Назад

Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Звезда божественной Киприды. Античные образы в русской поэзии XVIII–XX вв.

   В книге в увлекательной форме рассказывается о влиянии античных образов на русскую поэзию XVIII—XX вв. Это поможет современным школьникам расширить кругозор, приобщиться к истокам европейской культуры и глубже понять отечественную литературу.
   Книга предназначена для учащихся 8—11 классов, может быть использована учителями для работы на уроках и факультативных занятиях.


Наталья Николаевна Прокофьева Звезда божественной Киприды. Античные образы в русской поэзии XVIII—XIX вв.

 Античный мир в русской поэзии

   В романе французского писателя XIX века Ромена Роллана «Кола Брюньон» есть замечательная глава «Чтение Плутарха», в которой рассказывается о знакомстве Кола Брюньона со знаменитой книгой античного историка.
   «И я остался вдвоем с Плутархом Херонейским, маленьким пузатым томиком, поперек себя толще, в тысячу триста страниц, убористых и плотных, напичканных словами, как мелким зерном. Я подумал: «Тут хватит корму на три года, без передышки, для трех ослов».
   Сперва я принялся разглядывать в начале каждой главы, в круглых медальонах, головы всех этих знаменитых, отрезанные и завернутые в лавровые листья. Им не хватало только пучка петрушки в носу. Я думал: «Какое мне дело до этих греков и римлян? Они умерли и мертвы, а мы живы. Что они могут мне рассказать, чего бы я не знал не хуже их?.. Все эти римские врали витийствуют пространно. Я красноречие люблю, но я их предупреждаю заранее: говорить будут не только они; я им позатыкаю клювы… »
   Затем я снисходительно начал перелистывать книгу, рассеянно закидывая в нее скучающий взгляд, словно удочку в реку. И так и замер, друзья мои… Друзья мои, ну и улов!.. Не успевал поплавок подержаться на воде, как он нырял, и я вытягивал – таких карпов, таких щук! Неведомых рыб, золотых, серебряных, радужных, усеянных самоцветными каменьями и рассыпавших вокруг целый дождь искр… И они жили, плясали, извивались, прыгали, шевелили жабрами и били хвостом! А я-то считал их мертвыми!..
   И благословенны мои глаза, сквозь которые проникают в меня чудесные видения, замкнутые в книгах! Мои колдовские глаза, которые из-под узора жирных и узких значков, бредущих черным стадом по странице, меж двух канав ее полей, воскрешают исчезнувшие воинства, рухнувшие города, римских витий и суровых вояк, героев и красавиц, водивших их за нос, широкий ветер равнин, лучезарное море, и синь восточных небес, и мир, который исчез!..
   Временами я говорю себе: «Послушай, Брюньон, мой друг, и какого черта ты всем этим интересуешься? Какое тебе дело, скажи мне, пожалуйста, до римской славы? Или до сумасбродств всех этих великих разбойников? С тебя хватит и твоих, они тебе по росту. Видно, досужий ты человек, что занимаешься пороками и невзгодами людей, умерших тысячу восемьсот лет назад!.. »
   Я отвечаю: «Брюньон, золотые твои слова, ты прав всегда. А я все-таки дал бы себя высечь ради всех этих глупостей, и все-таки в этих тенях, бесплотных уже две тысячи лет, больше крови, чем в живых. Я их знаю, и я их люблю. Если бы Александр прослезился надо мной, как над Клитом, я бы с радостью дал ему убить и себя. У меня горло сжимается, когда я вижу, как Цезарь в сенате мечется среди кинжалов, словно зверь, затравленный псами и ловчими. Я стою, разинув рот, когда мимо плывет Клеопатра в своей золотой ладье, посреди нереид, прислонившихся к снастям, и красивых маленьких пажей, голых, как амуры; и я раздуваю свой длинный нос, вдыхая благовонный ветер… »
   Что же волнует меня, что же привязывает меня к ним, как к родным? А то, что они мне родные, они – я, они – Человек.
   Как мне жаль обездоленных бедняг, которым незнакомо наслаждение книгами! Ведь есть такие, которые высокомерно гнушаются прошлым и довольствуются настоящим. Глупее глупых утят, дальше собственного носа видеть не хотят!.. Довольствоваться настоящим можно было, друзья мои, во времена старика Адама, который ходил нагишом, за неимением платья, и, никогда ничего не видав, только и мог любить свое ребро. Но мы, которые имели счастье явиться после него в полный дом, куда наши отцы, деды и прадеды свалили и нагромоздили все то, что они скопили, мы были бы глупы весьма, если бы сожгли свои закрома, под тем предлогом, что наша земля родит и сама!.. »
   Античная культура прочно вошла в жизнь современного человека, она стала неотъемлемой частью европейской культуры, в том числе и русской. В отечественной литературе широко бытовали, переосмысливались сюжеты греческих и римских авторов. Используя античные образы, русские поэты ставили различные художественные задачи, по-своему освещали факты древней истории. Так, античность вошла в произведения русских писателей и поэтов XVIII– XX веков А. Д. Кантемира и М. В. Ломоносова, Г. Р. Державина и К. Н. Батюшкова, А. С. Пушкина и А. А. Дельвига, А. А. Фета и А. Н. Майкова, Л. А. Мея, М. А. Волошина и В. Я. Брюсова, В. В. Вересаева и многих других.
   Каждая эпоха по-своему откликалась на античную культуру. Классицизм был вдохновлен героической римской литературой, античность предоставляла поэту-классицисту прекрасные образцы для подражания, она также служила для поэтизации повседневного и обыденного. Эпоха сентиментализма грустила об идеальном мире прошлого и видела в античности навсегда утраченный для современного человека прекрасный мир высоких чувств. В русской литературе XVIII – начала XIX века постижение античности началось благодаря произведениям французских и немецких классицистов, но постепенно сменилось непосредственным освоением традиций античной поэзии, проникновением в саму античную культуру.
   Вот как рассказывает о своем постепенном открытии, узнавании поэзии и красоты греческой литературы А. Н. Майков, один из замечательных русских поэтов XIX века: «Я чрезвычайно люблю греческий театр, столько же люблю, сколько прежде ненавидел его. Я долго не мог победить в себе отвращение от того, чтобы прочесть его; когда же дошел до сознания необходимости переучиться, потому что усомнился во всем почти, чему учился прежде, я принялся за Греков – и открыл для себя совершенно новый мир, открыл то, чего никак не ожидал, и понял совсем другое, нежели думал прежде, нежели на что натолковали обожатели и подражатели древности… Каждый шаг мой завлекал меня далее и далее; бессонница овладела мною, потому что я не мог оторваться от книг… Право, совестно становится за столько умных голов, когда подумаешь, сколько веков они смотрели на самые свежие, благоуханные, величественные в своей простоте цветки греческой фантазии сквозь очки условного вкуса, напыщенных понятий, надутых форм!»
   Поэты-романтики пытались постичь «дух» древности. В европейской культуре конца XVIII – начала XIX века большую роль в постижении античности сыграли работы замечательных немецких исследователей – философа и искусствоведа И. Винкельмана, опубликовавшего в 1764 году «Историю искусства древности», и философа И. Гердера.
   Постигая «дух» древности, русские поэты пытаются сблизить античность и фольклор. Так появляется замечательное стихотворение А. Х. Востокова, написанное в подражание Катуллу, в котором ясно слышатся народные, фольклорные ноты.
   На смерть воробья
   (Подражание Катуллу)
Тужите Амуры и Грации,
И все, что ни есть красовитого!
У Дашеньки умер воробушек!
Ее утешенье, – которого
Как душу любила и холила!
А он – золотой был; он Дашу знал,
Ну точно как дитинька маминьку.
Бывало, не сходит с коленей он
У милой хозяюшки, прыгая,
Шалун! то туда, то сюда по ним,
Кивая головкой и чикая.
Тепере воробушек в тех местах,
Отколе никто не бывал назад.
Уж этот наш старый Сатурн лихой,
Что все поедает прекрасное!
О, жалость! о, бедный воробушек!
Ты сделал, что глазки у Дашеньки
Краснехоньки стали от плаканья!

   Ф. Н. Глинка, К. Ф. Рылеев воспринимают героическое начало античной литературы. Декабрист Рылеев, обращая гневные строки к фавориту (временщику) императора Александра I А. А. Аракчееву, прибегает к творчеству римского сатирика Персия. Однако, как известно, в наследии Персия нет сатиры, адресованной Рубеллию, ссылка на античного автора помогла Рылееву обойти цензуру.
   К временщику
   (Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию»)
Надменный временщик, и подлый и коварный,
Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,
Неистовый тиран родной страны своей,
Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!
Ты на меня взирать с презрением дерзаешь
И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!
Твоим вниманием не дорожу, подлец;
Из уст твоих хула – достойных хвал венец!..

Твои дела тебя изобличат народу;
Познает он – что ты стеснил его свободу,
Налогом тягостным довел до нищеты.
Селения лишил их прежней красоты…
Тогда вострепещи, о временщик надменный!
Народ тиранствами ужасен разъяренный!
Но если злобный рок, злодея полюбя,
От справедливой мзды и сохранит тебя,
Все трепещи, тиран! За зло и вероломство
Тебе свой приговор произнесет потомство!

   К. Н. Батюшкову в начале его творчества были близки эпикурейские мотивы, мотивы наслаждения быстротекущей жизнью.
   Веселый час
Други! сядьте и внемлите
Музы ласковый совет.
Вы счастливо жить хотите
На заре весенних лет?
Отгоните призрак славы!
Для веселья и забавы
Сейте розы на пути;
Скажем юности: лети!
Жизнью дай лишь насладиться,
Полной чашей радость пить:
Ах! не долго веселиться
И не веки в счастье жить!..

   Однако в конце жизни, перед угрозой надвигающейся страшной беды (потери рассудка), Батюшков ищет опоры в философии стоицизма (название произошло от Стои, что значит пестрый портик – места в Афинах, где собирались философы). Идеалом философов-стоиков была невозмутимость, «стоическое» спокойствие перед лицом грядущих жизненных испытаний. Большое внимание они уделяли и учению о добродетели, которая должна воспитываться в человеке.
Ты хочешь меду, сын? – так жала не страшись;
Венца победы? – смело к бою!
Ты перлов жаждешь? – так спустись
На дно, где крокодил зияет под водою.
Не бойся! Бог решит. Лишь смелым Он отец,
Лишь смелым перлы, мед, иль гибель… иль венец —

   так выразил настроение стоицизма К. Н. Батюшков в стихотворении из цикла «Подражания древним».
   Множество баллад другого поэта-романтика, В. А. Жуковского,
   посвящено античным сюжетам и героям античной древности. Греческий певец Ивик, герой Троянской войны Ахилл, предсказательница Кассандра, мифологическая героиня Церера и многие другие стали персонажами баллад Жуковского. В произведениях русского поэта на античные темы преобладает чувство грусти и скорби. В балладах «Кассандра», «Ахилл», «Элевзинский праздник», «Ивиковы журавли», «Жалобы Цереры» Жуковский воссоздает прекрасный мир глубоких, светлых, но скорбных чувств. Нет счастья для пророчицы Кассандры, которая предвидит свою трагическую участь и судьбу родины («Кассандра»):
Все предчувствуя и зная,
В страшный путь сама иду;
Ты падешь, страна родная;
Я ж в чужбине гроб найду…

   Скорбит о своих друзьях и предчувствует собственную гибель Ахилл. Сокрушается о похищении Аидом дочери Прозерпины безутешная мать Церера («Жалобы Цереры»):
Я везде ее искала,
В дневном свете и в ночи;
Все за ней я посылала Аполлоновы лучи;
Но ее под сводом неба
Не нашел всезрящий бог;
А подземной тьмы Эреба
Луч его пронзить не мог:
Те брега недостижимы.
И богам их страшен вид…
Там она! неумолимый
Ею властвует Аид.

   Таким образом, мы видим, что поэты-романтики воспринимают античную культуру во всем ее многоцветии и разнообразии.
   Интерес к античной поэзии не умирает и в так называемую «реалистическую эпоху». Даже Н. А. Некрасов, для которого постановка социально острых вопросов являлась важнейшей задачей поэзии, постоянно обращался в своих стихах к образу, восходящему к античной культуре, образу богини поэзии, наук и искусств – к Музе. Вспомним некоторые из стихотворений поэта, адресованные Музе, – «Вчерашний день, часу в шестом…», «Муза» («Нет, Музы ласково поющей и прекрасной…»), «Замолкни, Муза мести и печали!..», «Музе» («О Муза! наша песня спета…»), «О Муза! я у двери гроба!..» и др.
   Для множества поэтов второй половины XIX века античная литература была близкой, понятной, не утратившей своего обаяния. Античностью напоена поэзия А. Н. Майкова, который считал, что, обращаясь к образам, событиям давно минувших эпох, поэт, чтобы не быть пустым схоластом, должен «угадать душу» древнего человека. Проходят века, даже тысячелетия, но суть человека, его умение радоваться и страдать, сопереживать, трудиться, мечтать, заниматься творчеством остаются, с точки зрения поэта, неизменными. В стихотворных циклах «В антологическом роде», «Подражания древним», «Камеи» Майков определяет ту «точку, с которой древний человек смотрел на жизнь» (т. е. миросозерцание античного человека), и делает ее понятной и близкой современному взгляду на жизнь.
   Майков считает, что миросозерцание античного человека связано с обожествлением природы, с нераздельным единством человека и природы, которая дает покой, свободу и раскованность. Античный мир – это мир труда, радости и простоты, это мир красоты, добра.
   Древний мир, каким он нарисован в стихах Майкова, населен множеством богов, слитых с природой, – нимфами, дриадами, вакханками, панами. В стихотворении «Всё думу тайную в душе моей питает…» читаем:
Я вижу, кажется, в чаще, поросшей мхом,
Дриад, увенчанных дубовыми листами,
Над урной старика с осоковым венком,
Сильвана с фавнами, плетущего корзины,
И Пана кроткого, который у ключа
Гирлянды вешает из роз и из плюща
У входа тайного в свой грот темнопустынный.

   Конечно, сознанию современного человека, даже поэта XIX века, такое представление о мире кажется сказочным, мифологическим, но от него невозможно окончательно отказаться. Так возникает одно из лучших стихотворений А. Н. Майкова.
   Сомнение
Пусть говорят: поэзия – мечта,
Горячки сердца бред ничтожный,
Что мир ее есть мир пустой и ложный,
И бледный вымысл – красота.
Пусть нет для мореходцев дальных
Сирен опасных, нет дриад
В лесах густых, в ручьях кристальных
Золотовласых нет наяд;
Пусть Зевс из длани не низводит
Разящей молнии поток,
И на ночь Гелиос не сходит
К Фетиде в пурпурный чертог;
Пусть так! Но в полдень листьев шепот
Так полон тайны, шум ручья
Так сладкозвучен, моря ропот
Глубокомыслен, солнце дня
С такой любовию приемлет
Пучина моря, лунный лик
Так сокровен, что сердце внемлет
Во всем таинственный язык;
И ты невольно сим явленьям
Даруешь жизни красоты,
И этим милым заблужденьям
И веришь и не веришь ты!

   Немаловажное место занимает античный мир в лирике А. А. Фета. Как и многими его предшественниками, этот мир воспринимался поэтом как идеал гармонии и красоты.
   Часто поэты, обращавшиеся к изображению античности, прибегали к особому приему – они передавали, воспроизводили античный мир в пластичной, зримой, скульптурной форме. На человека XIX века античная скульптура имела большое влияние – в ней ярко воплощалась идея ценности мгновения, остановленного художником. Вечность и миг как бы соединялись в скульптурных творениях воедино. Н. В. Гоголь писал, что скульптура «никогда не выражала долгого глубокого чувства, она создавала только быстрые движения: свирепый гнев, мгновенный вопль страдания, ужас, испуг при внезапности, слезы… и, наконец, красоту, погруженную саму в себя… Она прекрасна, мгновенна, как красавица, глянувшая в зеркало, усмехнувшаяся… и уже бегущая…». К. Н. Батюшков и А. А. Дельвиг, А. С. Пушкин и А. Н. Майков часто придавали своим «античным» стихотворениям именно такую пластичную форму. Этого же принципа придерживался и А. А. Фет. Стихотворения поэта «Вакханка», «Диана», «Венера Милосская», «Нимфа и молодой сатир» и многие другие представляют собой рельефные зарисовки скульптур или скульптурных групп.
   Кусок мрамора
Тщетно блуждает мой взор, измеряя твой мрамор начатый,
Тщетно пытливая мысль хочет загадку решить.
Что одевает кора грубо изрубленной массы?
Ясное ль Тита чело, Фавна ль изменчивый лик,
Змей примирителя – жезл, крылья и стан быстроногий
Или стыдливости дев с тонким перстом на устах?

   Однако А. А. Фет известен не только как автор замечательных стихотворений в античном (антологическом) духе, но и как мастер перевода римских поэтов – Катулла, Горация, Тибулла, Овидия, Проперция. Его переводы адресованы были прежде всего юношеству, они знакомили молодых читателей с произведениями античных поэтов и воспитывали их духовно. Так, в предисловии к переводу стихов Горация А. А. Фет писал: «Да не забудет учащееся и созревающее юношество, которому только и может приносить пользу настоящий перевод, что начало истинной свободы есть свобода духовная: отношение к окружающему миру и его истории, свободное от всяких кем-либо навязанных воззрений и теорий. Свободный в этом смысле юноша, изучая Горация, вынужден будет вникнуть в гражданскую жизнь республиканского Рима и затем Рима времен Августа».
   Новый импульс к пониманию и освоению античного мира русская поэзия получила в начале XX века, когда на литературную сцену вышел модернизм. Особо заметный вклад в познание и поэтическое воплощение античности внесли символисты. И дело не только в воскрешении тех или иных мифов и мифологических героев, а в новом взгляде, отношении к античным образам, воплощенном в переводах, переложениях произведений греческих и римских авторов, которые создали К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, Вяч. Иванов, А. А. Блок и др. «Мир прекрасен! Человек свободен!» – так формулирует настроение символистов Вяч. Иванов, и это настроение как нельзя более полно передано поэтами XX века в стихотворениях на античные темы.
   Один из ярчайших писателей эпохи сентиментализма Н. М. Карамзин писал в «Афинской жизни»: «Греки, Греки! Кто вас не любит? Кто с холодным сердцем может вообразить себе прекрасную картину древних Афин? Кто не скажет иногда со вздохом: «Для чего я не современник Платонов?» В середине XIX века на эти строки отзовется поэт А. Н. Майков: «Вы помните эти слова: они давно уже писаны по-русски: умный, благодушный, мечтательный и чувствительный писатель, оракул своей эпохи, выразил чуть ли не впервые на Руси в своей «Афинской жизни» теплое и сердечное, юношеское сочувствие эстетически развитой жизни древних Греков…
   Я не стал бы припоминать «Афинскую жизнь», если бы не был убежден, что и вы, и все образованные люди (курсив мой. – Н. П.) проникнуты одним со мной чувством… мы начинаем читать: везде мы находим древних; всякая наука начинается с Греков, всякое искусство ведется от Греков; а между ними даже есть такие, в которых мы просто дети, а Греки учители; наконец, мы узнаем, что вся литература наша, новейшая, европейская, развивалась по образцу древних литератур… Воля ваша, а невольно составишь высокую идею о Греках и Римлянах, и полюбишь их… »
   К сожалению, современные ученики недостаточно знакомы с античной культурой. Но все же определенные знания в этой сфере нам необходимы, если мы хотим называться образованными людьми. Может быть, познакомившись с тем, как осмысливалась античная культура русскими поэтами, мы станем чуть более образованны?

Древняя Греция

Поэтический мир Греции в русской лирике

   Образ Древней Греции, воссозданный в стихах русских поэтов разных эпох, представляется прекрасной «обителью вдохновенья», к сожалению, уже разрушенной временем, но по-прежнему прекрасной и служащей постоянным источником поэтического творчества.
   В. А. Жуковский в стихотворении «Древние и новые греки» писал:
…Перед тобой обитель вдохновенья
И древности величественный храм;
Тебе вослед мечтой воображенья
Переношусь к чудесным сим брегам.
Вот на волнах пророческий Делос!
Обрушен храм и тернами порос.

   Лирическим строкам Жуковского созвучно стихотворение А. А. Фета «Греция»:
Там, под оливами, близ шумного каскада,
Где сочная трава унизана росой,
Где радостно кричит веселая цикада
И роза южная гордится красотой,
Где храм оставленный подъял свой купол белый
И по колоннам вверх кудрявый плющ бежит, —
Мне грустно: мир богов, теперь осиротелый,
Рука невежества клеймит.
Вотще… В полночь, как соловей восточный
Свистал, а я бродил незримый за стеной,
Я видел: грации сбирались в час урочный
В былой приют заросшею тропой.
Но в плясках ветреных богини не блистали
Молочной пеной форм при золотой луне;
Нет, – ставши в тесный круг, красавицы шептали
«Эллада!» – слышалось мне часто в тишине.

   Для русских поэтов мир древней Эллады – это мир творческого гения, созидательного труда, прекрасных искусств, наук. Творческую мощь Древней Греции прославил в XX веке В. Я. Брюсов в стихотворении «Эллада»:
Влилась в века Эллада, как вино, —
В дворцовой фреске, в мраморном кумире,
В живом стихе, в обточенном сапфире,
Являя то, что было, есть и суждено…

   Мир античной Греции – это мир военных подвигов. В прекрасном сонете «Греция» С. А. Есенин воспел бессмертных героев поэмы Гомера «Илиада».
Могучий Ахиллес громил твердыни Трои,
Блистательный Патрокл сраженный умирал,
А Гектор меч о траву вытирал
И сыпал на врага цветущие левкои.
Над прахом горестно сплетались с плачем сои,
И лунный серп сеть туник прорывал,
Усталый Ахиллес на землю припадал,
Он нес убитого в родимые покои.
Ах, Греция! мечта души моей!
Ты сказка нежная, но я к тебе нежней,
Нежней, чем к Гектору, герою, Андромаха
Возьми свой меч. Будь Сербии сестрою,
Напомни миру сгибнувшую Трою.
И для вандала пусть чернеют меч и плаха.

   В последних строках поэт обращается к современности. Героическое прошлое Греции – залог победы славянского сербского народа в настоящем.

Гомер

   Гомер… вода из ключа, ломящая зубы – с блеском и солнцем и даже со щепками и соринками, от которых она еще чище и свежее.
Л. Толстой
   Для многих русских поэтов древнегреческая литература начиналась именно с Гомера. Их привлекали чистота, естественность, даже грубоватая простота произведений великого грека.
   Мы знаем о Гомере слишком мало, наши сведения о древнем поэте совсем не полны, а сам образ певца окутан тайной. И это несмотря на то, что в античной литературе имеется девять биографий Гомера! Однако отделить в этих биографиях правду от вымысла, сказку от реальности оказывается почти невозможным.
   Жил Гомер приблизительно в VIII веке до н. э. Принято изображать его слепым старцем, проводящим жизнь в странствиях. Множество городов боролись за право называться родиной Гомера, но наиболее оправданными считаются притязания города Смирны и острова Хиос. Гомер считался автором многих произведений, но самыми известными являются, конечно, «Илиада» и «Одиссея». В стихотворении К. Н. Батюшкова «Гезиод и Омир – соперники» (Омир – это старинное произношение имени Гомера) воссоздан в романтическом духе облик поэта античности, его судьба:
До самой старости преследуемый роком,
Но духом царь, не раб разгневанной судьбы,
Омир скрывается от суетной толпы,
Снедая грусть свою в молчании глубоком.
Рожденный в Самосе убогий сирота
Слепца из края в край, как сын усердный, водит;
Он с ним пристанища в Элладе не находит…
И где найдут его талант и нищета? 

   Согласно общим представлениям, которые и высказал Батюшков, Гомера постигла судьба многих великих поэтов – непризнанность и нищета.
   Трагическая и прекрасная судьба поэта, которому была открыта тайна творчества и дарована слепота – как милость богов, воссоздана в XX веке С. М. Городецким в сонете «Гомер»:
Его глазам сияли небеса,
Оружья блеск и сладострастье быта.
Эллады милой юная краса
Ему была пленительно открыта.

Но тесно было тайным думам в нем
О дерзком, богоравном человеке.
И вот Афина розовым перстом
Певцу закрыла трепетные веки.

– Ты видел всю земную красоту,
Теперь тебе дарю я слепоту,
Чтоб жизнь народа песней осветилась!

Его душа взметнулась, как орел.
Он посох взял и в даль веков пошел,
Богиню славя за любовь и милость.

   К образу Гомера русские писатели и поэты обращались постоянно. В древнерусской литературе упоминания о Гомере начинаются с XII века. В житии Кирилла (Константина), который вместе с братом Мефодием был просветителем славян, сказано: «И научи же ся омиру и геометрии… и всем философским учениям». Поскольку произведения Гомера были предметом школьного изучения не только в античном мире, но и в Византии, то слова «научи же ся омиру» значили – «научил словесности», потому и имя Гомера (Омира) употреблено как нарицательное. В Благовещенском соборе Московского Кремля можно увидеть на фреске изображение поэта античности вместе с Платоном, Аристотелем, Диогеном, Вергилием.
   В XVII веке знатоком Гомера в России был поэт Симеон Полоцкий, а в XVIII веке к образу великого грека обращались А. Д. Кантемир, М. В. Ломоносов, В. К. Тредиаковский, А. П. Сумароков, Г. Р. Державин, Н. М. Карамзин и А. Н. Радищев.
   М. В. Ломоносов называл классические языки «вратами учености» и видел в чтении произведений античных авторов, в том числе и Гомера, путь к освоению и развитию русской словесности.
Василий, Златоуст – церковные столпы…
Гомера, Пиндара, Демосфена читали
И проповедь свою их штилем предлагали, —

   пишет поэт в стихотворении «К Пахомию».
   Для развития русской словесности Ломоносов создает «Краткое руководство к красноречию», в котором отрывки из переводов античных авторов служат примерами, иллюстрирующими то или иное положение риторики. В число авторов, конечно, входит и Гомер.
   Каждый поэт выбирал из произведений Гомера именно то, что было наиболее понятно, близко и интересно. Так, сентименталистов привлекали не военные события, воспетые в «Илиаде», а «чувствительные» эпизоды, особый психологизм произведения.
   Поэт-сентименталист М. Н. Муравьев писал: «Какую прелесть влагает Гомер в тысячи мелких подробностей, изъятых из человеческого сердца. Двадцать столетий протекли по лицу земли, а я нахожу, что самые сокровеннейшие чувствования сердца моего столько же живы в творениях Гомера, как будто происходят во мне самом».
   Н. М. Карамзин также обращается к «Илиаде» Гомера и выбирает для своего вольного перевода трогательную сцену прощания Гектора и Андромахи.
   Поэт передает античный текст в манере сентиментальной поэзии, он нарочито пропускает все «низкие» подробности, грубости античного текста, насыщает сцену тонкими психологическими описаниями:
Трепещет грудь ее, волнуется от страха,
Со вздохом Гектор ей вещает: «Андромаха!
Ты плачешь? Ах, почто безвременно страдать?»
Герой в последний раз на милую воззрел,
Отер ее слезу…

   Своему переводу Карамзин предпосылает краткий комментарий: «Во время сражения Троян с Греками Гектор у ворот городских прощается с Андромахою; подле нее стоит кормилица, держа на руках маленького сына их. Сия сцена изображена на многих картинах и эстампах».
   Эпизоды из произведений Гомера в эпоху сентиментализма стали не только достоянием поэзии. Ученики Императорской академии художеств часто избирали темами своих работ сцены из «Илиады». Лучшей из работ такого рода можно считать картину А. П. Лосенко «Прощание Гектора с Андромахой», о которой поэт М. Н. Муравьев писал: «В его прощаниях Гектора и Андромахи узнавали мы Гомера.
   Чело героя откровенное, руки, простертые для приятия младенца, мужество родителя, приятным образом противуположное нежности и страхам матери. Видя одни черты только, мы угадывали их и слышали, кажется, разговоры. То же делает стихотворство: послушай повествование Гомерово, и воображение твое представит себе живо лицо, взоры, стан, телодвижения действователей».
   Попытки перевести произведения Гомера на русский язык предпринимались неоднократно. Настоящим событием для русской литературы стали перевод «Илиады», выполненный Н. И. Гнедичем, и перевод «Одиссеи» В. А. Жуковского.
   Долгие годы ушли у Н. И. Гнедича на работу с текстом «Илиады». Первоначально поэт переводил поэму александрийским стихом, но затем пришел к выводу, что более подходит гекзаметр. Первые переводы гекзаметром появились у Гнедича в 1813 году, а окончательно поэма была завершена в 1826 году. Начиная работу над «Илиадой», Гнедич сказал: «Я прощаюсь с миром – Гомер им для меня будет». Однако на деле получилось иначе. Работа Гнедича привлекала к себе внимание многих поэтов и писателей того времени. Труд Гнедича воспринимался как гражданский подвиг. Об этом, в частности, свидетельствуют многочисленные стихотворные послания, адресованные ему, – Баратынского и Батюшкова, Дельвига и Пушкина, Плетнева и Загоскина, Рылеева и др. Так, Пушкин писал, что перевод «Илиады» «будет первый классический европейский подвиг в нашем отечестве», а в другом случае отметил: «Гнедич в тишине кабинета совершает свой подвиг…»
   Перевод Гнедича отличался большой точностью, исторической выверенностью, поэт стремился передать гомеровский строй речи. Определяя стиль Гомера, Гнедич писал: «Он отрывист в падениях, дерзок и обилен в фигурах, без связей, часто без порядка, почти без цветов; гордый и высокий, он пренебрегает украшение или, лучше сказать, украшает себя суровым архаизмом, сим родом праха. или древнего лака. Этот лак для тех, кто чувствует красоты древних языков, есть вкус, дух древнего слога».
   Стараясь передать «патину времени» античного памятника, Гнедич несколько архаизировал перевод, «читатель или слушатель должен был выносить впечатление старины от этого наиболее древнего памятника европейской литературы. Историзм Гнедича в подходе к Илиаде сказался не только в верной передаче быта, нравов, вооружения, утвари, но и в характере слога». Поэтому Гнедич вводит большое число славянизмов, т. е. слов, которые отождествлялись с высоким стилем, – вертоград (сад), ланиты, зиять, днесь (сегодня), риза,дух, кравы (коровы), блата (болота), класы (колосья) и т. д. Поэт привлекает областные наречия, в частности украинизмы – нет, година (время) сидеть, громадина (отряд); русизмы – терем, сокол, жену… сговорит мне; вульгаризмы на диалектной основе – ров, к перескоку узкий, врага, распыхавшегось сердцем, ястребов шибче да будут твои долгогривые кони; неологизмы – задождили стрелы, расстилайтесь кони быстрее. Использует Гнедич и звукопись, передающую суровую энергию древнего произведения:
Щит со щитом, шишак с шишаком, человек с человеком
Тесно смыкался.
Ниц пред Патрокла одром распростер Дарданиона в прахе...

   Необычен и богат запас двусоставных эпитетов, предложенных Гнедичем в переводе: дерзосердый человек, дыроокий шелом, шлемо-блещущий Гектор, высоковратная Троя, широковоротный Аид, широкопадущий плащ, белоклыкий зверь.
   «С большим тактом и художественным чутьем спаять все эти различные языковые элементы в явление одного стиля, – пишет А. Н. Егунов, – было сложной творческой задачей, с которой Гнедич успешно справился»[1].
   Перевод «Илиады» Н. И. Гнедича высоко оценили современники. Об этом труде Дельвиг писал:
Слушал и древний Омир тень Илиады твоей,
Старец наш, к персям вожатого-юноши сладко приникнув,
Воскликнул: «Вот слава моя, вот чего веки я ждал!»

   В. А. Жуковский создал перевод «Одиссеи» уже на закате своего творчества. Поэт работал над ним в 1842—1849 годах и считал этот труд «своим лучшим, главным поэтическим произведением». Жуковский принялся за перевод «Одиссеи» не только потому, что «Илиаду» уже переводил Гнедич, но и потому, что жизнь «давно минувшего во всей ее детской беззаботности и простодушии» была удивительно притягательна. Вторая часть поэмы – с ее семейными картинами, описанием патриархальных отношений слуг и хозяев, с радостью от возвращения домой героя – особенно любима Жуковским.
   Переводить Гомера было всегда трудно. Не только потому, что эпические поэмы весьма велики по объему, но и из-за того, что образ мысли, манера изложения древнего поэта-сказителя отличаются от привычной нам литературы. Это неоднократно подчеркивал Жуковский: «Во всяком другом поэте, не первобытном, а уже поэте-художнике, встречаешь с естественным его вдохновением и работу искусства. В Гомере этого искусства нет. Переводя Гомера, и в особенности «Одиссею», не далеко уйдешь, если займешься фактурою каждого стиха отдельно, ибо у него, то есть у Гомера, нет отдельно-разительных стихов. И в выборе слов надлежит соблюдать особенного рода осторожность: часто самое поэтическое, живописное, заносчивое слово потому именно и не годится для Гомера». Жуковский заостряет внимание на том, что два наших мира – античный и современный, две литературы слишком непохожи. С одной стороны, простота и наивность, естественность «первобытного» мира, с другой – сложность, изощренность, искусственность мира современного.
   Эту мысль подхватил Гоголь и отметил, что перевод произведения Гомера может оказать неоценимую услугу человеку XIX века. Он писал: «В «Одиссее» услышит сильный упрек себе наш девятнадцатый век, и упрекам не будет конца… Многое из времен патриархальных, с которыми есть такое сродство в русской природе, разнесется невидимо по лицу русской земли».
   Другая сложность перевода Гомера на русский язык заключалась и в самом языке. Крупнейший знаток античного искусства немецкий исследователь XVIII века И. И. Винкельман писал: «…Греческий язык оказался в состоянии искуснее, нежели все другие, выражать благодаря звучности и последовательному подбору слов сам облик и сущность предмета. В двух стихах Гомера гнетущая мощь стрелы, пущенной Пандором в Менелая, ее стремительность, умаление силы при ударе, постепенность проникновения в тело и сопротивление плоти передаются звуками даже нагляднее, чем словами. Кажется, будто воочию видишь, как пускают стрелу, как она летит по воздуху и как пронзает щит Менелая.
   Описание выставленного Ахиллом отряда мирмидонян, у которых щит тесно смыкается со щитом, шлем со шлемом и воин с воином, – того же рода, и воспроизведение его в переводах никогда не удавалось в совершенстве».
   Жуковский восхищался «живым эллинским простодушием», но в то же время он сознательно усложняет, украшает гомеровский текст. «О тоске Одиссея по родине у Гомера сказано крайне скупо, почти строго: «Она нашла его сидящим на берегу, и глаза его не высыхали от слез, а сладостная жизнь утекала у тоскующего по возвращении: ведь нимфа никогда не нравилась ему.» В переводе это оказывается значительно расцвеченным (курсив мой. – Н. П.):
Он одиноко сидел на утесистом бреге, и очи
Были в слезах, утекала медлительно капля за каплей
Жизнь для него в непрестанной тоске по отчизне; и, хладный
Сердцем к богине…

   Добавление «одиноко», «медлительно капля за каплей», усиление оригинала от «тоскующий по возвращении» до «в непрестанной тоске по отчизне», от «не нравилась нимфа» до «хладный сердцем к богине» сразу сообщают тексту отношение, вызванное отображаемой ситуацией у самого переводчика, обнаруживая в нем поэта, о котором чаще всего говорят, что он смотрел на мир «сквозь призму сердца»[2].
   Наполняя текст лирическими образами, Жуковский вводит «высокую» лексику (брег, очи, хладный сердцем), усложняет перевод метафорами (говор волн), использует перифразы (сладкоцелительный сон он вкусил безмятежно), составные эпитеты (волнообъятый, длин-ноогромный, пустынносоленый, медленноходный, звонкопростран-ный) – все это придает произведению торжественную эпическую интонацию.
   Вместе с тем поэт пытался приблизить Гомера к современному русскому читателю. Он наполняет текст произведения реалиями русского патриархального уклада (князь, тризна), вводит в античный мир отечественные обычаи (садиться по чину), приметы русского быта (государь, царица, дворня, кравчий, спальники), использует лексику православного характера (пастырь, риза, святотатство, смирение).
   Трудность перевода древних произведений Гомера на современный язык осознавали и Жуковский, и Гнедич, но каждый из них решал поставленную задачу по-своему.

Вопросы и задания

   • Что вы знаете о судьбе Гомера? В каких лирических произведениях представлен образ древнегреческого поэта?
   • Какие переводы Гомера на русский язык вы знаете?
   • Какое произведение Гомера было переведено на русский язык Н. И. Гнедичем? В чем особенности этого перевода?
   • Какое творение Гомера перевел В. А. Жуковский? В чем особенность взгляда поэта на древний эпос?
   • Проанализируйте стилистику отрывков из переводов Гомера. Назовите произведения. Кому, как вы думаете, принадлежат переводы?
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), —
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.
…У нее задрожали колена и сердце.
Признаки все Одиссеевы ей он исчислил; заплакав
Взрыд, поднялась Пенелопа и кинулась быстро на шею
Мужу и, милую голову нежно целуя, сказала:
«О, не сердись на меня, Одиссей! Меж людьми ты всегда был
Самый разумный и добрый. На скорбь осудили нас боги;
Было богам неугодно, чтоб, сладкую молодость нашу
Вместе вкусив, мы спокойно дошли до порога веселой Старости.
Друг, не сердись на меня и не делай упреков
Мне, что не тотчас, при виде твоем, я к тебе приласкалась;
Милое сердце мое, Одиссей, повергала в великий
Трепет боязнь, чтоб меня не прельстил здесь какой иноземный
Муж увлекательным словом.

   • Какие сюжетные мотивы «Илиады» Гомера использует в элегии «Тень друга» К. Н. Батюшков? Сравните приведенные отрывки.
   К. Н. Батюшков
   Тень друга
Я берег покидал туманный Альбиона:
Казалось, он в волнах свинцовых утопал.
За кораблем вилася Гальциона,
И тихий глас ее пловцов увеселял.
Вечерний ветр, валов плесканье,
Однообразный шум, и трепет парусов,
И кормчего на палубе взыванье
Ко страже, дремлющей под говором валов, —
Все сладкую задумчивость питало.
Как очарованный, у мачты я стоял
И сквозь туман и ночи покрывало
Светила Севера любезного искал.
Вся мысль моя была в воспоминанье
Под небом сладостным отеческой земли,
Но ветров шум и моря колыханье
На вежды томные забвенье навели.
Мечты сменялися мечтами,
И вдруг… то был ли сон?… предстал товарищ мне,
Погибший в роковом огне
Завидной смертию, над плейсскими струями.
Но вид не страшен был; чело
Глубоких ран не сохраняло,
Как утро майское веселием цвело
И все небесное душе напоминало.
«Ты ль это, милый друг, товарищ лучших дней!
Ты ль это? – я вскричал, – о воин вечно милый!
Не я ли над твоей безвременной могилой,
При страшном зареве Беллониных огней,
Не я ли с верными друзьями
Мечом на дереве твой подвиг начертал
И тень в небесную отчизну провождал
С мольбой, рыданьем и слезами?
Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!
Или протекшее все было сон, мечтанье;
Все, все – и бледный труп, могила и обряд,
Свершенный дружбою в твое воспоминанье?
О! молви слово мне! пускай знакомый звук
Еще мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
Твою с любовию сжимает.»
И я летел к нему. Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
И сон покинул очи…

   Гомер
   Илиада
   Песнь XXIII
Там Ахиллесу явилась душа несчастливца Патрокла,
Призрак, величием с ним и очами прекрасными сходный;
Та ж и одежда, и голос тот самый, сердцу знакомый.
Стала душа над главой и такие слова говорила:
«Спишь, Ахиллес! неужели меня ты забвению предал?
Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мертвому ль
будешь?
О! погреби ты меня, да войду я в обитель Аида!
Души, тени умерших, меня от ворот его гонят
И к теням приобщиться к себе за реку не пускают;
Тщетно скитаюся я пред широковоротным Аидом.»
Быстро к нему простираясь, воскликнул Пелид благородный:
«Ты ли, друг мой любезнейший, мертвый меня посещаешь?
Ты ль полагаешь заветы мне крепкие? Я совершу их,
Радостно все совершу и исполню, как ты завещаешь.
Но приближься ко мне, хоть на миг обоймемся с любовью
И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!»
Рек, – и жадные руки любимца обнять распростер он;
Тщетно: душа Менетида, как облако дыма, сквозь землю
С воем ушла…

Сафо

   Мечтанье есть душа поэтов и стихов.
   И едкость сильная веков
   Не может прелестей сокрыть Анакреона,
   Любовь еще горит во Сафиных мечтах.
К. Батюшков
   Имя Сафо (Сапфо, Псапфа) обозначает ясная, светлая. Знаменитая поэтесса античности Сафо родилась около 650 года до н. э. в Эресе на острове Лесбос. Этот остров славился по всей Греции своей музыкальностью. Согласно греческим мифам, именно к острову Лесбос море вынесло голову трагически погибшего певца Орфея:
И наполнили Лесбос звуки рокочущих струн.
Звуки наполнили море и скалы прибрежья. И люди
Похоронили главу, полную звуков живых.
И на могилу певца возложили звенящую лиру,
Чтоб чаровала она со скалы с пучиной морской.
С этого дня песнопенья и сладкие звуки кифары
Стали в Лесбосе царить, славой покрывши его, —

   писал александрийский поэт Фанокл.
   Сафо происходила из аристократической семьи. Первоначально поэтесса жила в Милитене, а затем уехала в Сиракузы (Сицилия). Сафо обучала знатных девушек музыке, стихосложению, танцам, хорошим манерам, и слава ее школы разошлась по всей Греции. Одно из стихотворений античности рисует нам хор, созданный Сафо:
К храму блестящему Геры сиятельноокой сходитесь,
Лесбоса девы, стопой легкою в пляске скользя.
Там хоровод вы богине зачните прекрасной; пред вами
Сафо пойдет с золотой лирой в нежных руках.

   В школу Сафо стекалось множество учениц из Греции, Малой Азии. Известно, что соотечественники так чтили поэтессу, что в ее честь были отчеканены монеты.
   Лирика Сафо посвящалась ее ученицам. Известно, что Сафо создавала свадебные гимны (эпиталамии), которые предназначались ученицам, выходившим замуж и покидавшим кружок поэтессы. До нас дошло также несколько стихотворений, адресованных дочери Клеиде, в переводе Вяч. Иванова:
У меня ли девочка
Есть родная, золотая,
Что весенний златоцвет —
Милая Клеида!
Не отдам ее за все
Золото на свете.

   В своих стихотворениях Сафо использовала самые разнообразные метрические формы, но самая известная из них так и называется сапфическая строфа. Примером сапфической строфы может служить фрагмент стихотворения А. Н. Радищева:
Ночь была прохладна, светло в небе
Звезды блещут, тихо источник льется,
Ветры нежные веют, шумят листьями
Тополи белы.

   Сохраняя форму сапфической строфы, перевел одну из самых знаменитых песен греческой поэтессы В. А. Жуковский.
   Сафина ода
Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает,
Кто прелестью твоих речей обворожен,
Кого твой ищет взор, улыбка восхищает, —
С богами он сравнен!
Когда ты предо мной, – в душе моей волненье.
В крови палящий огнь! в очах померкнул свет!
В трепещущей груди и скорбь и наслажденье!
Ни слов, ни чувства нет!
Лежу у милых ног, горю огнем желанья!
Блаженством страстныя тоски утомлена!
В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья!
И жизни лишена!

   Это стихотворение, пожалуй, самое известное из всего наследия Сафо. Его переводили и Державин, и Майков, и Вересаев, причем каждый из них предлагал свое прочтение античного текста. Если В. А. Жуковскому важно было передать волнения любви, все переливы чувства влюбленной женщины, то в стихотворном переводе А. Н. Майкова разгорается драма ревности:
   Из Сафо
Он – юный полубог, и он – у ног твоих!..
Ты – с лирой у колен – поешь ему свой стих,
Он замер, слушая, – лишь жадными очами
Следит за легкими перстами
На струнах золотых.
А я?.. Я тут же! тут! Смотрю, слежу за вами —
Кровь к сердцу прилила – нет сил,
Дыханья нет! Я чувствую, теряю
Сознанье, голос. Мрак глаза мои затмил —
Темно!.. Я падаю. Я умираю.

   В. В. Вересаев, стремясь к точности перевода стихотворения Сафо, как и Жуковский, воссоздает все нюансы, все оттенки переживания влюбленного человека, а тема ревности отходит на второй план.
   Стихи Сафо были объединены в девять книг, но до нашего времени дошли лишь отдельные произведения и отрывки ее стихотворений. Тем не менее часто та или иная одинокая поэтическая строка, дошедшая до нас, разворачивалась в воображении русских поэтов в целое повествование. Например, в лирическом наследии Сафо есть такая строка:
И какая тебя
так увлекла
в сполу одетая,
Деревенщина?..
Не умеет она
платье обвить
около щиколки.

   Перевод В. Вересаева
   Эти стихотворные строки вдохновили русских поэтов на самостоятельные произведения, в которых речь также идет о сопернице, не искушенной в тонких женских уловках. Основываясь на одной поэтической строке Сафо, А. Н. Майков создает близкое романтической поэтике любовное стихотворение «Зачем венком из листьев лавра…»:
Она бессмысленных очей
Не озарит огнем страстей
И вдруг стыдливо не потупит;
Не может локонов убрать
Небрежно, но уловкой тайной,
Ни по плечам как бы случайно
Широко ризы разметать.

   Этому принципу следует и другой поэт, Н. Ф. Щербина, соединяя в одном стихотворении многие мотивы произведений Сафо, и среди них вновь оказывается тема соперничества в любви, тема неискушенной «деревенщины»:
А его нетерпеливо
Ждет соперница моя,
Но не с грацией стыдливой,
Не с уловкой прихотливой,
Как ждала когда-то я!
Не умеет так прекрасно
Грудь она полураскрыть
И под ритм живой и страстный
(Как привыкла я всечасно)
Речь восторга говорить.
В пляске бешено-игривой
Незнакома тайна ей
И небрежно и красиво
Бросить ветру для извива
Складки туники своей.

   Жизнь Сафо окутана многочисленными легендами. Существовало предание, что поэтесса покончила жизнь самоубийством из-за несчастной любви к красавцу Фаону. Согласно легенде, она бросилась с Левкадийской скалы в море.
   Сила чувств Сафо пленила отнюдь не самого нежного поэта начала XIX века, героя Отечественной войны 1812 года, славившегося резким, но выразительным стихом, – П. А. Катенина. Поэт передает легенду о гибели поэтессы в энергичном, полном неженской силы стихотворении.
   Сафо
   Из кантаты
Приморье бурного Левкада!
Приветствую тебя; давно
Надежд и дум моих отрада
Твое невидимое дно.
Еще в пределах Митилины
Твой пенный брег, твои пучины
Манили взор в предвещих снах,
И несся в слух, как вызов дальный,
Сей рев глухой и погребальный
В твоих дробящихся волнах.

Ты не разрушило надежды,
Не обмануло долгих дум;
Что слух внимал, что зрели вежды,
В тебе нашла я: мрак и шум.
Смогла ли бы река забвенья
Залить страстей моих кипенья
Струею тихой, как елей?
Ты, грозное, сберися с силой
И, став купелью иль могилой,
Их огнь пылающий залей.

О жизни клад, в пустыни мира —
Одна наперсница скорбей!
Со мной туда, со мною, лира!
Всплыви иль грудь свою разбей.
Нам вместе петь, как прежде пели, —
В лучах ли темных Асфодели,
При свете ль радостного дня;
А вы, о дочери Дориды,
Сих морь жилицы – нереиды!
Примите с благостью меня!

   Однако весьма популярная легенда о гибели поэтессы, пробуждавшая воображение многих русских поэтов, не более чем вымысел. На самом деле Сафо дожила до преклонного возраста.
   Иной момент из жизни Сафо нарисован в стихотворении А. Н. Майкова – это ее приезд, может быть, в Сиракузы:
В наш город слух прошел, что Сафо будет к нам.
Столпился к пристани народ нетерпеливо —
И вот – ее корабль уже среди залива.
Причалили. Ее на берег по коврам
Свели и встретили с архонтами, с жрецами,
Вели по улице, усыпанной цветами.
Я, пылкий юноша, ее воображал
С осанкой царственной, с поднятой головою,
И в лавровом венке, и с лирой золотою,
И взор властительный я встретить ожидал —
И что ж? она прошла, потупив очи, просто,
Такая слабая и маленького роста,
И пышной встречею и кликами она,
Как робкое дитя, казалось, смущена;
Казалось, риторам болезненно внимала
И взором тихого убежища искала;
Куда бы кинулась и, кажется, тотчас
Неудержимыми б слезами залилась.

   Поэт создает живой, милый образ слабой женщины, которая вовсе не похожа на царственную особу. Майков снимает хрестоматийный налет, всяческую условность с образа Сафо, делает его человечным и понятным. Интересно и то, что облик поэтессы воссоздается строками ее собственных стихотворений: «Ты казалась ребенком невзрачным и маленьким.»; «Девочкой маленькой ты мне предстала, неловкою.».
   

notes

Примечания

1

   ЕгуновА. Н. Гомер в русских переводах XVIII—XIX веков. М., 2001.

2

   Савельева О. М. Из античной поэзии // Зарубежная поэзия в переводах В. А. Жуковского. М., 1985.
Купить и читать книгу за 130 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать