Назад

Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Ходорковский. Не виновен!

   Наталья Точильникова, известная писательница и автор публикаций на политические темы, в течение многих лет собирала материалы о Михаиле Ходорковском и деле ЮКОСа. В результате ей удалось написать самую подробную на сегодняшний день историю Ходорковского – это не только биография Михаила Ходорковского и рассказ о двух процессах в Мещанском и Хамовническом судах, но и разбор других связанных с ЮКОСом обвинений, а также развенчание многочисленных мифов и заблуждений о ЮКОСе и Ходорковском.
   Книга основана на интервью, взятых автором у Марины Филипповны Ходорковской, Леонида Невзлина, Василия Шахновского, Алексея Кондаурова, Ирины Ясиной, Анатолия Ермолина, адвокатов Михаила Ходорковского Каринны Москаленко и Натальи Тереховой, одноклассников и однокурсников Ходорковского, материалах процессов, публикациях в СМИ с 1990 года, а также личной переписке автора с Михаилом Ходорковским, начавшейся в 2005 году, и замечаниях Ходорковского по тексту.


Наталья Точильникова Ходорковский. Не виновен!

   Истина существует…

Пролог

   – Вы знаете, что тиражи арестовывают? – сказал директор издательства, где выходили мои книги. – Уже несколько таких случаев. Теперь правоохранительные органы по одному подозрению могут арестовать склад издательства. И снять арест можно только по суду. За те несколько месяцев, когда склад будет закрыт, любое издательство разорится. А вы понимаете, что после этого вас вообще могут больше не печатать? Ни одно издательство не возьмет? Осторожнее надо быть!
   – Я края не знаю, – сказала я. – И совершенно не понимаю, что нельзя, а что можно.
   – У вас должна быть самоцензура! – провозгласил он.
   В «лихие» девяностые я поверила в то, что в России можно быть писателем. И говорить все, что думаешь, о ком угодно и как угодно.
   Самоцензура – это смерть профессии.
   Он тем временем уточнял:
   – Ну, конечно, нельзя писать о том, что отобранное у Ходорковского досталось Путину.
   – Это для меня не принципиально. Какая разница, кому досталось, не в этом суть.
   – Нельзя критиковать следственные органы и суд. Сами знаете: «Наш суд – самый справедливый суд в мире».
   – Но как же, если я собираюсь говорить о несправедливости приговора?
   – А это уже никому не интересно. И Ходорковский уже не интересен. Ну, кому интересно читать о какой-то отдельной жертве сталинских репрессий? И у либеральной общественности новые игрушки: Френкель, «Русснефть», ТНК БП, «Арбат-престиж», «Домодедово», «Эльдорадо». Им миллиард долларов налогов написали, представляете? Миллиард![1]
   Я сижу и улыбаюсь скорее печально, чем презрительно. Неужели он не понимает, что очередь может дойти и до него?
   – Вы-то к какому бизнесу себя относите? – спрашиваю я. – К среднему? К мелкому?
   – Да к мелкому! Медведев пообещал защищать мелкий бизнес.
   И где-то между строк или мне послышалось, но как-то следовало из контекста, что мелкий бизнес он будет защищать только в случае неучастия его в политике. Равноудаление издательств, газет, журналов, свечных заводиков, богемных кафе и торговых палаток!
   Был апрель 2008-го. 15-е. Передо мной директор говорил с одним сотрудником издательства, и я ясно слышала из коридора слова «Единая Россия». Именно в этот день, несколькими минутами ранее, Путина избрали ее председателем.
   Демократия окончательно стала имитационной. И, может быть, именно потому, что не написали о каждой жертве сталинских репрессий, потому что забыли и не прощены.
   И я поняла, что буду писать эту книгу, которую у меня заранее отказываются печатать. Потому что, если из-за нее могут арестовать склад издательства – писать ее необходимо.
   Это долг чести.
   Тем более что самоцензуры у меня никогда не было, нет, и не будет никогда!

Предисловие

   Весна или начало лета 2005 года. Я включила НТВ. Идет программа «Чистосердечное признание»[2]. Речь о компании ЮКОС. Пожалуй, я слышу о ней впервые или почти впервые, мои интересы лежат в совсем другой области.
   Но программа странная.
   Говорят о студенте Химико-технологического института Михаиле Ходорковском. Показывают выписку из его диплома: отлично, отлично, отлично. По всем предметам. Но говорят об этом таким тоном, словно иметь красный диплом – преступление.
   Мне обидно. В конце концов, у меня такой же. Только МИФИ.
   И я проникаюсь сочувствием к симпатичному студенту с дипломом того же цвета.
   Студент занялся бизнесом, открыл кафе, торговал компьютерами, организовал банк «МЕНАТЕП», потом на залоговом аукционе купил компанию ЮКОС.
   Я тоже пыталась заниматься бизнесом, тогда же, в начале девяностых. Оказалось, не мое. Но хоть один отличник чего-то добился в жизни!
   И тут я начинаю удивляться. Оказывается, Ходорковский купил НИУИФ[3] за 25 тысяч долларов, и диктор говорит, что это нереально дешево.
   Я вспоминаю мой 95-й год.
   Дело происходит чуть не в трамвае. Я случайно встречаю моего бывшего преподавателя математики.
   – Я слышал, ты бизнесом занимаешься? – спрашивает он.
   – Пытаюсь.
   – Я тоже. Слушай, тут завод продается. У тебя нет покупателя?
   Я не удивилась. Тогда торговали всем: китайскими шмотками, французскими духами польского происхождения, акциями финансовых пирамид. И, конечно, приватизированными предприятиями.
   – А почем? – спрашиваю.
   – Миллион рублей.
   Тогда миллион рублей равнялся приблизительно 340 долларам.
   Миллион у меня был.
   – Только у него 100 миллионов долга, – честно предупреждает мой бывший математик.
   – Я спрошу. Есть один человек.
   Я пошла к моему знакомому коммерсанту. У него было гораздо больше ресурсов, он торговал акциями приватизированных предприятий.
   – Хочешь завод? Миллион рублей – бросовая цена. Давай!
   – А что он делает? – спросил он.
   – Да в руинах лежит, ничего не делает. Сто миллионов долга.
   – Ну и зачем он нам нужен? – спросил мой знакомый коммерсант. – Вот мы акциями торгуем, и давай дальше акциями торговать.
   И я подумала – почему господин Ходорковский так дорого заплатил за НИУИФ? Целых 25 тысяч долларов! И почему диктор или журналист – автор программы, говорит, что это мало? Это очень много. Он, видимо, совершенно не знает обстановки 95-го года.
   Смотрю дальше.
   И удивляюсь еще сильнее.
   У Ходорковского некоторые его предприятия были зарегистрированы в зонах с льготным налогообложением, и он там не вел деятельности, что жутко незаконно и в обход Налогового законодательства.
   Я вспоминаю свои девяностые: в этих самых ЗАТО кто только не был зарегистрирован – никто там деятельности не вел[4], и сейчас до сих пор кое-кто зарегистрирован в ЗАТО и деятельности там не ведет.
   А эта схема минимизации налогов, по моим воспоминаниям, была прописана в любимом мною тогда журнале «Деньги». Как законная.
   Если информация содержит внутренние противоречия или противоречит тому, что известно мне доподлинно (например, из личных воспоминаний), то она является ложной.
   Вопрос, зачем?
   Мало, что ли, коммерсантов у нас сумели скупить по дешевке приватизированные предприятия? Мало ли мухлюют с налогами? Зачем одного из них выставлять каким-то особенным преступником, причем явно перевирая факты.
   Что-то здесь не так.
   Я тогда писала роман под названием «Кратос», он вышел потом в издательстве «Крылов», и сочла, что Михаил Ходорковский может стать подходящим прототипом для одного из героев – Леонида Аркадьевича Хазаровского.
   И я стала читать о ЮКОСе и Ходорковском все, что могла найти. Что-то казалось мне таким же лживым, как программа «Чистосердечное признание», что-то напротив – слишком апологетическим.
   Мне нужен был объективный источник.
   И тогда я зашла на сайт Генпрокуратуры и скачала приговор.[5]
   Он оказался самым сильным оправдательным документом из всех мною прочитанных. Причем, чем дальше я читала, тем более убеждалась в невиновности приговоренного. Абсурдные обвинения, навешанные обвинения и описания распространенных практик ведения бизнеса – больше ничего!
   Видимо, народ русский по-прежнему «ленив и нелюбопытен». Мало желающих лезть в Интернет и читать длинные рассуждения юристов, чтобы составить собственное мнение, не увиденное по телевизору или вычитанное из газет. Иначе выкладывать подобные документы в открытый доступ было бы слишком опасно для существующего режима.
   Замечу для непосвященных, что в приговоре нет ни слова ни об убийстве мэра Петухова[6], ни о планах захвата власти, ни о предательстве национальных интересов России, о чем так много кричали по путинвидению. Исключительно экономические статьи. Причем написанное на одной странице упорно противоречит написанному на следующей. Одно из самых тяжких обвинений: ограбление Ходорковским предприятий, принадлежащих Ходорковскому, и возврат ему государством переплаты налогов, заплаченных векселями ЮКОСа. А на принцип презумпции невиновности наплевано, видимо, с высоты одной из кремлевских башен.
   Я была настолько впечатлена творчеством Мосгорсуда, что написала потенциальному прототипу Леонида Аркадьевича Хазаровского сочувственное письмо с подробным разбором его дела.
   И он мне ответил.
   Узкий конверт с изображением Читинского Драматического театра. Судя по штемпелю, письмо шло двенадцать дней. Отрываю край. Вынимаю полностью исписанный двойной листок из тетради в клеточку. На полях вертикально моя фамилия и адрес. Видимо, чтобы тюремный цензор не перепутал письма.
   Читаю:

   «Уважаемая Наталья!
   Огромное спасибо за письмо, за рассказ о себе и за попытку разобраться в сути приговора.
   Я в суде до самого конца хотел защищаться и защищался от сути обвинений, не ссылаясь на их политическую мотивированность и свое неучастие в событиях, т. к. считал важным публично отстоять не только свою репутацию, но и репутацию людей, реально и честно осуществляющих бизнес-процессы.
   Об институте (НИУИФ), да и об «Апатите» даже говорить смешно – суд подтвердил, что продавцу (гос-ву) все заплачено, а инвестиции направлялись частному предприятию («Апатит», НИУИФ) соответственно.
   Более того, в суде директора подтвердили и что предприятия работают и работают успешно (а ведь прошло 10 лет) и программы выполнены, по мере готовности проектов (реальных, а не придуманных впопыхах). Недаром по этим эпизодам нет пострадавшей стороны! Нет иска!
   Что касается хищения у собственного предприятия «Апатит» (по версии следствия), то они так и не смогли не только доказать факт самого хищения т. к. предприятие было прибыльным, но и не смогли найти мотива!
   Зачем мне похищать то, что мне и так принадлежит (ведь по их схеме я становился владельцем 50% похищенной выручки, а доля акций, которая по их версии принадлежала мне на «Апатите» ~ 70%) В общем, бред.
   Про налоги еще хуже, обвинение не смогло предъявить ни единого! неоплаченного векселя! Векселя-то были векселями ЮКОСа, а не какой-то подставной компании. И осудили меня (по версии кассации) за предоставление ложных сведений о наличии льгот, при этом суд сам установил, что льготы были предоставлены. Смешно и горько, и вдвойне горько, что в России пока люди, даже грамотные, в этот бред верят, сочувствуют мне, что адвокаты не справились, говорят, что «все нарушали, а осудили одного»…
   Меня это категорически не устраивает!
   Если бы я нарушал закон, то не стал бы прятаться за политику, а очень быстро договорился «по-хорошему».
   А так – не согласен. Я никому никогда не обещал, что не буду участвовать в общественной жизни, в политике. Это моя страна и мое право, так же как и право каждого гражданина. А что происходит с качеством решений власти в отсутствие реальных, влиятельных оппонентов – легко увидеть в последние 2—3 года, когда на фоне экстремальных цен на нефть – экономика топчется на месте.
   Да, стабильность есть, но движения нет. Мы отстаем все больше, и страшно подумать, чем все это может кончиться в ближайшие годы. Сводки Госкомстата специалистов пугают.
   А в «зоне» действительно обычные люди, разные, но абсолютно обычные, наши, россияне.
   Жизнь идет. Желаю Вам успехов.
   И не бойтесь, все совсем не так плохо в нашей России.
   С уважением <подпись>».

   Он еще меня утешает!
   Там архитрудно писать. Сто человек в отряде, право тратить на продукты 1800 рублей в месяц, голод, недосып, бессмысленная и монотонная работа.
   Не так плохо…
   Иногда мне кажется, а не стоит ли жить в этом мире, том, который описывает наше телевидение, рапортуя, как все хорошо. Какое мне, в конце концов, дело до того, что кого-то осудили по сфабрикованным обвинениям, запретили какую-то там общественную организацию, избили демонстрантов, превратив Марш Несогласных в «фарш из несогласных» или разгромили независимый телеканал? И не умру я, в конце концов, от того, что больше не имею права в очередной раз проголосовать за Лужкова, не голосуя за список «Единой России», составленный из неизвестно кого.
   Но я боюсь лжи. Слишком опасно, когда тебе лгут. Лгут – значит, ограбят, прокинут или подставят. Если не убьют.
   Лгать любили фашисты. Газовая камера – душ. Газенваген – машина для перевозки людей, замаскированная гильотина – прибор для измерения роста.
   31 января 2006 года. Пресс-конференция Путина. Больше получаса я не выдерживаю, выключаю. Потому что он говорит одно, а делает другое. Говорит, что в стране не идет национализация, и национализирует путем продажи «Газпрому» или «Роснефти» сначала телевидение, теперь нефтедобывающие компании. Говорит, что не будет пересмотра итогов приватизации, когда, по крайней мере, два человека уже сидят по приватизационному делу: один в Краснокаменске[7], другой – в поселке Харп[8]. Говорит о поддержке неправительственных общественных организаций и лишает их источников финансирования.
   Ложь.
   Ложь.
   Ложь.
   Он слишком много врет!
   Мне страшно.

Часть 1
Молодые годы

Как все начиналось

   Этот человек оброс множеством мифов: он сидит за налоговые преступления, он заявлял, что собирается стать премьером, он убийца и вор, он политзаключенный, репрессированный за финансирование оппозиционных партий, он зиц-председатель, который ничем не владел и не управлял. Одни мифы имеют очень слабое отношение к действительности, другие не имеют вообще. Но дело ЮКОСа покрыто таким слоем клеветы, лжи, выдумок и заблуждений, что мне понадобились годы и очень глубокое погружение в проблему, чтобы отделить мифы от реальности.
   Итак…
   26 июня 1963 года в семье заместителя главного конструктора завода «Калибр» Бориса Моисеевича Ходорковского и его жены инженера-технолога Марины Филипповны, работавшей на том же заводе, родился мальчик, которого назвали Мишей.
   Марина Филипповна в девичестве Петрова, из русских дворян. Ее дед – Михаил Александрович – инженер с двумя высшими образованиями, получил в приданое за своей женой Верой имение под Харьковом и пивоваренный завод «Новая Бавария».
   Завод был в упадке, но дед быстро сделал его процветающим предприятием. И отложил миллион рублей на образование детей за границей.
   Революция отняла все – и имение, и завод. Но Петровы не эмигрировали, как спустя восемьдесят с лишним лет откажется эмигрировать их правнук.
   Отец Бориса Моисеевича погиб в 1941 году, и они с малолетней сестрой остались с матерью, которая работала на авиационном заводе и неделями не бывала дома.
   Дети в полной мере познали голод и холод. Может быть, поэтому Борис Моисеевич согласился возглавить лицей-интернат для детей-сирот, который создал его сын…
   В Интернете много информации, но она противоречива и сомнительна. Чтобы писать, нужно все увидеть собственными глазами и пропустить через себя.
   В мае 2008 года я написала родителям Ходорковского и попросила об интервью. Вскоре мне позвонила Марина Филипповна и пригласила на празднование Последнего звонка в лицей-интернат «Подмосковный» в поселке Коралово. Странное, слишком красивое название: то ли от кораллов, то ли от караулов, которые когда-то стояли в этих местах.
   «Одевайтесь потеплее, – сказала она. – У нас холодно, и весь день льет дождь. И на ноги что-нибудь. Лучше всего резиновые сапоги».
   Лицей расположен на территории бывшего имения князей Васильчиковых. Когда Михаил Ходорковский купил эту землю, павильоны восемнадцатого века стояли в развалинах, на крышах росли деревья, и нельзя было пройти без сапог. Теперь все отреставрировано: прячутся в зелени желто-белые особняки, и выложены плиткой дорожки.
   Здесь хорошо. Спокойно и уютно.
   – Первоначальный облик усадьбы восстановить было невозможно, – объяснила мне потом Марина Филипповна. – Только внешний вид, остальное додумал наш архитектор. А теперь перестраивать нельзя, потому что имение объявлено памятником архитектуры, и когда лицей расширялся, нам пришлось построить новые корпуса немного в стороне отсюда.
   Пасмурно, дождь, я открываю зонтик. Спускаюсь к одноэтажному дому, где находится кабинет Бориса Моисеевича Ходорковского.
   В маленькой комнате – компьютер, на стене портрет Михаила Ходорковского, в руках у Михаила Борисовича металлический земной шар, из которого бьет фонтан нефти.
   За компьютером Зоя Алексеевна Болдырева, помощница Бориса Моисеевича.
   На другой стене – календарь с изображением Михаила Ходорковского. Культ личности? Но он не облечен властью.
   Он сидит в тюрьме.
   – Какой у вас замечательный календарь, – говорю я.
   – Да, календарь замечательный. Ой! Надо же числа переставить.
   – У вас пятое мая, – замечаю я.
   На самом деле 24-е.
   – Для меня теперь всегда 25 октября, – говорит Зоя Алексеевна, сдвигая пластиковую ленту на правильное число.
   – А что это за дата?
   – День, когда его арестовали. Мы услышали по телевизору и боялись им говорить.
   – Его родителям?
   – Да. Приходим, а они уже знают!
   Вот и она.
   Марина Филипповна заходит в комнату. Я встаю, называю себя.
   Она очень похожа на сына (нет, конечно, он на нее): те же тонкие черты лица и обаятельная улыбка.
   – Ну, пойдемте, поговорим, – предлагает она.
   И мы проходим в соседнюю комнату.
   Садимся, и я достаю диктофон.
   – Это не смутит?
   – Нисколько.
   Марина Филипповна не любит вспоминать о дворянстве: «Ну, зачем вам это! Дворянство, не дворянство – какая разница? Я же ничего этого не видела, ничего не знаю. Да и мама моя уже плохо помнила. Когда началась революция, ей было двенадцать-тринадцать лет. Мама никогда не носила серьги. Ну, иногда клипсы надевала. Я как-то ее спросила: «Почему у тебя проколоты уши, а ты серьги не носишь?» Она говорит: «А я помню, как вырывали серьги из ушей, вместе с ушами во время революции»».
   Еще в роду был архитектор – реставратор православных храмов – дед по отцовской линии.
   – Михаил Борисович – верующий человек? – спрашиваю я.
   – Мишка-то? Я не знаю. Как вам сказать? Это дело такое, очень интимное, – говорит Марина Филипповна. – Мы с ним никогда об этом не говорили, хотя он очень хорошо знает православную литературу и культуру, разбирается в вопросах религии. Если говорит со священником, то почти на равных. Прочитал всего Меня. Сказал мне: «Почитай Меня! Потом обсудим». Я начала читать, но многое не поняла. Миша помогал церкви – помогал восстанавливать, помогал изданию православной литературы. Патриарх Алексий наградил его орденом. И грамота есть за восстановление церквей. А когда Патриарх дал орден прокурору Устинову в год ареста Миши, я сказала невестке: «Я бы этот орден Алексию обратно отослала!».
   Михаил Борисович – кавалер ордена святого благоверного князя Даниила Московского II степени.[9]
   Я вспомнила, что уже в заключении, в Краснокаменске, Ходорковского навестил священник, отец Сергий Таратухин. После разговора с ним Сергий, бывший диссидентом еще в советское время, отказался освящать здание тюремной администрации, потому что в колонии содержится политзаключенный. То есть не божье дело творится! Вскоре его лишили сана и, следовательно, средств к существованию. И на сайте «Пресс-центра» организовали сбор пожертвований для его семьи. По-моему, до сих пор собирают.
   – Его адвокат была по делам в Греции. Она сама верующая, и вот что мне рассказала: «Сижу я в отеле, а в это время в дверь заглядывают две монашки». А у нее на столе стояла Мишина карточка. Они говорят: «Вы его знаете?» Она: «Да». Они: «Это, наверное, неспроста, что мы ошиблись комнатой, сейчас мы ему что-то передадим». И побежали, принесли четки.
   – Мы приходили с работы в шесть часов, – продолжает Марина Филипповна. – Миша был в яслях, потом в детском саду. Около завода «Калибр» был детский сад. Вечером я его забирала, и шли по магазинам. Тогда были очереди, и я ставила его в очередь. Пока я пробивала и все такое, он стоял.
   В первом классе еще мама моя иногда присматривала за ним, или он был на продленке, а со второго класса, вернее с половины первого, уже оставался дома один, мы вешали ему ключ на веревочке, и он приходил сам. В первом классе боялся, что проспит. У нас три будильника было. Первый будильник – вставать, второй – завтракать, третий – выходить. Потом папа сделал ему маску, повесил на дверь, и в нужное время у маски загорались глаза.
   После прибытия в Краснокаменск первым, что попросит Михаил Ходорковский у родственников, будут наручные часы с несколькими будильниками. Слишком привык планировать жизнь с точностью до минуты. А в колонии часы разрешены, в отличие от СИЗО. «Это правда, и мне их передали, – напишет мне Михаил Борисович. – Привычные электронные часы. Они до последнего времени лежали в тюрьме, на складе».
   Он и до заключения носил такие: пластиковые часы за 100 долларов. Я долго не могла поверить в подобный ширпотреб на руке олигарха, пока не увидела в записи одного интервью. Черные. Пластиковые.
   – Я боялась оставлять ему газ, – говорит его мама, – поэтому все было в термосах. Если не мог открыть термос, ходил по этажам, просил соседей. Со второго класса предложил: «Мам, ты не мой посуду, мне скучно, я буду мыть сам». И мыл очень хорошо. Когда попал в тюрьму, сказал: «Мама, но я же все умею: и постирать, и вымыть пол. Быт меня не напрягает». Поэтому, когда Римма Ахмирова написала (забыла, как ее книжка)[10], что он там не мыл пол, мы только смеялись. Если бы было нужно, мыл бы его лучше всех.
   А любимой сказкой маленького Миши была история стойкого оловянного солдатика.
   – Он мне первое время писал: «Как ты, мама?» Я подписывалась: «Стойкий оловянный солдатик», – рассказывает Марина Филипповна.
   Он был всегда целеустремленный. Если за что-то брался – делал. У него была цель научиться плавать. И мы водили Мишу на плавание. Он достиг определенного успеха, потом сказал: «Я не собираюсь быть спортсменом».
   И у нас был такой случай. Мы отдыхали на море. Лежали на пляже, Мише было уже десять лет. И ходил по пляжу один накачанный молодой человек: «Кто со мной наперегонки до буев? Кто со мной наперегонки до буев?» И никто не соглашался. Миша говорит: «Дяденька, давайте мы с вами». Тот посмеялся, но поплыл. Вначале, конечно, опережал, потому что Миша умел экономить силы. И вот мальчик плывет и плывет. Дяденька стал отставать. И кричит: «Мальчик, вернись! Мальчик, вернись!» Возвращаются – весь пляж хохочет: «Что же ты всех вызывал, а ребенок тебя обогнал!» Мы говорим: «Ладно, мы его реабилитируем. Мой ребенок уже имеет разряд и может проплывать большие расстояния».
   Еще он занимался карате и вольной борьбой. А по плаванию ему прочили спортивную карьеру. Но он не жалел, что ушел. Потом, в восьмом классе учился в математической школе, а в девятом-десятом ходил в химическую при Менделеевском институте. С пятого класса собирался туда поступать. Он химик в душе, ему это очень нравилось, и, видимо, и было его предназначением.
   Мы думали, будет научным работником. И он сам тоже. Способный ученик, в институте получал именную стипендию. Участвовал в олимпиадах по химии и занимал призовые первые, вторые места. И его заметили, я помню, как один академик пригласил его на симпозиум по химии, в Университет. Это было в десятом классе, и он сказал: «Конечно, ты там ничего не поймешь, но увидишь тенденции развития химии». Ему там дарили книги. Переводные, которые было не достать. Когда он пошел в институт, профессора просили у него эти книги.
   Да, он ставил опыты. Ой! Боже мой! Вот это был страх, чтобы он там чего-то не наделал. Но папа с ним поговорил: «Ты сначала напиши формулу, что у тебя получится, если ты это соединишь с этим, а потом делай». Он химию знал уже намного лучше нас, сам видел, что будет.
   Потом был план кота отправить в космос. Но мы ему сказали: «Хорошо, Миша, ты его отправишь, а как ты его обратно вернешь?» «Да, да, да», – задумался. Один мальчик, у которого папа работал на заводе, брался построить то, на чем кота отправлять. А Миша теорию разрабатывал. И у них был приятель, который жил за городом и нашел патроны или еще чего-то такое. Они оттуда выковыривали порох. Папа пошел с ними на пустырь и показал, что бывает, когда порох взрывается.
   Моя сотрудница жила двумя этажами выше нас. А рядом с нашим домом была подстанция. И там что-то случилось, и ночью был такой взрыв, как молния ударила. И муж ее говорит: «Надька, просыпайся». А она: «Володя, посмотри, это не у Ходорковских?» Он перегнулся через балкон: «Нет». – «Ну, тогда ложись спать».
   В восьмом классе он мне сказал: «Больше в пионерлагерь я не поеду. Мне надоела эта игра в зарницы и вытаскивание с чердаков прячущихся вожатых. Я больше не могу!» А у нас перед этим сын сотрудника на каникулах утонул в Останкинском пруду. Думаю, вот так мальчишку оставлять одного! Решила устроить на завод. У них в школе столярное дело, а у нас на заводе – столярный цех. Будет работать по четыре часа, как положено в его возрасте. До обеда поработает, мы вместе пообедаем, в библиотеке посидит до конца (он читать очень любил) и пойдем домой.
   Пришла к главному инженеру, а его сын тоже учился вместе с Мишей два класса: в первом и во втором. И главный говорит: «С удовольствием. И своего бы оболтуса с удовольствием устроил. Но нельзя. Паспорта нет – все, не имеем права». Вдруг Миша мне звонит: «Мам, я устроился работать». – «Куда?» – «В булочную, резать хлеб». Знаете, на половинки? Рядом там, на улице.
   И стал работать. А я позвонила директору булочной. Очень приятная дама, окончившая Плехановку. И мы с ней втайне, по телефону, вели переговоры. Один раз она звонит, хохочет. Миша у нас очень старичков любил, старушек. И все старушки ходили к Мише: «Что свежее, что не свежее?» Булочная должна была послать человека на курсы повышения квалификации. А в булочной в основном пожилые женщины работают, и никто не хотел. И послали Мишу. Он очень серьезно отнесся к делу. И на протяжении многих лет я знала, в каком торте что должно лежать, в какой булке, чем отличается торт одного названия от торта другого. Целые конспекты хранил. И бабушки у него спрашивали: «Какой торт взять? Какой жирный? Какой не жирный?»
   И в один прекрасный день… А рядом с булочной был овощной магазин, и туда привезли ананасы. Вещь экзотическая по тем временам. Приходит к нему какая-то старушка и говорит: «Миша, ты знаешь, что-то с меня очень много взяли за этот ананас». Ну, Миша взвесил. Голова-то варит: «Вы должны были три рубля». А с нее четыре взяли. И повалил валом народ к нему перевешивать. И вот говорит мне директор булочной: «Звонит мне заведующая овощным: “Какой идиот у тебя этим занимается! У меня жалобная книга распухла!” А я: “Это не идиот, а очень умный мальчик”».
   На ВДНХ раньше бублики продавали. А летом, когда было много народа, все булочные района должны были направить по одному человеку торговать этими бубликами. На такой тележке, знаете? Там в середине бублики лежат. И отправили Мишу. Он нам сказал: «Чтоб вы туда не приходили!» Ну, мы, конечно, тут же оделись и за кустами там сидели.
   И вижу такую картину… Бублик стоил три копейки. Люди дают пять. Надо две копейки сдачи. Сдачи нет. Миша стоит, говорит: «Дяденька, вы подождите, сейчас кто-нибудь сдаст…» Ну, нацмены обычно: «Оставь сэбэ!» А наши: «Ах ты, жулик! Не успел вылупиться, уже недодаешь!» Мишка стоит весь красный, пятна.
   Ну, папа с мамой побежали, наменяли денег. И Мише: «Мы здесь просто гуляем». Дали ему этих копеек. Приходит Миша домой такой расстроенный и говорит: «В первый раз я проторговался на семьдесят восемь копеек, а второй раз уже было нормально. Но, знаешь, что меня, мам, поразило? Подходит женщина, пожилая, бабушка, с двумя внуками и говорит: “Сынок, ну дай мне вот те, те тепленькие”. Я наклоняюсь, а она схватила сверху и бежит».
   Это было такое, знаете, разочарование в людях. Первое.
   Я позвонила заведующей булочной: «Знаете, эта работа все-таки не для мальчишки». Она говорит: «Да я уж и сама поняла. Больше его не пошлю». У нас даже фотографии были. Фотографий-то у нас почти не осталось в связи со всеми нашими делами. Когда невестка ждала обыска, ей сказали, что людей, которые с ними на фотографиях, тоже могут доставать. И она куда-то все подевала. Была фотография, где он стоит в белом халате, с этой тележкой. Мы из-за кустов снимали. Может, у кого-то есть. По знакомым она раздавала.
   Да, пускай обыск, не в этом дело. Пускай роются. Страшно, что подложат что-то. Нам все время адвокаты говорили: «Смотрите, с рук не спускайте глаз: подложат или оружие или наркотики». Я там две недели жила, как на вулкане. Две недели боялись из дома выйти. Я, Иннина[11] мама, адвокат. Но, слава богу, никто не пришел.
   Почему? Не знаю, может быть, это слухи, но нам сказали так: «А у него ценного ничего нет. Зачем им приходить?» Чего искать? А приходить описывать имущество? У него мебель сосновая, встроенная, полки с книгами. Все прибито к стенам. У него действительно нет ничего ценного. Только дети.
   Я еще говорила невестке: «Сервиз-то у тебя один приличный есть?» А она: «Да пропади он пропадом!»
   Мишка аскет. Ему ничего и не надо. И она тоже такая же. Никаких бриллиантов, никаких шуб. Помню, в МЕНАТЕПе еще был какой-то юбилей. И мы с мамой с ее сидим.
   Там девушки входят. Мама ее смотрит и говорит: «Наша-то, наша, беднее всех одета!» Ну, она на машине. И вечно в куртке, в джинсах…
   Мы выходим на улицу.
   – Здесь было все совершенно разрушено, – говорит Марина Филипповна. – Разрушенные здания, неработающее электричество, вода коричневого цвета (здесь же железистые слои). И на территории жили 24 семьи в домике для персонала Дома отдыха. Молодежь уехала, в основном пенсионеры. Без газа, без света по три раза в неделю. До ближайшей деревни 4,5 километра. Ни медицины, ни телефона, ни магазина, – ничего.
   Ну, Мишка, то есть ЮКОС построил им дом в поселке. И дом очень хороший с хорошими квартирами. И дали им по десять соток земли. Перевезли их – и все были довольны.
   Миша уговорил отца заняться созданием интерната для обездоленных детей. Отец согласился.
   И вот мы переехали. В конце 1993 года. Я думала, тут десятилетия надо, чтобы все поднять. Боря сейчас постарел, а так был энергичный человек. Сказал: «Поедем на недельку или на три дня, я там все налажу, а потом буду ездить из Москвы».
   Мы туристы старые. Я взяла консервы, то-се на несколько дней. Мы приехали. Какой-то дом полуразрушенный. Помню, лето, жарко. Вот так, с тех пор тут и живу. А в 1994 году детей приняли. Пока делали ремонт, уже дети жили. Но бывало готовили кашу на кирпичах, потому что не было электричества. А потом построили дизельную станцию. Так что теперь, если выключают свет, за 50 секунд автоматика включает. Мы совершенно независимы. Своя водонапорная башня, артезианский колодец. Правда, газ теперь получаем. В этом году котельные перевели на газ.
   На территории лицея двухэтажные кирпичные домики для учащихся. Эркеры, красные крыши с треугольными чердачными окнами. Напоминает парижский пригород. Только деревья еще не выросли. Новые корпуса сданы в 2003 году.
   – На четырех человек прихожая, два санузла с душем и туалетом и большая комната, где живут дети, – говорит Марина Филипповна. – Иногда они дружат и могут пять человек в одну комнату поселиться, а в другую – три. Миша приобрел эту землю, чтобы сделать городок на тысячу человек. Вначале было 17 детей-сирот. Сейчас сто семьдесят человек. И с нас требуют отчет такой, что уже не знаем, что делать, кипы бумаг. Налоговая инспекция. Экономим по-всякому, но…
   – Какие могут быть налоги с благотворительного проекта? – удивляюсь я.
   – Да вот так. Напишите, сколько вы потратили на это, сколько на это, сколько на обувь, сколько на одежду. Какое ваше собачье дело? Когда Мишу арестовали, дети ходили, плакали. Не знали, куда их, если что. По санитарным нормам мы имеем право продукты только три дня держать. Через три дня, если закрывают счет, – кормить детей нечем. Приезжали к нам как-то жены дипломатов и говорят: «Если завтра прекратится финансирование, что вы с ними будете делать?» Я говорю: «Вы знаете, у нас тут Путин недалеко на даче живет, я туда их отведу». Они говорят: «А он их не возьмет». Я: «Ну, вот вы и ответили на вопрос. На все вопросы. Сами». Ведь надо лечить детей, иногда операции делать. Была девочка, которая из Беслана приехала с осколком в голове…
   Подходим к жилым корпусам лицея. Они в том же стиле, главный – полностью застеклен, там актовый и спортивный залы. Внутри по обе стороны от лестницы – средневековые рыцарские доспехи. Через пролет – стойка цветов российского флага с гербом и надписью: «Долг, честь, отечество».
   На втором этаже – фойе. На стеклянной витрине – модель буровой, над ней фотографии нефтяных вышек, внутри – бутыль с нефтью, дипломы, каска рабочего, какие-то таблицы и карты. Рядом вывешены материалы пресс-центра адвокатов Ходорковского.
   На стенах – фотографии Михаила Борисовича: в окружении рабочих, с Джорджем Бушем, с Путиным, просто портреты. На одном надпись: «Я верю в то, что моя страна, Россия, будет страной справедливости и закона».
   Мне бы тоже хотелось в это верить.
   В актовом зале собрались учащиеся. На сцене – выпускники.
   Читают список допущенных к экзаменам.
   – Есть дети из Беслана, – поясняет Марина Филипповна. – Что здесь было в первое время, когда их привезли! Плакали, не могли спать. Многие ранены. Осколки. Их прооперировали. Сейчас многие закончили уже. В институте учатся.
   Перед выпускниками выступает Борис Моисеевич Ходорковский. Все как обычно в таких случаях, желает успехов.
   Потом вальс. Марина Филипповна говорит, что в лицее есть хореограф, преподаватель театрального мастерства, музыки и пения.
   В этих детях, особенно в старшеклассниках есть какое-то внутренне достоинство.
   Прямые спины и расправленные плечи. То ли от занятий танцами, то ли оттого, что человек, чьи фотографии висят в фойе, в тюрьме не прогнулся и не сломался.
   Есть и еще одна причина. Лицей – демократическая республика с президентом и думой.
   Президентом обычно избирают десятиклассника.
   – Одиннадцатиклассники уже думают об экзаменах, им некогда, – поясняет Марина Филипповна. – У нас настоящие выборы, с конкуренцией, с реальной борьбой и без подтасовок. В этом году была трагедия. Два кандидата. Один мальчик очень хотел победить, и у него были сторонники, а избрали другого.
   На сцену выходит девушка-выпускница и зачитывает письмо Михаилу Ходорковскому. В нем благодарность, признательность, восхищение.
   Спускается в зал и передает письмо Марине Филипповне, чтобы та отправила его в тюрьму.
   Праздник закончился, ребята вышли на улицу и отпустили в небо разноцветные шарики.
   А мы идем по коридорам лицея, украшенным натюрмортами. В кабинете директора гостей ждет небольшой фуршет.
   На столе «Советское шампанское», пирог, конфеты. Все очень скромно, без претензий и пресловутого олигархического размаха.
   Гостей человек десять, бывшие юкосовцы.
   – Мне очень ваш девиз нравится, – говорю я. – Долг, честь, отечество.
   – А в прессе писали, что мы здесь готовим боевиков и девушек для развлечения топ-менеджеров ЮКОСа, – заметила Марина Филипповна.
   – Ой! – воскликнула одна из приглашенных. – А у вас набор еще не закончен?
   Все смеются.
   – А недостатки у него были? – спрашиваю я под занавес. – А то у меня икона получится.
   – Были недостатки. Его главный недостаток, что он плохо разбирается в людях. Очень доверчивый. Все у него хорошие. И упрямый, если давить. А так покладистый, если с ним по-хорошему.
   – Как доверчивый человек мог заниматься бизнесом в этой стране?
   – Да я даже не знаю. Странно, но он наивный в каких-то вопросах.
   – А не романтик?
   – Бесспорно.
   – Потому что эти рыцарские доспехи…
   – Когда ездили в институте в эти стройотряды. Что вы! Со священным блеском в глазах.
   – И к ЮКОСу так же относился?
   – И к ЮКОСу. Многие его сотрудники говорят, что этот период был самым светлым временем в их жизни: «Мы все горели, мы не хотели уходить с работы. И теперь, устроившись в другие компании, мы видим, что у нас было все самое лучшее. Там, где мы сейчас работаем, все не так. Горение было! Он мог зажечь людей».
   Все разъезжаются. Выходим на крыльцо. Слева от выхода на фоне серого неба под дождем и ветром развеваются три знамени: России, Московской области и ЮКОСа.
   Тяжело на это смотреть. Радостно, что лицей работает и горько оттого, что человек, который все это придумал и вложил сюда деньги и душу, сидит в тюрьме. Горько до боли.

Одноклассники

   На сайте Одноклассники. ru меня ждал сюрприз. На «Михаил Ходорковский» поисковая система выдала целых четыре странички. Две из них содержали явно ошибочные сведения, третья была издевательской и работала сливным бачком для эмоций хронических олигархоненавистников, а четвертая меня заинтересовала, и я написала хозяину странички.
   Оказалась хозяйка, Марина Розумянская, когда-то учившаяся с Михаилом в одной школе, но на два класса младше. Теперь преподает в гимназии.
   «Он меня может совсем не знать: старшие маленьких обычно в школе не замечают, – написала мне она. – Я о нем знаю больше от его одноклассников, с которыми часто сталкиваюсь, и от его классной руководительницы. А еще он приезжал к нам в гимназию (они с одноклассниками собирались у нас перед очередным вечером встреч, потому что здесь работала их классная) и выступал перед старшеклассниками (кажется, в 2002 году, незадолго до ареста). Мне тогда врезалась в память одна фраза: на вопрос девочки «Какова цена ваших достижений?» – он сказал почти следующее: «Хороший вопрос; я решил, что через 5 лет уйду из большого бизнеса, иначе жизнь пройдет мимо». Я тогда подумала: «А что же есть жизнь, если не его путь? Создал все, что хотел, объездил весь мир, прекрасная семья, много детей, столько добра сделал для людей!» Если бы в зале не было детей, я бы его об этом спросила. Но фразу его забыть не могла. И меня удивляло, что я совсем на нее не разозлилась – напротив, она вызвала во мне непонятное чувство.
   Потом, когда случилась эта трагедия, я поняла: эта фраза меня испугала.
   Страничку уничтожали уже 3 раза. А жаль, потому что на ней было много добрых слов в его адрес. И очень много приходило благодарностей не на форум, а в личную переписку (у нас наивный народ: все думают, что у МБХ есть доступ к Интернету)».
   Уже после моего заочного знакомства с Мариной страничку уничтожили в четвертый раз…
   Она ее восстановила. Только благодарности исчезли вместе со страничкой.
   «Я их, конечно, не копировала, – писала она, – потому что не хочу подставлять людей. А первую страничку не я завела – не знаю кто. Но там завязался хороший разговор, пожалуй, самый яркий, с самыми добрыми сообщениями и с большим количеством посещений. Но вдруг ее уничтожили. Видимо, многие испугались и больше не заходили на вновь созданные странички. А новые я стала создавать, чтобы хоть кто-то вспоминал о том, что происходит. Я не сильна в политике, Но то, что МБХ ВЕЛИК во всех своих проявлениях, это несомненно. Таких людей сейчас просто нет. И я живу с ощущением непрекращающейся, сильной боли, которая превратилась в фон для всей остальной жизни. Я много лет подряд преподаю в 11-х классах. Это литература ХХ века. Почти все завязано на Сталине, той эпохе и ее последствиях. И мне очень трудно говорить с детьми: все вернулось!!! Лучших людей опять уничтожают, только теперь не за идею, а за деньги».
   Я попросила ее свести меня с одноклассниками Михаила Борисовича. Но добиться у них интервью оказалось не так-то просто. «Одноклассники не очень доверяют, – писала Марина. – Это и понятно: слишком много сказанного ими раньше было использовано в грязных публикациях против него. Но одна из них согласилась с Вами связаться. Ее зовут Яна».
   Пока я договаривалась об интервью с Яной Галченковой, мне пришел еще один ответ с «Одноклассников». От Татьяны Мордвинкиной, учившейся с Михаилом в параллельных классах: «Лично я помню, как мы с Мишей зубрили ордена ВЛКСМ перед вступлением в комсомол. Нас несколько человек из 2-х классов, а именно, отличников и хорошистов в конце 7-го класса, где-то весной, принимали в комсомол (человек 10). А всех остальных уже в 8-м классе. Относились к этому серьезно. Тем более что в первый заход принимали не тех, кто хочет, а «лучших из лучших». Из двух классов численность человек 60—70 всего было нас человек 10. Мы этим гордились!!! А остальные нам завидовали, когда мы прикололи комсомольские значки и нам выдали комсомольские билеты». И тогда она написала ту самую фразу, которую я поставила эпиграфом к этой главе: «А если честно – нам всем очень жаль, что с Мишкой так обошлись (это мягко сказано)!»
   С Яной мы встретились в кафе «Шоколадница» напротив Триумфальной арки. Заказали кофе с тирамису.
   – Мишка пришел к нам во втором классе, – начала она. – У нас рядом стоят два корпуса: он жил во втором, а я в третьем. Даже квартиры были одинаковые.
   Явным лидером не был, хотя выделялся на общем сером фоне. Тогда лидеров выбирали по другим критериям. Никогда не был ни пионерским, ни комсомольским активистом: ни председателем совета отряда, ни председателем совета дружины, ни комсоргом, как писали в газетах. Вел политинформации. Есть фотография: он стоит у доски, что-то рассказывает. К любому делу относился серьезно, если брался – выполнял добросовестно.
   Верил ли в то, что говорил? Трудно сказать. Мы были зашоренные. Думаю, отчасти верил. Тогда какая-то искренность во всем была. Хотя, конечно, смеялись над какими-то вещами, и анекдоты рассказывали про Брежнева. Не знаю, что говорили у него в семье. Тогда все шло от семьи.
   Нас могли вызвать и сказать: «Значит так, идешь на почту и отправляешь телеграмму от актива комсомольской организации школы. Леониду Ильичу 75 лет». Как ты можешь не пойти и не отправить? Не было такого.
   Конечно, слушали запрещенную музыку. У кого-то родители ездили за границу и привозили пластинки. На концерты «Машины времени» ходили. Правда, это другая компания, знакомые по спортивной секции. В классе – только записи. Дима Попов был поклонником «Машины времени», и собрал полную коллекцию песен группы. Их крутили на наших встречах. И Миша слушал.
   Но никакую платформу под это не подводили. Хотя я бы не назвала Мишу открытым человеком, он интроверт. Даже со мной, хотя мы дружили, не открывался до конца.
   Но с ним всегда было о чем поговорить, причем на любые темы. Мы часто вместе возвращались из школы. И могли встать на дороге, языками сцепиться и проболтать бог знает сколько времени. И о школе, и просто о жизни. Он был начитан и очень много знал, особенно в старших классах.
   В одной газете было написано, что я была его первой любовью. Это неправда.
   – А Дина Юнакова? – Эту девушку называли первой любовью Михаила в некоторых публикациях.[12]
   – У нее был поклонник Сережа Мишин. Они потом поженились. Юнакова пришла к нам в девятом классе. И знаете, как всегда на новенькую. Симпатичная девочка, все замечательно. И Сережка Мишин на нее сразу глаз положил, хотя у них любовь-морковь случилась гораздо позже, когда он из армии пришел. И Мишке она тоже нравилась. Мишин рассказывал, что он чуть ли его с лестницы не спустил. Мишин Ходорковского. Я всегда подвергала этот факт сомнению. То, что говорит Сережа, надо делить на десять, он любит прихвастнуть.
   Ходорковский потом взял Мишина к себе на работу. В ЮКОС. Он до сих пор там работает. Сейчас уже не в ЮКОСе, а в «Роснефти», на АЗС (кустовым менеджером). Сережка с Динкой в 90-е годы занимались торговлей, были челноками, привозили товары из Китая. Богатый опыт, своя фирма. И на одной из встреч одноклассников Мишка что-то ему предложил.
   Серега отказался. Потом у них плохо пошли дела, и он сам обратился к Мишке, и Ходорковский устроил его менеджером на заправку, кем он и работает по сей день. Региональным менеджером, под ним несколько заправок.
   – Много пишут о том, что он в подвале своего дома делал химические опыты…
   – В подвале не знаю, а у меня на балконе известь гасил. Я боялась, что балкон отвалится, и вылетят окна. У меня мама химик, работала и работает до сих пор в химической лаборатории одного «почтового ящика». И у нас дома была соляная кислота, всякие другие реактивы. И я периодически Мишке отливала.
   У нас был нелюбимый учитель физики, и ему тупо подложили что-то под стул. И когда он сел, слегка жахнуло. Это были, конечно, не пистоны. Мишка сделал что-то такое. Но так, на уровне детской шалости. Обычно он очень уважительно относился к учителям.
   Мишка всегда любил историю, и всегда знал. Все эти работы, все эти дебильные съезды, все знал наизусть. Если надо языком потрепать, если кто-то что-то не выучил, его всегда вызывали, и он мог проговорить пол-урока. Был еще один товарищ, он потом тоже, работал в ЮКОСе, Володя Моисеев, его правая рука. Тоже палочка-выручалочка. Моисеев Владимир Владимирович. Его так и звали «ВВМ». Помню, со всеми гуляет, развлекаемся все. На следующий день никто ничего не выучил, никто ничего не знает. Моисеева подними – все знает. Когда он учил?
   И Мишка был такой же, особенно в химии, на которой всегда дыры затыкал.
   А после школы устраивал уроки для друзей, для тех, кто просил, с проблемами. Было несколько ребят из нашей компании, которые учились с троечки на четверочку. С ними он занимался часто, математикой в том числе. Была другая часть класса, которая вокруг того же Сергея Мишина крутилась, оппозиция такая. Ну, там были троечники по жизни, они такими и остаются. Ну, а так нельзя сказать, что было явное соперничество, никогда его не было. Но деление было. А потом есть же такие, что занимайся, не занимайся – толку никакого. Но всем, кто просил, он никогда не отказывал. И в учебе в том числе. Да тогда и списывали друг у друга, и все было.
   И занимались. Особенно в старших классах для подготовки в институт. Мало кто брал репетиторов. В школе была сильная подготовка. Например, по математике наш классный руководитель решала с нами задачи из Сканави. Причем дополнительно, и все, кто поступали в технические ВУЗы – поступили. Этого было достаточно. Я занималась математикой полтора месяца перед поступлением в институт, только с институтским преподавателем, чтобы натаскал на вариантах. Мише, думаю, тоже его математики хватило выше крыши, потому что Екатерина Васильевна у нас вела очень здорово.
   Он говорил, что будет министром. В десятом классе, к выпускному, мы писали стихи учителям, и я помню строчку: «Скоро в дипломатах и министрах, вы детей увидите своих». Эта строчка была точно про Ходорковского, это я писала. Было видно, что это человек, который мог бы стать министром.
   – Он был хорошим организатором?
   – Да. Хотя я бы не сказала, что пробивным человеком. Учителям, возможно, был неудобен. Умный, с кругозором шире, чем у некоторых из учителей, особенно, в старших классах. И они его недолюбливали. Что был умнее большинства одноклассников, это однозначно. Но как-то никогда себя не пиарил в этом плане. Был такой, какой есть.
   Тщеславен? Может быть. Так воспитан. У них в семье так было: ты должен. Причем должен сам. Родители ему помогали, конечно. Они – надежный тыл, платформа, на которой все и выросло. Особенно мама. А он великий труженик, и никогда не боялся никакой работы. И как-то легко у него все получалось, что бы ему ни поручили. И если чего-то хотел, всегда добивался. Но такого тщеславия явного, переживаний из-за оценок, я не помню. Но он хорошо учился.
   Ребята такого плана мне нравились. Но я одноклассников воспринимала только как друзей. И у него не было в школе романов, не считая Дины. В наше время это не было принято, просто ходили всей компанией, дружили. Дина держалась особняком, может быть, потому что пришла позже.
   Мы гуляли в Сокольниках, до парка было пешочком. А в другую сторону, особенно весной, ходили в Останкинский парк. Там качели, пруды, мы катались на лодках, на каруселях. У нас был свой ход, своя дырка со стороны 1-й Останкинской улицы. Компания состояла человек из десяти, а когда мы собирались идти гулять, народ примыкал еще.
   – А он был центром компании?
   – Думаю, да. Определенным центром был. Ребята держались, пожалуй, вокруг него. Была мужская часть компании, и была женская. Да и в школе мы также держались. И сидели в основном рядом.
   – Писали, что он спорил с учителями, что «не умеет ходить строем»…
   – Строем ходить не умеет, это точно. Я помню, как он галстук носил в кармане. И когда учителя спрашивали: «Где твой галстук?», доставал из кармана и повязывал сикось-накось. И в ЮКОСе не любил офисный стиль. Ни костюмов, ни галстуков я на нем не помню. Если только официальные мероприятия, фотографии какие-то – да. А на работе в куртке: передняя часть замшевая, а так вязаная, и на рукавах большие декоративные заплаты. Я эту куртку помню сто лет! Он в ЮКОС в ней ходил. А больше всего любил джинсы, рубашки. Даже на выпускном был в вязаной трикотажной кофте.
   – И на встречу предпринимателей с Путиным пришел в свитере…
   – Водолазке черной. Ну, Путин – вообще «человек в футляре». Так что вполне возможно, что это стало одной из причин конфликта. Все эти условности не имели для Мишки значения, он был выше этого. Конечно, соблюдал какие-то дресс-коды, когда вращался в определенных кругах. Но я даже помню по телевизору момент, когда он в пиджаке, но в водолазке.
   В ЮКОСе с этим было свободно. Конечно, все одевались очень прилично, но чтобы прописывали длину юбок, такого не было никогда.
   – А он располагал к себе? Был харизматической личностью?
   – Он хорошо общался, конечно. Но любили его не все, относились по-разному. Сейчас сложно, потому что смотришь через призму того, что было после. Сейчас говорят: «Ой, да! Мишка. Мы были с ним друзья, все было замечательно!» И многие говорят неправду, потому что в школе были другие отношения. Но я не скажу, что он имел явных врагов, тех, кто его ненавидел. И пока не пришла Дина, не было у нас такого антагонизма. Наверное, его можно назвать харизматической личностью. Можно. Просто мы тогда этого не понимали. У нас не было явного лидера. Как-то: «Пойдем? Пойдем». Все созвонились, свистнули, побежали.
   Помню еще, он ребят пить учил. Учил как химик. Какую-то таблетку принимать надо или масло есть. И всегда умел это делать. Никогда не пьянел. В старших классах, когда ребята уже начали прикладываться, были вечера с алкоголем, и он пил, но не пьянел.
   Пишут, что он заканчивал химическую спецшколу, но это не так. У нас школа самая обыкновенная, и никаких уклонов в ней не было. Хотя требования были высокие по всем предметам. Директором был ветеран войны Виктор Викторович Шаповалов. Очень строгий, так что была дисциплина.
   Яркий эпизод, который запомнили все, был на уроке химии в 9-м или 10-м классе… А Миша учился в химической школе при Менделеевском институте, посещал там занятия два-три раза в неделю, и вся школьная программа была для него уже не интересна. Наша учительница химии Войцеховская Марина Моисеевна, свой предмет читала по учебнику: садилась за учительский стол, открывала книжечку перед собой, так, чтобы нам не было видно. И за ней можно было следить глазами по тексту. Ему было скучно на ее уроках, и он себя безобразно вел. Ну, безобразно, конечно, громко сказано, просто не слушал.
   Химию народ знал соответственно, то есть не знал вообще, за редким исключением: ну, Ходорковский, ну, Володя Моисеев и кто-то еще в «мед» собирался поступать. И она ему говорит: «Ты что, самый умный? Ты больше меня знаешь? Тогда иди к доске и рассказывай!» Он пошел и рассказал, и это был единственный урок, который запомнил весь класс, потому что он так все объяснил доходчиво и популярно, что все поняли. Мы на каждой встрече одноклассников это вспоминаем.
   Миша был спортивный. Занимался плаваньем и борьбой. Отличником не был, но успевал по всем предметам. Только английским занимался с одним одноклассником, подтягивался по английскому. Участвовал во всех наших компаниях, днях рождения, сейшенах, как тогда говорили.
   Класс был очень дружный. И до сих пор собираемся, сейчас ежегодно, в конце июня. А когда в институте еще учились, мы каждый год 1 сентября приходили к Екатерине Васильевне Мелешиной, нашей классной руководительнице: собирались и шли к ней. Потом на какой-то период народ разъехался, разошелся. В первый раз после института мы встретились в 1990-м, через десять лет после окончания школы. Екатерина Васильевна еще преподавала. Пришли в школу, там посидели и потом поехали ко мне. У меня была однокомнатная квартира. Собралось двадцать девять человек.
   Миша был с нами. Его спросили: «Где ты? Чего ты? Как ты?» Он так скромно: «Да так, по банковской сфере». Я помню, как все начиналось, мы ведь жили рядом. Он как-то встретил меня на улице и пригласил работать в МЕНАТЕП. А я тогда в Сбербанке работала, и карьера вверх пошла, и я подумала: «У меня и так все замечательно, а тут никому не известный МЕНАТЕП». И отказалась. Потом, конечно, пожалела. Но, видимо, что бог ни делает, все к лучшему.
   Он тогда подрабатывал плотником в кооперативе. Еще в школе начал подрабатывать: дворником, в булочной, на почте. Но не афишировал этого, и немногие об этом знали. Такая установка была в семье, папа считал: «Тебе надо?
   Пожалуйста, зарабатывай». Семья инженеров. Что там зарабатывали инженеры в те времена? Ничего себе позволить не могли.
   В студенческие годы он подрабатывал все время, у него рано родился сын, так что приходилось.
   МЕНАТЕПе я не работала, но потом пришла в ЮКОС. Меня позвала одноклассница Надя Богданова, моя хорошая приятельница. В Сбербанке я была начальником операционной части. У них новый отдел открывался, были вакансии, и ей понадобился специалист по ценным бумагам.
   – Он любил брать одноклассников к себе на работу? – спросила я.
   – Вы знаете, он лично никого не брал. Ну, может быть, приглашал. Со мной был единственный случай, когда он позвал меня в МЕНАТЕП. Но людям, которые к нему обращались, помогал всем: и с работой, и вообще, чем мог. Мне помог получить кредит. Мы покупали квартиру, и мне нужно было время перекрутиться. Лишних денег не было, и мы к нему пришли. Позвонили, сказали, у Надьки свои проблемы, у меня – свои. И он нас принял без звука.
   Когда мы звонили, секретари всегда о нас знали. Говорят: «Представьтесь!» И как только скажешь фамилию, соединяют моментально. Возможно, были люди, с которыми он не хотел общаться, и не общался. Но многим нашим помогал, по-разному. Мне дал кредит. Под проценты, все как положено в банке, но вы же понимаете, что было достаточно одного росчерка пера на заявлении, чтобы кредит дали. Людям, которые обращались к нему за помощью, не отказывал никогда. Так или иначе, вопрос решался. Сразу говорил: это я не могу, это я не могу, а могу вот так. Кому-то с квартирой помогал, нескольким одноклассникам с лекарствами, с работой, понятно.
   Некоторые не оправдывали доверия. Например, занимали деньги и не отдавали. Он устраивал на работу, а человек показывал себя не с лучшей стороны.
   Если его о чем-то просили, советовал: «Ты не говори, что тебе надо там тысяч десять, говори сразу, сколько надо. Ты лучше завысь, но так, чтобы второй раз не обращаться». Это был его принцип. То же касалось работы. Помогал один раз. Если просили – устраивал. А дальше – как хочешь. Никогда никого не вел, не патронировал. Мы с Надеждой скрывали, что мы одноклассницы Ходорковского, это стало известно случайно и уже после его ареста.
   При нем не было такого, что вот этих, вот этих, вот этих не трогать, это мои люди.
   – То есть на работу брал, а потом относился ко всем одинаково?
   – Абсолютно. Другое дело, когда человек из людей Ходорковского проявлял отрицательные качества. Был такой момент. Он нас с Надей позвал… Я не буду называть, о ком шла речь. Он давно не работает в ЮКОСе, вынужден был уволиться, потому что это было уже за гранью. Мишка нас с Надей позвал и сказал: «Девчонки, сделайте все, что угодно, но чтобы его здесь не было».
   – А Михаил в МГУ не собирался поступать?
   – Насколько мне известно, он всегда собирался в Менделеевку. В МГУ смотрели на пятый пункт, люди даже меняли фамилии. Я думаю, просто не лез на рожон. Он вообще человек, который не лезет на рожон. Мне кажется странной вся эта ситуация, и с ЮКОСом, и вообще, потому что он трезво все всегда оценивает, всегда все рассчитывает, по крайней мере, в бизнесе, на несколько шагов вперед. Он очень осторожен. Так что мы были в шоке. Хотя ему говорили, что это может случиться. Кстати, сегодня было интервью в «Thе Sundау timеs»[13], в котором он впервые назвал фамилию Сечина.
   – Да эта фамилия уже фигурирует бог знает сколько…
   – Это понятно. Но названа в первый раз. Он никогда не называл никаких фамилий. А теперь сказал, что первое дело Сечин завел из жадности, а второе – из трусости. Почему вдруг заговорил, не знаю. То ли потому, что Сечин сейчас в правительстве… Когда я вижу лицо Сечина, меня просто трясти начинает: филолог с лицом убийцы. Вы знаете, какие слухи, да? Кто-то из правительства пришел к Ходорковскому и сказал: «Вот этому человеку, видимо, Сечину, ты отправишь столько-то». И Миша сказал: «С какой стати?» Якобы с этого все началось. Вот так тривиально. Но я не знаю, насколько это правда.

Студенты

   Эта листовка выложена на сайте группы поддержки Михаила Ходорковского «Совесть», а передала ее им выпускница МХТИ Татьяна Эдельштейн.
   Заметка об отряде по уборке картошки «Спутник-83», которую я процитировала, подписана двумя фамилиями: М. Ходорковский, командир отряда и Д. Мурзин, комиссар. Она вполне в духе того времени с отчетом о количестве убранных тонн «сочных корнеплодов» (это о свекле), о ремонте ферм и передовиках труда.
   Дмитрия Мурзина я нашла на сайте Одноклассники. ru, и он мне ответил:
   «Я был очень хорошо знаком с Мишей, хотя учился с ним и не в одной группе, но на одном факультете. Много пересекались, в том числе и по комсомольской работе, и не только. Последний раз я видел его, правда, году в 91-м перед своим отъездом на работу во Францию…
   Есть даже одна заметка, которую я написал в 84-м году и поставил Мишу в соавторы. Текст настолько глупый, что всю ответственность беру на себя.
   В Менделеевке есть много людей, которые хорошо помнят Ходорковского, не знаю только, захотят ли общаться на эту тему. Что касается меня, то вне зависимости от Ваших взглядов, Вы услышите о нем только хорошее».
   Это закономерность. Из нескольких десятков писем, которые я получила в ответ от выпускников МХТИ, резко отрицательным было только одно и содержало отказ от общения без объяснений причин.
   Просто парадоксально, что на человека, обвиненного во многих преступлениях, приговоренного к тринадцати годам лишения свободы, оказалось архитрудно найти надежный компромат. В негативном плане высказываются люди либо явно заинтересованные, например, владельцы бизнеса в России, не намеренные его терять. Либо обиженные, например уволенные Ходорковским из ЮКОСа. Либо это информация из вторых, третьих рук.
   Например, мне с возмущением рассказывали, что им с возмущением рассказывали, что Ходорковский на картошке студентов гонял нещадно и заставлял работать по выходным. Судя по результату (отряд «Спутник-83» был в числе победителей соцсоревнования), это вроде бы похоже на правду. Но из «бойцов» того отряда не подтвердил никто.
   «Кто же вам теперь о нем плохо скажет», – заметила мне Валерия Новодворская.
   Человек в «мертвом доме». То есть почти мертв. А о мертвых либо хорошо, либо ничего.
   Впрочем, люди, лично его знавшие, как правило, утверждали, что этические соображения ни при чем. Просто хороший парень, и все…
   Итак, 1980 год.
   «Время, как теперь воспринимаю, было золотое – расцвет застоя, – писал мне однокурсник Ходорковского Сергей Кушнеров. – Кто хотел и умел, уже мог быть свободным, а страх еще сдерживал диких людей от дикости. И Москва совсем другая. Деревянный домик с деревянным тротуаром! – в прямой видимости Кремля (правда, скрыт каким-то огромным лозунгом), дворик прямо как с картин XIX века: травка, дорожки протоптанные – просто чудо! Недалеко от Военторга – двухэтажные домики с садиками – прямо как из романа Булгакова».
   У меня менее романтические воспоминания. Это год смерти Высоцкого. Он умер летом, в полупустой Москве.
   В июле – олимпиада. Москвичей выпроваживают из Москвы всеми правдами и неправдами. В народе ходят слухи о взрывоопасных подарках иностранных гостей: «Представляешь, обронят специально красивую ручку, а ребенок поднимет – и она взорвется у него в руках». И люди сами уезжают, напуганные пропагандой. Куда подальше. В основном на юга. И Москва пустеет.
   Вступительные испытания в ВУЗах перенесены, видимо, по той же причине. Чтобы абитуриенты не болтались под ногами и не лезли общаться с иностранцами. Обычно в МГУ и элитных институтах экзамены проводились раньше – в начале июля. В остальных – в августе. Теперь везде в начале июля. И многие решают не рисковать и идти в ВУЗ попроще, чтобы поступить наверняка.
   Но Михаил и не собирается в МГУ, его интересует прикладная наука. Поступает в МХТИ, на факультет ИХТ («Инженерный химико-технологический»), «Кафедру химии и технологии высокомолекулярных соединений» (ХВС). Кафедра номер 42. Будущая специальность: ракетное топливо и пороха. На кафедре работают известные ученые, и есть возможность заниматься именно прикладной наукой и в будущем работать на производстве и, может быть, стать директором завода, о чем он мечтает с детства…
   Дмитрий Мурзин сейчас – профессор университета Або Академи в Финляндии, и мы общаемся по скайпу.
   «Я услышал о нем после первой сессии, – говорит он. – Тогда вывесили списки тех, кто закончил, и с какими оценками. Там было несколько отличников, сдавших экзамены на все пятерки, и меня интересовало, кто еще столь же успешен. Ходорковский был среди них».
   «Учился он вообще очень хорошо, – вспоминает одногруппник Михаила Сергей Ельченинов. – Причем знания были не липовые.
   Преподаватели его любили почти все. На первом курсе Историю КПСС вела у нас Сара Яковлевна Черноморская – колоритнейшая старуха, отличный лектор, так она Мишу просто обожала»…
   В институте будущий миллиардер держался особняком и человеком был не особенно компанейским: в КВН не играл, и душой компании не являлся. Типичный технарь.
   Мужская половина группы И-15 разделилась на три части: иногородние, москвичи и Михаил.
   Но в помощи одногруппникам он не отказывал никогда: занимался, давал списывать и даже подсказывал на экзаменах.
   «На втором курсе у меня были долги, всех должников загнали в аудиторию, где шел семинар у группы Миши, – вспоминает Олег Куликов, учившийся на том же курсе, но в другой группе. – Мы сидели рядом, я ни в зуб ногой. Шепчу: «Миш, помоги!» Он мне и нарисовал то, что нужно».
   Примерно тогда же началось изучение еще одного предмета, в котором «технарь» Ходорковский оказался неожиданно успешен. Это политэкономия.
   В городской студенческой олимпиаде он участвовал вместе с Дмитрием Мурзиным. «Институт занял первое место в командном зачете, – вспоминает Дмитрий. – Я стал третьим, а он четвертым. У меня даже есть где-то заметка как раз, где нас поздравляют».
   «Один из нас гордился тем, что на олимпиаде по политэкономии вузов Москвы команда МХТИ, в которой он участвовал, нокаутировала команду признанных фаворитов экономического факультета МГУ», – напишут потом Ходорковский и Невзлин в книге «Человек с рублем».
   На первом или на втором курсе ребятам с хорошей успеваемостью стали предлагать заниматься комсомольской работой. Считалось, что у них есть время и для общественной нагрузки.
   Так Миша попал в комитет комсомола.
   Его будущий друг и партнер по бизнесу Леонид Невзлин потом будет утверждать, что они верили в социализм: «Давайте скажем, что так». Мне странно это слышать. Уже тогда, в начале 80-х в моей семье в это не верил никто. Даже Стругацкие казались слишком советскими. И все другие мотивы для занятий комсомольской работой, кроме денег и карьеры, я считала чистым лицемерием. Да и сейчас мне трудно поверить в их искренность.
   «У нас на факультете было несколько человек, которые учились на пять ноль, – вспоминает Мурзин. – И только один получал ленинскую стипендию. Тот, кто имел пять ноль, и занимался комсомольской работой. Семь факультетов, семь человек. И было еще два именных стипендиата. Одна студентка была стипендиатом имени академика Баха, это известный биохимик. И стипендию имени академика Шорыгина, российского химика-органика, получал Ходорковский. Мишина фотография висела на доске почета рядом с ректоратом».
   Комсомол – ступенька в карьере. Да и выгодно «верить». Отличник может претендовать только на повышенную стипендию. На первых курсах 63 рубля, на старших – 68. Комсомольский активист – на именную: от 75 до 100 рублей. 100 рублей – это ленинская.
   Но не всем быть диссидентами. Большинство людей пытаются жить в том обществе, в котором им довелось родиться. И приспосабливаются, и «крутятся», и строят жизнь и карьеру так, как это общество позволяет.
   Сейчас либералы от Панюшкина до Улицкой считают своим долгом для порядка пнуть Ходорковского за комсомольское прошлое.
   Мне не хотелось к этому присоединяться, а ничего хорошего я сказать не могла, поскольку к активным комсомольцам всегда относилась с насмешливым презрением. Поэтому надеялась миновать эту тему вскользь, почти не касаясь.
   Но не дали его институтские знакомые, заявив, что карьера здесь совершенно ни при чем: «Михаил искренне верил в комсомол, как в организацию».
   И то же самое говорил он сам.
   И его мама.
   Ходорковский объяснил мне так: «Для Вас и всех прочих «гуманитариев» это – идеологическая организация, для меня и прочих «технарей» – форма подготовки линейных руководителей (оргработа, ССО[14] и т. д.). Если бы у нас кого-то «понесло» обсуждать и сравнивать теории Адама Смита с Кейнсом, то все посмотрели бы, как на придурка. Не наше дело. Наше дело – чтобы ракеты летали».
   По-моему, дело здесь не в различии между «технарями» и «гуманитариями», а в разном, теоретическом или практическом, складе ума.
   Михаил Борисович – практик, и Комсомол для него всего лишь инструмент.
   И я (физик), и Людмила Улицкая (биолог), и мои университетские друзья, в основном, с физфака, мехмата и ВМК – не гуманитарии, но безусловно теоретики, а то и созерцатели…
   «После второго курса мы были на общеинженерной практике в г. Каунасе на комбинате синтетических волокон, – вспоминает Сергей Ельченинов. – Михаил был в другой половине группы, и с нами не ездил.
   Мы жили в общежитии Каунасского политехнического института. Ночью 22 июня толпа местных пацанов горланила под окнами песни на немецком и кричала «Зиг хайль» и «Русс Иван сдавайся». К счастью, у нас хватило ума не выйти на групповые разборки. Но накануне отъезда было решено оставить письмо-обращение к местному населению».
   «Обращение» напоминало письмо казаков турецкому султану: «… а если вы по ночам «Зиг Хайль» кричать будете, то танк с постамента может съехать…» Сочиняли вместе, а записывал Сергей.
   Студенты уехали, а розовая матерчатая салфетка, исписанная шариковой ручкой, осталась лежать на столе рядом с пузатым графином.
   «Наверное, эта салфетка до сих пор подшита в каком-нибудь «деле», – пишет Сергей Ельченинов. – Когда вернулись в институт, декан сказал, что всей мужской половине группы необходимо подойти для беседы к начальнику первого отдела, потому что пришла «телега» из каунасского политеха с требованием разобраться и примерно наказать.
   Начальник первого отдела, пожилой, возможно воевавший, дядька с белорусской фамилией «Друца», для беседы, а вернее допроса, вызывал по одному. Мы решили говорить все, как было, но не указывать на того, кто писал. Так и сделали. Объяснительные наши собрали, подшили.
   Потом Друца пригласил всех вместе и выслушал групповой рассказ. Спросил: «Так кто же писал?», мы ответили: «Вместе». Он отпустил нас с миром и даже пальцем не погрозил. Я тогда, честно говоря, испугался, потому что отчислить могли на раз-два.
   Месяца через три подходит ко мне Михаил и сообщает, что был у Друцы, и тот ему сказал, что ответ на каунасскую «телегу» не удовлетворил руководство, и они требуют конкретного автора салфеточного письма и готовы провести графологическую экспертизу. Я сказал, что писал я, и почему писал. После этого оставалось только ждать последствий.
   Недели через две, перед самым Новым годом, подходит ко мне Михаил и говорит, что про салфетку можно забыть, и последствий никаких не будет. И не было. Не знаю, какую роль он в этом сыграл и какие у него были отношения с первым отделом, но тогда большой камень упал с моей души, и за это я Михаилу очень признателен»…
   1983-й. Осень. Тот самый отряд «Спутник-83». Талдомский район. Село Кошелево. Ходорковский – командир. Дмитрий Мурзин – комиссар. Задача первого – организационная, обеспечить работой и нормальным заработком, и чтобы баня работала, и ребята были довольны, второго – подавать пример.
   «Мы с ним долго обсуждали, что хотеть от картошки, – говорит мне Дмитрий. – Он ставил задачу: заработать денег честным трудом. На картошке это очень сложно. Но идея мне понравилось.
   Я уж точно не помню цифры, но приблизительно. Если за три недели мы заработали 100 рублей, то те, кто занял второе место – пятьдесят, а некоторые вообще оказались в минусе.
   Как это было достигнуто, не помню. Вопросами нарядов я стал заниматься позже, когда уже работал мастером в стройотрядах». «Закрыть наряд» – это уговорить заказчика принять работу, даже сделанную не очень качественно. У Ходорковского получалось…
   Подозреваю, что не всем «бойцам» отряда «Спутник-83» нравилось слишком серьезное отношение к мероприятию их командира.
   Олег Куликов был в том отряде. «Наш факультет разместили в здоровенном бараке, очень длинном, – вспоминает он. – Коридорная система, множество комнат. Человек по шесть в каждой. Утром подъем, завтрак, всем на работу. Миша тоже идет, хотя командир и не обязан. Но он шел с нами, работал наравне со всеми, картошку таскал. У физхимиков командир, помню, злодей был совершенно. Гонял все время своих ребят. А у нас тихо, спокойно. Даже выдали премию по итогам работы, тем, кто ходил каждый день, у кого не было пропусков. И Дима с Мишей отказались от денег в их пользу. Премировали несколько человек. Те, кто болел или сачковал, получили по пятьдесят рублей, а мы – по сто.
   А что по выходным заставлял работать – чего не было, того не было. Выходной – это выходной. В выходной мы в баню ходили, так что, какая картошка?»
   Словно перепутали. Словно физхимики решили, что Ходорковский был у них командиром, и потом рассказывали всем, какой он зверь. Можно понять. Зверь-командир на принудительных работах, а тут еще телепропаганда о злодее Ходорковском, якобы заказавшем несколько убийств[15]. Конечно, Ходорковский! Кто же еще?
   «Не думаю, что он мог заставить ребят работать по выходным, – вспоминает Мурзин. – Кроме него был еще представитель факультета, член партийной организации, комиссар, так что и не заставишь.
   Я помню, как мой брат приехал на картошку. И мы сидели втроем, пили водку, разговаривали за жизнь, и все было совершенно замечательно. Мой брат до сих пор с гордостью вспоминает свое личное знакомство с Ходорковским».
   «Мы все там работали «по-настоящему», – пишет мне Сергей Ельченинов. – Заняли первое место по району и получили почетную грамоту от райкома КПСС. И вообще было здорово. Что касается выпивки в колхозе, то поставлено все было грамотно: портвейн «Калхети» в местном сельмаге закончился в первую же неделю, и последующие поставки напитков были скудными и нерегулярными. Но была удивительная атмосфера: мы тогда (я-то точно) почувствовали студенческое братство. По вечерам обсуждали насущные проблемы наших трудовых будней и выступали горячо, в том числе и Михаил. Было настоящее соревнование бригад»…
   Кроме картошки студентов мужского пола ждало еще одно сомнительное развлечение: военная кафедра.
   «Институтская военная кафедра находилась на Полежаевской, – вспоминает Сергей Кушнеров. – Оттуда надо было ехать автобусом. Место серое, зачуханное. Промышленное место. Четырехэтажное кирпичное здание. Справа – товарная станция, возле путей свалены бревна и доски. Иногда студентов заставляли красть оттуда стройматериалы для нужд военной кафедры. С левой стороны – майонезный завод. В результате в кафедральной столовой всегда в достатке наблюдался майонез.
   Занятия были скучны, агитация – заорганизована, и наши души это не трогало: у меня эта ситуация вызывала в душе цитату из «Швейка»: Diе gаnzе tsсhеsсhisсhе Vоlk sind diе Simulаntеnbаndе[16]. Внешний вид и правила поведения жестко регламентированы.
   Важной проблемой для нас была стрижка. Определение уставное: «Прическа должна быть короткой и аккуратной». Т. е. стричься на лысо нельзя, а достаточность длины определялась так: волосы не должны захватываться рукой. Идеал – шарик с 2—3-см однородным газончиком. За этим следили строго. Народ мучился, переживал, но ведь в армии еще хуже».
   Иногда студентов отлавливали по длине волос и скопом отправляли стричься в специальную, «ассоциированную» парикмахерскую, где стригли с фантастической скоростью, и результат соответствовал идеалу военной кафедры.
   Не знаю, приходилось ли Мише Ходорковскому бывать в «ассоциированной» парикмахерской, но на всех его ранних фотографиях присутствует пышная шевелюра много длиннее пресловутых трех сантиметров и усы.
   «Попадались на стрижку, по-моему, все, кроме девчонок (они, кстати, тоже наравне с пацанами прошли всю военку, за исключением сборов), – вспоминает Сергей Ельченинов. – Особой любовью к вопросам прически отличался препод по общевойсковым дисциплинам майор Замятин. Коронная фраза: «А вы, товарищ студент, можете вообще не подстригаться…»
   Июль 1984-го. База артвооружения под городом Скопин. Военные сборы. Михаил вместе со всеми марширует, приносит присягу и таскает ящики со снарядами. Ему идет военная форма и как товарищ по казарме он вполне.
   «Назывались мы «курсантами», и на погонах была буква «К», – пишет мне Сергей Кушнеров. – Первое время всех мучили ноги, стертые сапогами, потом – нехватка калорий. Нет, кормили сытно. То есть кишечник вроде набит кашей и макаронами, но физические нагрузки так возросли, что еда не успевала усвоиться, и уровень глюкозы в крови падал. Жутко хотелось сладкого, и мы очень мерзли ночами. Только накрывшись одеялом, шинелью и матрасом можно было согреться. Теперь понимаю: нехватка глюкозы – кровь не грела.
   Когда студенты заступали в караул, по части объявлялось предупреждение, так как студентам все равно: могут и подстрелить, если, например, пьяный прапорщик решит путь через забор сократить. Кто-то невнимательно прочитал «Табель поста» – инструкцию по охраняемому объекту – ив результате положил в грязь целого полковника и взвод. И они ждали, лежа в луже, пока не придет начальник караула и не освободит их. Считалось, что студенты трудноуправляемы и малоразумны.
   Военному искусству нас особо не обучали. Были всякие работы: заготовка картошки и прочее. Один раз сгоняли на полигон. Выдали по 8 патронов. 3 надо было выстрелить одиночными, а 5 оставшихся тремя (!) очередями – по мишеням. И три выстрела из пистолета.
   За неделю до окончания сборов у нас начался дембель – подготовка к экзаменам – никто ничего не делал.
   Торжественным моментом, священным обрядом, являлся день окончания и прибытия в общагу – называлось «посвящение в офицеры». Праздник неформальный и неофициальный. На час все разбегались по магазинам (разумеется, винным) – затаривались. Готовились лихорадочно. Все строились, и старший по званию вызывал по одному, объявлял офицером, командовал: «Принять дозу!» Давали стакан или полстакана водки, надо было выпить одним махом (я заглотал как воду, только пузыри пошли), закусить давали от цельной буханки хлеба и батона колбасы, докторской. А потом мало кто что помнит. Напились все до изумления. Понятно, что в этот день все непричастные старались закрыться. Праздник был только для нас, курсантов…»
   С первого семестра Миша начал встречаться с будущей женой Еленой Добровольской.
   «Не знаю, были ли у него друзья, – вспоминал Дмитрий Мурзин. – Он дружил в основном с ней. Хорошие студенческие приятели – безусловно, были. Я и себя к ним отношу. Но друг – это все-таки нечто иное».
   Они стали садиться рядом на лекциях и семинарах, потом приходить и уходить вместе, а потом появились с кольцами.
   После свадьбы Лена взяла его фамилию. И оставила после развода. Она и теперь Ходорковская.

Часть 2
Предприниматель

Бизнесмены

   Ходит множество легенд о начале бизнеса Ходорковского. Он организовал студенческое кафе, «варил» джинсы, торговал поддельным коньяком «Наполеон», ввозил компьютеры и делал бизнес на комсомольские деньги.
   Коньяк его коллеги обычно признают. «В конце концов, им никто не отравился», – заметил Леонид Невзлин. Компьютеры тоже не вызывают возражений.
   Следов кафе я не нашла. Никто из бывших студентов МХТИ, с которыми я общалась, его не помнит. Однако сам Михаил Борисович факт его существования мне подтвердил, равно как и торговлю компьютерами. А вот «варенку» – нет.
   Доподлинно известно, что после окончания института, в 1986 году, Ходорковский был избран членом Свердловского райкома ВЛКСМ. А потом работал в МХТИ и заместителем секретаря Фрунзенского райкома комсомола Сергея Монахова[17]. Еще в институте он вступил в КПСС.
   И конечно подрабатывал – занимался хоздоговорными работами как преподаватель и научный работник. Но зарплата была жестко законодательно ограничена сверху, даже, если отбоя не было от заказов. Именно тогда, в 1986-м, молодежным клубам разрешили иметь свои счета.
   Сначала он создал организацию под названием «Фонд молодежной инициативы Фрунзенского района» и получил право зарабатывать на молодежных мероприятиях, что было нелегко пробить. Видимо отсюда и проистекают слухи о кафе и организации дискотек.
   Тогда вышло постановление Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ «Об образовании единой общегосударственной системы научно-технического творчества молодежи». И появилась система центров НТТМ. Все эти центры создавались при райкомах комсомола. К началу 90-х их было уже более 600.
   Они пользовались большими льготами: не платили никаких налогов, только отчисляли 3% дохода в общесоюзный фонд научно-технического творчества молодежи и 27% – в местные фонды, которыми распоряжались координационные советы НТТМ.
   В Москве было по Центру в каждом районе, а директоров назначали районные власти по рекомендации райкома комсомола. В 1986-м директором Фрунзенского Центра стал Михаил Ходорковский.
   Это был Центр межотраслевых научно-технических программ (ЦМНТП), созданный по инициативе Госкомитета по науке и технике.
   «Начали мы с НТТМ – научно-технического творчества молодежи… – вспоминали Ходорковский и Невзлин в книге «Человек с рублем». – Работоспособности нам не занимать, подобралась дружная когорта единомышленников, которые пахали сутками, неделями, уставали так, что спали на ходу – у нас за-по-лу-ча-лось! Рассчитались с долгами, с налогами, выдали зарплату, осталась ПРИБЫЛЬ, она наша. НАША. НАША! МОГЕМ!»
   Первые «большие деньги» (164 тысячи рублей) получили от Института высоких температур Академии наук (ИВТАН). От ИВТАНа контракт проводил Владимир Дубов, потом он станет одним из акционеров ЮКОСа. Отнеслись к молодежному объединению серьезно – первым клиентом стал академик Александр Ефимович Шейндлин, директор Института.
   Центр богател и развивался. Вскоре на его базе создали отраслевую и региональную сеть. «Два года я занимался венчурным инвестированием, вкладывая прибыль в различные инвестиционные проекты, – вспоминал Ходорковский. – Я придумал несколько финансовых методик, которые широко использовались и которые позволили мне в лучшие времена вести одновременно до 500 договоров на научные разработки. По ним работали 5 тысяч человек».[18]
   Занимались разработкой и внедрением приборов на заводах, исследованиями в области химических технологий и разработкой программного обеспечения. Потом через Центр стали проходить хоздоговорные работы научных учреждений с предприятиями оборонки.
   По некоторым сведениям, не гнушались и обналички. Тогда наличный рубль был в разы дороже безналичного. А молодежные организации имели не только счета, но и право снимать с них деньги. Брали 10—15 процентов от суммы. В начале девяностых все газеты пестрели объявлениями: «обналичу», и этим не занимался только ленивый. Но и здесь Ходорковский был в числе первых.
   В 1987 году на работу в ЦМНТП пришел Леонид Борисович Невзлин. (Сейчас он живет в эмиграции, в местечке Герцлия в двух километрах от Тель-Авива. Точнее, в приморском районе Герцлия Питуах – поселке миллионеров.)
   «Я тогда работал по распределению в «Зарубежгеологии», – вспоминает Леонид Борисович. – По-моему в 1982 году к нам пришел еще один программист Миша Брудно. Мы были совсем молодые и талантливые, я надеюсь. У Миши Брудно была жена Ира, которая вместе с ним окончила институт и была еще лучшим программистом. Она работала где-то в другом месте системным программистом, то есть на уровне операционных систем, на языке ассемблер.
   И мы, как люди предприимчивые, но не богатые, мягко скажем, уже женатые, но молодые, всегда были заинтересованы в том, чтобы немножко денег заработать. А в то время, при советской власти, не очень много платили, даже молодым и талантливым. Поэтому мы всегда что-нибудь делали – и по отдельности, и вместе. И интеллектуально, и физически.
   Но много денег это не приносило. Если выбираться через ночь и работать на другом вычислительном центре, то, может быть, 100 рублей в месяц будет. Если периодически ходить на физическую работу, то примерно по 10 рублей за раз получишь. Грузчиком, на овощную базу, на мясокомбинат. Да, мы все делали.
   В конце концов, ты весь измотанный, и, ну, двести рублей в месяц заработал, при зарплате (120 плюс премия) тоже около двухсот. Получается на полном измоте около четырехсот. А при наличии семей, это все равно не очень много, но очень тяжело.
   Поэтому и мы, и наши родственники всегда искали новые возможности. Началась перестройка, и появились все эти объявления в газетах. Но при советской власти мы не верили, что нас не обманут и отдадут заработанное.
   В одной газете было объявление, которое увидела Ира, почему я про нее и говорю. Речь там шла об открытии во Фрунзенском районе какого-то Центра МНТП, и предлагалось творческим коллективам, которым есть что продать, сказать, сделать, разработать, платить неплохие зарплаты или, грубо говоря, использовать этот Центр как посредника для реализации своих проектов. Что означало частичный перевод безналичных денег организации в наличные деньги трудовых коллективов.
   Мы с Мишей Брудно были трудовым коллективом и авторами определенных программ, в которых было заинтересовано много других организаций. У нас были и свои разработки, и свои заказчики. И мы, не веря особо, что из этого что-то получится, туда пошли, рассчитывая использовать Центр как посредническую структуру, которая поможет и с новыми заказчиками, и с получением денег нам в карман.
   В Центре мы познакомились с двумя людьми: Таня Анисимова была замом Ходорковского, она из его института, МХТИ. И был еще один парень Юра Мацкевич. Это был настоящий хозяйственник. Он сейчас в Америке живет.
   Работали мы в основном с Таней Анисимовой, она все помогла организовать. Мы сделали несколько проектов с организациями, которым нужна была такая же математика или софт, как сейчас говорят, как нашей «Зарубежгеологии». Мы им поставили, адаптировали, закончили, получили акты, принесли в Центр.
   дальше ждали, как они нас учили, окончания квартала. И на удивление, в начале 1988-го, то есть через несколько месяцев, в январе, с Новым годом, мы получаем большие деньги. Несколько тысяч рублей. Тогда это были максимальные деньги, которые я получал.
   Предыдущие большие деньги мы получили, когда практически все лето пахали на подработках. Это было много работы, много времени, и дало нам по тысяче с чем-то.
   Ну, это несравнимо. Здесь мы работали по специальности, не ночами, без отрыва и получили по нескольку тысяч. По-моему, четыре на двоих. Это были еще настоящие рубли. Несколько машин, конечно, нельзя было купить, но одну подержанную можно. Каждому. Сильно подержанную. Но дело было не в машинах, и нужно было не на машины.
   И дальше мы занимались программированием. Центр нужен был только для того, чтобы заключить договоры с потребителями, между нами и организацией-заказчиком, получить акты и все оформить».
   В конце 1987 года было создано государственно-кооперативное объединение МЕНАТЕП[19] с оборотом в восемнадцать миллионов рублей в год.
   Леонид Невзлин занял в нем должность руководителя договорного отдела, а рекламный отдел возглавил Владислав Сурков, в будущем – первый заместитель Руководителя Администрации Президента.
   Вместе с Невзлиным из «Зарубежгеологии» пришел еще один будущий акционер ЮКОСа, а ныне эмигрант, Михаил Брудно и будущий председатель совета директоров группы МЕНАТЕП, а ныне заключенный, Платон Лебедев…
   «Деньги надо было зарабатывать, – вспоминает Леонид Борисович Невзлин. – Михаил, как и я, выходец из простой, интеллигентской, советской, еврейской семьи. Я – еврейской, он – полуеврейской. Родители – люди предельной честности и отсутствия каких-либо дополнительных заработков, кроме работы. В результате – постоянная нехватка денег.
   Все по-разному реагировали на это. Он был воспитан, или самовоспитан в убеждении, что этого ресурса у него должно быть всегда достаточно. Его видимо унижало то, что у родителей мало денег, и их ни на что не хватает. Поэтому он всегда работал. У него была семья, он женился еще в институте. Был ребенок. Унизительно иметь семью и не иметь возможности ее обеспечить. Плюс какие-то свои интересы. Поэтому он работал ровно столько, чтобы деньги не надо было считать на еду и основные вещи.
   Потом он развелся с первой женой и жил по съемным квартирам, достаточно средненьким: на Шоссе Энтузиастов и на площади Павелецкого вокзала».
   Первая купленная им трехкомнатная квартира осталась первой жене Елене.
   Тогда же в конце восьмидесятых в жизни Михаила Ходорковского появилась новая любовь. Это была его сотрудница Инна.
   «Я его наблюдал в процессе романа с его нынешней женой, – вспоминает Леонид Невзлин. – Это все разворачивалось на моих глазах. Как он атаковал эту «бедную» (в кавычках) девушку, которой тогда было лет семнадцать, что ли. Дежурил у ее подъезда, ночевал в машине, курил одну от одной. Она ему отказывала во встречах – он переживал, иногда я видел его с влажными глазами. Да и лет ему тогда тоже было немного».
   Он был не в ее вкусе: полноватый и с усами, с которыми она, по ее признанию, боролась 10 лет.
   Он помогал ей сдавать годовой отчет по комсомольским взносам, потом – сдавать сессии. И добился своего: в 1991 году, одновременно с регистрацией рождения дочери Анастасии, они зарегистрировали брак.
   «Мне, конечно, хотелось, чтобы был какой-то праздник, но Мише это было не нужно, – вспоминала Инна. – Он говорил: «Зачем? С нами и так все понятно».
   «С женой познакомился еще в институте, – пишет мне Михаил. – Я окончил, она только поступила на вечерний. Мы вместе работали в комитете комсомола. Через 2 года ушел из семьи. (Был женат. Жена-сокурсница, сын. Сейчас поддерживаем прекрасные отношения.) Предложил жить вместе. Поженились спустя еще 3 года, после рождения дочери. Сейчас дочери 21».
   Потом Инна Ходорковская вспоминала, что жила с мужем, как «цветок, как роза под колпаком». «Он для меня не только мужем был, – вспоминала она в интервью журналу «Сноб» накануне объявления приговора по второму делу Ходорковского. – Он для меня отцом был. Я отца никогда не знала. Кроме мамы у меня была только старшая сестра. В 1988 году она трагически погибла. Он для меня стал еще и сестрой – у нас разница в возрасте шесть лет, как и с ней. Он пришел ко мне, когда она погибла. И у меня в сознании полная замена произошла».[20]
   «Ну, жена – это его слабость, – рассказывает Леонид Невзлин. – По отношению к ней он всегда очень мягкий. Когда они вместе, она сверху, что называется. Он, конечно, не подкаблучник, но к ней очень доброжелателен, мягок и совершенно другой, чем когда-либо».
   Уже на вершине богатства и славы, в 1996 году, в интервью корреспондентке «Finаnсiаl Timеs» Кристи Фрилэнд Ходорковский будет полу в шутку – полувсерьез жаловаться на то, что жена изматывает его диетами и заставляет ходить на концерты классической музыки.
   На одной из фотографий он с женой и дочерью действительно стоит у пианино, что я сочла подтверждением их музыкальности. Реальность, однако, оказалась гораздо прозаичнее.
   «В музыке мы оба не очень, – пишет мне Ходорковский. – Дом арендовали с мебелью. Пианино там было».
   «Ответ на вопрос «что меня в ней привлекло» самому интересен, – продолжает он, – но прошло уже четверть века»…
   Тем временем бизнес его шел в гору, и вскоре Ходорковскому стало не хватать оборотных средств, потому что оборонные предприятия не могли немедленно оплатить заказы, а исполнителям надо было платить.
   Он обратился в Жилсоцбанк СССР за кредитом, но ему отказали, поскольку банк имел право давать кредиты только банкам.[21]
   После обращений в различные министерства, оборонные ведомства выделили оборудование и 20 тыс. рублей.
   Этого было ничтожно мало. И тогда, чтобы появилась возможность брать кредиты, было решено организовать свой банк. Так в декабре 1988-го был создан «Коммерческий инновационный банк научно-технического прогресса (КИБ НТП)»[22] и зарегистрирован под номером 25.
   Но минимальный уставной фонд составлял пять миллионов рублей, и этих денег у начинающих банкиров просто не было. Удалось собрать только 2,7 миллиона с обязательством доплатить остальное в течение года.
   И банк начал зарабатывать: размещали счета предприятий, давали кредиты, получили разрешение на валютные операции и торговали долларами, финансировали торговлю компьютерами.
   «Известно, что «ассортимент» банковских операций и комплексных услуг в мире насчитывает до 200 позиций, – писал Самарский журнал «Дело»[23]. – В СССР применялось лишь две: принятие денежных средств на депозит и выдача кредита. У «МЕНАТЕПа» таких услуг появилось несколько десятков, в том числе те, которые были попросту неизвестны хозяйственникам: лизинг, траст, факторинг, определение показателей учетных ставок, а также финансирование импортно-экспортных и бартерных операций, инвестиционных проектов, помощь иностранным партнерам в выборе перспективных клиентов, вексельные операции и другое».
   В мае 1989 года Ходорковский оставил Монахову пост директора ЦМНТП и стал председателем правления КИБ НТП (заместителем председателя правления банка стал Леонид Невзлин).
   При банке создали консультативный совет и пригласили в него несколько академиков, ректоров институтов и руководителей газет и журналов. Три раза в год они собирались в офисе банка и за чашкой чая вели разговор на самые разные темы. В частности были приглашены академик Арбатов – руководитель Института США и Канады и бывший первый клиент команды – академик Шейндлин.
   В конце 1989 года в Швейцарии была создана торгово-финансовая компания «Mеnаtер SА» с капиталом в несколько сот тысяч долларов. Она занималась операциями с ценными бумагами, управлением активами советских предприятий за рубежом и инвестированием в коммерческие проекты. А вслед за ней – целая сеть ее дочерних фирм в разных странах мира: на Гибралтаре, в Будапеште, во Франции, занимавшихся финансами, торговлей и операциями с ценными бумагами.
   И здесь самое время растолковать это страшное слово «офшор». Офшор, или «налоговая гавань», – это государство или его часть, где для иностранных компаний регистрация стоит дешево, а налоги низки. Как правило, это маленькие государства без своих ресурсов и других источников доходов, они только и живут, что регистрацией офшорных фирм. Например, на острове Науру площадью 21,3 кв. км. в девяностые годы было зарегистрировано несколько сотен иностранных банков. А на Британских Виргинских островах в 2002-м – 437 000 компаний. При этом население островов составляло всего 24 тысячи человек. То есть приходилось по 18 с лишним фирм на человека.
   Во многих странах (например, в США) существует антиофшорное законодательство. Как правило, регистрацию в офшорах не запрещают, но обкладывают такие компании дополнительными налогами, которые полностью компенсируют все выгоды от офшоров.
   В Советском Союзе никакого антиофшорного законодательства не было. А в современной России регулярного антиофшорного законодательства нет до сих пор.
   «Из налоговых или иных соображений мы могли любую из наших организаций делать центром прибыли – в зависимости от того, где налогообложение было меньше, – вспоминал Леонид Невзлин в интервью Наташе Мозговой[24]. – Модель, которую создал Ходорковский, была гениальной. Я в него поверил и остался с ним, и он предложил мне партнерство.
   Система налогообложения была фактически «прозрачной» – в том смысле, что налогов почти не было. И в отсутствие развитой системы можно было самим решать, с какого центра платить налоги. Налогового кодекса в России не было до последних лет, и мы жили в основном на базе старого советского законодательства и новых инструкций, и всех это устраивало – кто мог работать, все делали деньги. Лучшие времена были в Союзе, потому что вектор был выбран еще в управляемой – партийной – системе координат, никакого сопротивления не было, и нас поощряли, как людей, которые претворяли в жизнь идеи новой экономики. Для Горбачева, Рыжкова, мы были хорошим примером – что бы они ни придумывали, мы из всего делали прибыль и показывали на своем примере, как можно заработать деньги».
   14 мая 1990 года в исполкоме Моссовета было зарегистрировано объединение МЕНАТЕП с уставным фондом в двести тысяч рублей. В объединение вошли: ЦМНТП, Коммерческий инновационный банк научно-технического прогресса и несколько кооперативов.
   Генеральным директором объединения стал 27-летний Михаил Ходорковский.
   К концу 1990 года объем капиталов банков, созданных при участии МЕНАТЕПа, составил свыше миллиарда рублей.
   В декабре 1990 года МЕНАТЕП начал эмиссию акций. По июнь 1991 – го были проданы акции на общую сумму 1458 миллионов рублей.
   Это вызвало много нареканий. Дело в том, что законов, регулирующих выпуск акций, тогда еще не существовало. И акция МЕНАТЕПа по сути, являлась векселем, то есть долговым обязательством. Еще один упрек заключается в том, что продавались акции по всей стране, а выкупались назад только в московском офисе. Так Владимир Перекрест в книге «За что сидит Ходорковский» рассказывает душераздирающую историю ташкентского пенсионера Нечаева, который смог вернуть свои деньги только в 1994 году.
   «Пиар-кампанией по продаже акций занимался Сурков, – рассказывает мне Леонид Невзлин. – И он лучше меня знает, как и что происходило. Он работал автономно и по этому поводу выходил на Ходорковского.
   Насчет того, что они не были ничем обеспечены, выкупались только в Москве, а перед тем продавались по всей России, я думаю, что это в чистом виде неправда. Другое дело, что они в основном и продавались в Москве. Это было организационно легче. Но продавались и по всей России. Я не помню в дальнейшем большого стремления эти акции продавать или хоть какие-то конфликты или проблемы, с этим связанные»…
   В 1990 году Ходорковский и Невзлин стали советниками премьера РСФСР Ивана Силаева. Когда Ходорковский руководил центром научно-технического творчества молодежи, Силаев был заместителем председателя Совмина СССР и отвечал за это направление. Там они и познакомились.
   «Это была история грандиозного успеха, и политического тоже – вместо всех этих пышнотелых партийных заседаний, мы были с Ходорковским эдакое «будущее Родины», – вспоминал Леонид Невзлин в интервью Наталье Мозговой. – Мы вносили предложения, их рассматривали, Ходорковский один раз ходил с экономической реформой к Горбачеву, понравился, тот сказал: «Умный мальчик». К Ельцину ходили…»

Человек с рублем

   19 августа 1991 года Михаил Ходорковский и Леонид Невзлин приехали в Белый дом в качестве советников Силаева.
   «Михаил Ходорковский на период 19—21 августа сложил с себя полномочия председателя межбанковского объединения МЕНАТЕП и находился в здании Верховного Совета России», – писал журнал «Власть».[25]
   До отмены статьи за предпринимательство оставалось еще три с лишним месяца, а на них было собрано досье. О толстой папке позволили узнать связи, и молодые миллионеры уже ждали команды «Брать!»
   «Мы трезво рассудили, что можем оказаться подсадными утками в большой политической игре, – вспоминали они в книге «Человек с рублем». – Надо будет скомпрометировать руководство Белого дома – вот он, компромат: уголовные преступники – в советниках, досье – многопудовое, судебный процесс по телевидению: у нас же гласность. И кому какое дело, что в советники мы не рвались, по бухгалтерским ведомостям Белого дома не значимся, работали бесплатно, хотя времени и на МЕНАТЕП не хватало. Просто недостало сил отказать новой власти, которой, нам представляется, мы были полезны».
   Провидцы они! Судьба отпустит еще 14 лет до телепроцесса. Черт бы побрал подобное провидение! Я знаю писателей, которые ножницами вырезают из записных книжек такие пророчества.
   «Заявления о выходе из партии мы написали 20 августа 1991 года в Белом доме, в дни путча, это было прощанием с иллюзиями, которым и мы отдали дань», – вспоминали Леонид[26] и Михаил.
   А совсем рядом в здании СЭВ, украшенном плакатом «Слава воинам республики!», проходило собрание акционеров МЕНАТЕПа. Решался вопрос об увеличении уставного капитала «Торгового дома МЕНАТЕП» с 50 до 2000 миллионов рублей и компании «МЕНАТЕП-инвест» с 5 до 150 миллионов рублей. Увеличили.
   «Доверие к МЕНАТЕПу не было подорвано, – победно напишут Ходорковский и Невзлин в «Человеке с рублем». – За памятную всем неделю открыто еще 18 счетов на 15 миллионов долларов»…
   Весной 1992 года 28-летний Михаил Ходорковский вошел в правительство Гайдара. Он был назначен председателем Инвестиционного фонда содействия топливно-энергетической промышленности.
   «Мы разработали инвестиционную программу под названием «Весенние действия», направленную на привлечение негосударственных средств в развитие топливно-энергетического комплекса», – рассказывал он в интервью «Аргументам и фактам» в 1992 году.[27]
   Деньги собирались вкладывать в оборонные предприятия, переходящие на выпуск оборудования для нефтяной промышленности, строительство жилья для нефтяников и акционирование нефтяных месторождений. Всего около 50 миллиардов рублей.
   Правительство программу одобрило, а Ходорковский получил права замминистра топлива и энергетики. Министром был Владимир Лопухин.
   1 октября 1992 года в оборот были выпущены приватизационные чеки, они же ваучеры, и началась приватизация.
   Осенью чек можно было купить у метро или на автобусной остановке за бутылку водки. Потом они пошли по 4—4,5 тысячи рублей, а к зиме 1993-го вдвое превысили номинал в 10 тысяч рублей, и продавались на бирже по 20 тысяч за ваучер и дороже.[28]
   По периметру торгового зала РТСБ (Российской Товарно-Сырьевой Биржи, где давно уже не торговали ни товарами, ни сырьем) за столиками сидели брокеры и занимались покупкой и продажей ваучеров, акций и прочих бумажек. Как в обменках.
   МЕНАТЕП накопил огромное количество ваучеров, и Михаил Ходорковский стал бессистемно скупать приватизируемые предприятия. Одним из первых приобретений стал магниево-титановый комбинат «АВИСМА».
   «Итоги собрания на «АВИСМА» просто сенсационны, – писал «Коммерсант» в ноябре 1993-го[29]. – Михаил Ходорковский (глава МФО «МЕНАТЕП») стал председателем совета директоров».
   В феврале 1995-го Ходорковский вошел в комиссию по инвестиционным конкурсам[30], утвержденную министром экономики Евгением Ясиным. Странно конечно, когда участник и организатор конкурса суть одно и то же лицо, но в комиссии были и конкуренты: например, Смоленский и Виноградов.
   За «АВИСМОЙ» последовал Братский алюминиевый завод, Красноярский металлургический завод, Усть-Илим-ский лесопромышленный комплекс, предприятия целлюлозно-бумажной, химической, текстильной и пищевой промышленности. Покупали акции МГТС и ОРТ. Попытались даже купить кондитерскую фабрику «Красный октябрь».
   Не все шло гладко. Некоторые сделки сопровождались скандалами и арбитражными разбирательствами.
   Итоги инвестиционного конкурса по продаже акций Братского алюминиевого завода были успешно оспорены в суде. Конкурс выиграло АО «Малахит», представлявшее интересы МЕНАТЕПа. По мнению «Коммерсанта», претензии конкурентов были далеко не бесспорными, к тому же к моменту суда (за несколько месяцев) «Малахит» успел выполнить трехлетнюю инвестиционную программу и вложить в предприятие 18 миллионов долларов и 3,35 миллиона рублей. Эти деньги были потеряны.[31]
   Ходорковский учтет этот печальный урок и будет многократно перепродавать акции купленных предприятий различным собственным фирмам. Спустя почти десять лет это поставят ему в вину и сочтут методом сокрытия преступления.
   Но вернемся в свободный и лихой 1995-й.
   Вместо Братского МЕНАТЕП купил 20% акций Красноярского металлургического завода (КраМЗа). «Для этого была разыграна простая, но изящная комбинация», – прокомментировал «Коммерсант»[32]. Дело в том, что в конкурсе приняли участие сразу две структуры банка: «Литмет» и «Стронмет».
   Минимальный объем инвестиций был установлен в 50 миллиардов рублей. Компания «Литмет» предложила запредельную сумму в 210 миллиардов рублей, что гарантировало победу в конкурсе. Ее и объявили победителем.
   Два с половиной месяца она выжидала и не подтверждала права на покупку акций. Тем временем выяснилось, что компания «Стронмет» заняла второе место, а главный конкурент банк «Российский кредит» – только третье. Тогда «Литмет» отказалась от акций, и они достались «Стронмету», но дешевле.
   «Изящную комбинацию» поставили на поток. Бывало, в конкурсах участвовало и по три структуры МЕНАТЕПа одновременно, но с убывающими суммами заявок. В результате предприятия покупались по минимальной из предложенных цен. Даже термин появился «крышевая заявка»– та, что позволяет выиграть наверняка. Если можно было обойтись меньшей кровью, «крышевую заявку» отзывали.
   В 1995 году «Коммерсант» не увидел в этом методе ничего криминального: игра как игра, бизнес как бизнес.
   Всего были куплены акции около 100 различных предприятий. 29 (позже 35) из них МЕНАТЕП контролировал полностью. Для управления ими было учреждено ЗАО «Роспром». 27 июля 1995-го оно было зарегистрировано. В мае 1996-го Ходорковский был избран в Совет директоров и тогда же стал Председателем Правления.
   – Покупали действительно все, что можно было купить, исходя из приоритетов Ходорковского в промышленности, – объясняет мне Леонид Невзлин. – Прежде всего, предприятия, связанные с тяжелой индустрией, химическим производством. И дальше учредили «Роспром», чтобы структурировать все по отраслям и создать холдинг по управлению.
   Общая сумма инвестиций должна была составить около 600 миллионов долларов.
   – Такая большая сумма действительно была подъемной или собирались продать часть предприятий? – спрашиваю я Леонида Борисовича.
   – До того, как появился ЮКОС, продавать предприятия никто не собирался. Хотели, как минимум, структурировать, создать межотраслевые связи, и улучшать качество работы. Естественно, это не отрицает возможности продажи или даже банкротства некоторых предприятий. Что касается 600 миллионов долларов, даже по тем временам, поверьте мне, это сумма вполне подъемная. По мере расчета с кредитами за приватизацию, мы спокойно поднимали не меньшие деньги. Я, честно говоря, не вижу здесь больших проблем. У нас никогда не было, как у многих сейчас: когда почти все обанкротились, и стоимость активов ниже стоимости привлеченных ресурсов. Пришло время отдавать долги, и они начали банкротиться. Мы, слава Б-гу[33], этим не страдали, и вытягивали ситуацию. Трудно, но вытягивали, не без потерь, но вытягивали, даже, когда нефть стоила семь долларов за баррель.
   Вполне подъемная цифра, тем более не сразу, а потихоньку. Некоторые приватизированные предприятия после хорошей работы над ними сами стоили миллиарды долларов. После определенной реструктуризации они могли быть субъектами привлечения инвестиционных ресурсов.
   Очень много спекуляций, основанных на непонимании инвестиционной деятельности. Я имею в виду, что тот пакет, который мы получили, был вполне эффективен…

ЮКОС

   В марте 1995-го президент ОНЭКСИМбанка Владимир Потанин от имени консорциума коммерческих банков предложил правительству кредиты под залог акций крупнейших госпредприятий, и 31 августа Ельцин подписал соответствующий указ. В ноябре-декабре пакеты акций 29 предприятий были выставлены на залоговые аукционы.
   С залоговыми аукционами связан целый корпус мифов.
   Правда же то, что их целью было не получение кредитов правительством, а очередной этап приватизации. Кредиты никто не собирался отдавать.
   Правда и то, что этот этап приватизации был по сути раздачей борзых щенков в хорошие руки. Организатором каждого аукциона по поручению Госкомимущества выступал один из банков-участников, и по странному совпадению, именно он и оказывался победителем, найдя предлог для того, чтобы снять с конкурса наиболее опасного конкурента.
   Большую часть аукционов проводил ОНЭКСИМбанк, и на его же счетах хранились деньги участников, перечисляемые в качестве задатка.
   Например, на залоговом аукционе по акциям одной из крупнейших нефтяных компаний «Сиданко», не была зарегистрирована заявка банка «Российский кредит», якобы за то, что он опоздал с переводом задатка на 23 минуты. А перевод был на счет в том же ОНЭКСИМбанке, который и принимал заявки, и одновременно был участником и претендовал на «Сиданко».
   Но правда и то, что на некоторые предприятия вообще не было заявок. Например, по этой причине были сняты с аукциона акции Туапсинского морского торгового порта и АО «Кировлеспром».
   Кредиты, которые банки давали государству в обмен на контроль над предприятиями действительно были малы по сравнению со стоимостью их имущества, но банкам было архитрудно собрать и эти деньги. А долги предприятий в частности перед бюджетом десятикратно превышали залоговые суммы аукционов. Государство отдавало по дешевке акции предприятий, которыми все равно не могло эффективно управлять, но одновременно избавлялось и от долгов, перекладывая их на будущих владельцев.
   К тому же текущая рыночная стоимость акций по данным «Коммерсанта» зачастую очень ненамного превышала сумму кредита, а то и была ниже нее, как в случае «Челябинского металлургического комбината».
   Наиболее разительное отличие было в случае «Лукойла», где рыночная стоимость акций превышала кредит более, чем в пять раз. Но аукцион выиграл сам «Лукойл» и банк «Империал», близкий к «Газпрому». Заявки на аукцион принимал, само собой, банк «Империал».
   Один из распространенных мифов заключается в том, что банки давали кредиты государству теми же деньгами, которое государство держало на их счетах. Это правда только отчасти. Да, в аукционах участвовали в основном уполномоченные банки, с которыми работало правительство, и действительно держало деньги на счетах в этих банках. Но с этих счетов деньги не снимались, в том смысле, что обязательства перед государством никуда не девались.
   

notes

Примечания

1

   На самом деле миллиард долларов составил тогда общий долг компании «Эльдорадо», налоговая часть была несколько меньше – 15 миллиардов рублей: httр://riа. ru/есоnоmу/20080305/100663845.html

2

   Это был фильм «История нефтяного царя», вышедший в эфир НТВ 5 июня 2005 года. О нем здесь: Газета «Коммерсантъ», №103 (3187), 08.06.2005: httр://www.kоmmеrsаnt.ru/dос/583938

3

   Институт по удобрениям и инсектофунгицидам.

4

   Например, в 1999 году в России было около сорока ЗАТО, а зарегистрированные там фирмы работали главным образом в Москве: Газета «Коммерсантъ», №216 (1860), 23.11.1999: httр://www.kоmmеrsаnt.ru/dос/230946

5

   httр://gеnрrос. gоv.ru/nеws/nеws-2191/

6

   Подробнее об этом в моей книге «ЮКОС: мифы об убийствах».

7

   Михаил Ходорковский

8

   Платон Лебедев.

9

   Орден Русской православной церкви. Награждение производится за заслуги в возрождении духовной жизни России.

10

   Римма Ахмирова. Я сидел с Ходорковским // httр://www.lаbirint.ru/bооks/82298/

11

   Инна Ходорковская – жена Михаила Борисовича.

12

   Например, в «Комсомольской правде»: httр://subsсribе. ru/аrсhivе/ mеdiа. tоdау. kрсоvеr/200312/04000732.html

13

   Марк Франкетти. «Thе Sundау Timеs», 18.05.2008: httр://www.gаzеtа. ru/nеws/lаstnеws/2008/05/18/n_1220181.shtml

14

   Студенческий строительный отряд.

15

   О приписываемых сотрудникам ЮКОСа убийствах см. мою книгу «ЮКОС: мифы об убийствах»

16

   Весь чешский народ – это банда симулянтов.

17

   Сергей Владимирович, к сожалению, отказался со мной общаться, хотя я собиралась говорить о событиях двадцатилетней давности.

18

   httр://www.ug.ru/аrсhivе/13282

19

   «Межотраслевые научно-технические программы».

20

   httр://www.snоb.ru/mаgаzinе/еntrу/29340

21

   «Известия» от 11.04.95. Информация отсюда: httр://www.аnti-соmрrоmаt.оrg/hоdоrkоv/biо. html

22

   Кроме МЕНАТЕПа, ЦМНТП и Фрунзенского отделения Жилсоцбанка СССР в число учредителей вошли Москворецкий коммерческий банк, кооперативы «НИГМА» и «ТОТЕМ», страховое общество «ПРОГРЕСС», кооперативный банк союза «ЗАРЯ» (Пермь), Московский научно-исследовательский центр (МНИЦ) Госкомитета СССР по ИВТ.

23

   Александр Головков, «Дело», г. Самара, 14 октября 1997 г.

24

   httр://mоzgоvауа. livеjоurnаl.соm/346010.html

25

   Журнал «Власть» № 34(78) от 26.08.1991: httр://www.kоmmеrsаnt.ru/dос. аsрx?DосsID=586

26

   «Я дошел до кандидата, а вступить не успел, – пояснил мне Невзлин. – А Ходорковский был членом партии. Решение мы принимали вместе. Он написал заявление, а мне оно было не нужно – я просто не продолжил этот путь».

27

   Это интервью упоминается в книге Ходорковского и Невзлина «Человек с рублем»: httр://lit.lib.ru/n/nеwzlin_l_b/tеxt_0010.shtml

28

   Газета «Коммерсантъ», №239 (462), 11.12.1993: httр://www.kоmmеrsаnt.ru/dос/67022

29

30

   «Коммерсант» номер 039 от 03-03-95: httр://www.kоmmеrsаnt.ru/dос. аsрx?frоmsеаrсh=b74аbааа-f042-429е-8аf3-715е57f12f48&dосsid=103373

31

   Журнал «Власть» от 14.02.95: httр://kоmmеrsаnt.ru/dос. аsрx?frоmsеаrсh=23се23а9-f258-4еbе-8с8а-с6а5сd38b68d&dосsid=10786

32

   Газета «Коммерсант» от 18.02.95: httр://kоmmеrsаnt.ru/dос. аsрx?frоmsеаrсh=bd4b49bd-с237-4а02-9df4-ddс8d73d6fс8&dосsid=102417

33

   «Б-г» через дефис – это правка Леонида Борисовича. У меня было «Бог». Но нельзя же всуе.
Купить и читать книгу за 79 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать