Назад

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Зона индиго

   Лиля – скромная швея, жизнь которой посвящена заботе о больном сыне. Все меняется, когда в семью возвращается разбогатевший брат. Лиля становится известным модельером, в нее влюбляется московский бизнесмен. Именно он случайно уничтожил кулон в форме пирамидки. Проснувшись утром, Лиля почувствовала, что проспала не пару часов, а несколько лет. У нее украли собственную жизнь. И сына. Что-то древнее и страшное пытается опустошить их сущность…


Наталия Кочелаева Зона индиго

   Гюнт
Мой старый друг позвал меня… У нас…

   Бегриффенфельдт
Как? Этот сфинкс?

   Пер Гюнт
   (кивая)
Я знал его немного.

   Бегриффенфельдт
О, наконец! А то такая ночь!
Я вас прошу, придите на подмогу.
О господин мой, окажите честь,
Скажите, кто он!

   Пер Гюнт
Объясню вам кратко.
Он просто сам. Таков, каков он есть.

   Сольвейг
   (тихо поет)
Усни, мой милый, а я не сплю.
Я буду стеречь тебя, мальчик мой.
Ведь мать и дитя – неразлучны они,
И счастьем наполнены долгие дни.
Ты жил у груди моей в сладком сне
Все долгие дни… Ты как свет в окне!
У сердца матери ты лежал
Все долгие дни… Ты от снов устал.
Усни, мой милый, а я не сплю.
Я буду стеречь тебя, мальчик мой.

Генрик Ибсен. Пер Гюнт

Часть первая

Глава 1

   Разное бывает в жизни, даже и совсем невероятное.
   Вот, к примеру, девушка по имени Нина. Нинуля, Нина-маленькая, Нинка-блондинка. Она приехала в губернский город из маленького степного поселка, чтобы поступить в консерваторию. Потом она собиралась встретить на жизненном пути знаменитого, щедрого и холостого продюсера, который сделал бы из нее дивную диву, новую Мэрилин Монро, только с хорошим финалом. Но дело не дошло даже до консерватории, Нинуле удалось поступить только в культмассовый институт, «кулек», так его называли в городе. И вот Нина сдает сессии, поет джаз хорошеньким мяукающим голоском, покупает в секонд-хенде шикарное золотое чешуйчатое платье, только слегка потертое под мышками, а продюсера все нет! Стипендия, плюс присылают из дома кое-что, да жалкие гонорары за выступления… Так уже приелась быстрорастворимая китайская лапша из пакетов, так обрыдла съемная однокомнатная квартирешка на окраине, так холодно бывает трястись по утрам в трамвае, а продюсера опять же нет – знаменитого, щедрого, холостого! Но она все еще Нинка-блондинка, Нина-маленькая, белокурый ангелочек с серыми глазами, с прелестно вздернутым носиком, вокруг нее и помимо продюсеров вьются поклонники, ведь маленький джаз-банд приглашают петь в рестораны, на свадьбы, да мало ли куда? Слепнут и дуреют мужики, когда объявляют «маленькую Нину», это ее сценическое имя, и вот она выходит, сверкая поддельным золотом платья, неподдельной платиной волос! А что толку? Жениться-то никто не торопится, не то что продюсера, а и просто приличного человека тут не встретишь, пожалуй. Да и эти, что есть, не торопятся осыпать Ниночку благодеяниями. Ей никто не подарит бриллиантов, никто не накинет на узкие плечики ни соболя, ни норки, ни даже паршивой нутрии, не принято тут дарить таких подарков, меха достаются только законным женам, и то – после внутрисемейной войны, попреков, уколов и упоминаний о глобальном потеплении! А как быть? Да никак. Бери, что дают, носи, пока молода, яркие короткие курточки и помни, что глобальное потепление не скоро, а вот лето не за горами!
   И вот начинается лето, и сразу после сессии Нинулю приглашает на дачу однокурсница. Погостить. А то что ж сидеть в пыльном городе? У подружки-однокурсницы есть состоятельные по меркам провинции папа и мама, и квартира в центре города, и дача, и она покровительствует Нинульке. У самой подружки уже лежит в кармане путевочка к теплому морю, на Туретчину, надо только потерпеть две недельки. Так почему б не скоротать это время на природе?
   Но в назначенный для отъезда день Нина звонит подруге – зовут ее, скажем, Лена – и со слезами в голосе говорит, что сегодня вот никак не может уехать! Пригласили спеть на открытой площадке в городском парке, ни денег, ни удовольствия, но для руководителя это выступление очень важно, а без Нинули все развалится!
   – Это не страшно, – успокаивает подружку Лена. – Меня отец привезет днем, я как раз успею нам комнаты приготовить, баню истопить, еды приготовить. А ты, как выступление закончится… Во сколько оно заканчивается?
   – Примерно в восемь…
   – Вот и хорошо. Беги на Кутякова и садись в автобус, двести тридцать девятый. Они отходят каждые полчаса, ты как раз успеешь на предпоследний в восемь тридцать или на последний, в девять. Доезжаешь до развилки, там я тебя встречаю. Это конечная остановка, ты мимо нее не проедешь. Если что случится, просто звони.
   Нина соглашается. Пожалуй, так даже лучше, шикарнее. Она приедет на дачу, на все готовенькое, как настоящая гостья. Специально для новой дачной жизни у нее приготовлено потрясающее платье. Модель она увидела в свежем глянцевом журнале, на развороте. Кто-то из горних богов высокой моды сочинил это трепетное шелковое чудо – рукава-фонарики, широкий шарф вместо пояса, пышная юбка с какими-то эффектными подборами… Абсолютно прекрасное, оно было и абсолютно недоступно, глупо было желать его, как глупо желать луну с неба или продюсера в мужья! Захватив журнал, Нина пошла посидеть к соседке Лиле, и их традиционный вечерний чай был украшен маленьким глянцевым горем, как чайной ложкой коньяка. Лиля покрутила фотографию и так и эдак, полезла, вздыхая и посапывая, в шкаф и достала отрез легкой ткани, нежно-сиреневого шелка.
   – Еще бабуля покупала, во время застоя. Тканей был дефицит, хватали что надо и что не надо. Пусть, мол, лежит, авось пригодится. Долежался отрезик. Я все хотела в дело пустить, да мало его тут, и цвет мне не личит… Будет, Нинулька, тебе платье!
   – А ты сможешь сшить?
   – Я должна сшить, – сказала Лиля, и прозвучала в ее голосе скромная гордость знатока своего дела.
   И сшила – за ночь всего. Не так уж мудрено оказалось сочинить выкройку, самое точное лекало было у портнишечки Лили в голове. Только над хитрыми подборами на юбке пришлось-таки подумать. Полночи тарахтела машинка, Лиля ругалась сквозь зубы, укрощая непослушный свистящий шелк, а Нина сидела с ногами на диванчике, и за окнами лил дождь. А на рассвете Нинуля получила свою желанную обновку, и уж как скакала, как благодарила небалованная девчонка свою подругу! Лиля и от денег-то отказалась, хотя была вовсе не богата и растила одна сына, а мальчик был болен…
   – Ткань мне не стоила ничего, что там мать за него отдала двадцать лет назад? Копейки. За работу не возьму, не хочу. Посидишь когда с Егором, и спасибо.
   – Лилечка, тебе спасибо! Большое-пребольшое!
   Нина угрызениями совести не мучилась, это было не в ее натуре. Купила фруктов Егорке, дорогие шампунь и бальзам для волос – Лиле, а себе шляпку к платью. Испанская соломка, узенькие поля… Из остатков ткани, что пошла на платье, смастерила ей Лиля украшение на шляпу, ленту и розу. Сиреневая марсианская роза… Роза шла шляпе, шляпа шла Нинуле, шла платью, шла будущей счастливой жизни, в которой будут поездки на дачу, смех, ветер в волосах, пикники, сиесты в гамаке, любящий муж, умные дети, воспитанная собака… Перевязанный розовой ленточкой подарочный набор из дорогущего косметического бутика, он называется «Социальный оптимизм» или «Светлое будущее», а ценника рядом нет, и глупо спрашивать у продавщицы, потому что у тебя все равно нет того, чем можно за него заплатить.
   Выступление закончилось без пятнадцати восемь, Нина сбежала с эстрады, подворачивая каблуки золоченых туфелек, не слыша провожавших ее аплодисментов, не успев удивиться их щедрости… Она пела лучше, чем всегда, она пела, как никогда, в этот вечер. Голос маленькой Нины свободно гулял по всей октаве, и в нем словно звучала сама идея джаза, его тайная суть – печальная и прекрасная музыка рабов, она всегда тоскует о свободе и признается с грустной иронией, что не знает, как этой свободой распорядиться.
   Но Нина-то знала! Неудобно скрючившись в тесном нутре «газели», в которой джаз-банд привезли на выступление, задыхаясь от спешки, она сорвала пропахшую потом и духами золотую хламиду и обрушила на себя прохладный водопад сиреневого шелка. Смыла лосьоном въедливый макияж, от которого лицо казалось чужим и старым, пригладила щеткой волосы, переобулась, выбежала в золотистый щебет парка. Вернулась за шляпкой. Выбежала. Вернулась за сумкой. В сиреневых сумерках все казалось неверным, зыбким, и почему-то сильно билось сердце.
   Автобус уже отходил, медленно разворачивал большое сонное тело. Можно было бы подождать следующего, последнего, но ей показалось важным успеть именно на этот. Побежала, сорвала с головы шляпку, замахала ею. Водитель увидел, приоткрыл заднюю дверцу. Полупустой салон был прохладен, кресла казались очень удобными, и к Нинуле вернулось ощущение прочного, устойчивого счастья. Пристроив сумку в ногах, она достала любовный роман в мягкой обложке, улыбнулась приятному предвкушению. Затененное стекло польстило ей отражением – какая умненькая девочка, какой строгий профиль склонился над книжкой, но лукав косящий глазок, и шаловлив белокурый локон. Автобус набирал ход, и сладко было думать, что думать ни о чем не надо – даже о том, на какой остановке выходить. На конечной, на развилке, будет ждать Лена. Сауна, бассейн, легкий ужин. Девичьи хиханьки под бокал белого холодного вина.
   Сладкий сон в прохладной спаленке, в белоснежных простынях.
   Прошло, должно быть, около часа – нет, больше, полтора. Нина оторвалась от книжки, где только что произошло счастливое воссоединение хрупкой графини с незабудковыми глазами и мужественного мускулистого егеря. Оказывается, в салоне автобуса остались только Нинуля и подросток с овчаркой. Крепенький, лобастый пацан возился со своей мобилой, то ли отправлял сообщения, то ли играл во что-то. Телефон попискивал, подросток время от времени на Нину косился. Глаза у него были красивые, каштановые, шкодливые. Овчарка, казалось, дремала, положив на лапы зарешеченную намордником морду. Наконец и эти двое собрались к выходу – автобус тормознул, раскрылись двери.
   – Эй, девушка! Это конечная! Выходи, а то обратно повезу!
   – Нет-нет, мне не надо, – испугалась Нинуля, подхватила сумку и побежала к выходу. Даже книжку уронила, вот как заторопилась!
   – А то оставайся, – подмигнул водитель. Он был немолодой, черноусый, с изрытым оспой лицом.
   Нина только носом дернула, выскочив на пыльную обочину. Что о себе думает? Автобус укатил, подняв тучу запашистой пыли, а прочихавшись и проморгавшись, Нинуля поняла, что почти совсем стемнело, что стоит она в чистом поле одна-одинешенька, рядом с ней из примет цивилизации только покосившийся столб с фонарем, что подросток с собакой весело удаляются в сторону огоньков. Там дома. Там люди. Оттуда, очевидно, должна явиться Ленка. Почему ее до сих пор нет?
   Нина полезла в сумку за мобильником, и тут выяснилось пренеприятное обстоятельство. Сегодня второпях она забыла его зарядить. Вчера, кажется, тоже. Пациент в коме, дорогие родственники. Реанимационные мероприятия успеха не принесли. Оставалось смиренно ждать, когда Елена соизволит забрать свою гостью.
   – И почему я не спросила у нее, куда идти, – пробормотала Нина. – Хотя бы номер дачи. Хотя бы примету. Что-нибудь вроде: дом синий двухэтажный, во дворе сосна, на сосне дятел. Хотя нет, тогда я пошла бы искать и проблукала до утра, наверняка встретила бы бродячих собак или хулиганов и попала в историю. Мне сказали – ждать на развилке, я жду на развилке. Остановка «Развилка»… Позвольте, то есть как?
   К покосившемуся столбу была прикручена жестяная табличка. Поистершиеся, еле заметные в темноте буквы тем не менее свидетельствовали, что прибыла Нинуля вовсе не на «Развилку».
   – «Поселок Юбилейный»? Что за черт?
   Двести тридцать девятый, сказала Лена. Она сказала это не просто так, не от любви к объективной истине! С улицы Кутякова уходило несколько автобусов, а Нинуля села в первый попавшийся. Она не спохватилась вовремя, так уверена была в своей правоте. Она заехала очень далеко. Только теперь вспомнила, как хвалилась Елена: «Наша дача близко от города! Полчаса на автобусе!» А она, Нина, ехала два часа, ежели не больше. И этот автобус, как значилось на той же табличке, был последним. Следующий – завтра, в шесть тридцать. Очень весело.
   Нинуля собралась было поплакать, но передумала. Не такой она человек. В конце концов, вокруг что, зима? Волки воют? Нет. Она вполне может переночевать под открытым небом. У нее в сумке есть джинсы и куртка-ветровка на случай внезапного похолодания. А неподалеку, кажется, виднеется стожок свежескошенной травы. Досадное недоразумение можно превратить в чудесное приключение, но для начала постоим-ка тут еще немного. Может быть, проедет машина, может быть, пройдет еще какой-нибудь автобус?
   Она как в воду глядела. Через пять минут, наполненных ночными шорохами, вскриками неведомых птах в высокой траве, однообразными руладами цикад, Нинуля услышала звук мотора, а потом и увидела новехонький автомобиль «мерседес». Он плавно подъехал со стороны огней, и Нина подумала, что, очевидно, поселок Юбилейный – место, где живут не пенсионеры-юбиляры, а вполне состоятельные люди, которые могут позволить себе не только такую машину, но и дорогу, этой машины достойную… Поднять руку, попросить о помощи? Она готова была это сделать, но отчего-то колебалась, а когда решилась наконец, автомобиль поравнялся с нею и плавно затормозил. Стекло со стороны водителя поехало вниз.
   – Девушка, вам, должно быть, помощь нужна? Вы потерялись?
   Преодолев неожиданный прилив смущения, Нина пустилась в путаные объяснения. Сообразив, в чем дело, водитель заулыбался так ослепительно, что Нинуля невольно нащупала языком зуб в глубине рта, справа, из которого недавно выпала пломба.
   – Кажется, мы можем помочь вашему горю. Нам как раз по пути. Только остановимся где-нибудь у магазина, а то нам мороженого хочется, сил нет! Садитесь!
   Нина что-то проблеяла, пытаясь уяснить, кто такие «мы», но тут опустилось еще одно стекло, сзади, и из окна выглянули детские рожицы, числом две. Все ясно – папаша везет своих балованных отпрысков в круглосуточный супермаркет за лакомствами. Опасности нет. Пролепетав все приличные случаю благодарности, Нинуля забралась на переднее сиденье рядом с водителем.
   Кто не знает, что такое счастье, кто уверен, что его, этого счастья, вообще нет, а есть какие-то там покой и воля, пусть попробует прокатиться теплой летней ночью по ровной трассе в хорошем современном автомобиле. Так думала Нинуля, подставляя лицо душистому ветру, бьющему из окна. Впрочем, тут и воля, и покой, и даже немного грусти для остроты ощущений – вот бы это был ее автомобиль, ее мужчина и ее детишки на заднем сиденье! Детей, впрочем, она увидела мельком – очень похожие друг на друга, русые и круглолицые. Хорошенькая девочка лет восьми и надутый мальчик лет пяти, в одинаковых джинсовых шортах и ярко-оранжевых футболках. У девочки роскошная, небрежно заплетенная коса. Мальчик сопит и ерзает – может, ему кое-куда нужно? Отец не реагирует, все внимание на дорогу, да и разве мужчины умеют обращаться с детьми? Интересно, где их мать? Смотрит сериал, лежа в роскошном кружевном пеньюаре у телевизора? Или уехала на дорогой спа-курорт в Ниццу? Или умерла, производя на свет этого бутуза, а она, Нина, как две капли воды, оказывается, похожа на нее? Потому напряженно молчат дети на заднем сиденье, потому со странной улыбкой посматривает на загадочную незнакомку их отец, потому у нее нежно замирает сердце… Ага, вот и здание супермаркета «Мега», вокруг много машин. Паркуемся.
   – Мы приехали. Я куплю мороженого и вернусь, хорошо? Ксана, Денис, ведите себя хорошо. Присматривайте за ними, ладно? Вообще-то они воспитанные…
   Да не воспитанные – выдрессированные! Они не запрыгали на сиденье, не закричали, что пойдут с папой, что им нужно еще колы, чипсов и киндер-сюрприз! Они даже не шелохнулись, только одинаково покивали головенками. Оставшись наедине с детьми, Нинуля ощутила необходимость с ними пообщаться. Все же ей поручили «присматривать». Но как? Из детей она была знакома только с Лилькиным Егоркой, только там особый случай…
   – У тебя красивая коса, – доверительно сказала девочке, неловко вывернувшись назад.
   – А у тебя красивая шляпа, – парировало прелестное создание. – Можно мне примерить?
   – Конечно, – кивнула Нина, обрадовавшись удачному началу разговора. Сиреневая роза сослужила службу!
   Прежде чем напялить шляпку, Ксана сняла с кончика косы махровую резинку, тряхнула густыми волнистыми волосами… Вот кокетка, вот вертушка!
   – Попроси маму, она купит тебе такую же, – сказала Нинуля, уже начав опасаться за судьбу своего испанского сокровища. Вдруг девочка вздумает оставить шляпку себе насовсем?
   – У нас нету мамы, – тут же откликнулся Денис.
   У Нинули чуточку похолодело внутри. Неужели ее глупые мечты, навеянные цветастым любовным романом, оказались реальностью?
   – Где же ваша мама, Дениска?
   – Умерла, – с достоинством ответил малыш. – А зачем ты спрашиваешь? Ксанка, зачем она спрашивает?
   – Она хочет стать нашей мамой, – ответила девочка.
   Откуда-то в руках у нее появилась блестящая пудреница с логотипом Ив Сен-Лорана, она смотрелась в зеркало и обмахивала пуховкой едва видный из-под полей шляпы носишко.
   От недетской проницательности маленькой модницы Нина растерялась и смогла только улыбнуться – довольно глупо.
   – Пусть своих дитев разведет, – спокойно посоветовал бутуз.
   – Она не может. У нее не будет детей, потому что она прошлой зимой сделала аборт, а потом застудила придатки, – пояснила Ксана.
   Она смотрела уже не в зеркало, а на Нинулю и ловко крутила в пальцах пудреницу. Позолоченный бок вещицы вспыхивал колючим огоньком, и от этого огонька почему-то нельзя было отвести глаз… Нина прикусила себе язык, но это не помогло, острая боль не вывела из бредового полусна, из внезапного ступора.
   – Аботр? – очаровательно ломая язык, переспросил мальчик.
   – А-борт. Так называется, когда женщина идет в больницу и делает операцию, чтобы убить внутри себя ребенка.
   – Это плохо? – уточнил Денис.
   – Очень. Это очень плохая тетя. Но она еще может стать хорошей.
   Дети смотрели на Нинулю внимательно. У той остекленели глаза, покраснело и залоснилось лицо, из полуоткрытого рта текла розоватая струйка слюны. Она чувствовала это – но не могла двинуться, не могла поднять руки, не могла даже моргнуть. Грех. Грязь. Скверна. Они облепили ее изнутри и снаружи омерзительной коростой. Она замерла в отвращении к самой себе, как муха в янтаре, и не двинется больше никогда, если ей не прикажет этого мягкий, чудесный голос, обличающий и дающий надежду.
   – Я думаю, она может поехать с нами. Ей же хотелось этого, правда?
   – Правда. Она поедет и станет хорошей-хорошей. Смотри, папа идет!
   …И тут же все стало легко и просто, и откуда-то хлынул поток золотого света. Он бил прямо в голову, прямо в мозг, освещая все темные углы, заставляя корчиться затаившихся по углам чудовищ, и это было так больно и так сладко, что оставалось одно – повиноваться всемогущему свету, исполнять его волю честно, бесстрашно, прямо сейчас.
   – Пап, ты фисташкового купил?
   – Пап, а тетя хочет с нами ехать! Она сама сказала!
   – Ксана! Я же тебя просил!
   – Пап, мы ничего плохого не сделали, правда-правда!
   – Отдай тете ее шляпку.
   – Пожа-алуйста. – Надув губы, Ксана тянется к Нинуле, напяливает ей на голову шляпку – задом наперед и набекрень.
   – Вы правда хотите составить нам компанию? – обращается мужчина к Нинуле, и та кивает, повинуясь золотому свету, его твердой и радостной воле.
   – Очень хочу. Возьмите меня с собой. Я всегда мечтала…
   – Пап, поехали уже! Мороженое растает!
   – Как вас зовут?
   – Нина, – шепчет девушка, глядя прямо перед собой, но вряд ли она много видит.
   – Пап, дай ей тоже мороженого! Она теперь как будто наша мама!
   – А мне надо в туалет, – попросился мальчик.

Глава 2

   Сделаем пару шагов назад. Нинуля поет на летней эстраде, рыдает по-английски нежный голосок, а на другом конце города ее подруга и соседка Лиля собирается на встречу выпускников.
   Она не хочет идти, совсем не хочет. Ее пугает перспектива встретиться с одноклассниками, к которым, в большинстве, она никогда не питала великой симпатии. Ей не импонирует мысль делиться с ними своими «достижениями», тем более что и особенных достижений у нее нет. Никаких нет. Она не окончила престижного вуза, не сделала карьеры, не купила загородного поместья. Лиля просто портниха, шьет вычурные наряды, стремится угодить клиенткам…
   Она даже не вышла замуж – одна растит ребенка. И обстоятельства складываются так, что ребенок этот, сыночек Егорушка, одуванчик пушистый, львиное сердечко, вряд ли когда-нибудь даст повод для публичной гордости. Так зачем идти на встречу? Только расстраиваться?
   Но Лиля все же собирается, моет голову и наносит макияж. Она очень белесая, «как бледная поганка», думает про себя Лиля. Хороша только ровная бежево-розовая кожа, остальное подкачало. Приходится подрисовывать карандашом светлые брови, красить незаметные золотистые ресницы, румянить впалые щеки и обводить карандашом узкие губы, увеличивать их. Черты лица у Лили правильные, но кажутся незавершенными, словно неведомому мастеру не хватило времени или решимости нанести последний, самый главный штрих. Макияж Лиле не идет, делает ее похожей на опереточную простушку-пастушку.
   Она долго укладывает перед зеркалом непослушные волосы. Длинные, тонкие, слабые пряди. Они слишком жалки, чтобы носить их прямыми, потому Лиля завивает их щипцами, морщится и шипит. Пахнет жжеными волосами, утюгом, духами. Духи у Лили недорогие, отечественные, фабрики «Новая Заря». Называются «Тайна», но никакой тайны нет в бедноватом, откровенном аромате. Зато у самой Лили есть. Она собирается на встречу к однокашникам с тайным умыслом повидать Димку Попова, предмет обожания школьных лет. И более поздних лет также…
   Димка был отличник – не чета троечнице Лильке! – умница, спортсмен. Шикарно ездил в школу на гоночном велосипеде и не обращал внимания на девчонок, а в выпускном классе стал встречаться со студенткой художественного училища, невероятно эффектной девушкой. Она приходила к нему на выпускной бал, и Лиля даже не ревновала, вот какая была красивая художница! А теперь Димка – владелец парочки компьютерных магазинов и, кстати, не женат. По крайней мере, был не женат два года назад, когда Лиля случайно столкнулась с ним в магазине.
   Магазин был круглосуточный, очень дорогой, и Лиля никогда в жизни бы туда не пошла, но у нее кончился хлеб, а Егорка обязательно все ест с хлебом, без хлеба и не обед ему! Она забежала туда на минутку, а задержалась на полчаса, потому что там оказалось очень интересно и продавались всякие вещи, которых не увидишь в «Социализме» или там в «Копейке», где Лиля чаще всего и отоваривалась. Были, например, багровые клешни какого-то морского чудовища, длинные, сваленные в поленницу. Была безвкусно раскрашенная рыба-попугай. В мраморном бассейне плавали стерлядки, похожие на крокодильчиков, которых Лиле стало жалко. Красовалась на прилавке целая баранья нога, то ли копченая, то ли вяленая, с которой продавщица огромным ножом снимала тоненькую стружку. И еще была машина для выжимания сока. Очень занимательная штуковина! Сквозь прозрачную боковую стенку было видно, как крутятся на никелированных карусельках апельсины и – р-раз! – попадают между шестеренками, и струится в тонкую бутылочку рыжий сок. Возле машины Лиля остановилась, и тут же на нее налетел широкоплечий мужик. Вернее, налетела на нее тележка, которую мужик толкал впереди себя. Тут и произошла историческая встреча однокашников, потому что тип с тележкой оказался именно Димкой Поповым! Он заматерел, раздался в плечах, сменил спортивный велосипед на спортивный автомобиль, но, как ни странно, узнал Лилю, очень участливо расспрашивал о жизни, а потом предложил выпить кофе.
   – У меня ребенок дома один, – промямлила Лиля.
   Ей страшно хотелось выпить кофе с Поповым, но что может натворить Егорка, побудь он в одиночестве чуть больше законных пятнадцати минут?
   – Тогда, может, пригласишь меня к себе?
   И она пригласила. Отважилась. Егорушка, конечно, уже стоял под дверью, ждал маму. Входя в квартиру, нарочно старалась не смотреть на Диму, чтобы не уловить момента, когда по его лицу скользнет гримаса жалости и отвращения. Но не удержалась и посмотрела. Он улыбался.
   – Это твой сын? Крепкий парень. Как зовут? Давай пять, Егор!
   Дима был серьезен и весел – так только он один умел, больше никто! Он сам сварил кофе, и они пили его из парадных чашек со вкусностями из Диминого пакета, а Егорка пил сладкое молоко и вел себя очень хорошо, даже от печенья откусывал аккуратно, только все таращился на гостя с большим интересом. А потом кофе кончился, и Попов ушел, оставив в прихожей неожиданно простецкий запах одеколона, а Лиля укладывала Егора спать и была почти счастлива.
   Она думала тогда, что все еще может быть хорошо.
   Но ничего хорошо не стало.
   Димка появлялся еще несколько раз, приносил сладости к чаю, играл с Егоркой «в поезд» и «в лошадку». Они засиживались допоздна. Лиля накрывала стол в гостиной вышитой скатертью, доставала тонкие кофейные чашки, тяжелые бокалы для вина, зажигала лампу под уютным коричневым абажуром… Однажды Дима даже пригласил Лилю в театр. Приезжала на гастроли «Табакерка». Лиля пошла, но все время была как на иголках, потому что оставила Егора с Нинулей, а она очень легкомысленная, хотя и добрая девочка! Так что потом она даже не помнила, что за спектакль смотрели, не смогла поддержать разговора на эту тему. Должно быть, за презрение к высокому искусству Попов ее бросил, сразу и бесповоротно. То есть сначала, конечно, довез до дому и даже поцеловал в машине… А потом уехал. Цветы, подаренные им Лиле в тот вечер, завяли, а он все не звонил. Так больше и не появился. Лиле было очень обидно, и она постаралась выбросить эту историю из головы. Не сразу получилось… Егорушка еще вспоминал Диму, приносил показывать вызывающе красную пожарную машину, которую Попов ему подарил, и смотрел вопросительно. Лиля плакала, но ни разу не соблазнилась позвонить Попову. Хватит с нее унижений.
   И вот теперь появился повод, законный повод увидеть Диму. Обида уже зажила, как-то стушевалась – в конце концов, Попов тогда не давал Лиле никаких обещаний, в вечной любви не клялся и даже денег не занимал! Да и потом, – кто он, а кто она! Зачем она ему – не умница, не красавица, с больным ребенком на руках? Зато теперь, может быть, увидит Лилю в этом красивом платье и вздохнет тихонько. Не такое уж она сокровище, чтоб по ней вздыхать, Димка наверняка уже женился на красивой и богатой, но можно помечтать-то! И так жизнь беспросветная, а уж если и мечтать будет нельзя…
   – Я должна сшить, – пробормотала Лиля, глядя на себя в зеркало.
   Эта фразочка давно стала чем-то вроде излюбленной поговорки. Произнося ее, Лиля словно убеждала себя в том, что она сладит, что получится у нее скроить-сшить не только любое, самое сложное платье, но и собственную судьбу, слитую воедино с судьбой и жизнью сына…
   С Егорушкой осталась соседка сверху, Софья Марковна. Тетя Соня. Она давно на пенсии, а раньше была участковым врачом, помнила еще Лилину бабушку и к внучке относилась неплохо. А в Егорке и вовсе души не чаяла, называла «ангелочком», водила гулять по тенистым аллейкам заброшенного скверика и не уставала восторгаться его специфическими успехами. А Лиля ей за то помогала, чем могла, в мелких старушечьих надобностях и просила совета по любому поводу, а ведь пожилого человека медом не корми, а его мнением поинтересуйся!
   – Я думаю, Лилечка, тебе нужно волосы уложить наверх. Это красиво откроет шею, – авторитетно заявила Софья Марковна, едва переступив порог, – и напуск такой на лоб сделай, я всегда так в молодости укладывала, от кавалеров отбою не было!
   Лиля только вздохнула, искоса глянув на соседку. Ей-то хорошо говорить, у нее волосы густые, пышные, с возрастом совсем не поредели, только седые совсем.
   – Ну, смотри сама, – отступилась тетя Соня. – А мы с Егоркой будем мультфильмы смотреть, правда, милый?
   – Шрек! Про Шрека! – обрадовался Егор.
   – Ну, хоть и про зеленого этого, хоть и не нравится он мне…
   Дискуссия велась не в первый раз – Егор был без ума от уродливого, но обаятельного великана, даже игрушку ему такую пришлось купить, и он засыпал с ней в обнимку. По материнскому разумению, мультфильм был слишком сложен для его восприятия, но Егор смотрел, смеялся невпопад, а чаще был серьезен и даже, протянув ручонку к экрану, гладил изображение страшилища. О чем он думал в эти минуты? Неужели понимал, что Шрек, как и он сам, – существо иной породы, доброе, сильное, отважное существо, способное любить всем сердцем, но тем не менее внушающее большинству людей брезгливую жалость? И это в лучшем случае!
   Она загрустила только на секунду, но Егор почувствовал это, сорвался с места, подбежал, обнял. Лиля поцеловала его в теплую курчавую макушку, вдохнула привычный, такой успокаивающий запах.
   – Теть Сонь, я приду не позже восьми! Если Егорка запросит есть, можно дать ему банан. Или даже два. В холодильнике гречка с курицей, вернусь – ужинать будем.
   – Ну-ну, не суетись. Можешь побыть подольше. Хоть до одиннадцати! И поужинаем без тебя, и спать ляжем. Беги, доченька, веселись, развлекайся, за нас не волнуйся.
   «Смешная штука – жизнь. Соседка называет меня «доченькой», сидит с моим ребенком. Чужой человек относится ко мне лучше, чем родная мать. Или мне так кажется? Просто мама живет далеко, не может часто приезжать, у нее есть своя жизнь, свои интересы…»
   Грустные мысли, плохие мысли! Вот идет молодая женщина, в красивом платье, причесанная, подмазанная. Но что-то отражается у нее на лице – сиротство, печаль, неуверенность в себе и в завтрашнем дне. И прохожие видят это, не все, но те, кто хочет увидеть. К Лиле подходит девушка в джинсовом комбинезончике, белозубо, заученно улыбается:
   – Добрый день! Хотите узнать побольше о Господе нашем Иисусе и найти новых друзей? Возьмите брошюру, почитайте. Здесь есть адрес, приходите, все будут рады вас видеть…
   Иисус на глянцевой листовке вовсе не похож на того, с бабушкиной старинной иконы. Икона северного строгого письма, лик Спасителя потемнел, и рука его поднята в жесте, который кажется не благословляющим, но грозящим. А этот Господь сидит на зеленом лужке, среди белых марципановых овечек. И облака над ними плывут такие же белые, курчавые. Но Лиля наслышана о сектах, она не покупается на сладкие сахарные кудряшки, на белозубые улыбки и медовые посулы! Она комкает брошюру, бросает ее в урну, сворачивает в магазин. Девушка в джинсовом комбинезоне смотрит ей вслед, нервно прищурившись, но вдруг вновь зажигает улыбку. Так хищные рыбы, живущие на дне океана, в вечном холоде и мраке, зажигают фонарики, выходя на охоту. Сектантка кидается навстречу пожилой, усталой женщине с испитым лицом:
   – Добрый день! Хотите узнать побольше о Господе нашем Иисусе и найти новых друзей? Возьмите брошюру, почитайте. Здесь есть адрес, приходите, все будут рады вас видеть…
   И та берет яркую листовку. Она принесет ее домой и будет читать, насадив на нос перебинтованные скотчем очки. Потому что, если ты – маленькая безобидная рыбка, если живешь на самом дне, в вечном холоде и мраке, рано или поздно даже гибель в пасти хищной рыбы покажется благом. Особенно если перед этим увидеть свет ее фонарика – слабый, лживый намек на солнечный свет…
   В магазине Лиля покупает торт «Тирамису», очень большой и красивый. Еще бутылку испанского вина. Вечеринка будет проходить не в школе, однокашников приглашает к себе Наташка Злотникова. В школе она была в отряде знаменосцев. Лиля хорошо помнит, как перед общими собраниями в актовом зале торжественно выносили знамя дружины. Первым шел барабанщик. За ним – две девицы, одетые с пионерским шиком. Белые бантики, белая блузка, белые гольфы. Синяя пилотка, синяя жилетка, синяя юбка в бантовую складку, очень короткая, щедро показывающая гладкие девичьи ноги. Наташка тянула носок, старательно печатала шаг, выражение лица было до смешного торжественное. А за девицами шествовал уже и сам знаменосец, смазливый и наглый парень из параллельного класса, в которого Лиля была по-детски влюблена. Первая любовь, еще до Попова. Тяжелые бархатные складки знамени бросали на смуглое лицо мальчишки малиновый отсвет. У Лили сладко замирало сердце.
   Как это давно было, но как хорошо запомнилось! И как ведь все изменилось с тех пор! Нет ни пионеров, ни комсомольцев, пылится где-то в ветоши знамя дружины и звонкий барабан, а смуглый знаменосец через год после окончания школы получил пять лет строгого режима за разбойное нападение да так и сгинул на огороженных колючей проволокой просторах не столь отдаленных мест. Председатель совета дружины, строгая и собранная Лариса Коновалова торгует на местном рынке турецкими дубленками. Наташка же Злотникова удачно вышла замуж, и вот теперь собирала в своих хоромах весь класс, хотела, верно, похвастаться богатым житьем. Впрочем, она, как женщина разумная и хозяйственная, всем однокашникам раздала поручения – каждый обязывался принести бутылку вина и что-нибудь съестное к столу. Лиле вот выпало покупать торт. Вот и хорошо.
   Наташка с мужем, бездетная и беспечная пара, жили в новом доме, в таком новом, что и лифт-то еще не запустили! А этаж десятый. Лиля до привычного пятого дошла быстро, а потом запыхалась, остановилась, мысленно проклиная курение и обещая в тысячу первый раз бросить раз и навсегда! А на восьмом, где было темновато, где богатые жильцы не могли отчего-то застеклить разбитое при переезде окно да и закрыли его фанерой, Лилю окликнули.
   Это был Димка. Самый несомненный Димка сидел на подоконнике и курил, стряхивал пепел в нарочитую баночку из-под испанских маслин. Лиля хоть и ждала этой встречи, но все же растерялась. Он, Димка, несмотря на жару, был в строгом черном костюме, в белоснежной рубашке и смотрел на Лилю со знакомой грустноватой улыбкой.
   – Ой, привет… А ты что тут сидишь? Почему не идешь?
   – Устал. И ты устала. Присядь отдохни.
   Лиля примостила на подоконник «Тирамису» и примостилась сама. Достала сигареты, покосилась на Диму, но тот не шелохнулся, не дал ей прикурить. Пришлось самой. Что бы еще сказать-то? Но он сам заговорил:
   – Давно не виделись.
   – Да.
   – Какой торт хороший. Так бы и съел.
   – Ну и съедим.
   – Да, а то как же…
   Опять пауза. Разговор явно не клеился, нужно было идти.
   – Пошли, что ли?
   – Ты иди. Я покурю еще, посижу…
   Какой-то он странный, бледный. Может, ему с сердцем плохо?
   – Дим…
   – Иди, Орлова, иди. Я попозже. Торт смотри не забудь.
   Она даже обиделась слегка, но все же придержала шаг. Во-первых, чтобы двигаться изящнее, во-вторых, может, он все же захочет ее окликнуть… И он окликнул. Лиля уже миновала лестничный марш, да, как назло, споткнулась на последней ступеньке, чуть не полетела!
   – Орлова!
   – Что?
   – Будь осторожнее.
   – Ничего, тут уже светлее. У меня каблуки такие…
   – Все равно. Будь осторожна.
   – Хорошо.
   И потом уже, когда отшумели приветствия, отзвучали поцелуи, когда все однокашники наконец уселись за стол и наполнили рюмки из разнокалиберных сосудов и на тарелку Лиле шлепнулась ложка пестрого месива, которое в средней полосе России незаслуженно величают именем великого французского кулинара, она стала искать Димку глазами, но не нашла.
   – Юль, а где Попов? Ты его видела? – спросила у соседки, у Юльки Плотниковой, которая – нет, ну надо же, в школе спортивной гимнастикой занималась, а теперь родила двойню и располнела до невероятных широт, причем никаких неудобств не испытывает, с удовольствием поглощает копченую колбасу! – прищурилась на нее близоруко и удивленно.
   – Орлова, ты чего? Не знаешь?
   – Нет, а что? – Но холодочек под сердцем подсказал, что, может, не стоило спрашивать об этом сейчас.
   – Он погиб, Лилька. Уже года два. Поехал куда-то в другой город по делам – он часто ездил, и там скоропостижно… Говорят, сердечный приступ. Его мать обзвонила, с кем он дружил, мы с Наташкой были на поминках… Да ты водички выпей, на тебе лица нет! Или вот лучше коньячку!
   Огненный глоток катится по горлу. Главное, промолчать, главное, ничего не говорить. Одноклассники и так всегда считали ее чудачкой – сначала не могли к новенькой привыкнуть, потом из-за крестика, который она носила, сейчас вот из-за Егорки…
   Не говорить, не плакать. Глотай слезы, Лилька, запивай ими коньяк, закусывай собственными изумленными воплями. Но только помни, он предупредил тебя. Одноклассник, отличник, умница, он мог бы стать для тебя близким человеком, другом, любовником, мужем, всем! Не дали, помешали, перебили! Словно в захолустном кинотеатре пьяный киномеханик оборвал на середине ленту, и теперь плывут по мертвенно-белому экрану потусторонние тени. В строгом черном костюме, в котором и был похоронен, Дима вернулся ненадолго, чтобы выкурить сигарету, полюбоваться на торт, который ему не суждено попробовать, и предупредить Лилю о неведомой опасности.

Глава 3

   Еще шаг назад – нет, не шаг, целая пробежка. Мы танцуем произвольную программу, вполне можем отвальсировать лет на тридцать назад. Это обстоятельство времени, а обстоятельство места выглядело так: набережная большого волжского города, залитая лучами закатного солнца. От воды дышит желанной прохладой, весело швартуются речные трамвайчики, крылья чаек золотятся в вечернем свете. Надо же, как раскалился после жаркого дня асфальт, как мягко пружинит он под каблуками девушек! Девушки в модных мини-юбках гуляют по набережной парами. Девушки не прочь весело провести время – познакомиться с молодыми людьми, угоститься мороженым и газировкой в летнем кафе (нет-нет, никакого вина, ни легкого, ни сухого!) и посетить танцплощадку в городском саду. Вокально-инструментальный ансамбль «Калина» уже настраивается, танцплощадку откроют через два часа… Значит, нужно поторопиться, некогда выбирать да разбирать, если не хочешь остаться без кавалера к танцам. А Томка уже в третий раз отшивает подошедших парней. Ей хорошо, она красивая! А вот ее подруга Валентина – так себе. Носик курносый, глазки маленькие. Да и фигурка кубышкой! Такой бы и не стоило носить мини, всех кавалеров можно распугать. Но они не очень-то пугаются, ведь рядом Тамара, царица Тамара – стройная, статная, длинные каштановые волосы, огромные синие глаза, нежная улыбка и строгий взгляд. Томка знает себе цену, высокие цели ставит – несмотря на то что работает всего-то поварихой в столовой. А Валентина в этой же столовой подавальщица.
   – У тебя все же специальность есть, – завидует Валя подруге.
   – Ну и ты ведь учишься, скоро закончишь.
   – Да-а, закончишь… Я вон экзамен по техноложке завалила, того гляди, выгонят!
   – Зато ты на виду всегда, а я торчу в кухне над котлами. От этого, знаешь, как цвет лица портится?
   Валентина косится на Томку и молчит. Цвет лица у той идеальный, персиковая кожа чуть припорошена смуглым румянцем. Не найдя недостатков на лице подруги, Валька, однако, замечает кое-что интересное…
   – Том, смотри, как он на тебя смотрит!
   – Кто? – А сама и бровью не ведет!
   – Вон тот, видишь, носатый блондин в модной рубашке?
   – Фу, да он старый!
   – Какой «старый», – шипит Валентина, хватая подругу за локоть, словно опасаясь, что она вырвется и убежит. – Ой, мамочки, сюда идут!
   Модный блондин выглядит очень сдержанным, в веселую перепалку с барышнями вступает его приятель – коротышка, весельчак, балагур. Он, несомненно, сам бы не прочь составить пару Тамаре, но понимает, что ему при его параметрах ничего не светит, потому, представившись Родионом, шутовски кланяется Валентине и принимает ее под ручку. Соглашение достигнуто, девушки не прочь отведать мороженого и потанцевать. Тамара идет рядом с блондином, он представился Виктором. Он больше молчит, рассматривая свою спутницу.
   – Вы, наверное, по профессии учительница или врач? – спрашивает он без вопроса в интонации, когда им подают мороженое в жестяных запотевших вазочках.
   – Не угадали. Я не учу людей, даже не лечу. Я их кормлю, – смеется Тамара.
   Ее улыбка неотразима, она вспыхивает, затмевая солнце… И долго после того, как погаснет смех, в глазах увидевшего ее плавают огненные спирали и пятна. Виктор ослеплен, он растерял большую часть своего значительного апломба и спрашивает уже почти робко:
   – Значит, вы повар? А в каком ресторане вы работаете? Я бы стал ходить только туда…
   Теперь уже смущается Тамара. Ей неловко признаться, что она ударно трудится в столовой номер восемнадцать при управлении какого-то НИИ. Выручает ее преданная Валька.
   – В «Лире», – скромно заявляет она. – Томка – повариха, я – официантка.
   – Неужели? – переглядываются кавалеры, и Валька чует неладное.
   «Лира» – самый шикарный ресторан в городе, куда девчонки даже не заглядывали никогда. По слухам, там есть бассейн, в котором плавают золотые рыбки, и кабинеты, увешанные красными коврами, и необычайные напитки – ямайский цветочный ром, например, или болгарская сливовица! Быть может, их новые знакомые – завсегдатаи этого райского местечка, знают его как свои пять пальцев и сейчас поймают барышень на беззастенчивой лжи?
   – Мы туда недавно поступили, – выкручивается Валентина. – С испытательным сроком, после учебы. Да, Том?
   Тамара снова улыбается, и тут же все забыто – и ресторан, и стерляди. Виктор заказывает шампанского, девушки взвизгивают смущенно, но соглашаются выпить по бокалу. А потом – танцплощадка, долгожданная вечерняя прохлада, кружевные тени от ветвей клена скользят по асфальту и ВИА «Калина» играет полузапретные и оттого такие сладкие мелодии битлов. Тамара склоняет голову на грудь Виктору.
   – Нет, каковы девчонки, а? – возбужденно говорит Родион другу, когда они, проводив девушек, идут вдвоем по темной улице. – Твоя-то, а? Царица Тамара! Но и моя ничего, хоть и дурнушка. С шармом, с огоньком!
   – Да, ничего, – машинально отвечает Виктор и задает вопрос, томящий его душу: – Как ты думаешь, зачем они нас обманули? Насчет «Лиры»?
   – А, не бери в голову. Просто девчонки гоношились, цену набивали. В какой-нибудь тошниловке подвизаются…
   – Но почему именно «Лира»?
   – Самое шикарное место, – убежденно говорит Родион, демонстрируя недюжинное знание женской логики. – Даже если мы там бываем, то, по их разумению, весь персонал помнить не можем. Они же не догадываются, что ты про своих официанток всю подноготную знаешь!
   «Подноготная – тайные, скрываемые подробности чего-нибудь (от старинной пытки – запускания игл или гвоздей под ногти)», – хладнокровно трактует словарь Ожегова. Виктор Орлов официанток не пытает, поварихи и посудомойки также не могут пожаловаться на жестокое обращение. Они сами всегда щедро открывали своему молодому директору все подробности своих душ и тел, надеялись на серьезные отношения и, возможно, на брак, который позволит им больше никогда не работать. Но сердце и рука директора «Лиры», влиятельного сына влиятельного отца, пока оставались свободными – он, на свою беду, был идеалистом. В том смысле, что искал идеальную жену. Красивую, умную, бескорыстную, добрую, чтобы по всем статьям подходила и чтобы сына ему родила!
   И вот теперь Тамара, царица Тамара, которая не знала, кто он такой, которая выбрала его из толпы фланирующих гуляк, так доверчиво и нежно склонила голову ему на грудь, что Орлов сразу решил – она ему подходит. Конечно, нужно еще посмотреть, узнать ее поближе, нет ли червоточинки какой скрытой… Не форсировать событий, но продолжить знакомство.
   Ситуация осложнялась тем, что девушки из кокетства не позволили проводить себя до дому, но оторвались от кавалеров на трамвайной остановке, чрезвычайно прытко вскочив в отъезжающий, дребезжащий вагон. Они не оставили своих телефонов – просто потому, что ни у одной из них домашних телефонов не было. И адреса не дали… Была назначена встреча – в следующую субботу, на той же танцплощадке.
   Но Виктор не хотел ждать целую неделю. Недаром его отец заведовал всей разветвленной сетью общественного питания города – от ресторана «Лира» с его золотыми рыбками, коврами и самим Виктором до блинной «Ярило» на улице Степана Разина, где раз в семидневку случался мордобой, а раз в квартал – массовое пищевое отравление. У потрясенного папаши была изъята записная книжка с телефонами подчиненных заведений, и вот два дня подряд, понедельник и вторник, Виктор самолично обзванивал рестораны, блинные и мороженицы, разыскивая повариху Тамару и официантку Валентину. А в среду купил букет роз и поехал в столовую номер восемнадцать.
   Он ухаживал за царицей Тамарой три месяца и сполна уверился в том, что она – девушка что надо. Эффектная внешность и умение себя держать – это еще не все. Тамара действительно отлично готовила, особенно ей удавались рыбные блюда. Она не собиралась после свадьбы заняться коллекционированием золотых украшений и меховых изделий, но заискивающе спрашивала у Виктора, не примет ли он ее на службу в «Лиру», чтобы там она совершенствовала свои таланты. Она не проявила особого любовного темперамента – но он и не нужен верной жене! Зато гордая царица Тамара оказалась способной на компромиссы… Это качество, стоит заметить, и привело к тому, что к моменту регистрации брака модное короткое и широкое платье скрывало изрядно пополневшую талию невесты.
   Тамара родила сына и по окончании декретного отпуска вышла на работу. На новую работу, в шикарный ресторан «Лира». Ей хватило года, чтобы завоевать репутацию поварихи от бога. Посетители приходили «на Тамарину щуку», «на Томочкину стерлядку», «на уху от царицы Тамары».
   У Тамары была любимая работа и любимый дом – трехкомнатная квартира в элитном жилфонде. Ее окружала любящая семья – свекры жили с молодыми на одной лестничной площадке, и свекровь с удовольствием взяла на себя заботу о внуке. Родители мужа считали его демократичный брак крайне удачным и были без ума от внука. Муж окружал Тамару заботой. Одно ее волновало – похоже, найдя любовь своей жизни, Виктор решил наконец обратить внимание на прочих представительниц женского пола. Шашни затевались там же, по месту работы, и ни для кого не составляли тайны, в том числе и для обманутой супруги. Но Тамара притворялась слепой и глухой. Она была разумной женщиной. Но и у нее оказалась своя ахиллесова пята, и тут неблаговидную роль сыграла Валентина, подружка закадычная. У нее с Родионом отношения не сложились, тот жениться не собирался, а вот поразвлечься был очень не прочь. Роман, начавшийся на танцплощадке, закончился в больнице, где Валю избавляли от последствий девичьего легкомыслия. Конечно, Тамара не могла бросить подругу в беде и пристроила ее официанткой в «Лиру». Ее взяли охотно, тем более что неудачный роман благотворно отразился на внешности Валентины. Она похудела, вытравила перекисью волосы, научилась красиво курить, смотреть томно, говорить с хрипотцой. В общем, выправилась в шикарную женщину с французским шармом, с изюминкой.
   Вот эта-то подружка-хохотушка и положила глаз на Виктора Ивановича. То ли завидовала она по-прежнему царице Тамаре, то ли не смогла устоять перед натиском директора, которому приелась прохладная красота супруги и захотелось чего-нибудь поперченей, пусть даже и с душком…
   Такого поворота событий Тамара не вынесла. Черная неблагодарность Валентины, предательство Виктора… Прекрасная повариха собрала вещи – свои и малыша. Вите-маленькому было два года, он еще ничего не понимал, но ревел с мамой дуэтом. На шум пришла свекровь, – стены в элитном доме были толщиной с папиросную бумагу. Узнав, в чем дело, она вынесла суровый вердикт: невестка вместе с сыном остается в квартире. Если кто и должен уехать, так это неверный муж и незаконный сын. Пусть убирается и живет со своей кривоногой зазнобой, где ему заблагорассудится! Вот и весь сказ. Обе женщины в душе надеялись, что, выслушав ультиматум, Виктор вернется в семейное гнездо и откажется от стервы-любовницы. Но этого не произошло. Он ушел, не захватив даже зубной щетки, все оставив жене. Где и как они жили с Валентиной? Этого никто не знал. Тамара осталась в «Лире», но перестала разговаривать с супругом-директором даже на служебные темы. Приказы, просьбы и рекомендации доносились до нее посредством метрдотеля.
   Как бы ни затуманили Виктору Ивановичу голову чары роковой официантки, они не в силах были вытеснить из его души привязанность к сыну. Это же не барахло какое – наследник, продолжатель фамилии! Он, наконец, выговорил у Тамары право встречаться с сыном по выходным. Впрочем, она особо не противилась, надеясь, что отцовская любовь заново проложит мостик между ней и блудным мужем.
   Накануне Витенькиного трехлетия отец зашел за ним. Он принес денег в конверте, дорогую игрушку – железную дорогу с рельсами, поездами и семафорами, а еще билеты в цирк. Сеанс через час, одевайте сыночка!
   Тамара была против – рановато для таких походов, мальчик ничего не поймет, устанет, начнет капризничать… Но она никогда не могла возразить мужу, тем более что он отлично мог управиться с сынишкой. Да и мальчонка был не по годам развит, небось не заревет, увидев клоуна!
   Итак, отец и сын ушли вместе, а через четыре часа, когда Тамара уже с ума сходила от беспокойства, ей позвонили из милиции. Виктор уже был там. Произошло самое страшное, то, чего боятся все без исключения родители. Потерялся ребенок.
   Виктор Иванович, по его словам, оставил Витюшку на месте, сам отошел на минутку, чтобы купить бутылку морса. Было душновато, мальчик просил пить.
   Но на самом деле Орлов отвлекся вовсе не на покупку морса. Увы, дама его сердца, разлучница Валентина, характером была не подарок, да и ревнива к тому же. У нее, в отличие от Тамары, не хватало ума и такта, чтобы скрывать неприглядные стороны своей натуры. Она мучительно ревновала Виктора к жене и сыну. Каждый раз, когда он уходил проведать мальчика, Валентина была уверена, что возлюбленный больше не вернется. Она устанавливала за ним слежку, ходила по пятам, устраивала обыски, дикие скандалы и театральные попытки самоубийства. И у нее были причины для ревности, не так ли? Женщина, увлекшая мужа из семьи, не может быть совершенно за него спокойна. Если он ушел от жены к ней, то что помешает ему рано или поздно уйти уже от нее с другой, более привлекательной особой? Валентина была оскорблена тем, что Виктор никогда не приводил сынишку к ним в гости. Не очень-то ей нужен этот мальчишка, но что же получается, люди добрые? Выходит, она никто, дрянь, порочная женщина, если ее общество нежелательно для ребенка?
   Отыскав в жилетном кармане любовника билеты в цирк, Валентина быстро разработала план действий. Цирковая касса продала еще один билет. Все первое отделение женщина сидела как на иголках, а в антракте купила эскимо и отправилась к ярусу, где сидели счастливые отец и сын. Заметив любовницу, Виктор Иванович пришел в ужас. Если малец проболтается матери, что в цирке они были не одни, а пришла еще какая-то тетя с мороженым, не видать ему больше сына как своих ушей! Тамара гордая, она его не простит, не даст больше видеть Витю! Нужно было действовать быстро, и Виктор решился. Строго наказав малышу сидеть на месте и никуда не уходить, он выскочил в проход, подхватил Валентину под локоть и повлек к выходу, не вникая в ее мольбы и угрозы.
   Когда он вернулся, спровадив любовницу до дому до хаты, сына в кресле не было. Мгновенно вспотев от ужаса, горе-папаша обегал весь цирк, прорывался за кулисы, пугал переодевавшихся гимнасток и сам пугался осклабленной львиной физиономии за решеткой, но Витеньки не нашел. Скорее всего, тот сполз с кресла да и пошел исследовать большой, зовущий, интересный мир. Трехлетний бутуз привлек внимание каких-нибудь доброхотов, скоро его приведут. Вероятно, в цирке уже объявляли по радио о найденном ребенке, но взмыленный Виктор на это внимания не обратил.
   Румяные милиционеры подбадривали родителей. Да найдем мы вашего пацана, куда он денется? Но их прогнозы не подтвердились. Никто не привел Витюшку, никто не спросил: «Извините, вы мальчика не теряли?» – ни сегодня, ни на следующий день, ни через неделю. Влиятельный свекор подключил свои связи, но это не помогло. Единственное выясненное обстоятельство никого не утешило. Капельдинерша в цирке припомнила, что какая-то женщина вроде бы уводила из цирка в антракте симпатичного круглощекого бутуза. Она запомнила это, потому что на мальчике был очень приметный комбинезончик, расписанный скачущими на лошадях ковбоями. Вещь, очевидно, заграничная. А вот в женщине ничего особенного не было. Да, молодая. Вроде бы брюнетка. Скорее, высокого роста. Вот и все.
   Свекру намекнули в прокуратуре, что возможно похищение. Бывают оказии, хоть у нас тут и не Америка, и в газетах про это не пишут. Если так, то скоро злоумышленники дадут о себе знать. Потребуют выкуп за ребеночка, а тут мы их цап-царап! Ну, или выкуп платите, вам видней, в деньгах вы не стеснены, небось не на милицейскую зарплату живете…
   Но кто бы ни похитил ребенка, он не собирался его возвращать ни за деньги, ни просто так. Прошло три месяца – три месяца горя, беспросветного ужаса, взаимных упреков, оскорблений и примирений. Свекор попал в больницу с инфарктом. Бабушка лежала с повышенным давлением. Одно было хорошо: Виктор не вернулся к своей любовнице, остался в семье. Он так и не смог простить Валентине участия в пропаже сына, пусть и косвенного. Если бы она тогда не приперлась в цирк, он бы ни за что не отлучился, не оставил бы мальчика одного! Но Тамаре он ничего не рассказал, боялся сцен. Их и так было более чем достаточно.
   Бурные супружеские скандалы с обязательным сладким примирением в финале имели неожиданные последствия.
   – Вы удивлены, милочка? – снисходительно усмехнулась врач-гинеколог, к которой женщина пришла на предмет обязательного обследования. – Вроде бы не девочка уже, да и не первая у вас беременность…
   – Я не хочу! Мне не надо! – повторяла Тамара.
   Родить второго ребенка, пока не нашелся Витюшка?
   Это казалось женщине предательством.
   Но медики не разобрались в семейной драме пациентки, отказались делать поздний аборт. «Все сроки прошли» – вот и весь разговор. В порыве отчаяния Тамара решилась на страшное, о чем слышала давным-давно, еще от девчонок в училище. Она приняла горячую ванну с горчичным порошком, выпила три таблетки аспирина и сымпровизировала танец смерти под новую пластинку Пугачевой. Она добилась только усиленного сердцебиения. Увы, могучий организм не собирался расставаться с нежеланным эмбрионом.
   В последующий год произошло очень много событий. Родилась дочь Лиля, которая никому особенно не была нужна. Заполучив второй инфаркт, умер свекор и перед смертью слезно просил отыскать мальчика, потому что его исполосованное рубцами сердце чуяло – внук жив. Виктор Иванович начал объезжать детские дома – по концентрическим кругам, все расширяя и расширяя зону поисков. Он искал мальчика, как ищут воду в пустыне. Потерянный сын стал смыслом его жизни – скорбным обжигающим, доводящим до безумия, но все же смыслом. Поиски сына стали для него убежищем, в которое скрывался он от чувства вины перед женой, которую не любил; перед дочерью, которую не успел полюбить; перед родителями, в чьей горькой старости он был повинен… И перед сыном, которого, как ни крути, променял на ничтожную, вертлявую, нечистую бабенку.
   Он сам не верил, что найдет его.
   Но он его нашел. На это понадобилось несколько лет, но он его нашел.

Глава 4

   – Ты что-то раскраснелась. И глаза блестят. Может, давление померим?
   Лиля слабо улыбнулась. Как в детстве бабушка при малейшем недомогании ставила ей градусник, так теперь тетя Соня предлагает измерить давление. Словно нехитрые приборы, выдающие на-гора те или иные значения, – панацея от всех бед, болей и огорчений.
   – И ставит, и ставит им градусники…
   – Что?
   – Ничего, теть Сонь. Я просто… Встретилась с призраками прошлого.
   – А-а…
   Егор уже спал, раненько угомонился. Лиля бы тоже сейчас прилегла, но Софья Марковна не собиралась уходить. Она выглядела так, словно собирается нечто важное сказать или сделать.
   – Чем занимались?
   – Сначала мультфильм смотрели, потом рисовали. Так перемазался фломастерами, ужас! По-моему, мне так и не удалось его до конца оттереть. Карандаши все же лучше.
   – Карандаши опаснее. Он может сломать их и пораниться. Разгрызть и поперхнуться…
   – Ну, ежели так…
   – Давайте-ка чаю попьем, – предложила Лиля.
   – Тебе мама звонила, – выдала соседка, едва уместив крупное тело на табурет между плитой и столом.
   Лиля кивнула. Ничего сверхъестественного в этом событии не было. Мать звонила с удручающей регулярностью, раз в неделю. И как правило, именно в субботу. У Лили создавалось впечатление, что разговор с дочерью вписан в мамин ежедневник. Где-нибудь между вызовом сантехника и необходимостью расплатиться с поставщиками. Мама жила в другом городе, за четыреста километров от Лили, и все свободное время посвящала делу своей жизни, своему ресторанчику. Это было ее единственное настоящее дитя, о котором она заботилась, которое бескорыстно обожала всеми силами души, не требуя ни взаимности, ни прибыли.
   – Ну и что она сказала?
   – Сказала, что перезвонит позднее. Удивлялась, что ты оставила больного ребенка на чужого человека – это на меня-то! Если ее так не устраивает моя кандидатура, почему бы ей не приехать и не понянчиться самой с внуком?
   Софье Марковне наступили на больную мозоль. Она осуждала Тамару еще тогда, когда она выпорхнула из родительского гнезда, оставив больную мать, и уехала за счастьем и свободой в столицу. Там она ненадолго задержалась, но домой не вернулась, обосновалась в Астрахани. Зачем, спрашивается? Свободы захотела! А как не заладилось в жизни, скинула дочь на воспитание старухе матери. Все это Лиля слышала уже не в первый раз и привычно принимала упреки в адрес мамы. Сидела, глубоко задумавшись, ссутулив плечи, думала о своем. Например, о том, что у мамы наверняка кто-то есть. Она такая эффектная, элегантная, ухоженная… А вот Лиле не досталось ни капли материнской яркой красоты. Жидкие волосы, простонародные светло-зеленые глаза, белесые брови и ресницы… Без макияжа она выглядит как белка во время линьки! Вот и с личной жизнью не заладилось…
   Лиля не знала, что она унаследовала от матери нечто более ценное, чем густые волосы или жгучие очи, а именно – улыбку. Всемогущую, яркую, победительную улыбку, заставлявшую биться мужские сердца, раздражавшую женщин. Простенькое сокращение лицевых мускулов могло стать главным очарованием Лилечки… Но ей так редко приходилось улыбаться!
   – Спрашивала, не с Игорем ли ты ушла, – услужливо подлила масла в огонь тетя Соня. – А я сказала, что не знаю, может, и с ним. Пусть думает, что между вами все ладно. Или не так сказала, а?
   – Я не знаю. Пожалуй, все равно.
   – Как он, Лилечка? Приходит к ребенку?
   – Приходит, – коротко ответила Лиля.
   Но Софья Марковна покачала головой, словно могла, да не хотела уличать ее во лжи.
   Но Лиля не врала. Игорь и в самом деле приходил, но Егора почти не видел. Он приходил слишком редко и всегда норовил угодить после того, как Лиля уложит мальчишку спать. Невнимательный папаша отговаривался работой – шутка ли, следователь убойного отдела, романтическая профессия, воспетая в сериалах, бумажных и экранных! Это только с мягкого дивана приятно наблюдать за жизнью отважных следаков, а участвовать в ней очень утомительно и скучно, главное приключение в ней – квартальный отчет, и страшнее бандитских пуль интриги сослуживцев. Но давно, семь лет назад, был написан сценарий, утверждены актеры и зазубрены роли. Расклад таков: Игорь – благородный следователь, его жена – корыстная стерва, Лиля – юная, нежная и понимающая подруга.
   Их знакомство было обставлено в духе сериала «Улица разбитых фонарей» или, скажем, «Менты». В Лилином подъезде, на первом этаже, убили человека. Убиенный проживал в «однушке» и работал дворником, водопроводчиком, электриком… В общем, за всех работал, золотые руки были у этого рыжего олуха по кличке Чубайс. Одно только плохо – Чубайс пил проклятую, едва не каждый день в его квартире бушевало застолье, которое частенько заканчивалось скандалом и дракой. В одной из таких драк кто-то из дружков и упокоил бедного дворника ударом бутылки. Дело было ясное, и следователь пошел по квартирам опрашивать жильцов – не видел ли кто убийцу, не слышал ли какого шума? Лиля в тот день была дома, как всегда, но ничего не видела и не слышала, у нее машинка стрекотала, да и звукоизоляция в старом доме «сталинской» застройки дай бог! Все это она Игорю объяснила и предложила чашку чаю. Не из одной вежливости предложила, он ей сразу приглянулся. Она вообще-то в своей жизни мужчин мало видела. В училище были одни девчонки, в детский сад за детьми мамаши прибегали… Лиля девочка домашняя. Где ей с парнем познакомиться? А тут такое дело – сам пришел. Выпил три чашки чаю, съел полпирога с капустой, а через три дня заглянул снова. Пирог, что ли, понравился? Одним словом, стал ухаживать.
   Будь у Лили хоть сколько-нибудь любовного опыта, она догадалась бы, что что-то идет не так. Но опыта у нее не было, не было даже подруги, прошедшей огонь и воду, чтобы посоветоваться. Нинуля появилась много позже, бабушка уже умерла к тому моменту, мама в другом городе… Вот и стала она любить Игоря – не по своему разумению, не по доброму совету, а по чужому сценарию. И сценарий-то был не блестящий!
   Сценарист, в конце концов, так и не смог придумать причину, отчего следователь не бросает плохую жену и не уходит к хорошей подруге, тем более что у них с женой детей нет, а с подругой уже имеется общий ребеночек. Причины есть, но они могут подпортить благородство следователю. Во-первых, ребенок болен, за ним нужен постоянный уход, на него нужно тратить деньги. Значит, Игорь автоматически перестает быть единственным предметом опеки. Во-вторых, супруга следователя, та самая, нехорошая женщина, служит в банке, неплохо получает. Дом у них полная чаша, и за границу отдыхать каждый год, и машину следователю, чтобы на работу ездил с шиком! Так что же, все это вот так и бросить?
   Итак, он приходил – всегда с бутылкой вина, иногда с чахлым букетиком цветов, иногда с вафельным тортиком. Прямо в прихожей вручал Лиле тонкую пачечку купюр, и она никогда не могла достойно их принять, краснела, отказывалась, прятала руки за спину, но Игорь был настойчив. Исполнив финансовую обязанность, он сразу веселел, сыпал шутками, по-хозяйски приобнимал Лилю за талию. Они всегда сидели на кухне, никогда ради Игоря не разворачивалась старинная вышитая скатерть. Он и сам был против: «Незачем церемонии разводить!» А потом, из кухни было ближе до спальни, где помещалась Лиля, где стояла швейная машинка, рабочий столик и безголовый манекен… И кровать, разумеется. Романтик-следователь непременно каждый раз носил ее в кровать на руках, а из гостиной до спальни во-он сколько пиликать по коридору! А ну как, не ровен час, уронит или радикулитную спину сорвет? То-то. А из кухни три шага сделал, и вот она, дверь. Так что всегда сидели на кухне.
   Утром он уходил – не на службу, домой. Бриться, мыться, переодеваться. У Лили он никаких вещей не держал, не завел даже зубной щетки, обходился подушечкой «Орбит». Привет, подружка, привет, подушка! «Орбит ванильный» не отбивал запаха изо рта, запаха немолодого курящего мужчины с плохим желудком и подсаженной печенью.
   Очень недолго длился у Лили тот период приподнятой влюбленности, когда имидж усталого героя не вызывал сомнений, когда каждое его действие, пусть он даже прикуривал или зевал, сопровождала прекрасная музыка и ритм отбивало ее сердце! Она ждала его, и выслушивала, и готовила самое вкусное, самое лучшее, что удавалось сгоношить из скромных припасов. А Игорь сладко ел, крепко спал и ухитрялся довольно долго скрывать от наивной любовницы факт наличия законной супруги, туманно поясняя, что, дескать, была в его жизни одна женщина, но… Он даже потом, когда все раскрылось, отвирался, как мог:
   – Пойми, когда я встретил тебя, мы были почти в разводе, она от меня ушла, я думал, не вернется… Но потом она вернулась, она много старше меня, нездорова, несчастная, кому еще она нужна? Я не могу вырвать ее из своей жизни, но мы абсолютно чужие люди, мне дорога только ты!
   А потом и эти разговоры закончились. Лиля как-то видела жену Игоря, проезжая в автобусе мимо банка, где та работала. Нежный супруг встречал нежную супругу. В узком черном пальто она была весьма элегантна, но походила отчего-то на пустынного грифа, которого Лиля видела в программе «ВВС». Нахохленная, сутулая и мрачноватая птица с вытянутой складчатой шеей. В самом деле, выглядит старше Игоря, худая, с сухим, красивым, умело накрашенным лицом. Она была похожа на школьного завуча. Ее звали Аделаида, и это имя шло ей необычайно.
   – Ада… – шептал Лиле порой, забываясь, Игорь, и весь огонь ада кидался ей в голову.
   Он был рад, когда она забеременела, и носил ей чернослив, к которому она вдруг воспылала любовью, и неустанно придумывал имя для будущего малыша. И мама была рада за Лилю. Она приезжала в гости и ходила с ней гулять, осторожно поддерживая под локоть, и Лиля в кои-то веки смогла быть с ней откровенна. Мама поддержала ее, уверила, что после рождения ребенка Игорь обязательно на ней женится! Ребенок потянет его из старой семьи, из холодного дома, где не звучит детский голосочек.
   А потом родился Егор. Вот таким – неправильным, непохожим на других… И в этом не было ничьей вины, Лиля не состояла в группе риска, так что неизвестно было, откуда взялась эта проклятая лишняя хромосома. У всех было сорок шесть, а у Егора сорок семь, и называлось это болезнью Дауна. Игорь, разумеется, расстроился, но сочинил очень бодрую записку, нашел, по его мнению, самые нужные и важные слова:
   «Ничего, малыш, держись. У нас будут еще дети! Люблю тебя. Твой Игорь».
   Это письмо перечеркнуло Егорку. Так, словно он родился мертвым. Так, словно его вовсе не было на свете. Но он был, маленький, теплый, мяукающий, как котенок. Всем приносили кормить детей, а Лиле не приносили, и она удивленно спросила: почему? Моментально принесли, и пришли сразу двое – врачиха и медсестра. Врачиха сухо сказала, что Лиля может оформить отказ, а может и не оформлять.
   – Думайте, мамочка. Вы без мужа, такая молоденькая еще, вас никто не осудит. Он болен, у него множество отклонений, быть может, ему будет лучше в заведении, где его станут наблюдать специалисты…
   Она ушла так быстро, словно боялась сболтнуть лишнее, а рядом с Лилей осталась медсестра. Это была молодая женщина с редким лицом – такие лица можно сейчас увидеть только в старых фильмах, типа «Весны на Заречной улице». У сестры был вздернутый носик, и поджатые губки бантиком, и пышные, словно гофрированные волосы выбивались из-под колпачка, и только глаза казались чужими – старческие, линялые глаза. И вот она ровным голосом, пристально и устало глядя на Лилю, начала говорить ей ужасные вещи. Она, не стесняясь в выражениях, рассказывала о том, как Егор будет жить в «заведении», как там вообще живут дети-инвалиды. И Лиля слушала. Она почему-то вовсе не боялась суровой медсестры, хотя от природы была робкой. А потом вдруг неожиданно улыбнулась ей своей прекрасной улыбкой, потому что та тратила свои грубоватые словечки зря, и увидела чудо. Сестрица улыбнулась ей в ответ, и тут же выцветшие глаза приобрели яркость, голубизну и глубину июльского неба. Она наклонилась к Лиле и поцеловала в лоб – твердыми, сухими губами. С тех пор, когда опускались руки, когда не хватало денег, когда было трудно и плохо, она вспоминала этот поцелуй и словно бы чувствовала его снова, будто на лбу появилась невидимая отметина! А когда уходила из роддома, искала сестру, чтобы поблагодарить, но не нашла. И только садясь в такси, подняла голову и увидела ее в распахнутом окне. Сестра помахала ей рукой, и Лиля помахала в ответ.
   – Ты только люби его, – сказала ей тогда сестрица. – Просто люби, понимаешь? Не жди от него никаких свершений, не надейся, что он оправдает твои чаяния! Люби его, и он будет тебя любить. Это так просто – но почему-то мало у кого получается! А у тебя получится, я знаю.
   – Девочка моя, да ты спишь совсем? Телефон звонит, слышишь?
   Она так глубоко ушла в воспоминания, что забыла и о тете Соне, и о чае. А ведь так хотела выпить большущую чашку горячего чая с лимоном, больше всего на свете!
   Голос в телефонной трубке показался Лиле незнакомым.
   – Здравствуй, доченька, как вы там?
   – Здравствуй, мама. Мы ничего, нормально. Как ты?
   – Хорошо. Скучаю только сильно. Вот решила приехать. Как ты на это смотришь? Я уж и билеты взяла. Завтра сажусь в поезд, послезавтра у тебя.
   Лиля села на табурет, перехватила поудобнее трубку.
   – Мамуль, а что за спешка? Я рада, но… У меня заказ срочный, работы много.
   – Ах, да оставь. Неужели я тебе помешаю? Наоборот, помогу. Тебе же тяжело одной с ребенком! Как Егорка себя чувствует? Справляешься с ним? Помогают тебе?
   – Что-то случилось?
   У нее были основания задать этот вопрос. Голос матери звучал непривычно. Обычно она была вежлива и спокойна, насмешлива и нежна. Она всегда первым делом спрашивала: есть ли деньги? Хватает ли Лиле на жизнь? А то она пришлет, не нужно стесняться.
   – Да. Но это не телефонный разговор. Не волнуйся, это хорошее. Очень хорошее. В общем, так, доченька. Встречай нас послезавтра, поезд номер девять и приходит в девять утра. Вагон второй. Договорились?
   – Да, мамочка.
   – Все, пока, целую тебя и Егорку. Не могу дождаться встречи!
   – И Егорку? – удивленно спросила Лиля у телефонной трубки, разразившейся таким противным пиликаньем, сил нет! – И Егорку? Нет, это что-то небывалое!
   – Мама? – проницательно спросила Софья Марковна, хотя наверняка краем уха прислушивалась к разговору. Был за ней такой невинный грешок, чего уж там!
   – Да. Еще чаю?
   – Не откажусь.
   – Приезжает послезавтра.
   – Ну?
   У Софьи Марковны округлились и без того круглые глаза.
   – Соскучилась, значит? Все ж мать. И бабушка. А вот я все хотела спросить тебя, Лилечка, как так вышло, что ты тут, а мать – там?
   – А вы разве не помните? Не помните, как я приехала к бабуле?
   Софья Марковна помнила. Она помнила, как вместе с покойной Варей встречала ее внучку на вокзале Верхневолжска. Девочку отправили в дальний путь одну, доверив присмотреть проводнице. Она вышла из вагона, слишком маленькая и худенькая для своего возраста, и такая бледная была, в такие прозрачные тощие косички скручивались бесцветные волосы! Но одета была хорошо. Только не виделось в ее одежде материнской заботливой руки. Модные брючки – зеленые, свитерок – красный, куртка – синяя. Дальтоники у нее родители, что ли? И все не по росту, не по размеру, штанины подворачиваются под каблуки чересчур взрослых сапожек, рукава куртки коротки. Колготки дырявые. Личико у Лили испуганное, словно не в богатой семье росла, а у чужих людей в приживалках!
   Лиле было тогда двенадцать лет. Она не отличалась красотой, но ведь в этом возрасте немногие девочки выглядят красивыми. Она плохо училась, переползала с тройки на тройку, математика была для нее темным лесом, да и вообще с «точными науками» она не ладила. Зато много читала, хорошо рисовала, была добра и услужлива, умела найти с людьми общий язык. Она пришлась ко двору. Бабушка Варя научила ее шить, сама в молодости служила портнихой в театре, а теперь вот глаза не позволяют даже нитку в иголку вдеть… В новое хобби Лиля кинулась с головой, обшила всех знакомых и соседей, потом начала придумывать свои модели…
   Ей бы на модельера пойти учиться, но испугалась она экзамена по рисунку и богемного духа «художки», поступила в педагогическое училище на дошкольную педагогику. Ну что это за профессия – воспитательница в детском саду? В прежние времена еще ладно бы… Талант портнихи не дал Лиле пропасть. У нее появились обширная клиентура и неплохие заработки. Жаль, бабушка не дожила, царствие ей небесное. Состоятельные дамы охотно заказывали у Лили туалеты – в провинции по-прежнему трудно купить хорошую вещь, везут либо китайскую дрянь на рынок, либо немецкие качественные вещи в бутики, так ведь их разве укупишь? Восемнадцать тысяч штаны стоят, кому такое по карману? Ох, да и где гарантия, что их не из того же Китая привезли? Вот и идут женщины, особенно те, что погабаритнее, к портнихе, а она всем умеет угодить, ее платья из бегемотих дюймовочек делают!
   – Да, деточка, подумала я тут и сама на свой вопрос ответила. Так уж, видно, жизнь сложилась, что приросла ты и к Верхневолжску, и к дому. А мать приезжает, так это же хорошо! Кто еще о своем дите позаботится? Тебя что-то беспокоит? Отвыкла от нее?
   – Маму нужно прилично встретить. А у меня с деньгами туговато, большие расходы были. Придется поторопиться, закончить заказы. Ничего, справлюсь. И еще я не поняла – она говорила то «я», то «мы». Выходило так, словно она приедет не одна…
   – Так, может, с отцом твоим, – подкинула мыслишку Софья Марковна.
   Глаза и губы у соседки маслицем подернулись, так она любила разговоры о семейной жизни.
   – Вряд ли. Они не виделись столько лет…
   – А вот на старости лет и помирились, соединились, едут навестить доченьку свою!
   – Вряд ли, – вздохнула Лиля. – Скорей уж… А, да что об этом говорить! Надо готовиться принимать гостей.
   – Это правильно. А помощь понадобится, хватай меня, старую, за бока – делай дело, тетя Соня! Я и с Егором завтра погуляю, и за продуктами тебе схожу, пока ноги держат. Ночами-то не работай, и так вон под глазами у тебя зелень!
   – Я должна сшить, – вздохнула Лиля.
   Укладываясь спать, тяжело ворочаясь в широкой вдовьей постели, поглаживая взахлеб урчащего кота, Софья Марковна услышала снизу сквозь потолок и пол доносящийся звук работающей швейной машины.
   О, этот женственный, этот томительно-грустный звук – стрекот швейной машинки в ночи! «Зингер», или «Подольск», или «Вятка»… Помнишь, как просыпалась поутру, а на стуле тебя уже ждала обновка? Бабушка шила всю ночь, а ты спала и слышала словно бы дождь за окном? Это стучала машинка. Она все шила, как она долго шила, и, верно, не одна она! По всей безоглядной земле злой ветер задувал все свечи, а женщины склонялись над шитьем, поправляли лапку, перекусывали нитки… Домовницы, мастерицы, печальницы – вами мир стоит, вами жизнь жива, вашим неусыпным попечением мы все еще похожи на людей! Катится по полу наперсточек, крутится земной шар, и короткая летняя ночь уже полнится обещанием рассвета…
   А потом мечты, бессонные, одинокие мечты. С детства Лиля играла сама с собой в одну и ту же игру, всегда перед сном. Что бы попросила она у золотой рыбки? У феи-крестной? Какие желания загадала бы она сказочному джинну? Этих желаний, по условиям сказки, было три, и как сложно бывало уместить бесконечные «хочу» в этот короткий перечень! Но ей это всегда удавалось, а последние несколько лет желания вообще не менялись, она твердила их наизусть, уснащая только знакомую канву блестками волшебных подробностей. Она была так одинока, так слаба и временами чувствовала себя такой несчастной… Кто же сможет осудить ее за эти нелепые, детские мечты?
* * *
   Легко сказать – встречай гостей! Надолго, или навсегда, или на пару недель – но все равно перед важной встречей найдутся невыполненные обещания, несделанные дела, найдется что-то, что обеспокоит. Вот, например, Игорь. Хоть и мало привязан он к сыну, хоть давно остыл чувствами к Лиле, но вполне может явиться в то время, как тут будет мама. Ничего страшного не произойдет, ясное дело, но все же такая встреча очень нежелательна.
   А еще нужно прибраться. Уборка была у Лили больным местом. В кухне и в гостиной еще удавалось соблюсти относительный порядок, но ее рабочая комната неизменно тонула в нитках, лоскутках, пуговицах… А у Егора в детской всегда разбросаны игрушки и фломастеры, листы ватмана и книжки-раскраски, старенький палас вымазан разноцветным пластилином! И окна не вымыты с прошлого года, и занавески посерели от пыли… Это, конечно, ужасно – и вредно, и некрасиво, а что делать? Ей нужно работать и заниматься с Егором – водить его в бассейн, куда недавно приобрели годовой абонемент, и в логопедическую группу, и на массаж! Правда, последние полгода массажистка приходит на дом.
   Что ты будешь делать, даже в благополучной гостиной под диваном обнаружились клочья серой пыли, которые ветерок из раскрытого окна мотает насмешливо туда-сюда! Вон как их хорошо видно с подоконника! Лиля яростно драила оконное стекло с внешней стороны, каждую минуту рискуя вывалиться на улицу, потому что после бессонной ночи голова была очень легкой и слегка кружилась. По полу текли ручейки мыльной воды. Ничего страшного, заодно и пол вымыла! Вот теперь совсем хорошо – из окон льется солнечный свет, паркет сверкает чистотой, остатки позолоты на рамах картин блестят да и сами картины стали как только что написанные! Как хорошо, когда вокруг все чисто!
   Хорошо-то хорошо, но, будь у Лили время, деньги и силы, она все бы тут изменила. В журналах мод, которые она покупала по служебной необходимости, попадались фотографии интерьеров. Лиле нравилось все стеклянное и хромированное, стиль хай-тек ее зачаровывал. Долой бы всю мягкую мебель, все эти коврики-пылесборники, тяжелые плюшевые шторы, пейзажи в болотных и коричневых тонах!
   – Как же тут жить? – ужаснулась Софья Марковна, когда Лиля показала ей одну из этих фотографий и поделилась своей мечтой. – Ни присесть, ни прилечь, все жесткое, все холодное…
   – Это дисциплинирует, – сухо отозвалась Лиля и журнал с фотографией спрятала.
   Ее мечту не оценили. Да она и сама понимала, что к этому интерьеру должна прилагаться еще и домработница, которая будет следить за блеском стеклянных и хромированных поверхностей, еще и супруг в белоснежном домашнем одеянии, и здоровый ребенок, которого легко приучить к порядку!
   Но нет, нет, об этом нельзя думать, это дрянная, недостойная мысль! Лучше протрем-ка эти хрустальные рюмки в серванте, пусть тоже сверкают, отражая солнечные лучи!
   Хорошо, что Егорушка сегодня решил поспать подольше, не путается под ногами. Хотя он послушный мальчик, умеет сам себя занять – если только недолго.
   Медсестра в роддоме была права, из ее пафосного монолога Лиля запомнила только одно – за больными синдромом Дауна легко ухаживать, они, как правило, послушны, дружелюбны, не склонны к капризам. Все это было правдой, даже более того! От Егора исходил непрестанный свет любви ко всему живому. Он с легкостью опровергал общепринятое мнение о малоэмоциональности больных, проявлял привязанность не только к матери, но и ко всем людям, что попадали в поле его зрения на более или менее долгий срок. Мальчик был нежен с тетей Соней, с Нинулей, радостно приветствовал участкового педиатра, приходящей массажистке, немолодой, но весьма яркой и пышной женщине, при каждой встрече делал изысканный комплимент.
   – Красивая! Очень красивая! – говорил он убежденно.
   Массажистка таяла, как сливочное масло на горячем тосте, и массировала Егорку так хорошо, что у него за какие-то двадцать сеансов абсолютно восстановился мышечный тонус и координация движений приблизилась к пределам нормы!
   – Сколько я «их» массировала, в первый раз вижу такое развитие, – высказывалась массажистка.
   Лиля улыбалась ей и поила чаем с конфетами «Коркунов», до которых та была большая охотница. Она, наверное, всем так говорила насчет детей, да какая разница? Главное, что Егор и в самом деле неплохо развивался. Он говорил. Он рисовал. Он умел сам играть и даже подпевал популярным песенкам, громко аккомпанируя себе на ксилофоне. Кажется, он даже сочинял собственные мелодии, но только ухо внимательной матери могло уловить их странные, гортанно-рваные ритмы. Нехитрый инструмент подарила ему Нинуля, вот уж спасибо ей большое! Одним словом, Егор был радостью для Лили, и она любила его, как только возможно любить… Но как порой было грустно думать, что он никогда не будет взрослым и самостоятельным, не сделает карьеры, не познакомит Лилю, смущаясь и гоношась, со своей будущей женой и никогда не подарит ей внуков!
   – Эх, о чем ты, мамочка, задумываешься! – рассмеялась тетя Соня, когда Лиля поделилась с ней своими мыслями. – Далеко заглядываешь! Зато он никогда не покинет тебя, никогда от тебя не откажется, а сколько родителей только об этом и мечтают, особенно матери?
   – Ни одна мать не мечтает о том, чтобы после ее смерти ребенок остался совершенно одиноким, совершенно беспомощным!
   – Да, но ведь…
   Софья Марковна осеклась. Но Лиля знала, что она хотела сказать. Больные синдромом Дауна не бывают долгожителями, раскосые ангелы не задерживаются на земле. Стенки аорты тонки, плюс сахарный диабет, слабость сосудов. На теле у Егорушки частенько появляются синяки, не от ударов, а сами по себе. И кровь носом идет… Значит, рано или поздно он уйдет, и Лиля останется одна. Наедине со своей неудавшейся жизнью…
   – Мама, привет!
   Но сейчас он не собирался никуда уходить. Он только что вернулся из страны снов, свежий, веселый, как утренний воробышек.
   – Умываться! И му-зы-ку!
   Он любил все делать под музыку, ее ритмы словно подтягивали его. Не надо больше грустных мыслей! Скорее умыть сына, покормить овсянкой, усадить с фломастерами за стол. Он обожает рисовать и долго-долго может выводить на большом листе ватмана свои каляки-маляки. Ага, вот и звонок в дверь!
   – Егорка, мы молодцы! Мы все успели вовремя!
   – Мо-лод-цы! – обрадовался Егор и склонился над столиком.
   Она успела прибраться только в гостиной и в «рабочей» комнате. Не важно, заказчица больше никуда не заглянет. Лиля быстро выскочила из обрезанных джинсов, стянула вместе с косынкой заляпанную мыльной пеной футболку, накинула халатик и пригладила волосы. Золушка готова ехать на бал.
   К слову о балах – ах, какое красивое платье сшила Лиля для Антонины Андреевны, хозяйки парикмахерской, что помещается тут же, в соседнем подъезде! Все заведение – комната в одиннадцать метров, тут женский мастер, тут мужской, а у единственного подслеповатого окошка маникюрша примостилась. А называется пышно: «Эдем». Сама же хозяйка «Эдема» заходит туда нечасто, уж больно дама корпулентная. Как заглянет с проверкой, так непременно или фен опрокинет, или столик распистонит! На такую роскошную женщину вечернего наряда не купить, а ей тоже хочется принарядиться ко дню рождения. Вот и сшила Лиля темно-красное платье длиною в пол, с корсетом – лишние телеса утягивать, с декольте – демонстрировать то, что не утянуто! И черную кружевную розу скрутила своими гибкими, словно бескостными пальцами. Роза приколота к плечу, чтобы была Антонина Андреевна вылитая Кармен среднерусского покроя!
   Но на пороге стояла не пышнотелая парикмахерша, а дама сухого телосложения, с орлиным профилем и брезгливо поджатыми губами. Пустынный гриф! В руке она держала носовой платочек, прижимала его к лицу. Что делать – прямо напротив дома по летнему времени разбили пивную палатку, а вот о туалете не позаботились. Кодовый замок на подъезде был сломан уже три недели, так что пахнет вовсе не «Шанелью», сами понимаете! Визитерша отняла платок от лица, а Лиля неслышно ахнула. Это была Аделаида. Корыстная жена Игоря, благородного следователя. На минуту у Лили мелькнула бредовая мысль – Аделаида ничего не знает о связи мужа «на стороне», она пришла, чтобы заказать платье…
   Но первые же слова гостьи разорвали в клочки эту успокаивающую иллюзию.
   – Вот, значит, как вы живете, – протянула Аделаида. – Неплохо устроились. Стиль «сталинский модерн», не так ли? И буфетик антикварный!
   Сухой рукой, похожей на куриную лапу, она ткнула в бабушкин буфет, на старости лет переселенный в прихожую. Он был красивый, под красное дерево, но последнее время так отчаянно скрипел во время шумных игр Егора, что Лиля опасалась: вдруг развалится и придавит кого-нибудь?
   – Что же вы меня не приглашаете? Все же не чужие люди, вы, я вижу, меня узнали! Принимайте гостью!
   – Когда приходят в гости, обычно здороваются, – ляпнула Лиля и сама себе удивилась. Неужели она выговорила эту полную достоинства фразу? Как расхрабрилась, надо же!
   – Ну здравствуйте, здравствуйте, если хотите!
   – Пожалуйте в гостиную.
   Еще одна великолепная фраза. Как хорошо, что она успела прибраться! Теперь только бы Егорушка не выбежал внезапно из своей комнаты! Лиле-то наплевать, какое впечатление он произведет на «гостью», но малыш так тонко чувствует настроение окружающих людей, и не будет ему блага от этой пропитанной недовольством дамы.
   – Вот так вы, значит, живете, – снова пропела Аделаида, хищно осматривая гостиную. Ее что, заело? – Свили гнездышко на мои деньги? Антиквариат, живопись в рамочках, в роскошном пеньюарчике ходите до полудня, а я на вас вкалывай каждый день до кровавого пота?
   – Почему на ваши? – поразилась Лиля.
   «Роскошный пеньюарчик», к слову, она сшила сама, так же как Ниночкино платье, взяв ткань из старых запасов. И ткань-то была не бог весть какая, по тонкому батисту пущены мелкие блекло-зеленые букетики, но халат получился хорошенький. Хоть и сильно мнется.
   – Да потому! Иначе куда все уходит? Он с меня тянет и тянет, поймите, голубушка, нельзя же так! За эти деньги целый гарем купить можно, с невольницами и евнухами! Игорь показывал мне расписки, в прошлом месяце он отнес вам двадцать две тысячи, а в этом вы смеете требовать еще! Да потом кредит на иномарку, и у меня неприятности на работе начались, а все из-за ва-а-с!
   Последние слова слились в совершенно неприличный вой, и, рухнув на диванчик, отозвавшийся заслуженными пружинами, Аделаида зарыдала в голос, как обычная деревенская баба, прибитая мужем-пьянчужкой. Выла она басовито, и от этого рева у Лили сильно зачесалось где-то под черепной коробкой. Неторопливо она пошла на кухню, налила в стакан кипяченой воды, подумала и накапала еще в рюмочку тридцать капель корвалола.
   «Я должна сшить», – подумала Лиля и вернулась в гостиную.
   Гостья все рыдала, утираясь насквозь уже промокшим платочком.
   – Вот, выпейте. И давайте поговорим спокойно.
   – Да-а-ва-ай-те. – Зубы Аделаиды стучали по краю стакана так, что Лиля устало подумала – как бы той еще на стоматолога тратиться не пришлось, дополнительные убытки!
   – Во-первых, я не давала Игорю никаких расписок. Никогда. Он с меня их не просил, а мне как-то не приходило в голову. Последний раз он был здесь два месяца назад и принес мне четыреста рублей. Мелкими и грязными купюрами, если вам интересно. Эти деньги я могу вам вернуть.
   – Не надо.
   – Я так и думала. Во-вторых, если вы посмотрите по сторонам, то поймете, что вся эта обстановка очень старая. Еле держится. Это бабушкина мебель. Вот и диван скрипит, слышите? Я живу очень скромно, зарабатываю шитьем. И халат тоже сшила сама. Хотите, вам тоже сошью.
   – Не надо, – повторила Аделаида. Она перестала рыдать так же внезапно, как и начала, наверное, это корвалол подействовал. – Может быть, потом. Простите меня, ради бога. Я сама не своя. Я теперь увидела и все, все поняла! У вас ведь еще ребенок больной, да? А этот… Этот мерзавец все проигрывает, все деньги! Он играет в этих ужасных автоматах, мне говорили, да я не верила! Простите меня, пожалуйста! Я не…
   Она снова начала плакать. У Лили все так же чесалось под черепом, а тут еще и в глазах защипало! Не хватало только зарыдать в обнимку с Аделаидой, вот уж была бы сцена из дешевой мелодрамы! Еще, что ли, воды ей поднести? Или капель?
   – Не нужно больше плакать, – попросила Лиля. – Я на вас не в обиде. Я и сама что-то предполагала в этом роде.
   – Почему?
   Почему? Потому что даже у таких недалеких девочек, как Лиля, бывает развито женское чутье. И если вам, дорогая законная супруга Аделаида, оно незнакомо, то мне вас жаль от всей души. Просто Игорь временами был очень рассеян, настроение его часто изменялось, менялись и планы. То досадовал он о потере какой-то крупной суммы, то обещал – погоди, вот отвалится мне куш! – поехать с Лилей куда-нибудь к морю, пожариться на солнышке! Однажды вечером она ждала его, а он все не шел, ждать надоело. И тогда Лиля, решившись, позвонила ему на мобильный. Игорь ответил недовольным голосом, словно его отрывают от важного дела, а из трубки неслась какая-то завывающая музыка, пиликанье, пальба и скрежет. Что это были за звуки, она не поняла. Но потом, когда ездила в центр за пуговицами, прошла мимо игрового салона «Клондайк» – вот оттуда раздавалось точно такое же кошмарное лязганье, которое и здорового-то человека могло довести до эпилептического припадка!
   Теперь все прояснилось окончательно, говорить было не о чем, и заплаканная Аделаида, очевидно, это тоже поняла, потому что встала и направилась к выходу. Она была последовательная дама – ушла не попрощавшись. Проводив ее, Лиля увидела, что Егорка выглядывает из своей комнаты и на его мордашке отражается странная, слишком сложная для него смесь чувств. Тут и страх, и облегчение, и даже… Неужели отвага, твердое решение маленького существа кинуться в бой и защищать то немногое, что у него есть?
   – Это была плохая тетя? – спросил Егор. От волнения он был еще более косноязычен, чем обычно, но Лиля всегда его понимала, тем более сейчас.
   – Нет, милый. Просто несчастная.
   Он наконец решился, вылез из-за двери целиком, и тут Лиля увидела, что сын держит в руках меч. Довольно длинный, сверкающий, как настоящий! Меч пришлось купить после того, как Егор посмотрел «Властелин колец». Неизвестно, что он понял в этом фильме, Лиля-то сама путалась в эльфах и хоббитах и не могла отличить Саурона от Сарумана! Но сражения на мечах поразили его воображение. Он начал упражняться с Лилиным портняжным метром, и, чтобы спасти нужную вещь, пришлось ехать в большой магазин и покупать этот меч, а к нему в придачу еще кинжал, и блестящий шлем, и щит с поднявшимся на задние лапы геральдическим львом. Но все эти роскошества остались лежать в ящике с игрушками, а меч Егор держал в пухлом кулачишке, и Лиля не сдержалась – бросилась обнимать сына, заплакав и засмеявшись одновременно.
   – Львеночек мой дорогой, ты что же, защищать маму кинулся?
   И он тоже заплакал, и засмеялся, и принялся толковать на своем птичьем языке, что плохая тетя кричала, и он взял меч, чтобы выскочить и напугать ее как следует. Так сделал хоббит, и все страшилы разбежались! Но тут он, Егор, услышал, что тетя как будто плачет, а мама ее как будто утешает, и не знал, что делать, и решил подождать тут, за дверью. Только пусть мама больше не плачет, потому что вон опять в дверь звонят!
   Пришла клиентка за платьем и вылила на Лилю поток восторгов, способный излечить даже самое оскорбленное самолюбие. Какая красота! Талия тонкая в этом платье получается, у Антонины такой с шестнадцати лет не было! Мастерица, золотые руки! А роза-то, роза! Никто больше такой не сделает, она как живая!
   Антонина расплатилась сполна и заказала еще летний костюм, легонький, для самой жары. Лиля, осмелев окончательно, попросила деньги вперед. Антонина согласилась, хотя была вообще-то весьма прижимистой бабой. У Лили на руках оказалась сказочная сумма, теперь можно будет достойно встретить дорогую гостью, накупить деликатесов!
   Этот день кончился очень поздно. Лиля успела и получить деньги с заказчиц, и прибрать всю квартиру, и сходить на рынок, накупить продуктов. Софья Марковна долго гуляла с Егором, совсем его умаяла, так что Лиля решила выкупать сына пораньше, часов в восемь вечера. Не без умысла – после купания он обычно сразу засыпал. Но на этот раз мальчуган, кажется, не разомлел от горячей воды, долго лежал, глядя ясными глазами в потолок. На потолок падал розоватый круг от ночничка, розовый блик ложился и на лицо Егора – странное личико, так непохожее на лица других детей. Широкая, плоская переносица, косо поставленные глаза, опушенные густыми золотистыми ресницами… Жесткие соломенные кудри над покатым лбом – настоящая грива! Егорушка и в самом деле похож на маленького львенка!
   Лиля почти задремала, когда Егор тихонечко спросил:
   – Папа Игорь больше не придет?
   – Не знаю, львенок. Наверное, нет.
   – А к нам приедет бабуля?
   – Да.
   – На поезде?
   – Да.
   – И дядя приедет?
   – Какой дядя?
   Но он спал, давным-давно сладко спал… И говорил во сне.

Глава 5

   Смутно, очень смутно, как в тумане, помнила Лиля – ее разбудили очень рано, еще до рассвета, как на казнь. Или она сама проснулась от шума, от вскриков, не то радостных, не то горестных? Кто-то рыдал – или смеялся?
   Встав в своей зарешеченной кроватке, которая давно стала ей мала, Лиля робко выглянула в мир. Под потолком сияла люстра всеми огнями, переливалась хрустальными подвесками, но ее желто-сливочный свет был неприятен. За окнами едва синело, был тихий и неторопливый рассвет. Мама в красном халате, накинутом поверх рубашки, с распущенными длинными волосами обнимала какого-то мальчика, а отец стоял у дверей и смотрел в сторону. У него было отчего-то мокрое лицо и странно блестели глаза.
   – Папа вернулся! – обрадовалась Лиля.
   Но никто на нее даже не посмотрел, и только мать осторожно выпустила из объятий мальчика. Он был очень худ, очень угрюм и смотрел на Лилю исподлобья, пристально, настороженно.
   – Это моя кроватка, – не то сказал, не то спросил он. – А это, значит, моя сестра. Ну, здравствуй.
   С веселым замиранием сердца, как бывало только при очень радостном чем-то, Лиля поняла, что вот этот худой, высокий мальчик и есть ее брат. Сколько она помнила, не было ни дня, чтобы мама не вспомнила о нем.
   – Вот найдет отец Витюшку… – так начинала она ежевечернюю сказку, и всегда выходило, что после этого все будет хорошо! Они будут жить долго и счастливо, они поедут к морю и, быть может, останутся там жить. В маленьком домике с белеными стенами, с душистым горошком в палисаднике, там каждый день будет как праздник! Они станут кушать фрукты, купаться в море, ходить босиком и никогда не будут ссориться или сердиться!
   – А где Витя? – спрашивала Лиля маму.
   – Его цыгане украли, – отвечала мать. – Он такой красивый мальчик, такой умничка… Приглянулся он цыганам, вот и увезли его с собой. Но он найдется, вот увидишь!
   Есть натуры, способные жить только мечтой, только недостижимым. В единственном горячем желании сосредотачивается для них весь мир, свет клином сходится в окошке, и на зыбком песке фантазии строится замок их судьбы. Но что случится с человеком, если его невыполнимая, бессонная мечта вдруг сбудется? Не заскучает ли он – пусть не сразу, но через несколько минут или лет? Не покажется ли ему исполненное желание серым и мизерным и не примется ли он вновь тосковать о чем-то небывалом?
   Тамара Павловна растерялась. Быть может, в мечтах ей виделось, что сын вернется к ней таким же, каким ушел, – крепеньким, розовым бутузом, похожим на гриб боровик? Но она не показала своего смятения, она радостно суетилась, сразу же затеяла пироги. Шибко стучала ножом по разделочной доске, кроша зеленый лук. Смеялась и ахала, слушая рассказ мужа. Он попал в маленький городок Лучегорск на самом краю света случайно, – поклонился ему в окошко кипарис, подмигнуло лазурное море, улыбнулась мельком быстроглазая путевая обходчица, и Виктор Иванович выскочил на станции, едва не забыв чемодан.
   У него была уже привычная, отработанная схема. Закосневшие в черствости сердца приютских директрис таяли при виде мужественного и печального красавца, искавшего потерянного сына. Особые приметы? Да. Тонкий шрам на руке, у запястья. За полгода до исчезновения он, потянув на себя скатерть, разбил тонкий стеклянный кувшин и сильно порезался. Еще круглая родинка на лбу, по самой линии роста волос.
   Эта директриса… Она приняла Виктора Орлова очень приветливо, но по первому впечатлению не понравилась ему. Царственная женщина, смотрит свысока, что немудрено при таком росте. В ее фигуре, в походке, в движениях было нечто вызывающее. Как известно, в СССР секса не было и само слово «сексуальность» было не в ходу. Слово, но не понятие. Заслуженный работник образования, дама бальзаковского возраста, она казалась вызывающе сексуальной, так что Виктор Иванович подумал сначала: «Однако!» – а потом: «И как таким детей доверяют?» Впрочем, на второй взгляд она показалась очень милой особой, простой в обращении, но…
   Но взгляд ее выпуклых, темных, как сливы, южных глаз смутил Орлова. Было в них что-то неприятное и странное, так что Виктору Ивановичу припомнилось то цирковое представление, ставшее для их семьи роковым. Вспомнилось, как он метался по цирку, разыскивая сына, и как натолкнулся на клетку со львом за кулисами. Могучее животное, заключенное в неволю, выставленное на посмешище неприхотливой публике, взглянуло на нежданного посетителя с тем же выражением. Хищный чужак, существо из другого мира, лев был безопасен. Но в глубине темной звериной души, очевидно, считал Виктора Орлова добычей. Пищей. Едой. Куском мяса. Это было неприятно.
   Директриса только раз взглянула Орлову в глаза и больше не смотрела, так что знобкое впечатление скоро рассеялось. Она проводила Виктора Ивановича в столовую, откуда доносились довольно аппетитные запахи, нестройный гомон, цокот ложек. В просторном зале обедали дети, и на посетителя сразу воззрились десятки пар глаз – круглых и прищуренных, карих и голубых. Только одного взгляда он поймать не успел, мальчик сидел спиной к дверям и, едва обернувшись, негромко полуспросил:
   

notes

Примечания

Купить и читать книгу за 54 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать