда они оказались слишком изнеженными, они были атакованы и побеждены без единой стрелы. «Вот почему, – говорят кутенаи, – мы не так храбры, как раньше». Так как характеристики, присущие женщине, для воина фатальны, главной заботой и предосторожностью до и во время войны становится недопущение возможного ослабления войска. Отсюда происходят запреты воинам делить еду с женщиной и общаться с ней перед началом военного похода и другие похожие обычаи.
   Как утверждалось выше, война – это определенно мужское занятие, и поэтому право вести военные действия принадлежит только мужчинам. Это настолько верно, что некоторые примеры участия в войне будут выделяться из-за своей необычности, как, например, в случае русского женского «батальона смерти» в недавней мировой войне. Существует ряд мифов об амазонках, и Бриффо и Липпер считают, что для них должно быть какое-то основание. Более важными при этом являются современные примеры существования женщин-воинов, зафиксированные этнографами. Классическим примером является существование женского корпуса в постоянной армии негритянского королевства Дагомея (Западная Африка). Военная система Дагомеи исключительна среди менее развитых народов тем, что имеет постоянную армию, и уникальна тем, что располагает хорошо обученными и подготовленными женщинами-солдатами. Женский корпус, обычно называемый полком амазонок, появился примерно в 1729 году, «когда пленные женщины, вооруженные и несущие знамена, которых использовали в качестве военной уловки для того, чтобы количество атакующих войск казалось больше, повели себя настолько неожиданно храбро, что это послужило поводом к претворению в жизнь идеи о создании постоянного женского корпуса». Здесь историческая основа появления отрядов амазонок; их реальная основа, или условие существования, тем не менее кроется в том факте, что физически развитые, как мужчины, женщины состоят в группе избранных, и они могут соревноваться с мужчинами в способности усиленно работать, переносить трудности и нужду. Поначалу отряды амазонок состояли только из женщин-преступниц, но позднее каждая девочка королевства могла попасть туда по усмотрению короля. До замужества каждую девочку приводили к королю, и, если он оставался доволен, ее отправляли во дворец, штаб-квартиру амазонок.
   Капитан Эллис дает такую оценку их военной деятельности: «В обеих частях действующей армии, но особенно в соединении амазонок, культивируется военный дух, и их обучают не обращать внимания на препятствия, опасности, раны, учат убивать (если надо) себя. Поэтому они часто проявляют свирепость и храбрость, воспитанные в них во время обучения. Их главной целью в битве является добыть как можно большее число трофеев, знаков их доблести, – пленников, человеческих голов и челюстей, они мало заботятся о материальной добыче... Действующая армия сражается со свирепостью и жестокостью дикарей, зараженных мечтой о военной славе; она сражается для того, чтобы завоевывать и убивать». Помимо воспитания военного духа, большое внимание уделяется дисциплине, и амазонок, которые теряют свое оружие и доспехи или приводят его в негодность и при этом возвращаются домой без пленника или человеческой головы, наказывают. Эти женщины – храбрые бойцы, и время от времени они превосходят мужские соединения в отваге и свирепости.
   Их военная доблесть тем не менее достигалась в ущерб их естественным инстинктам и функциям, и платой за то, что они были хорошими воинами, была асексуальность или, по меньшей мере, мужеподобность, что свидетельствует о том, что именно мужчина остается прирожденным бойцом. Согласно политике государства, амазонки считались женами короля, и никто не мог дотронуться до них под страхом смерти. Они были приговорены к хранению девственности. Природа тем не менее иногда берет свое, и после визита сюда капитана Бертона полторы сотни амазонок оказались беременными и были привлечены к суду. Таких нарушительниц всегда тайно предавали смерти во дворце, и о сопровождавших такие казни жестокостях в городе ходили лишь слухи. В мирное время одной из обязанностей амазонок было сопровождение женщин дворца, когда они выходили к источникам за его пределами для того, чтобы принести воду. Они, так же как и настоящие жены короля, никогда не покидали расположения своей части без предупреждающего звука колокола, который был сигналом для мужчин уйти с дороги. Амазонки встречались с противоположным полом только на марше или на поле битвы; во время парадов во дворце два корпуса были разделены бамбуком, уложенным на земле вдоль войск, и никто не мог перешагнуть этот барьер. Таковы были условия существования женщин-воинов в Дагомее – классический пример участия женщин в войне.
   Об одном племени Анголы говорится, что во время войны «даже женщины будут сражаться», но никаких деталей не приводится. Женщины нередко принимали участие в столкновениях между аборигенами Канарских островов. В Южной Америке есть так называемое племя амазонок, обитающее в долине реки Амазонки, но вся информация о нем заключается в том, что это «племя женщин-воинов». Женщины Патагонии «следуют за своими мужьями, вооруженные палицами, луками и мечами, опустошая и грабя все на своем пути». В Куэба (Центральная Америка) женщины принимают активное участие в войне, сражаясь бок о бок со своими мужьями и «иногда даже идя в авангарде».
   Женщины-апачи были еще более воинственны. «Многие женщины с восторгом принимают участие в грабительских набегах, – пишет Кремони, – вдохновляя мужчин и на деле принимая участие в конфликтах. Они скачут на лошадях, словно кентавры, и держат свои винтовки со смертоносной легкостью». Говорят, что количество сражающихся было бесчисленным, они были хорошо обучены и отчаянны и часто проявляли большую храбрость, чем мужчины. О женщинах американских индейцев в целом можно сказать, что они сражались только в ближнем бою, используя в качестве оружия ножи или любые доступные предметы. В редких случаях женщины шли на войну на равных условиях с мужчинами своего клана.
   На Гавайских островах «жены воинов часто сопровождали своих мужей в битве, и их часто убивали». Они бились копьями, дротиками и камнями. Когда айны, древнее население Японии (и Курильских островов. По происхождению связаны с австралоидной расой Юго-Восточной Азии и Океании, практически полностью уничтожены монголоидами-японцами – выходцами из Китая и Кореи (с I – II вв. до н. э.). Осталось около 20 тыс. айнов на о. Хоккайдо. Монголоиды-японцы медленно, веками вытесняли, истребляя, айнов на север, примерно как американцы индейцев. – Ред.), сражались друг с другом, в битве участвовали все – и мужчины, и женщины. «Женщинам доставалось сражаться с представительницами своего пола, пока мужчины разбирались с мужчинами». В Австралии нередки случаи сражения женщин с женщинами, а иногда и с мужчинами. Их специфическим оружием была заостренная палка 5 футов (свыше 1,5 метра) длиной и полтора дюйма (3,8 сантиметра) толщиной, которая использовалась главным образом для добычи (выкапывания) корнеплодов, но также могла эффективно применяться и в качестве оружия. В сражениях с себе подобными женщины-аборигенки наносят и получают такие раны, которые быстро бы вывели из строя обыкновенную белую женщину, но здесь они слабо влияют на ход боя. Мужчины обычно абсолютно безразлично относятся к подобным столкновениям, но иногда вмешиваются и останавливают бой.
   «Тем не менее, если бьются двое мужчин, матери и сестры каждого из них толпятся вокруг, крича на пределе голосов и пританцовывая вокруг, эксцентрично и нелепо высоко поднимая колени, как будто пытаются укрыть воина от ударов вражеского бумеранга или боевой палицы, результатом чего их тела часто принимают на себя удары, предназначенные для мужчины, которого они пытались защитить». Случается, что в Виктории (юг Австралии), когда встречаются враждебные друг другу племена, «женщины начинают битву, браня или ударяя мужчин вражеского клана палицами по голове». Нередко женщины уговаривают мужчин и хорошо бьются. Ховитт говорит, что это обязательно влечет за собой победу, и женщины иногда наносят мужчинам своими палками серьезные увечья. Когда тасманийцы оказывали сопротивление в ходе войны на уничтожение, начатой европейцами, «женщины участвовали практически в каждом акте агрессии против белых», но в междоусобных битвах они участия не принимали. На архипелаге Каве «женщины обеспечивают тыл. Вооруженные грудами камней, они кидают их на головы вражеских воинов, оказавшихся поблизости». Женщины горного индийского племени бхил часто сопровождают мужей на битву и иногда сами лицом к лицу сталкиваются с врагом. Они вооружены пращами, в обращении с которыми, как говорят, некоторые из них очень искусны. На острове Тимор «женщины и дети часто участвуют в войне», но их роль никак отдельно не упоминается. О папуасах киваи говорится, что «женщины всегда следуют на поле брани, сразу добивают палками всех тяжелораненых. Женщины также занимаются грабежом... И им это нравится». В древней Аравии «женщины шли на битву вместе с воинами племени – это был древний обычай, который воскресили мекканцы в бою у горы Оход (в 625 году), и в пылу схватки не было никакого разделения между полами. Мы должны думать о древних арабах как о совершенных дикарях: женщины следовали за воинами, расправляясь и нанося увечья павшим, а в битве у горы Оход Хинд сделала себе ожерелье и браслеты из носов и ушей мусульман и даже съела печень своей соперницы Хамзы, также стрелявшей из лука. Когда так случалось на самом деле, женщины, конечно, не боялись горячей крови и часто умерщвляли пленных». Женщины принимали активное участие в войнах древних германцев. Когда Марк Аврелий победил маркоманов, квадов и другие германские племена, среди убитых были найдены женщины в доспехах.
   В высокогорье Албании и в наши дни существует обычай, позволяющий девушке браться за оружие при условии принятия целибата. Это единственный для девушки путь избежать брака с человеком, которому она продана. «В случае если она категорически отказывается выходить за него замуж, она может, по закону племени, поклясться перед двенадцатью свидетелями пожизненно хранить девственность и тогда становится свободной и получает определенные привилегии. Она может одеваться как мужчина и носить оружие, и часто так и делает; также она может, подобно мужчине, вершить кровную месть... Во всех отношениях вечной девственнице позволено есть с мужчинами, и ее воспринимают как равную, обмениваются с ней табаком, при встрече приветствуют и говорят, что эта встреча приятна. В этом заключен разительный контраст ее статуса со статусом замужней женщины. Ни один мужчина племени не станет есть со своей женой. До сих пор существует старый обычай, по которому муж и жена никогда не обращаются друг к другу по имени. Есть с женщиной считается позорным». Вечная девственница, другими словами, делает из себя мужчину, и в таком случае ей, конечно, подобает носить оружие. Практика принятия обета вечной девственности для того, чтобы избежать брака с нелюбимым мужчиной, широко распространена как в мусульманских, так и в христианских племенах Албании. Мисс Дархем, которая описала данный обычай, слышала о такой пожизненной девственнице, служившей в турецкой армии.
   Эти примеры были процитированы детально из-за их необычности. Они уравновешиваются подвигами мужчин-воинов, примеры которых приведут к простому перечислению практически всех народов, о которых мы слышали. Вместо того чтобы, собственно, сражаться, женщина гораздо чаще участвует в качестве помощника. Она, как вьючная лошадь, используется в военное время для транспортировки грузов, провизии и тому подобного, а также для приготовления пищи и ухода за ранеными. Среди соседей дагомейцев (ныне государство Бенин в Западной Африке. – Ред.), говорящих на языке фон (диалекте языка эве), распространен обычай, что мужчины идут на войну в сопровождении жен и женщин-рабынь, «которые смотрят за обеспечением воинов продовольствием и несут груз». Среди жителей той же местности, говорящих на йоруба, мужчин «сопровождает некоторое число женщин, которые готовят еду и несут вещи, и таким образом размер военного лагеря не дает точного представления, сколько именно воинов там находится». Женщины племени баганда (в Уганде, Восточная Африка. – Ред.) идут на войну, чтобы «готовить своим мужчинам еду во время похода и выхаживать, если их ранят». Иная роль в битве у женщин племен дарфур (Западный Судан): «Они стоят позади сражающихся и держат для них копья, закаленные в жаровне». Это также практикуется у западных племен Торресова пролива, где во время настоящей войны женщины прячутся в кустах, но «в случае схватки, например, за невесту или в том случае, когда ссора решается путем боя, женщины будут стоять чуть позади своих мужчин и помогать им стрелами и дротиками». На Канарских островах «женщины сопровождали мужчин на войну, чтобы готовить пищу, заботиться о раненых, обеспечивать мужчин новым оружием и подбадривать их в схватке». (Имеется в виду древнее население Канарских островов гуанчи (по мнению ученых, остаток когда-то широко распространенной в Европе рослой и статной кроманьонской расы). Гуанчи были истреблены либо ассимилированы испанцами в XV – XVII вв. – Ред.)
   В Новой Каледонии женщины шли на битву, но держались преимущественно в тылу. «Где бы они ни увидели павшего от рук врагов, им надлежало броситься вперед, оттащить тело и переодеть его для погребального костра». Женщины-маори были активными помощниками в военных походах. Уроженки острова Ротум (к северу от Фиджи. – Ред.) следовали за мужчинами на войну и присматривали за ними, как делали женщины в Самоа, где также иногда случается, что жена следует по пятам за своим мужем, неся его палицу или какую-либо другую часть его вооружения. На Гавайях жены воинов часто сопровождали своих мужчин на битву, неся провизию и помогая им в случае ранения. Их действия в этом отношении напоминают действия жительниц островов Общества (остров Таи и другие), которые «обычно следовали в тылу, неся бадьи с водой или с пои (маленькой сушеной рыбкой), или другой провизией, которую можно было переносить, но, конкретнее, они шли, чтобы быть рядом с мужьями в случае ранения».
   Женщины и дети индейцев Южной Калифорнии сопровождали своих мужчин во время рейдов на противника, неся провизию для обеспечения переходов, а во время битвы они подбирали упавшие стрелы противника и, таким образом, обеспечивали собственных воинов. В целом среди североамериканских индейцев не было принято, чтобы женщины принимали участие в военных действиях. В таком случае они не подчинялись приказам, но действовали в качестве обслуживающего персонала, а в случае дележа добычи они получали свою долю. В Центральной Америке, по крайней мере на Юкатане, женщины несли обеспечение на своих спинах, и одной из причин того, что войны майя оказывались непродолжительными, было желание достичь рациональных методов транспортировки. Женщины арауканов (юг Южной Америки) в ходе боевых действий обычно находились в тылу неподалеку и были очень полезны.
   У более цивилизованных перуанцев «замужняя женщина, которая шла на войну, несла на своей спине еду для мужа». У солдат были свои шатры на поле, и они брали с собой жен и детей. Подобное было и у древних германцев, про которых Тацит говорил, что «женщины также обеспечивают и воодушевляют тех, кто сражается».
   Учитывая современное развитие вооружения и изменения, которые оно вызвало в военном деле, можно сказать, что вспомогательная роль женщины сегодня очень отличается от той, которую они играли раньше. От многочисленных занятий, которые прежде выполняли женщины в районе военных действий, неизменным осталось только одно – ухаживать за ранеными в госпиталях, находящихся на некотором расстоянии от линии фронта. Современные женщины, однако, выполняют новые обязанности по дому, которые были неизвестны в более ранних обществах.
   За несколькими исключениями война является мужским делом, и условия примитивного существования делали ее главным фактором в их жизни. Первым и главным занятием первобытного мужчины была защита его группы (племени) и участие в битвах. Эта служба настолько важна, что боеспособные воины занимали высшие места в тогдашних сообществах людей. Война для менее цивилизованных народов не была уделом избранных, наоборот, это было делом каждого взрослого, которому он обучался с раннего детства. Для выживания группы было необходимо, чтобы целью обучения молодежи становилось воспитание воинов. Жизнь первобытного человека делилась на три периода – отрочество, мужество и старость. Первый преимущественно был посвящен подготовке ко второму, и наиболее важному, а старики обучали молодежь.
   Обучение мальчиков в ходе военных упражнений начиналось в раннем детстве. Обычно оно проходило в форме игр, в которых, как говорит Тэйлор, дети имитируют жизнь, которую впоследствии будут вести на самом деле. Майя, жившие в Центральной Америке, воодушевляли своих детей с младенческого возраста, развлекая самих себя воинственными играми и практикуясь с луком и стрелами. С раннего детства команчей (Северная Америка) учили искусству войны, искусному владению оружием и управлению людьми. Детей индейцев бороро (Бразилия) учили изготавливать оружие. В племени бавенда (венда, Южная Африка), «маленькие мальчики играли в охоту или в войну», в то время как «девочки, играя, имитировали обязанности своих матерей, что вскоре на самом деле становилось их уделом». В племени багешу (Восточная Африка) в качестве исполнения подготовительных к инициации ритуалов мальчики, распевая и танцуя в честь победы над невидимым врагом, «атаковали любым оружием, которое они могли найти, деревню, где должна была пройти инициация». Мисс Кингсли говорит, что в некоторых районах Западной Африки мальчики «предпринимали набеги для того, чтобы совершенствовать себя в этой полезной профессии». Аборигены Саравака (север острова Калимантан) «проводили определенные церемонии, в которых главную роль играла молодежь и которые были направлены на то, чтобы подготовить их к войне и к собиранию голов во время битвы». Мальчики племени юалайи (в верховьях р. Дарлинг, Австралия. – Ред.) развивали свои умения в притворных боях. Им давали деревянные щиты, а их соперникам – деревянные бумеранги и громкими аплодисментами встречали действия мальчиков, которые удачно защищались. До этого они тренировались с бумерангом и метанием камней и в других видах спорта и военного дела, и мальчики с одной стороны старались превзойти мальчиков с другой. Готовность, с которой современные мальчишки разбиваются на две команды и участвуют в игрушечных битвах, показывает, что игры первобытных людей, которые имели весьма определенную цель, выжили.
   Первобытных детей, помимо обучению искусству войны, приучали также к кровопролитию. Банкрофт говорит о племени кониаги (Гвинея): «Мужчин-пленников либо убивали сразу, либо обрекали на муки для обучения и самоутверждения детей». На островах Фиджи детям часто позволялось «бить мертвые тела врагов и измываться над ними». В племени кавирондо (Восточная Африка), «когда людей убивают на войне, тела их принадлежат победившей стороне. Молодых воинов племени, которые только начинают носить оружие, поощряют на то, чтобы они периодически наносили себе удары копьями, привыкая таким образом к виду крови и смерти». В Дагомее (современный Бенин. – Ред.), где широко распространено приношение в жертву тех, кто попал в плен на войне, после войны с Видаха (центр работорговли. – Ред.) «четыре тысячи захваченных в бою пленников были принесены в жертву в знак благодарности богам. Их головы были отрублены мальчиками, которым нужно было привыкать к сценам кровопролития. Некоторым из этих мальчиков было всего семь или восемь лет, и связанным пленникам пришлось испытать длительную агонию в руках этих детей-палачей, которые не обладали достаточной силой для того, чтобы как следует держать меч». Факты, подобные этому, ярко свидетельствуют в пользу правоты Леторно относительно свирепых инстинктов человечества; безразличие к человеческим страданиям было отражено в обычаях и внушалось молодежи описанным выше способом.
   Необходимость подготовки мальчиков к главному занятию их жизни положила начало группе обрядов и церемоний, которые проводились при вступлении в возраст половой зрелости. Они известны как церемонии инициации и были распространены практически во всех первобытных племенах. Иногда мы также встречаем церемонии для девочек, во время которых их обучали ведению домашнего хозяйства и другим обязанностям их матерей, той части обязанностей, которые выпадут на их долю, но они никак не были связаны с войной, так как война не женское дело. Целью инициации, или церемонии вступления в совершеннолетие для мальчиков, была подготовка их к роли мужчины, и, так как война играла такую значительную роль в их жизни, главной особенностью церемонии и целью обучения мальчиков была подготовка воинов, которые будут защищать интересы племени. Обряд инициации знаменовал собой окончание периода отрочества и отделение мальчика от женщин и детей. До этого он помогал женщинам и играл с девочками, но после обряда девочки и женская работа должны были остаться в прошлом. В качестве подготовки к этой церемонии во многих племенах женщины отводили мальчиков к главе племени в качестве символа этих перемен. Церемония инициации длилась недели и месяцы, состояла из многих элементов, обычно на нее приглашались соседние племена, и для нее выбиралось особое место. Обряды были секретными, часто религиозными; женщины к ним не допускались, посвящаемые клялись хранить секреты церемонии. Посещать церемонию инициации также часто запрещалось европейцам. На время церемонии мальчиков изолировали, они проходили различные испытания, им передавали мудрость племени и приучали к послушанию. Основу этих церемоний составляли элементы, которые имели отношение к войне, и более подробно они освещены в приложении Б.
   Церемонии инициации, игравшие такую значительную роль в жизни многих примитивных племен, должны были доказать свою важность в процессе выживания. Они были важным фактором в деле создания племенного союза и для усиления группы в борьбе за жизнь. Возможно, что объединенные таким образом группы получали преимущество в этой борьбе, тогда как те, кто отрицал такую систему социального контроля, были уничтожены. Сплоченность и связь между соплеменниками – главное условие выживания группы в борьбе за жизнь, а результатом постоянных войн должна была стать консолидация группы, развитие дисциплины и упрочение власти. Церемонии инициации могли также создавать тесные узы братства внутри племени, как, допустим, у бавенда (венда), где те, кто прошел инициацию в одном и том же году, создавали особое братство и никогда не могли ни предать, ни свидетельствовать друг против друга, и у других африканских племен, где такие инициируемые объединялись в новое военное формирование. Главными эффектами тренировки в форме инициации являются подготовка мальчиков к той работе, которую они будут выполнять в жизни, рост уважения новичков к старикам и их обычаям, эффективная система контроля, обеспечивающаяся религиозными обрядами, – наиболее консервативной частью первобытных обрядов, дисциплина и групповая солидарность, формируемая таким образом. С ростом социальной организации функции контроля переходили от старейшин к главам племени, и племенные общества стали иметь дело с важными политическими и юридическими функциями, появившимися на основе организаций, объединенных по мере достижения возраста половозрелости. Эти племенные или секретные сообщества, как мы увидим позже, играли в первобытных сообществах огромную роль в деле охраны законов и порядка внутри группы, а в некотором отношении они способствовали росту дружеских отношений внутри всего племени.
   Другие социальные эффекты проистекают от той фундаментальной роли, которую играла война в первобытных сообществах. Поскольку выживание племени зависело от его успеха в соперничестве с соседними племенами, главным для его членов было доказательство воинской доблести. Храбрость и другие воинственные характеристики были глубоко почитаемы. «Негры, – говорит сэр Гарри Джонстон, – превозносят силу и восхищаются кровопролитием». Уикс писал об уроженцах верховьев Конго: «Если ты могуществен, он будет униженно улыбаться тебе неделю спустя после того, как ты безжалостно отхлестал его, но если ты – никто, он вряд ли поприветствует тебя, даже если накануне ты спас ему жизнь». «Опора на способных мужчин – наиболее яркая черта их характера», – говорит Филлипс об аборигенах Нижнего Конго. – Хозяин рабов или отец семейства мог рассчитывать на зависимых от него людей, так как они слепо поддерживали его, если он был способен защитить их от внешней угрозы. К кротким и спокойным хозяевам относились с подозрением; они боялись, что дух таких людей недостаточно силен для того, чтобы эффективно отражать внешнюю агрессию, и их лояльность к ним уменьшалась». Даже андаманцы (жители Андаманских островов, Индийский океан, ныне в составе Индии, к середине XX в. были практически полностью истреблены англичанами. – Ред.), которым, кажется, не хватало храбрости, присущей другим племенам, восхищались теми, кто проявлял бесстрашие, тогда как трусы были объектами всеобщих насмешек.
   Такие же чувства испытывали по отношению к целым племенам, как, например, в случаях с батлапинами – возможно, самым отсталым племенем народности бечуанов (западные басуто. – Ред.), которые были презираемы более воинственными и независимыми басуто, или в случае мананка, к которым другие племена Южной Африки относились как к трусам. Некоторые народности, жившие в этом регионе, где уделом более слабого было угнетение, подвергались более страшным гонениям, чем иезиды (езиды) (часть курдов, принадлежащая к особой религиозной секте; их религия – переплетение зороастризма, манихейства, иудаизма, несторианства и ислама. – Ред.) в Месопотамии. Такой всегда была участь пассивных в противоположность активным народам, и даже такой пацифист, как Давид Ливингстон, признавался: «Драчливый дух – одна из необходимостей жизни. Если у племени его было недостаточно или не было совсем, оно было обречено на унижения и потери». Примеры роковой судьбы племен, которым не хватало этого духа, будут приведены ниже. Воинственный дух обычаев и честь и престиж, которыми обладали те, кто превосходил всех остальных в военных делах, являются наиболее важными и уместными.
   Воинские достоинства играли важнейшую роль в процессе формирования общественного мнения у американских индейцев. «Умереть в битве считалось очень почетным; храбрость, сила и сноровка были наиболее завидными и желанными качествами для тех, кто ими не обладал, а трусость повсеместно презиралась. Это был наиболее простой способ развития у мальчиков боевого духа, и во многих племенах ранние тренировки были направлены главным образом на это. Миниатюрное оружие было детскими игрушками, а играми обычно являлись соревнования, во время которых мальчики учились с ним обращаться». Команчи высоко ценили храбрость в бою; воину не дозволялось участвовать в совете до тех пор, пока он не покроет свое имя славой. Натчезы, подобно всем другим индейским племенам Луизианы, выделяли специальными именами тех, кто убил наибольшее или наименьшее число врагов. Племя сиа (племенной группы пуэбло) имело свою гильдию воинов, честь состоять в которой давалась тем, кто принес домой такой трофей, как, например, скальп или кусок кожи со спины. У племени киова (кайова) также существовало подобное сообщество воинов. Среди племени омаха (языковой группы сиу) «высоко ценилась военная доблесть, различные уровни воинов имели свои украшения, и в их честь проводились специальные церемонии». У племен дакота (группа племен дакота входит в языковую группу сиу) уровень воина отмечался выразительными деталями одежды: «По различным знакам на перьях орла можно было определить военный титул. Перо с красным пятном просто означало, что воин убил врага, особая царапина на нем и окрашенные в красное поля показывали, что врагу перерезали горло; таким образом, в зависимости от того, были ли это знаки с одной или с обеих сторон, или если перо было частично ощипано, становилось понятно, что воин был третьим, четвертым или пятым по порядку, который дотронулся до тела павшего в бою врага». Обо всех американских индейцах можно сказать, что ранг достигался персональными достижениями, но прежде чем мужчина мог начать считать свои военные заслуги, носить соответствующие знаки отличия или достигал определенного уровня или ранга, которым его могли титуловать, ему должно было быть дозволено делать это публично и в целом в связи с большим или меньшим количеством религиозных церемоний, проводимых обществом или официальными лицами племени. В некоторых племенах знаки доблести, полученные в оборонительной войне, ценились выше, чем проявление доблести в ходе наступательных операций. «Поскольку знаки воинской доблести являлись формой публичного признания его храбрости и способностей, они воспринимались как его удостоверение личности, поэтому, когда мужчине предлагали занять какую-либо должность или выполнить службу на благо общества или племени, обычай требовал, чтобы перед вступлением он публично пересчитывал свои награды в знак того, что он подходит для назначения, которое ему предлагают. В некоторых племенах при перечислении знаков отличия наносились удары по какой-нибудь палке или другому предмету, и эта форма перечисления получила название «перечисления подвигов».
   У жителей островов Фиджи в Тихом океане была развитая система знаков военного отличия и церемониал, подобные посвящению в рыцари за подвиги в боях. Каждый воин, убивший врага, удостаивался такой чести, и каждый раз, когда его палица покрывалась кровью, церемония повторялась, а воину давалось новое имя. «В старые времена те, кто убил десять и больше врагов, носил префикс кали (собака), а убийца двадцати человек – виса (гореть), но когда приток иностранцев стал причиной ограничения войн, способы получения этих знаков отличия упростились». В каждом округе островов Самоа была определенная деревня, известная как деревня лучших воинов. «Их долгом было возглавлять атаку, и потери жителей этой деревни были в два раза выше, чем у любой другой. При этом они хвастались своим правом лидерства, и ни при каких условиях не передали бы его другим, и говорили без малейшего напряжения о великой славе, которую получают те, кто погиб в бою. В мирное время жители этих деревень носили специальные метки в знак того, с каким уважением относились к ним остальные, – так, например, жителям этой деревни доставалась самая большая часть еды на общественных празднествах, их храбрость превозносилась и т. п.
   Воинственность глубоко укоренилась в обычаях жителей острова Понапе (Каролинские острова), у которых любимым сюжетом Библии является известная «дуэль» Давида и Голиафа, перевод которой проникнут духом войны и активно использовался в миссионерской деятельности. Праща, кстати, является их любимым видом оружия. Для малайцев война является самым почетным занятием. Войны делятся по рангам и категориям в соответствии с количеством совершенных храбрых поступков. Разделение воинов, выраженное в украшениях, татуировках и т. п., повсеместно широко используется. То, как принимали воинов, вернувшихся из похода, также показывает уровень уважения, которым пользовалась воинственность. Среди коренных жителей острова Борнео (Калимантан) «женщины, распевая монотонную мелодию, обступали героя, убившего врага, и сопровождали его до дома. Он сидел на почетном месте, и голова (трофей, который он принес) ставилась на медный поднос перед ним, и все собираются вокруг, чтобы услышать его историю о битве и о том, как он смог убить одного из врагов и принести домой его голову». На ежегодном празднике и церемониях племен на мысе Худ (юго-восток Новой Гвинеи) только девочка, чей отец забрал жизнь другого человека, могла носить его парадные украшения.
   Робертсон говорит о стариках кафиров (северо-восток Афганистана), которых «уважали в племени из-за удивительного количества людей, которых они умертвили. Во время рейда войско возглавляли проворные юные храбрецы вместе с одним или двумя воинами преклонных лет, которых всегда слушали с большим почтением, так как за плечами у них были ужасные рекорды, а один был весь покрыт шрамами от ран». Одно из самых любимых преданий народа нага (Северо-Восточная Индия), которым они особенно гордятся, гласит о том, как один вождь, сраженный, но еще не мертвый, осыпал бранью своего врага, который готов был отрезать ему голову, потому что кинжал (дхао) врага был тупым, и предложил ему: «Возьми мой дхао, который всегда острый, и отрежь мне голову как следует». В Индии также видно постоянное социальное влияние касты воинов. В первую очередь раджпуты и махараты, но также касты найяаров и прабху являются сообществами воинов, которые сыграли значительную роль в национальной истории Индии.
   В Африке также можно видеть примеры огромного уважения к воинственным качествам. В районе озера Ньяса (Малави) во время атаки деревни или укрепленной позиции мечтой каждого является «разбить boma», то есть стать первым, кто ворвется в укрепление. Такого человека высоко уважают и дают ему за подвиг определенные привилегии. Мужчины верховий Конго всегда вооружены; невооруженного мужчину встречают с презрением и говорят ему: «Иди назад к детям». Проявление эмоций или чувствительность считается признаком слабости как у мужчин, так и у женщин. У народности асаба (близ реки Нигер) принято давать специальное имя (обу, или убийца) тем, кто убил одного и более врагов; таким также дозволяется принимать участие в ежегодных праздниках. За каждого убитого они сажают растение хлопчатника, которое является знаком, что любой клеветник, который посмеет усомниться в смелости того, кто посадил хлопчатник, встретит достойный отпор.
   Среди более развитых народов влияние милитаристских обычаев, без сомнения, уменьшается. Одним из самых страшных оскорблений, которое можно нанести марокканскому берберу, – это предположить, что его отец умер в постели. В некоторых районах страны труса заставляют носить еврейскую шапочку – до тех пор, пока он не проявит силу своего характера каким-нибудь смелым поступком. У людей Авесты (то есть зороастрийцев) во все времена считалось «честью для любого мужчины быть во время битвы подготовленным и воинственным». Как сейчас способные мужчины выбирают себе профессию, так раньше они выбирали войну. В качестве подтверждения верности этого факта можно привести имена Солона, Эпаминонда, Фемистокла, Фукидида, Ксенофонта и Цезаря. Но там, где цивилизованные нации и в наше время продолжают быть сильно военизированными, и сейчас можно обнаружить ту же привязанность к военным занятиям и такую же высокую степень уважения к военной доблести. «В любом обществе, которое выживает благодаря милитаристским качествам, – пишет Росс, – мы видим, что всяческое почтение достается именно воину. Литература прославляет его, ораторы коронуют, религия канонизирует, толпа аплодирует и восхищается им. Повсеместно этот тип людей чествуется, перед ним преклоняются, его воспевают и прославляют. За здоровье воинов произносят тосты, женщины улыбаются им, а мужчины склоняют перед ними голову. Искусство, литература, ораторы, почитание, памятники, статуи, фестивали, празднования и наблюдения объединяются для того, чтобы без конца напоминать людям о воинских качествах, подвигах и наградах». Несмотря на то что воинственность была среди первобытных народов в чести, поступки, которые совершали первобытные воины, могли быть далеки от героических с точки зрения современных взглядов. Воины племени фанг (памгве, Габон), убьют одного или двух человек из засады, а потом с триумфом вернутся в родной поселок, восклицая: «Мы настоящие мужчины, мы настоящие мужчины, мы убили мужчину (или женщину). Мы мужчины, настоящие мужчины». О племени асаба мы уже говорили как о людях, чрезвычайно восхваляющих убийство врага, присваивая воину за его подвиг титул обу (убийца); но человек мог стать обу также тремя другими способами: купив человека и убив его, убив человека, если он болен, или убив тигра или леопарда; но в этих случаях претенденту следовало преподнести другому обу денежный подарок. У племени батока храбрым считался даже тот, кто убивал мальчиков. У народа нага считалось большим подвигом убить грудного ребенка или женщину, чем убить мужчину, так как это подразумевало, что убийца проник в глубь территории врага, тогда как мужчина мог быть убит из удачного укрытия. Одного мужчину нага высоко почитали за то, что он убил всех женщин и детей, на которых натолкнулся в то время, когда все их мужчины ушли на охоту. Как будет показано позднее, это же утверждение справедливо и для охотников за скальпами с острова Борнео (Калимантан) и из других мест, где чести удостаивались те, кто добывал голову врага, вне зависимости от того, чья была это голова. Когда мы говорили о доблестных именах и ритуале (подобном посвящению в рыцари) на островах Фиджи, то следует помнить, что для этих людей убивший женщину или ребенка был таким же полноправным воином, как и убивший мужчину. Эти примеры не доказывают, что дикари были людьми менее храбрыми, чем их более цивилизованные собратья. У них было другое оружие, поэтому и способы ведения войны были иными, так как именно оружие всегда определяло методы ведения войны.
   Воинственность повлияла также и на другие институты, например на брак. Масаи (Восточная Африка) не может жениться до тех пор, пока его копье не обагрится кровью. Молодые люди племени карамойо не могли жениться до тех пор, пока юноша не проявит себя в войне. У аборигенов залива Папуа (остров Новая Гвинея) мужчина должен быть посвящен в воины, прежде чем он может заключить брачный союз. Воин нага должен был принести домой скальп или череп, прежде чем ему разрешат жениться на девушке, которая, возможно, годами ждет, как предполагает Тэйлор, получения «этой омерзительной лицензии на брак». Успешные воины настолько были почитаемы у американских индейцев, в частности у племен сиу, что молодой человек вряд ли мог рассчитывать на расположение девушки, пока не проявлял себя в войне.
   Ни один социальный институт не развивается сам по себе. Каждый из них влияет и проникает во все остальные в большей или меньшей степени, в зависимости от их важности. Другими словами, это движение по направлению к согласованности в обычаях. По этой причине любой фундаментальный социальный феномен будет давать ростки во всей социальной структуре. Война – один из таких базовых факторов. Она влияет и действует на другие социальные институты или другие части культурной жизни поразительным, часто противоречивым образом. Тот простой факт, что люди должны были защищать свои группы, привел к разделению труда по полу, повлиял на воспитание мальчиков, уклад жизни и институт брака. Более того, как будет показано ниже, война подняла авторитет вождя, повлияла на развитие правящего слоя и религию, которая, узаконивая обычаи, обещала лучшую жизнь в ином мире тем, кто был воинствен при жизни, и возводила некоторых воинов на уровень богов. Таким образом, для того, чтобы рассматривать феномен войны, необходимо представлять себе социальную структуру общества в целом. Предмет изучения разделен преимущественно для облегчения представления. На самом деле все его составные части взаимодействуют, и в то же время он сам сложным образом вплетен в социальную структуру общества.

Глава 4
ГДЕ ВОЙНА СУЩЕСТВУЕТ, А ГДЕ – НЕТ

   Война играет главенствующую роль в жизни большинства первобытных народов и обычно является кровопролитным делом, но есть ряд примечательных примеров, когда война либо не существует, либо существует в очень «мягкой» форме. Объяснение данным примерам следует искать в том, что происходило до этого. Мы определили войну как соревнование между политическими группами с применением силы, которое берет свое начало из борьбы за жизнь. Следовательно, когда средства для существования находятся в изобилии, а население немногочисленно, межгрупповой конфликт является малозначительным и легким, но когда большое число людей борется за ограниченное количество ресурсов, столкновение будет жестоким и кровопролитным. Таким образом, относительная важность войны в заданной группе напрямую зависит от интенсивности борьбы за жизнь.
   Классический пример жизни в отсутствие войны – эскимосы. Военное дело гренландцам неизвестно; такое положение дел объясняется их малочисленностью. Население малочисленно, разбросано на большой территории и занято преимущественно добычей средств к существованию в тяжелых условиях. Борьба за жизнь очень интенсивна, и тот факт, что эскимосы могут жить и живут в таком пустынном регионе, является одним из наиболее ярких примеров возможностей человеческой адаптации к окружающей среде.
   Гренландцы-эскимосы не могут позволить себе тратить время на борьбу друг с другом; борьба за выживание здесь тяжелее, чем где-либо еще, и поэтому этот небольшой народ готов вести ее без ненужных разногласий. В данном случае объединение с целью борьбы за выживание абсолютно необходимо. «Главный социальный закон гренландца – помогать соседям. От этого и от привычки держаться вместе в хорошее и плохое время зависит существование маленького гренландского сообщества». Следовательно, гостеприимство воспринимается как долг и здесь, и у эскимосов, живущих у Берингова пролива. Такое поведение было навязано им условиями окружающей среды, так как шторма на море часто уносят рыболовов и промысловиков далеко от своего берега, и они вынуждены искать приюта в ближайшем селении. Из-за трудностей жизни эскимосы должны показывать высокую степень доверия друг другу. Следовательно, их отличительной чертой является высокая честность. Между ними нет воровства или лжи.
   «Чувство юмора, миролюбие и уравновешенность – вот наиболее яркие черты его характера», – говорит о гренландце-эскимосе Нансен. «Его миролюбие заходит настолько далеко, что, если у него что-то крадут, что встречается редко, он, как правило, не станет требовать эту вещь обратно, даже если ему известно, кто ее взял... В результате они крайне редко ссорятся между собой или же не ссорятся совсем». Драки и жестокость им неизвестны, а убийства очень редки, говорит великий полярный исследователь. «Они считают ужасным убийство существа, подобного себе, поэтому в их глазах война неразумна и омерзительна. Для этой вещи в их языке нет слова, и они относятся к солдатам и офицерам, обученным искусству войны, как к мясникам». (Однако именно эскимосы Гренландии нанесли последний удар (очевидно, истребив) гренландцам-скандинавам в XV – XVI вв., после чего европейские поселения здесь, испытывавшие кризис из-за похолодания климата и политических причин, исчезли вместе с населением. – Ред.)
   Такая же ситуация наблюдается у центральных эскимосов, о которых Боас писал: «Мне кажется, что настоящих войн или драк между поселениями никогда не было, любое соперничество могло быть только между отдельными семьями». Коксоакмиты (по названию реки Коксоак на севере полуострова Лабрадор), населяющие земли вокруг Гудзонова залива, «обычно очень миролюбивы и спокойны. Среди них редко встречаются скандалы и драки».
   Однако на Аляске дело обстоит по-другому. «Северные индейцы часто воюют с эскимосами и с южными индейцами, к которым они во все времена испытывали сильную неприязнь». Согласно Нельсону, «до прибытия русских на побережье Аляски в районе Берингова моря эскимосы вели постоянные межплеменные войны, в то же время в глубине континента, по линии соприкосновения с племенами тинне (дене) (самоназвание индейцев-атапасков. – Ред.), шла длительная вражда». Банкрофт говорит об этих северных племенах, что, «несмотря на их миролюбивый характер, завоеватели нескольких островов практически постоянно находились в состоянии войны». В чем причина таких различий между восточными и западными эскимосами? Во-первых, борьба за выживание на Аляске была менее суровой, а население там было более многочисленным. Следовательно, столкновения между группами были более частыми и серьезными, чем между гренландцами. Более того, и индейцы, и эскимосы очень ревностно относились к своим границам, что было незнакомо гренландцам, которые чаще ловили рыбу, чем охотились. Далее, эскимосы Аляски со стороны континента были окружены враждебными индейскими племенами, тогда как у их восточных соплеменников не было соседей. Одних этих факторов уже вполне достаточно, чтобы объяснить эти различия.
   Хотя гренландцы представляют собой классический пример, есть и другие образцы невоинственных племен. Банкрофт говорит о населении бассейна реки Колумбия, что эти люди были не склонны к войне. «Применение оружия для урегулирования межплеменных споров было достаточно редким явлением. При этом, – добавляет он, – все они были смелыми воинами в тех случаях, когда бороться становится необходимым для защиты или мести внешним врагам». Миссис Аллисон писала в 1891 году: «Симилкамины (индейцы Британской Колумбии) сегодня – миролюбивый народ; действительно, у них слишком много собственности для того, чтобы желать войны, и они часто говорят, что, если возникнет конфликт между белыми поселенцами и каким-либо из родственных им племен, они уйдут в горы и переживут этот инцидент, но не станут сражаться ни с белыми, ни со своими родственниками». Про колумбийских аурохуанков говорят, что у них нет оружия ни для нападения, ни для защиты. «Если двое ссорятся, они идут к большой скале или к дереву, и каждый своим посохом бьет по скале или по дереву, сопровождая удары оскорблениями. Тот, чей посох разбивается первым, признается победителем; затем они обнимаются и возвращаются домой друзьями». Улаживание частных ссор таким образом тем не менее применимо только внутри группы; для мирного урегулирования таких споров придумывались различные средства, которые могли сохранить группу объединенной в случае войны с чужаками. Приведенный выше пример, однако, только подчеркивает миролюбивый характер этих людей и его проявление в процессе урегулирования своих внутренних споров. Их метод, конечно, был менее жестоким, чем у арауканов, которые при таких же обстоятельствах безжалостно колотили друг друга. Ничего не говорится об отношении аурохуанков к другим племенам. При этом нехватка у них оружия не обязательно свидетельствует о том, что они были не приучены к войне. Возможно, это пример культурного вырождения.
   Об индейцах напо (Эквадор) говорят, что у них нет оружия для ведения войны. Тем не менее они используют копья и духовые трубки для охоты, и эти орудия могут также быть использованы для войны, так как во многих первобытных племенах орудия не сильно дифференцированы. Об этих индейцах тоже говорят как о «смиренных по отношению к другим людям» и «не оскорбляющих», хотя их история говорит о том, что они хорошо знакомы с военным делом. Маркхэм утверждает, не приводя при этом более подробной информации, что в долине реки Амазонки существует около тридцати различных племен, которые могут быть признаны мирными.
   О лапландцах (саамах) по примерно тем же причинам, которые применимы в случае с гренландцами, говорят как о «чрезвычайно миролюбивых, не обладающих наступательным оружием, не вступающих во внутриплеменные ссоры, добрых, обладающих хорошим характером людях и, кроме тех, которые живут в России, очень честных и достойных доверия». Среди племен, населявших Канарские острова, племя йерро было исключением, так как его люди не знали войн и не обладали оружием, хотя их длинные палки могли в случае необходимости использоваться в таком качестве.
   Об африканском народе фида говорят, что эти люди «настолько привязаны к торговле и сельскому хозяйству, что никогда не думают о войне». Нилоты кавирондо являются сравнительно мирным, неагрессивным народом, но бесспорно не трусливым, так как тогда, когда их к этому принуждают, они являются лучшими бойцами, чем многие их более воинственные соседи. О народности багирми также говорят как о мирной. «Они редко идут войной на другие племена; главным желанием для них является спокойная жизнь со своим скотом. Тем не менее им приходилось защищаться, так как другие племена всегда с завистью смотрели на их обширные пастбища для скота». Их стремление к миру имело под собой ту же основу, что и у индейцев Британской Колумбии, упомянутых выше, – изобилие ресурсов. У человеческих сообществ всегда было два пути для выживания: работать и добывать таким образом средства пропитания или отнимать у других плоды их труда (а также орудия труда). Первый путь выбирали те, кто занимался сельским хозяйством, и их часто уничтожали более воинственные кочевые племена, которые выбирали второй путь. Макалаки, которые считались лучшими земледельцами Южной Африки, были очень миролюбивыми; они были завоеваны кочевниками-зулусами. Подобная участь постигла многие другие сельскохозяйственные народы. Манансы также были великолепными землепашцами, и мир был предметом их гордости. «Они ненавидели сражаться, и они убивали дичь, расставляя ловушки или выкапывая норы в земле. Когда матабеле (которые разводили скот и были очень воинственными) пришли в их страну, манансы бросили свои ассегаи (зулусское копье с широким наконечником. – Ред.) на землю и сказали: «Мы не хотим сражаться, войдите в наши дома». Матабеле сказали: «Здесь что-то не так, они говорят так, чтобы у них появилось время собрать больше сил», и в тот же день они бросили короля манансов на землю, разорвали ему кишки и положили его сердце ему на губы, сказав: «Ты лживый человек, у тебя два сердца». Сейчас, когда матабеле приходят в их земли, мананса бегут как можно дальше на запад и говорят: «Мы подданные бамангвато» (одно из племен народа тсвана. – Ред.), а когда на них наступают бамангвато, они идут на восток и говорят: «Мы принадлежим королю матабеле». Они делают так потому, что не хотят сражаться. Другие племена Южной Африки смотрят на них с величайшим презрением и считают трусами». Утверждение Ливингстона о том, что политика мира любой ценой ведет к потере достоинства и хаосу и обрекает людей на бесполезные усилия и раны, кажется, полностью соответствует приведенному примеру. Народ манганджа (район озера Ньяса) похожим образом является совершенно не воинственным племенем – они говорят сами о себе с абсолютной беспечностью, что «у каждого манганджа сердце цыпленка». Следствием недостатка военного духа явилось то, что за пятьдесят лет или около того, прежде чем британцы навели порядок и мир в стране в 1891 – 1892 годах, они были разорены и обращены в рабство своими соседями. «Их язык стал разновидностью общего наречия всего южного Ньясаленда (ныне Малави. – Ред.), потому что на нем говорили рабы каждого племени».
   Племя тода (Южная Индия) описывается как совершенно не обладающее военной организацией и как племя очень миролюбивых, спокойных и дружелюбных людей. Риверс, являющийся авторитетом у этих людей, не знает ни одного случая оскорбления, нанесенного одним тода другому, за исключением инцидентов, возникающих при умыкании жен, и никогда не слышал о преступлениях против собственности, за исключением тех, которые связаны с производством молока – главного занятия тода. Более того, он пишет: «Я не слышал ни об одном споре между членами разных кланов или жителями разных деревень по поводу прав на пастбища». Несмотря на то что в настоящее время тода не знакомы с войной и не используют оружие, они тем не менее сохранили в своих обрядах палицу, лук и стрелы – оружие, которое прежде, несомненно, использовалось. В невысоких горах Гаро-Кхасия-Джайнтия, Индия (Ассам), война также не существует, но по совершенно другой причине. Гаро и кхаси, живущие в этом районе, не воюют друг с другом из-за обоюдного страха.
   Цейлонское (остров Шри-Ланка) племя ведды (веддахи, ведда) (относящиеся к австралоидной расе. – Ред.) также не знает войны. В XVII веке Ван Гоенс писал: «Они так мирно живут вместе, что редко можно услышать о ссорах между ними и никогда – о войне». Братья Саразен (1893) утверждали, что убийство, грабеж, детоубийство и жестокость совершенно не свойственны веддам, которые живут вместе без раздоров и которые по своей природе смиренны и молчаливы по отношению к чужакам. Вирхов (Вирхов Рудольф, 1821 – 1902, видный немецкий ученый. – Ред.) объясняет нехватку воинственности в их обществе тем, что они еще не сделали шага от охотника к воину. Саразены соглашаются с этим утверждением. Ведды – одни из самых примитивных народов, сохранившихся до наших дней; они добывают средства к проживанию простейшим способом – собирательством и иногда охотой – и практически не имеют представления о собственности. У них до сих пор нет хорошо определенных границ охотничьих угодий, наличие которых может вести к спорам и войнам. Тем не менее нельзя сказать, что им полностью неведомы споры из-за прав собственности. Однажды человек из племени веддов собирал урожай с хлебного дерева, которое считал своим, другой ведд из соседнего района увидел его и заявил, что это дерево принадлежит ему. Они поспорили, потом начали бить друг друга, и в итоге один убил другого. Тогда собралось много людей, и между ними началась такая оживленная битва с применением луков и стрел, что было убито от двадцати до тридцати человек. Другие авторы утверждают, что ведды убивали правонарушителей, смерть одного человека вела к активизации всего клана и к межклановым столкновениям. Таково единственное проявление воинственности у этого народа. Согласно Саразенам, этот зародыш не превращался в настоящую войну, так как после смерти нескольких человек все останавливалось. Результатом боестолкновений никогда не было завоевание; все оканчивалось лишь определением примерных границ между племенами охотников.
   Кубу с острова Суматра являются другим мирно настроенным народом, о котором говорят, что они не любят наступательные войны. Они напоминают веддов также тем, что очень робки по отношению к чужакам. Форбс говорит: «Они настолько смиренны и робки, что их чрезвычайно редко можно увидеть, особенно белому человеку. На самом деле я очень сильно сомневаюсь, видел ли вообще белый человек настоящего представителя кубу, ну только если бегущего прочь... Они настолько пугаются, когда видят кого-то, не принадлежащего к их роду, что если сталкиваются с кем-то в лесу, то бросают все и убегают». Это, конечно, не воинственные характеристики. Форбс на самом деле был поражен «их чрезвычайной покорностью, отсутствием стремления к независимости и свободной воле; они казались чересчур слабыми даже для того, чтобы отвечать на оскорбления». Обитатели Тимора (Индонезия) подобно кубу очень смиренны и настроены против войны, хотя «они очень храбры духом и мало боятся смерти, вне зависимости от того, случается ли она в бою или естественным путем. Обычно они сражаются из-за деревьев, и значительное число их щитов сделано для того, чтобы защитить их. В случае ранения они сразу отступают. Они не жаждут славы, если только не находятся в крайней степени возбуждения». Тот факт, что они становятся настоящими демонами, когда в их руки попадает враг, абсолютно согласуется с их трусливым характером. Они «проявляют самую ужасную жестокость по отношению к еще живой жертве перед тем, как прикрепить ее расчлененные части на видных местах».
   В Новой Гвинее ситуация похожа на то, что происходит на Канарских островах. В то время как все племена вокруг них ведут постоянные войны, обитатели бухты Гумбольдт (Йос-Сударсо) наслаждаются мирным существованием. Причина этого феномена кроется в том, что им неизвестно огнестрельное оружие, они не практикуют похищения и угоны в рабство, как жители других районов Новой Гвинеи, и не являются ни охотниками за скальпами, ни каннибалами. Об арафурах, населяющих Папуа, говорят, что они живут «в мире и братской любви друг с другом», но никакой более полной информации не дается. Население «не имеет понятия о военном деле или расовых спорах и открыто признает свою склонность к жизни в мире и удовольствии».
   Австралийские аборигены далеки от того, чтобы быть воинственным народом, несмотря на их частые распри. Они возникают чаще всего из-за женщин и улаживаются без кровопролития. Кулины часто позволяли бакли ходить между ними перед битвой и собирать их копья, палицы и бумеранги. Аборигенов Виктории никто никогда не мог назвать кровожадным народом, склонным к предательству. Настоящей войны австралийцы не знают, потому что «у них нет собственности, которую можно украсть; ни у одного племени нет ничего, что могло бы вызвать зависть другого. У них нет никакой политической организации, поэтому войны за власть также невозможны». Маори с островов Чатем (Новая Зеландия) тоже не были воинственным народом. «Они иногда ссорились между собой, но их споры чаще всего улаживаются с помощью скандалов, и во время их скандалов запрещено пользоваться любым оружием, кроме дубин с железными наконечниками. Самое страшное увечье, которое можно было получить, – это разбитую голову, и вне зависимости от того, насколько легким на самом деле было увечье, если пострадавший говорил: «Моя голова разбита», на этом спор заканчивался. Однако местные маори хранили воспоминания о более серьезных сражениях и использовали каменные палицы, деревянные копья, каменные топоры и т. п. для погребальных церемоний». Их главным занятием было рыболовство, которое, так же как и сельское хозяйство, способствует оседлости и мирной жизни.
   Леторно считает монголоидную расу наименее воинственной (странный вывод – после хотя бы Чингисхана и его потомков. А агрессивные войны Китая и Японии? – Ред.). У тибетцев нет армии, они полагают, что духовного влияния их земного бога, далай-ламы, будет достаточно для защиты их территории (из истории тибетцев следует, что они в IV в. завоевывали весь Северный Китай. То, что Леторно описывает, – результат религии, в данном случае ламаизма. – Ред.). Их вера тем не менее не абсолютна, так как в случае атаки или бунта они используют милицию, хорошо вооруженную и для защиты, и для нападения. Китай, по мнению Леторно, «несомненно, является единственной страной в мире, где над военной славой насмехаются и где профессия военного не пользуется большим уважением», хотя историю этой страны не назовешь мирной, и религиозные войны были там особенно частыми и кровавыми. Население некоторых островов Южно-Китайского моря, кажется, сознательно отказывается от любых проявлений воинственных чувств. «У них нет оружия, ни для обороны, ни для наступления. Они заявили путешественнику Холлу, что они не знают, на что похожа война, ни по опыту, ни из истории, и что они с огромным удивлением смотрели на оружие, используемое малайцами».
   Примеры племен, которым война была не известна или не важна, были рассмотрены детально, потому что они абсолютно исключительны. Есть также другие случаи, где война имела место, но наносила столь незначительный урон, что это событие вряд ли могло быть охарактеризовано таким термином. Можно сказать, что элемент силы в данном случае дремлет. Умеренность проявления войны в подобных случаях и небольшие потери являются следствием отсутствия осадной войны и обеспечения продовольствием малого числа воинов в соперничающих племенах, их усталостью от боевых действий, а также относительной неэффективностью их оружия и методов ведения боя. Не вооруженные ничем лучшим, чем палицами, копьями, луками и стрелами и т. п., воины вынуждены были сражаться на близком расстоянии. В подобном способе ведения боя главным было подкрасться, «удивить» (ошеломить), убить нескольких человек, а затем отступить. Если доходило до открытого противостояния, исход боя часто решался поединком избранных бойцов (своего рода чемпионов). В любом случае разрушительная сила оружия была ограниченна. Это тем не менее достаточно относительно, так как потеря даже небольшого количества воинов могла быть столь же серьезным ударом для небольшого племени, как и убийство гораздо большего числа у племени, имеющего значительную численность. Около пятидесяти примеров небольших военных потерь приведены в приложении В.
   Мы обозначили ряд ситуаций, когда война была не известна или очень умеренна в своих проявлениях. При этом не следует думать, что Монтескье был прав, говоря, что мир был первым законом природы. Факты этнографии больше свидетельствуют в пользу того, что прав Гоббс, утверждавший, что война – это естественное состояние человечества. Приведенные выше примеры являются скорее исключением, чем правилом. Их объяснение кроется в том, что в некоторых районах племенам не нужно было соревноваться между собой для того, чтобы выжить. Эти племена являются одними из самых изолированных, и поэтому у них мало или вообще нет соперников. Но изоляция очень редко бывает полной для того, чтобы исключить любое межгрупповое соперничество. В случаях, когда на племя не оказывалось давление количеством его собственных членов, а средства к существованию, по обыкновению, ограниченны, борьба за жизнь не менее сурова. Война являлась для первобытных людей единственным способом урегулирования конфликтов, возникающих вследствие межгрупповой борьбы. Как мы увидим далее, в определенный момент начинают также использоваться другие, менее жестокие по сравнению с войной средства. Тем не менее обзор существующих и по сей день первобытных племен показывает, что количество тех, кто живет в состоянии постоянной войны, значительно превышает количество тех, кто предпочитает мирную жизнь. Небольшая часть огромного количества свидетельств по данному вопросу приведена ниже, более подробно этот момент освещается в приложениях Д, Г и Е.
   Состояние непрекращающейся войны было обычным для эскимосов и индейцев Аляски и островов на дальнем северо-востоке Северной Америки. То же самое справедливо в отношении индейцев микмаков и беотуков, живших в районе Ньюфаундленда и др., в отношениях между которыми «царила настолько смертельная вражда, что они никогда не встречались, кроме как в ходе кровавых конфликтов». О племенах, населяющих остров Ситка (о. Баранова, на котором находится основанный в 1799 г. русскими город, с 1804 г. называвшийся Ново-Архангельск, а с 1867 г., когда Аляска была продана США, Ситка (Ситха). – Ред.), говорят, что они «постоянно находятся в состоянии войны», и миролюбие индейских салишских племен, населяющих Британскую Колумбию, является исключением. Организация и разделение индейцев в США являлись причиной постоянных войн. На деле каждое племя находилось в состоянии войны с любым другим, если только у них не был заключен договор о сотрудничестве. Племя жило в состоянии постоянной боеготовности, даже если не вело в данный момент никаких военных действий, и часто возводило оборонительные сооружения. Война стала более интенсивной с появлением огнестрельного оружия и началом использования лошадей, а также оттого, что белые стали натравливать одно племя на другое.
   У уроженцев Мексики доминировала общая враждебность. Банкрофт писал о племенах, живших в долине Мехико: «Война была обычным делом для этих людей». Когда испанцы впервые прибыли в район Табаско (Южная Мексика), «они обнаружили людей, хорошо обученных искусству войны и превосходно знающих военную тактику, которые храбро защищали свою страну; их города и селения были укреплены рвами и/или частоколом, а в местах, наиболее удобных для отражения атак, были построены сильные башни и крепости». У одного из наиболее развитых племен, ацтеков (из языковой группы науа), искусство войны было практически так же хорошо развито, как и в Европе. Говорят, что у них была постоянная армия, фортификации, своего рода военный орден, военный совет, военные законы и т. п. Ацтеки вели постоянные войны и таким образом смогли построить сильную монархию. Похожей была и военная организация древних перуанцев, у которых была постоянная армия, возглавляемая знатными инками, обязательная военная служба для простых людей и все атрибуты современной армии, за исключением огнестрельного оружия. Инки получили репутацию завоевателей, ведя постоянные войны. Битвы между дикими племенами Центральной Америки «были частыми и кровавыми», а смелые и воинственные западные индейцы причинили значительный урон испанцам перед тем, как были ими завоеваны.
   Если монголоидная раса считается наиболее мирной (повторимся – весьма странное утверждение. – Ред.), то негроиды, бесспорно, являются наиболее воинственными и привычными к кровопролитию не только в битве, но и в повседневной жизни. Безразличие к человеческим страданиям – одна из ведущих черт в характеристике африканцев. О племени макололо Ливингстон однажды сказал так: «Тяжело заставить их почувствовать, что пролитие человеческой крови – огромное преступление; может, они и понимают, что это неправильно, но, будучи приученными к кровопролитию с детства, они абсолютно равнодушно относятся к чудовищности и преступности уничтожения человеческой жизни». Дикарь не считает это «неправильным», так как его безразличие к кровопролитию формируется в большинстве своем из-за религии. Согласно Эллису, «племя дагонов превращает человеческое жертвоприношение в настоящий спектакль; аналогичным образом поступают и ашанти. Так формируется безразличие к человеческим страданиям, и симпатия к человеку не приветствуется». «Постоянное столкновение со сценами убийства во время погребальных церемоний и человеческих жертвоприношений богам сделало говорящие на языке чи племена жадными до зрелищ и равнодушными к человеческим страданиям, что, возможно, взаимосвязано... Самые жуткие сцены жестокости и кровопролития обычно воспринимаются народом с удовольствием, и, как только слышится звук связанного со смертью ритуального барабана, возбужденная толпа, жаждущая спектакля, спешит на лобное место и отравляет последние минуты жизни жертв насмешками и колкостями. Для того чтобы угодить толпе или удовлетворить собственную страсть к жестокости, совершаются самые шокирующие варварства – например, затупляются мечи, чтобы причинить своим жертвам больше страданий, или отрезаются куски плоти с шеи, прежде чем обезглавить человека. На самом деле самые изощренные пытки, которые смогли изобрести люди, всегда подразумевают смерть человека, и человеческие страдания, как и человеческая жизнь, одинаково не ценятся». В жертву богам чаще всего приносились военнопленные, а войны часто предпринимались исключительно для того, чтобы обеспечить богов необходимым количеством жертв.
   Африканцам так нравится воевать, что многие из них с готовностью переходили на службу к европейцам. Кочевники кавирондо, суахили и большая часть племен Ньясаленда, за исключением нескольких, оказались вполне пригодны для того, чтобы сформировать национальные полки под командованием английских офицеров. Африканские части оказывали оплачиваемую помощь союзным войскам во время мировой войны. Ратцель считал африканцев прирожденными солдатами. Он говорил, что под командованием белых «негры проявляют ценные военные качества в США, Алжире, Египте, Германской Восточной Африке (после поражения Германии из нее сделали Британскую Танганьику и Бельгийскую Руанду-Урунди. – Ред.) и Британской Западной Африке. Обладая большой физической силой и способностью переносить утомление, они к тому же легко обучаемы, умеют повиноваться и вместе с этим ценить то, что они являются солдатами. Им нравится их яркая форма и оружие».
   Примеры воинственных племен Африки, основанных там путем завоевания королевств, целых районов, которые были опустошены из-за обращения в рабство или насильственного переселения побежденных, настолько бесчисленны, что были помещены в приложение. Лейтмотивом всей истории Африки является война. Тем не менее одно племя заслуживает особого упоминания, так как оно является источником исторического обычая использования наемников. Пигмеи, в особенности пигмеи Бельгийского Конго, являются профессиональными солдатами. «Не обладая собственной территорией, они живут на земле своего сюзерена, и подразумевалось, что они спокойно могут жить там при условии, что они будут оказывать военную помощь в случае, если сюзерен будет участвовать в войне». К ним обычно относятся с уважением и страхом, так как они искусны в военном деле и доблестны, а также потому, что известно, что они никогда не забывают оскорбления, пока полностью не отомстят за него. Их помощь также очень ценна во время межплеменных ссор. «Так как все постоянно находились в состоянии междоусобной войны, помощь пигмеев немаловажна для войска того, кому они служат, одно их присутствие является немаловажным фактором в его домашней дипломатии. Вождь племени обычно очень рад заботиться о мальчике-пигмее для того, чтобы воспитать его для роли собственного телохранителя. Так вождь племени может узнать образ мыслей своих маленьких соседей, поскольку этот мальчик может приходить в свое родное племя, что запрещено посторонним. Таким образом вождь может предвосхищать желания своих союзников или получать новости о запланированных ими действиях, что иногда очень важно для него».
   В некоторых районах Индии мы обнаруживаем то же состояние постоянной войны, которое так сильно характеризует Африку. Многие урожденные индийцы с готовностью поступали на службу к англичанам, будучи, подобно ангами, «солдатами и по натуре, и по собственному желанию». Нага в Северо-Восточной Индии делятся на бесчисленное количество независимых племен, постоянно воюющих друг с другом. Их описывают как «свирепых и несговорчивых людей, живущих в состоянии постоянной межплеменной войны» и совершающих бесконечные набеги. Племя разделено на кхелы, или роды, и кхелы, живущие бок о бок в одной деревне, часто были настолько враждебны по отношению друг к другу, что один род не предпринимал никаких усилий для того, чтобы прекратить резню на территории другого. Более того, «нередки случаи кровавых распрей между кхелами, и как следствие – кровавых соревнований между поселенцами одной деревни, пусть и связанных между собой узами родства и брака. В переписи Ассама за 1891 год приводится пример, показывающий, до какой степени доходила независимость разных кхелов. Представитель племени нага дает весьма показательное описание атаки на его деревню, в результате которой в одном кхеле были убиты мужчина, пять женщин и двадцать детей, а представители союзного кхела стояли рядом и не протянули своим соседям руку помощи. Рассказчик заявлял, что редко можно увидеть такой спорт, как убийство детей; он добавлял, что это было похоже на убийство цыплят».
   Условия жизни некоторых из этих племен раскрываются следующим образом: «Деревни ангами располагались на укрепленных холмах, а в деревнях по ночам стояла стража, улицы регулярно патрулировались; в 1873 году каждая деревня племени нага находилась в состоянии постоянной готовности к каким-либо сюрпризам, и группы стражи постоянно стояли в карауле у ворот деревни». Полковник Вудторп обнаружил, что все деревни ангами были построены на господствующих позициях, а из-за практически постоянного состояния войны они были также хорошо укреплены. Подобным же образом племена нага Восточного Ассама строили свои деревни на вершинах холмов, откуда открывался великолепный вид на окружающие земли, и поэтому совершить внезапное нападение на такую деревню было практически невозможно, так как все подходы к ней просматривались.
   В основном вследствие постоянных войн в этих районах появился институт под названием «моронг» – бараки для молодежи. Изначально это были караульные помещения, но там также хранились трофеи; такие строения выполняли функцию гостевых домов, являлись местами для проведения совещаний и т. п. Там спали все неженатые мужчины и, как в Манипуре, также и самые молодые женатые мужчины. Оружие всегда хранилось в состоянии полной готовности. В Восточном Ассаме стражи в моронге день и ночь вели счет людей, которые покидали деревню и возвращались обратно. Такие караульные помещения всегда размещались у стратегически важных входов в деревню. Перед моронгом строилась возвышенная платформа, используемая в качестве наблюдательной площадки, которая давала возможность просматривать все подходы к деревне. У каждого моронга стояло пустотелое дерево, которое использовалось как барабан для оповещения в случае тревоги, когда приближался враг. Черепа, добытые в битве, обычно служили украшением для стен. Моронги также находят у нага и других племен Северо-Восточной Индии, в Манипуре, Восточном Ассаме и повсеместно.
   У племени юсуфзай (афганское племя. – Ред.) (Северная Индия) набеги являются настолько естественной частью национального существования, что «каждая деревня обладает своим барабаном для оповещения, который собирает всех мужчин для защиты деревни после того, как разведчики приносят известия о подходе неприятеля, и удивительно, насколько быстро вся округа может быть призвана к оружию таким способом». Доминирующая роль войны в жизни аборигенов Океании и древних цивилизованных народов представлена в приложении Г.
   Более того, война среди первобытных народов не всегда была спокойной и бескровной, как может показаться из примеров, процитированных выше, и на те несколько случаев, когда война приносила сравнительно небольшой ущерб, приходится множество тех, когда война была жестокой и разрушительной. Мы не можем принять без определенных ограничений утверждение Робертсона о том, что «в первобытном военном деле у побежденной стороны редко оставались излишки населения», тем не менее является фактом то, что войны замедляли рост населения среди первобытных племен и влекли за собой относительно большие потери человеческих жизней, помимо того что целые племена заставляли мигрировать и менять независимость на рабство. Примеры, широко представленные в приложении Е, свидетельствуют о том, что тысячи человек были убиты в отдельных битвах между африканскими племенами, что в Америке и повсеместно целые народы были стерты с лица земли и что, например, на островах южных морей груды черепов-трофеев покрывали пляжи.
   Древние цивилизованные народы вели войны большего масштаба и совершали эффективные завоевания. В Египте последствия завоеваний и захватнических войн проявляются в различных типах рас, представленных в скульптуре и изобразительном искусстве. И ассирийцы, и египтяне вели против своих менее развитых в военном отношении соседей войны, которые приводили к «уничтожению неразвитого народа или, по меньшей мере, к вырезанию всего взрослого мужского населения и к поглощению женщин и детей победившей нацией, чтобы на практике таким образом истребить покоренные племена... Но так случалось не всегда. (И египтяне, и ассирийцы неоднократно бывали биты достойными соперниками – хеттами, киммерийцами, скифами, мидянами и др. – Ред.) Обычной практикой вавилонян, ассирийцев, мидян и персов было переселение значительных частей одного завоеванного народа на территорию другого подчиненного народа. Главной целью такого перемещения было уничтожение национальных связей и соединение всего населения империи в одно подчиненное целое». Древние арабы вели войну с дикой беспощадностью; военнопленных съедали или продавали в рабство. Евреи Ветхого Завета, считая, что выполняют волю своего Бога, вели войны на истребление своих врагов. Тексты Библии полны крови и убийств, убивали даже женщин и детей. Бесконечные войны берберов влекли за собой тяжелые последствия. Бедуины, несмотря на обычно небольшие потери в их кровавых войнах и грабительских экспедициях, знают, что на самом деле означает слово «убийство», так как «часто случается, особенно среди арабов-горцев, когда одно племя приговаривает к смерти всех врагов-мужчин, которых они могут достать».
   Сделало ли появление современного оружия войну среди первобытных племен более кровавой? Ратцель убежден, что «огнестрельное оружие ослабило войну, но увеличило потери» среди диких племен. Факты не подтверждают данное предположение. Первым следствием появления огнестрельного оружия явилось изменение тактики войны. Маори до того, как стали пользоваться огнестрельным оружием, сражались лицом к лицу, теперь они сражаются на расстоянии. Другие полинезийцы, после того как получили огнестрельное оружие, привыкли «сражаться на расстоянии и целыми днями беспорядочно стрелять из засады», в результате они научились лучше маскироваться, но не сражаться. Способ ведения войны целиком, так же как и весь образ жизни американских индейцев, изменился с появлением лошади и ружья: и то и другое было адаптировано к их нуждам и искусно использовалось. Как правило, огнестрельное оружие вытесняет также национальное оружие, как это произошло у племен гор Ракхайн (Араканских) (современный запад Мьянмы (Бирмы). – Ред.) и обитателей острова Малекула (острова Новые Гебриды). В последнем случае тем не менее иногда в качестве исключения используют палицы и томагавки, так как они очень любимы за свою точность и бесшумность. Введение огнестрельного оружия в разных случаях приводит к различным результатам. Оно сделало бечуанов более воинственными и увеличило количество войн среди племен маканга (в районе озера Ньяса). В других случаях оно сделало войну более жестокой, дав преимущество тому, кто первый получил доступ к оружию белого человека. Именно поэтому индейские племена черноногих практически полностью истребили своих противников. Только в нескольких случаях дикие племена научились эффективно использовать огнестрельное оружие. Американские индейцы представляют собой выдающийся пример среди менее развитых народов; среди более развитых это марокканские берберы, хорошо вооруженные ружьями Ремингтона и амуницией, полученной от контрабандистов из Испании и Гибралтара, и которые стали настоящими экспертами в использовании этого оружия. Это особенно справедливо в отношении племен рифов в районе Танжера, которые сейчас занимаются охраной домов и собственности, и «горе грабителю, на которого направлено дуло ружья рифа». Первобытные народы в целом поначалу неверно поняли назначение огнестрельного оружия, но многие так и не научились правильно пользоваться им. Уроженцы Канарских островов, открыв для себя разрушительную силу европейского оружия, «посчитали, что чем сильнее шум выстрела, которым сопровождается ранение, тем более смертельной будет рана, и поэтому во время битвы они имитировали голосом звуки, производимые арбалетами и аркебузами испанцев». Тасманийцы так и не поняли, что представляют собой ружья; они верили, что, когда европейцы стреляли из них, они оставались безоружными. Они также не поняли устройства оружия, и во время осады Вераты держали коврики в надежде, что это защитит их от пуль.
   Знакомство с огнестрельным оружием ослабило войну в Фиджи, потому что оно впервые сделало возможным создание больших конфедераций. Более того, это не привело к увеличению смертности, так как мушкеты, которыми обладали аборигены, были очень плохого качества. «Мушкеты, которые были в ранние годы завезены в огромном количестве торговцами, были кремневыми ружьями или фитильными мушкетами, и если они были разъедены ржавчиной, то часто становились более опасными для человека, держащего курок, чем для того, на кого целились. Стрелки-аборигены не знали обычая, распространенного на острове Вити-Леву и в других частях архипелага, который заключался в том, что там отпиливали большую часть ствола и стреляли, держа ружье на весу на вытянутой руке». Население Соломоновых островов обладало огнестрельным оружием, но Элтон слышал всего о нескольких случаях, когда люди умирали от огнестрельных ран. «Хотя аборигены, – писал он, – являются очень хорошими стрелками, когда спокойны и собранны, они, что достаточно удивительно, стреляют из ружей не целясь. Некоторое время назад абориген выстрелил в меня с расстояния десяти шагов, намереваясь убить, но промахнулся». Гиллан говорит о сражении, которое произошло в Порт-Стэнли (Новые Гебриды) вскоре после его прибытия туда. Пятьдесят человек с одного острова вступили в противоборство с более чем двустами воинами с соседнего острова, и обе стороны применяли ружья. К тому моменту, как он прибыл туда, спустя несколько минут после начала битвы весь порох был израсходован и, как следствие, сражение замерло. Но вместо того, чтобы найти груды изувеченных тел, Гиллан с удивлением обнаружил, что никто ни с одной, ни с другой стороны не был задет пулей, хотя стрельба велась с расстояния не более чем в триста ярдов. «Мир был правильно и счастливо восстановлен, и дело было закрыто, к огромному облегчению обеих сторон».
   Народ чин (Британская Индия) (куки-чин и качин, ныне на западе и севере Мьянмы (Бирмы). – Ред.) изобрел свой собственный порох, возможно переняв технологию у китайцев через бирманцев. Их ружья, однако, не очень эффективны из-за низкого качества их пуль. «Несомненно, свинец является их любимым металлом, но он едва ли подходит для пуль, и чинам пришлось использовать латунь, колокольную бронзу, железо, круглые камни и даже шарики». О них также известно, что они использовали в качестве пуль куски телеграфного провода. Хотя у горцев Бирмы были мушкеты, они не стали более опасными противниками, чем раньше, так как «порох был самодельным и не очень сильным». Обладание огнестрельным оружием уменьшило потери в войнах маори (Новая Зеландия), так как они теперь сражались на расстоянии. Бангала (Центральная Африка) (современный Конго со столицей в Киншасе (бывший Заир). – Ред.) являются гораздо менее успешными воинами, когда у них в руках оружие белых, а не свое собственное. Сражаясь с ружьем, воин бангала очень скованный, нервный и, очевидно, становится очень трусливым, потому что не понимает тайны пороха, но, если вы дадите ему щит и копье, его смелость становится очевидной, так же как и его безразличие к ранам и смерти».
   Обладание оружием и соответствующей амуницией изменило способы ведения боевых действий и ввело новые обычаи войны среди баконго. Уикс писал: «Иногда сражающиеся города израсходовали запас пороха до того, как какая-либо из сторон получала преимущество над другой. Делается перерыв на два или три месяца, чтобы противники могли пополнить свои запасы, и в назначенный день они опять начнут стрелять друг в друга. Я знаю, что это случалось не единожды, и в этих областях порох растет в цене. В другой раз они договорились отложить начало битвы, пока каждая из сторон не будет обладать достаточным запасом пороха, и это также поднимало его цену в районе». Их ружья до смешного неэффективны, следовательно, смертоносность войны значительно уменьшается. Но им тем не менее нравится новое оружие, потому что оно производит много шума. Их оружием до этого были луки и стрелы, топоры, копья и мечи, но они были заменены «жалкими дешевыми кремневыми ружьями, предлагавшимися торговцами, большое число этих ружей во многих случаях было устаревшим и часто приносило больше вреда человеку, который стрелял из него, а не тому, в кого стреляли. Использовавшийся порох часто был испорченным и производил больше шума и дыма, чем наносил реального вреда, – такой порох обладал меньшей метательной силой и был менее взрывоопасен. Пулями были кусочки скрученного провода, разбитая железная руда, камни или кусочки разрубленного металла, которые могли поместиться в ствол». Когда оружие заряжено для стрельбы, «стрелок не упирает приклад себе в правое плечо и не смотрит вдоль ствола, когда берет цель, напротив, он держит приклад ружья напротив кисти его наполовину согнутой правой руки и, не прицеливаясь, нажимает на курок пальцем левой. Таким способом он защищает свои глаза от искр пороха, когда тот горит, и свою голову в том случае, если казенная часть ствола взорвется от слишком большого числа пороха, забитого в него; но цель становится неточной и неясной, и человек, в которого стреляют, находится в большей безопасности, чем люди в непосредственной близости от стреляющего. Ружья конго (баконго) не бьют на расстояние, превышающее 50 ярдов (45,8 м), а сражающиеся во время битвы находятся на расстоянии примерно 100 ярдов (91,4 м), в результате чего война становится бескровной. Я знаю случай, когда более двухсот мужчин сражались против тридцати двух, и после того, как две неравные стороны стреляли друг в друга на протяжении двух с половиной дней, один человек был ранен в лодыжку долетевшей пулей, которая настолько легко повредила его мышцы, что я смог извлечь ее перочинным ножиком». Это напоминает французскую дуэль, описанную Марком Твеном в книге «Пешком по Европе».
   Первобытные племена в целом – суммируя вышесказанное – скорее более воинственны, чем миролюбивы, и их войны бывали жестокими и кровопролитными гораздо чаще, чем относительно мирными и бескровными. Кочевники, как правило, более воинственны, чем оседлые племена, которые занимаются земледелием, поэтому чаще воюют; их постоянные странствия в поисках воды и пастбищ или охотничьих угодий ведут к постоянным конфликтам с другими племенами. Горцы практически повсеместно более воинственны, чем племена равнин и долин. Последние чаще занимаются земледелием, так как их земля более плодородна, тогда как среда обитания горцев больше располагает к охоте и скотоводству. Сельскохозяйственные цивилизации тем не менее не обязательно расположены к миру. Напротив, с ростом населения и централизации войны становятся более распространенными и разрушительными. Так, мексиканские ацтеки, перуанские инки, африканские королевства Дагомея и Бенин, а также древние цивилизации Египта, Месопотамии (Шумер и его наследники, включая Вавилонию и Ассирию), а также Ирана были созданы более воинственными племенами, чем те, которые жили вокруг них. Столкновений было множество, и успешные завоевания стали осуществляться.
   Древние войны забирали множество человеческих жизней и приносили большие разрушения. Записи говорят о целых племенах и народах, стертых с лица земли. Мы никогда не узнаем, скольких постигла подобная участь до того, как в эпоху Великих географических открытий первобытные племена стали частью общечеловеческой истории, но это число должно быть огромным. Принципом примитивной войны было убить всех мужчин и захватить женщин и детей. Многие племена не брали пленных, а если брали, то немедленно их убивали. Самой ранней формой ослабления жестокости войны было разделение женщин и детей. Факты, изложенные ниже – охота за головами, кровная месть, каннибализм и человеческие жертвоприношения, – будут далее свидетельствовать об общей жестокости и разрушительности примитивной войны.

Глава 5
КАННИБАЛИЗМ И ВОЙНА

   Каковы основные причины, заставляющие человека сражаться? Все войны по своей сути бывают либо оборонительными, либо наступательными, так же как и способы их ведения. Любая группа людей может развязать войну, чтобы защитить себя; агрессия практически всегда встречает сопротивление. Исследование глубинных причин войны тем не менее более всего связано с мотивами, которые ведут к агрессии. Защищающееся племя могло придумать другое достаточное количество поводов для ответных мер, а нападающие могли захватывать достояние и людей защищающихся, чтобы завоевать добычу, большую площадь земель и т. п. Следовательно, утверждение, что племя защищается или нападает, несет очень мало информации об истинных причинах войны. Причины конфликта повсеместно могут быть скрыты. Похожим образом возмездие или ответные меры могут вести к войне, но настоящей причиной является ситуация, сложившаяся в результате нападения, которое теперь должно быть отомщено. Это может объяснить вспышку насилия, но не объясняет мотива, почему некоторые племена достаточно агрессивны для того, чтобы нападать. Поводы также должны быть отделены от настоящих мотивов; они говорят лишь о том, что агрессор жаждет войны. Хотя, например, если вождь племени на острове Ротума хотел сражаться, но у него не было никакой явной причины, он крал женщину и затем, не дожидаясь требования о ее возвращении, сам объявлял войну. Кража женщины в данном случае не являлась настоящей причиной войны.
   Войны могут начинаться по различным причинам, хотя все глубинные причины обычно группируются по нескольким категориям. Они могут быть классифицированы под следующими названиями: война по экономическим мотивам, война из-за женщин, из-за славы и по религиозным мотивам. Выражаясь проще, эти мотивы – голод, любовь, тщеславие и страх перед призраками. Все обычаи могут быть также сгруппированы вокруг этих мотивов поведения, тем более война, чье влияние распространялось на всю социальную структуру и все социальные интересы. Поскольку общество является органическим целым, четыре главные причины войны могут быть разделены только на бумаге; в реальной жизни они всегда тесно сплетены. Так, хотя в охоте за скальпами доминируют религиозные мотивы, другие причины там также взаимосвязаны; мужчина считался недостойным своего имени, а также не мог жениться, пока не добудет свою первую голову; кроме того, практически всегда в войне присутствовало желание наживы.
   Религия поощряла войну, требуя человеческих жертвоприношений, санкционируя охоту за скальпами и настаивая на кровной мести. Мечта о славе реализуется в желании добыть трофеи, знаки отличия воина, и в войне из-за славы. Серьезным мотивом является также приобретение женщин в качестве рабынь, наложниц или жен. Но самой фундаментальной причиной войны является голод и другие экономические мотивы, и это прямо связано с борьбой за жизнь. Группы (племена) людей вступали в прямой конфликт в процессе борьбы за выживание; они боролись за охотничьи земли и пастбища, за еду, за места для водопоя, за добычу. Самым простым экономическим мотивом является поиск еды. На самых низких уровнях социальной революции люди сами по себе воспринимались как объект пополнения запасов продовольствия. Человеческая плоть – это животное мясо, и каннибализм в подобных случаях является способом выживания. Каннибализм был очень широко распространен, как мы можем судить по большому числу племен-антропофагов, известных этнографам, и даже среди сохранившихся племен. Свидетельства о примитивных племенах, народах показывают, что каннибализм, особенно если он практиковался членами враждебного племени, обычно усиливался либо явным голодом, либо уже сформировавшимся пристрастием к человеческому мясу (при его регулярном употреблении).
   История человечества полна войн, целью которых было заставить врага служить для удовлетворения собственных нужд. На самых нижних стадиях социальной организации единственным способом, которым одна орда могла сделать это по отношению к членам другой орды, – это убить и съесть их. Первобытное людское формирование еще не могло обратить врагов в рабов, так как было недостаточно организовано для того, чтобы содержать невольников, и не могло организовать для них специальной работы. Нибур многими примерами показал, что рабство в любом ощутимом количестве или степени не может существовать, пока не достигнут определенный уровень развития сельского хозяйства. Племена, которые добывали пропитание охотой или скотоводством, не имели реальной нужды в рабах. Некоторые рыболовецкие племена, однако, были известны тем, что держали рабов, поскольку оседлая природа их жизни делала возможным их использование и охрану. Там, где рабства не существовало, если победители сохраняли жизнь плененного врага, они обычно усыновляли его. Есть несколько свидетельств усыновления, но в большинстве случаев врага убивали – либо в битве, либо после пленения. В другом случае он мог быть съеден. Пленники использовались в качестве еды, а не в качестве ее производителей. Поэтому каннибализм становился причиной войны.
   Охота на людей очень похожа на охоту на животных. Такая форма войны «является крайней формой преследования дичи». Используются то же оружие и аналогичная тактика. У аборигенов Нигерии «преследование может легко превратиться в битву, даже между самими охотниками, где у обоих одинаковое оружие, и поиски животных могут превратиться в охоту на людей».
   У племени каннибалов карапачи (Южная Америка) принято, что «если один из них ведет преследование в лесу и слышит, что другой охотник имитирует крик животного, он сразу же издает такой же крик, чтобы привлечь того ближе, и, если тот охотник оказывается из другого племени, он убивает его, а если может, то и съедает в соответствии с обычаем». Фробениус собрал множество примеров таких элементарных столкновений, которые он называл охотой людей, так как они очень напоминали охоту животных.
   Каннибализм в качестве причины войны особенно часто встречается в Меланезии. О жителях Новой Каледонии говорится, что «желание поесть человеческого мяса было причиной частых войн между различными племенами. Вождь иногда говорил своим людям: «Мы давно не ели мяса; пойдем и добудем его». Борьба заканчивалась, когда они добивались желаемого, убив несколько человек». Человеческое мясо было деликатесом, и меланезийцы ели его потому, что оно им нравилось, и стремление добыть человечину, несомненно, часто становилось причиной войны. Одно племя «жило за счет войны на стороне любого племени, которое могло нанять их, и единственной платой, которую они просили, были тела убитых». Фон Пфейл писал в 1899 году, что каннибализм на архипелаге Бисмарка был настолько безудержным в своей агрессивности, что ни один канака не мог путешествовать за пределами своего района без угрозы быть убитым или съеденным. Каннибалы островов Нью-Джорджия (в архипелаге Соломоновы острова) «часто совершали набеги из засад, чтобы удовлетворить свой аппетит». Жители островов Фиджи были очень привязаны к людоедству, и «набеги совершались исключительно для того, чтобы добыть человеческого мяса». Желание получить такую еду было часто главной причиной войны между деревнями. На Маркизских островах, где практически все племена являлись каннибалами, множество небольших войн и стычек было развязано по той же самой причине. Леторно называет каннибализм причиной войны в Новой Зеландии; племена маори «пройдут сотни миль, чтобы сражаться, только потому, что они смогут накормить себя человеческим мясом или получить рабов, которые должны будут выступить в качестве главного блюда на большом празднике, который маори устраивали для своих родителей или друзей, либо непосредственно перед началом кампании, либо в каком-либо другом случае особого веселья. Жители Новой Зеландии были очень избирательны, предпочитая нежное мясо женщин и детей».
   Отдельные племена антропофагов Австралии, согласно Таплину, охотились на людей, сидя в засадах и пожирая членов других племен после того, как им удавалось внезапно наброситься на них и убить. Нарриньери (жили в районе устья р. Муррей и южнее – от современной Аделаиды до примерно Маунт-Гамбира и Портленда. – Ред.) ненавидели меркани потому, что те имели привычку красть толстых людей и съедать их. Если у мужчины была полная жена, он старался быть особенно внимательным и не оставлять ее без защиты, иначе ее украли бы прожорливые меркани.
   Ба-гуана (Африка) «испытывают совершенно искреннюю страсть к человеческому мясу... Тела врагов расчленяют и помещают в кладовые». Племена фанг (Центральная Африка) подстерегали представителей других племен, чтобы убить и съесть их. Население Верхнего Нила, монбуту, является закоренелыми каннибалами; они редко едят другое мясо, кроме мяса пленных. «Они находятся в состоянии постоянной войны с племенами, живущими вокруг них, чтобы обеспечить себя человеческим мясом. Они разделывают тела мертвых на поле битвы, а двигаясь домой, гонят перед собой, как овец, пленников, которых они планируют использовать для пополнения будущих запасов».
   Мексиканские ацтеки вели войны преимущественно для того, чтобы собрать жертв для своих религиозных жертвоприношений, и убитые пленные позднее съедались во время празднеств, и Пейн отмечает, что война велась в равной степени и по первой, и по второй причине. В Южной Америке аборигены северо-западных провинций «постоянно воевали друг с другом, и такие войны скорее велись с целью пополнения запасов, а не ради восстановления своих границ, поскольку почти все они были каннибалами». Подобным образом индейцы Риу-Негру «шли войной на другие племена, чтобы получить пленников для еды», а кочевники макуши (Северная Бразилия) атаковали оседлых индейцев, чтобы убить и съесть их.
   Каннибализм также является результатом войны. Убитый может быть съеден после битвы только потому, что победившему хочется человеческого мяса, а пленников позже может ждать та же участь. Павшие и пленные съедаются, чтобы хорошее мясо не пропадало, человек сам по себе на этом этапе является военной добычей.
   Кригер утверждает, что аборигены Новой Гвинеи разделывали и ели своих убитых врагов. На архипелаге Папуа, в случае если пленный не используется в качестве раба, он съедается победителями. Аборигены Фиджи прибегали к подобной же практике. Они часто разделывали тела убитых и жарили их на поле битвы. Иногда они даже не задумывались о том, чтобы убить свою жертву, прежде чем готовить ее; Макдональд видел, как в большой котел бросили живого пленника. Пленных также брали для того, чтобы съесть их позже, обычно после того, как те наберут вес. Когда племя с острова Уки-Ни-Маси (Соломоновы острова) участвовало в войне с соседними племенами, то его люди «всегда съедали любого неудачливого врага, которого они брали в плен и убивали». Когда они не были достаточно обеспечены пленниками, поскольку были «чрезвычайно трусливыми и плохими бойцами», они покупали людей для человеческих жертв на своих праздниках. Преимущественно это были женщины, которых «регулярно откармливали их обладатели», пока не приходило время праздников. Затем их намеренно убивали и съедали, как если бы это были откормленные свиньи. Повсеместно на Соломоновых островах военнопленных продавали в качестве еды.
   В Северном Квинсленде (Австралия) убитых в битве не съедали, но убитых членов племени пожирали с готовностью. Племя лоритья (Центральная Австралия, север штата Южная Австралия) тем не менее поедало своих павших врагов, как делало большинство австралийских племен. Только крайне редко австралийские племена поедали своих врагов из-за нехватки еды. Маори, напротив, подготавливали огромное количество человеческих тел, чтобы обеспечить все племя и их друзей едой во время празднеств. Каждый враг, павший в битве, служил победителю едой. Охота за мясом и необходимость в обеспеченности едой во время осад были причинами такой практики. Другие появятся позднее. Иногда маори станут разрывать пленного или раненого врага на куски прямо на поле боя, даже не дожидаясь, пока он умрет, и не утруждая себя его убийством. Их каннибалистские празднества часто длились по несколько дней после битвы и становились темой многих их песен. В 1826 году, согласно официальным данным, племя хоуги съело триста человек. В 1823 году, во время войны за Роторуа (остров Северный, Новая Зеландия), тела шестидесяти воинов, убитых в битве, были разделаны, приготовлены и съедены за два дня. Треджер упоминает случаи, когда за один раз съедались сто пятьдесят и даже двести пятьдесят пленных. Другие полинезийские племена также пожирали своих врагов. Японские айны иногда ели пленных, захваченных во время ночных набегов на деревни друг друга. Африканские монбуту «запасали для будущего использования тела павших в битве и гнали пленных перед собой, как мясники гонят овец на скотобойню, и они просто должны были позднее стать жертвами их ужасной и болезненной жадности». Племя ниам-ниам из верховьев Нила похожим образом убивало и ело военнопленных. Зимба превзошли маори в своей степени каннибализма, как это видно из осады португало-арабского города Килва в Восточной Африке. «Город был в итоге взят и разорен, и они съели тысячи своих пленников». Багешу поедали не только пленников, но и собственных мертвецов, поэтому их страну называли землей без могил. Ба-мбала, которые ели «все, что живет и движется, от людей до кузнечиков и муравьев, считали человеческое мясо особым деликатесом и поедали всех врагов, убитых на войне, а зачастую и иностранных рабов». Подобным же образом ба-гуана являются каннибалами сознательно, они наслаждаются человеческим мясом. «Они убивают и съедают любого, кто попадает в их руки». Тела всех врагов уничтожают, мясо готовится и жарится, как любое другое.
   Каннибализм широко распространен в регионе Конго, особенно среди воинственных племен, которые поедают и пленных, и рабов. Племена Верхнего Конго, помимо того что поедали пленников войны, основали настоящую систему перевозок человеческого мяса: «Мужчины, женщины и дети постоянно приобретались и продавались для целей каннибалов». Болоки (бобанги) «ели человеческое мясо потому, что оно им нравилось», считая его великолепным деликатесом. Даже мертвые тела, которые плыли по реке, вытаскивали на берег и пожирались. «Сражаясь, они [болоки] не ели павших со своей стороны, но если они захватывали тело врага, то пожирали его с аппетитом». Бангала ели человечину потому, что, как они говорили, «она им нравится больше, чем иное мясо». Они относятся к каннибализму не с большим интересом, чем к съедению, например, козла. Считается обычаем поедать тех, кто погиб в битве, а также покупать для тех же целей рабов.
   
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать