Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Точка глины

   Мы представляем читателям короткую прозу Николая Боярчука, которая как красной нитью прошита неравнодушным поэтическим речитативом человека ищущего, смелого, самозабвенно любящего своих невыдуманных персонажей. Писатель обращается к своему читателю, видя в нем единственно достойного собеседника, способного понять рефлексии его героев и простить их, не боящегося увидеть в жизни литературных героев отголоски собственной жизни, часто непутевой, но такой до боли знакомой и подчиненной той же цели – найти Любовь. И не важно где ее найти – во мраке чеченских ущелий, в автобусном салоне, везущим романтика Федю Чиканутого по Таллинну на завод по производству унитазов, или в джунглях Инета.
   Бездушным и равнодушным, ищущим легкого чтива, людям, которые никогда не страдали и которые ничего не хотят знать о том, что есть выше «тьмы низких истин», вход на территорию творчества Николая Боярчука строго воспрещен.


Николай Боярчук Точка глины

   © «Ліра-Плюс», 2012

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

   «Три вещи никак не могу запомнить:
   во-первых, имена; во-вторых, лица… а какая же третья?»
Итало Звево
   Раньше, до того, как это случилось, Федя объяснял приступы очередной своей бессонницы нежеланием просыпаться: «Я не могу заснуть сегодня потому, что боюсь проснуться завтра». Однообразие Федю удручало. Зачем люди спят, если по утру в мире будет то же самое, что и вчера? Одно и тоже! А это очень скучно. И получится еще один неотвратимый день предательства. Потому что ничего не изменится, люди останутся такими же, как и прежде – чужими друг другу, и мир – молчаливо враждебным, безжалостным и бездушным.

   В вялотекущей череде серых будней Федя находил свое малодушие, неумение жить как-то по-другому: ярко, интересно, одухотворенно. И не открывалось приема или предлога, чтобы взять и начать жить совершенно иначе. Однажды и навсегда! Получалось, он каждый день совершал побег. От самого себя. Потому что и не делал ничего решительного для того, чтобы исправиться самому или изменить весь мир.

   Это чувство вины и дезертирства Федя не изжил в себе еще с юности. В сладком и горьком тумане той поры он однажды ушел из дома. Никому ничего не сказав плохого, он купил дешевого портвейна, и спрятался в кустах на пустыре – пограничном таком участке между человеческим жильем и отрешенностью. Здесь и прежде у него было убежище. Здесь он читал Апулея и книжку какого-то итальянца, написавшего «Самопознание Дзено».

   И было ему тогда всего 17 лет. На пиджаке с дырявыми карманами он носил значок, с изображением боксерских перчаток, потому что ни с кем и никогда не дрался. А книжки про античных поэтов и психоанализ он, так сложилось, банально и нечаянно, украл в городской библиотеке. Хотя никогда ничего не воровал. А получилось. Уезжал как-то срочно в Псков с надеждой поступить в педагогическое училище. А библиотечное имущество вовремя не сдал. Так и жил далее. С чувством вины и стыда.

   И выпив портвейна, Федя полез в то ювенильное лето по веткам на дерево, опираясь ногами о гибкие кусты. И по лицу его, как березовый сок, сочились слезы от горя вселенского и оттого, что он никому не нужен. Вот тогда в первый раз он решил дезертировать. Он ни за что не хотел становиться взрослым. Потому что мир взрослых ему казался миром предателей. Где все дети-подростки однажды изменили сами себе, поломав как-то розовые очки юности, то есть, поправ слишком грубо ее высокие идеалы, примерили на себя кучу самых разнообразных масок и превратились в людей ужасно фальшивого взрослого мира. И ложными тогда стали чувства, и серые будни жестоко пожрали возвышенные устремления души.

   Выбрав сук на дереве потолще и чтобы повыше, Федя, качаясь на нижних ветвях, приладил к нему ремень от брюк, правда, перед этим, хмурый, изогнул пряжку, смастерил подобие петли и водрузил ее себе на шею. Обида на взрослых и отчужденность от сверстников толкали Федю быть на высоте. Он думал, что просто проверяет возможность самой процедуры: вот так взять и молча самовольно выйти из игры. А кусты-то те слабенькие под ногами его вдруг и поехали. В разные стороны. Федя только и успел подумать, что как-то нелепо у него получилось в отношениях с людьми и Мировым разумом, и он повис на ремне в таком вот неприглядном расположении духа.

   …Очнулся с царапинами – ссадины на лице, на руках и коленках – в тех самых кустах под деревом. Рядом в помятой траве валялась пустая бутылка портвейна. На шее свисал самодельный галстук из ремня, который, оказалось, лопнул от Фединого веса как раз на дырке для пряжки. И пришлось пареньку стать взрослым. «А куда ты денешься?!» – говорили ему старшие и прежде. Федя от безысходности стерпел эти надругательства судьбы.
* * *
   И вот наступило время, когда каждое утро для Феди превратилось в радость и украсилось необыкновенным азартом.

   Он устроился работать на новый керамический завод под Таллином. Хотя и был недоучившимся специалистом по античной литературе. Внешне Федя мог кому-то понравиться, а мог вызвать недоумение. Поразительной к себе небрежностью. Носил никчемную саморастущую бородку и серую, каких немало на вещевых рынках, куртку из кожзаменителя. Немного сутуловат, и, казалось, робок в движениях. Не толстяк, и не тонок. Нос – картошкой. У него еще в юности врачами было вырвано два зуба. И много лет он языком нечаянно и механически ощупывал те места, где они некогда росли. И это стало привычкой. А глаза его – то серые, то голубые, говорили о нем, что натура он вполне живая, потому что в них, его глазах, отражалась какая-то другая и нездешняя жизнь и нечто еще от воображения.

Про то, что похоже на Хойму

   Федя выходил каждое утро на автобусную остановку к таллинскому кинотеатру «Космос». Он жил неподалеку, и эта остановка для него получалась самой ближней. Кроме него, дворников и таксистов, и редко когда одиночных не слишком трезвых прохожих, на улицах города никого в это раннее время не слонялось. Он жил почти что в центре столицы Эстонии, но в квартирке-трущобе, где сломана печь, дырявые стены, и тепла в доме не было. В холодную балтийскую пору он спал, как альпинист, одетым, и все равно вставал в пять часов утра и бежал на автобусную остановку. И мылся на работе. И зубы успевал почистить, и под утренний шумок рабочих в раздевалке иногда стирал носки в мойке рядом с душевыми кабинами. И кушал после того скромно яблочко. Прямо у своей кабинки с личным вещами. Потому что у него не хватало денег на нормальный обед. И в общий обеденный зал пока что не выходил. Нужные деньги он надеялся получить на новом заводике. Чтобы отдать их за квартирку. И купить себе новую курточку. А позже надеялся поднакопить на ремонт и привести в порядок печку и жилье.

   А случилось вот, что. Он, как обычно очень рано, поехал на городском автобусе к месту работы. На это уходило час и пятнадцать минут. И народ вокруг него пребывал в состоянии полусна. Но на работу стремился. Как заведенные машинки. Федя знал свое место – конкретное сиденье в автобусе, и некоторые пассажиры ему были визуально знакомы: они так же, как и он, каждое утро спозаранку ехали вместе с ним этим же маршрутом и тем же автобусом.

   И если глядеть со стороны, мир катился обычной каруселью мелькающих за стеклом фонарей, полуголых осенних деревьев, густо смоченных чернотой глухого ноябрьского утра. И темное балтийское небо заполняли чернильные облака. Как легкие на флюорографии. В автобусе едва мерцали слабые синие лампочки, тени сновали по лицам пассажиров. И каждый был сам по себе. И походил на пациента, ждущего своей очереди в приемной у врача. Нарушал дрему жизни водитель, объявляя то и дело по микрофону очередную остановку. А получалось, он так обливал сонных пассажиров холодной водой равнодушной реальности.

   – Хойму! – сказал водитель не своим, а искаженным и с треском голосом через передающее устройство. Федя был русским парнем в Эстонии. И эти местные языковые несуразности вызывали в нем всегда аляповатые ассоциации. Эстонского языка Федя толком не знал, но всегда испытывал любопытство к различным звукам и необычным их сочетаниям.
   – Что еще за хойму? – удивился Федя. – Надо же придумать такое: хойму!

   Федя всегда о чем-либо думал, когда ехал в полутемном автобусе на работу. И дорога была прежней. А вот только сейчас обратил внимание на странное название какой-то попутной и почему-то пустой остановки. Люди здесь по утрам не ходили.
   Каково же было удивление Феди, когда через минуты четыре пути водитель опять объявил: «Хойму».

   «Померещилось мне, – подумал Федя. – Не жизнь, а сплошное хойму!»
   И он с нетерпением стал ждать следующей остановки и того, что скажет на этот раз водитель. А тот возьми и ляпни, как заведенный: «Хойму!».

   Что-то здесь не так. Федя, парень с глубокой интуицией, ощутил это остро. Он слышал, что о нем, бывало, поговаривали разные люди. Называли непредсказуемым. Сам он, правда, этого за собой не замечал. Но имел глубокое убеждение в том, что окружающий мир, напротив, содержит в себе много чего непонятного, бывает, и непредсказуемого. И происходило что-то невероятное.

   За стеклом автобуса оставалась темень глубокой осени. Промокший ночью малолюдный район, вытянувшиеся по обе стороны дороги частные одиночные дома, сосны, облезлые деревья и кое-где огоньки дышали холодом чужого и никем не изведанного мира. И Федя теперь точно знал, что опять объявит водитель. И потому без всякого приглашения он вышел, а получилось, как бы выпал из автобуса на следующей, уже четвертой остановке. И не удивился, когда еще до открытия дверей водитель вновь проскрипел в микрофон: «Хойму!». Это был знак.

   Что-то неведомое и, конечно, невидимое приглашало Федю к себе и тем самым чрезмерно настойчиво предлагало ему нарушить однообразие. И он знал, что в это же время никто из пассажиров ничего не понял и даже ничего не слышал. Они были в своем полусне. И они, очевидно, внимали совершенно другим звукам. И для них, возможно, водитель говорил другие слова. Например, после «хойму» звучало «кааре», затем «ыйму» или «хийю». А потом все-таки опять что-то похожее на «хойму».

   Незнакомая для Феди местность представляла собой обыкновенный пригород Таллина – города контрастов, где дух средневековья смешивался с парами евробензина, а серый камень – со стеклом и бетоном всеобщего отчуждения. И в этом состоял весь комфорт местной жизни, сдобренный ванильными булочками и запахом кофе.

   В первую минуту Федя не знал, что делать дальше и куда идти. Он не стал провожать взглядом автобус. И не побеспокоился о том, что опоздает на работу. Он подумал, что кто-то очень сильно похожий на него поехал на работу. И никто ничего не заметит. Но ему пришла на ум мысль, что он теперь вовсе и не Федя, а Ричард.

   В кои веки это случилось! Изменился мир, и утро стало другим. А Федя почувствовал, что он все-таки по-настоящему Федя, но здесь почему-то – Ричард.

   И пошел куда попало. В глубину чужой местности. Сырость его не смущала. Но прилипшие к ботинкам мягкие и мокрые иголки от местных сосен, глухие звуки просыпающего мира говорили о том, что во Вселенной ничего не изменилось и время бежало своим ходом. И первым на его пути, когда он шел уже вдоль какого-то забора, попался невзрачный старик, опрятный эстонец. И Федя вытворил невероятное. Он сходу нагло задел плечом прохожего. И замер в ожидании, каков будет у того ответ. Ричард дерзко глянул в лицо незнакомца, потому что прохожий, задетый за живое, остановился рядом. И что же? Старик посмотрел на Федю ласково и даже улыбнулся. И заговорил с ним на эстонском языке, а может быть, и по-немецки.

   Федя понял, что прохожий перед ним извиняется. Это крайне удивило Ричарда Федю. И следующий его поступок в обычной среде был бы похож на шутку или на несусветное хамство: Федор бесцеремонно обшарил старика по карманам, нашел что-то похожее на деньги. Эстонские кроны, евро и доллары! И нахально улыбаясь, переместил выручку в карман своей куртки. А старик подобострастно, и как бы помогая наглецу, стал рыться во внутренних карманах своего плаща и достал приличный бумажник, демонстративно открыл его, нащупал там еще несколько купюр и передал их, радостный, Феде.

   Ричард, он же Федя, на такой жест оскорбился. Продолжая куражиться над беззащитным человеком, он грубо отнял у старика весь бумажник. Эстонец, а то, может быть, и немец, вскинул руки к груди, и получилось, стал, как бы благодарить своего грабителя вместо того, чтобы просить о пощаде.

   – Ты что? Издеваешься? – Федя пристально посмотрел в глаза незнакомца. И увидел, что тот не врет. И в его глазах нет никакого страха.

   – Наверное, какой-то дурак,– решил Федя про мужчину. – Из ума выжил на старости лет. Вот и все объяснение.

   Но неожиданная податливость прохожего заставила Ричарда насторожиться. И он подумал, нет ли в этом Хойму какой-то против него засады? Сверкнув гневно очами в старика, Федя быстро перебежал на другую сторону улочки – к забору, который показался достаточно низким для того, чтобы в случае чего перемахнуть через него и скрыться от возможного преследования. А Ричарда никто не преследовал. Он снова остался один одинешенек. И только подумал, а почему это здесь не светлеет? И нахлынуло чувство опасности.

   «Ричард ты деланный! А не Федя, – подумал он про себя. – То есть Федя ты чиканутый! Значит, чокнутый. Куда же ты попал? И что теперь будет? Уволят с работы?».

   У Феди неприятно заныло внизу живота.

   Захотелось обратно в автобус. Или в пустой вагон электрички. Она здесь где-то ходила, и ее свистки доносились из-за дальних деревьев и домов.
   «Но если у меня работает слух, и я даже чую, как смачно пахнут местные сосны, а руками я могу потрогать здешние лужи, значит, я совершенно нормальный человек!» – рассудил Федя– Ричард примирительно.

   Живший в нем некогда литературный критик, будучи невостребованным, превратился в ядовитую зануду и докучал ему вечным сопротивлением.

   «Ты думаешь, что для порядочности и той же нормальности достаточно иметь нюх, зрение и способность к ощущениям?» – задал контрвопрос внутренний голос и двойник Феди. Вряд ли это был Ричард. Федя ощутил себя в этой связи многогранным, посвежевшим и даже воспрянул духом, поскольку он всегда имел вкус к умным рассуждениям. И потому часто бывало, мысленно сам с собой разговаривал. Эту вторую его привычку выдавали на челе две глубокие и не по возрасту морщины, часто взбухающие над переносицей бугры и от них еще одна поперечная морщина. Только сейчас лоб его как бы очистился, и почему-то ему стало легко. Он подумал, а не наблюдает ли кто-то за ним? И сам же поймал себя: он просто устыдился своей беспечности или, лучше сказать, безответственности. Ему вдруг открылось тайное значение и провокационность слова «хойму». Здесь, в этой скабрезной местности, куда его нечаянно и вдруг занесло, ему можно все. Так не бывает. В обычной жизни это запрещено. Но теперь все позволено и, может быть, для чего-то полезно.

   Это ощущение стало перерастать в уверенность, когда по другую сторону забора и в глубине сада он увидел молодую женщину, развешивающую отстиранное белье. И чтобы закрепить свое разумное, то есть принадлежащее к миру мыслей, открытие вескими материальными аргументами, Ричард перепрыгнул через забор. Сломив, было, отрезвлявшие его сомнение и робость, он решительно направился к женщине.

   Она заметила Ричарда в пяти шагах от себя. И улыбнулась приветливо. А он подошел совсем близко и неожиданно обхватил ее двумя руками, бесцеремонно поцеловал в губы и стал лапать, где попало. Она совсем не сопротивлялась, напротив, прижималась к нему. От нее веяло теплом и чистотой. Он разошелся: свободной рукой проник под халат, добрался до трусиков и там, то есть уже под ними, властно потрогал незнакомку. У него кружилась голова. Он пылал от восторга и готов был получить мокрым бельем по мордасам. Он ожидал, что сейчас кто-то выскочит из дома и даст ему, как следует по зубам, а получится, так сломает в отместку за дерзость и позвоночник. Или отобьет всмятку все то, что у Ричарда между колен.

   Молодая женщина с красивым и мягким лицом едва уклонялась от ласк негодяя, что говорило лишь в пользу ее стыдливости и непорочности. Гнева в ней не сверкало. И это ошарашило, невесть откуда свалившегося на Федю насильника. Он укротил себя, то есть восставшую в нем дурь. Он растерянно смотрел в глаза женщины. И она отвечала виноватым взглядом, но уголки ее губ все равно улыбались ему, как родному. Ричард в этот момент заметил людей в соседних дворах. Они там что-то делали, наверное, возились по хозяйству, и не обращали абсолютно никакого внимания на события со стороны достаточно очевидные – на то, что вытворял Ричард, то есть совсем распоясавшийся Федя.

   «У! Какие бессердечные!» – подумал он о них неодобрительно.

   – Ты кто? – спросил он угрюмо женщину.
   – Лиля, – ответила она нежным голосом и улыбнулась.
   – А я, а я – Ричард! – соврал ей Федя. – А что ты здесь делаешь? – спросил он, гася совершенно глупым вопросом свое недоумение. И понимал, что находится в какой-то аномальной зоне, о которой никто никогда прежде не рассказывал. И многолюдный древний Таллин, выходило, так и не знал, что творится на его окраинах. А откуда людям знать, если никто ничего никогда не рассказывал честно не только о жизни в пригороде, но и том, что происходит в центре столицы по ночам, и что творится в ее старых башнях и средневековых домах?! А вот в спальных районах картина складывалась совсем иная. Там – обычные бытовые сцены, а на улицах – грабежи, если, конечно, судить по полицейским сводкам, опубликованным в местных газетах. Федя газет давно не читал из филологического презрения к их бездарному стилю и мути вместо информации: «Ни одного Цицерона!» – сетовал он на это.

   Женщина, оказалось, хорошо говорит по-русски. Она, как ни в чем не бывало, сияла и радушно приглашала Ричарда Федю зайти тотчас к ней в дом. И он подумал, что в доме есть то, что можно украсть или хотя бы нагло отнять. И еще там можно завалить эту милую, стройную женщину на кровать и сделать с ней все, что захочешь. Но его обескуражило странное поведение Лили. Ему стало очень стыдно. А она вместо того, чтобы залепить в ответ на его хамство жгучую пощечину, ласково погладила его волосы и еще раз пригласила зайти в дом, указав рукой на порог.

   Он подумал, что там сейчас за столом сидят здоровенные и серьезные мужчины, поэтому Лилечка так хитро его и заманивает. А в доме его жестоко и сразу искромсают кривыми ножами, а потом закинут в подвал, где стоят бочки с квашеной капустой и банки с солеными огурцами. Он увидел это мысленно: валяющегося себя, как тряпочная кукла, подле бочек без чувств, представил и свои нелепо вывернутые при этом подошвами вверх ботинки, с прилипшими к ним комочками глины и сосновыми колючками.

   Внешний вид женщины Фединых опасений не подтверждал. Она оставалась мягкой и нежной, какой и была с первой минуты Фединой экспансии. И Ричард не смог придумать ничего лучше, как снова нахально приникнуть к ней и целовать, словно приклеенный к ее губам. Ему показалось, она хоть и робко, но ответила. А может быть, просто решила по такому срочному делу научиться целоваться с незнакомым мужчиной.

   «А что будет, если я сейчас ее ударю? – подумал Федя. И ему стало неприятно. От себя самого. – Когда же я избавлюсь от грязи в себе?!». На этот вопрос Ричарду никто не мог ответить экспромтом. В то же время Лиля его успокаивала, говорила нежные и утешающие слова, а он стоял опустошенный, понурив голову, и чувствовал, что слезы скатились по его щекам. Он лизнул бегущую влагу из глаз и узнал языком, что она у него соленая. И захотелось ему невыносимо в этот миг провалиться сквозь землю. И земля приняла.

   Водитель автобуса проскрипел в микрофон: «Лаагри!». Федор очнулся и решительно приказав себе: «Давай, солдат!», раньше всех выскочил в первую дверь на остановку. Он отчетливо сознавал, что секунду назад был где-то в другом измерении. Но теперь требовалось быстро переходить скоростную дорогу и смотреть по сторонам, чтобы не сбила машина, и далее бежать через поросшее бурьяном огромное поле с канавами – опережать других, таких же как он, прохожих, и тоже спешащих на работу на свои предприятия, и теперь уже точно проснувшихся.

   …Встречный тугой ветер не позволял догнать идущего впереди человека, который шел несгибаемым, широко и прямо, и руки – в карманах. Вот точно, как Петр Первый на картине. И каждый его шаг, и каждые минута и секунда на земле, Феде так показалось, приносили ему чувство собственной значимости и преимущества. И Федя усиленно махал руками, семенил ногами – потому что хотел догнать идущего впереди человека и посмотреть ему в лицо.

   Федя это делал от злости, потому что сильно сердился: как бы ни напрягал он свой шаг, а неизвестный мужчина все равно оставался впереди и на приличной от Феди дистанции. И небо висело все тем же осенним, мрачным и темным. И еще другие люди из автобусов так же спешили к своим рабочим местам – различных мелких и крупных фирм, которых в Лаагри открылось очень много.

   Прочих Федя обгонял, как заправский ходок. Он искал опоры под ногами. И всматривался в небо. Ему не хватало света. Свет будет закрыт от него весь день. И с работы возвращаться ему предстоит опять в темноте. И так каждый день и каждое утро. До самой весны. За мраком дальних дремучих лесов рассвет можно было лишь подразумевать, но чтобы он стал видимым для Феди, далеко еще было. Зато тучи низкие, такие, что и рукой можно запросто хватать их сырые рваные хлопья, скрывали звезды, а ветер нещадно гнул траву в полях и прогибал, как хотел, Федино сопротивление.

   «Где-то есть твой рассвет, и утро твое настанет», – говорил ему внутренний собеседник, а Федя сейчас в это никак не мог поверить. И темнота давила на него, да так, что соки выжимала из человека и иссекала слезы на его глазах, горящих сопротивлением и жаждой дойти до цели.

   У стеклянных и хорошо освещенных дверей на завод Федя издалека узнал шедшего впереди него человека – того, кто не давал ему обогнать себя. Мастер Валера легко укатывал Федино упрямство своим, данным от природы, физическим превосходством.

   В раздевалке один из рабочих сидел полуголым и нюхал нестиранные сто лет носки. Это был Анатолий, Толян, он же Прапорщик, потому как в прошлом служил в советской армии. Армия ушла, Эстония – осталась. Вместе с многими отставными военными, в основном, конечно, из русских.

   Федина кабинка для одежды была рядом с кабинкой этого чудаковатого мужика. И запах его носков смущал обычно не только Федю. Но пока что людей с первыми автобусами прибыло мало, мужчина мирно занимался исследованиями мануфактуры.

   – А я все думаю, откуда идет запах чая? – Пояснил он Федору свое занятие. Федя рассмеялся. Он всегда стеснялся сказать этому мужчине насчет вонючих носков. А вот парни, чьи кабинки находились чуть поодаль, те не смущаясь так иногда и рубили с плеча:
   – Анатолий, от тебя воняет, как в свином хлеву!
   Толя им в ответ даже не краснел, а Феде пояснил:
   – Видишь, какая теперь у нас наглая молодежь? А если что скажешь против, то и по роже вмиг схлопочешь.

   Сосед по кабинке, спрятав носки, ушел в столовую, просторное помещение на втором этаже, где обычно и собирался весь трудовой народ до начала работы для завтрака, а так же просиживал десятиминутные кофе-тайм-ауты и обеды, иногда исхитряясь растягивать их вместо положенных тридцати минут до полутора часов.

   На ходу Толян крикнул Федору:
   – Рядовой э-э, Федя, передайте личному составу, что я ушел на прием пищи!

   Этот мужик почему-то всегда в рабочее время играл с Федей в какую-то войнушку или разыгрывал из себя бывшего майора. Или представлял себе, что он не на современном заводе работает, а служит в советской воинской части.

   – Так точно, мой генерал! Аншеф! В дивизии будет доложено, – ответил отзывчиво Федя и предался своим переживаниям.

   А не шизанулся ли я? – размышлял Федя, бывший еще совсем недавно Ричардом. Он критически разглядывая свои руки и лицо в зеркале раздевалки и очень хотел понравиться Лиле. Руки, однако, не выдавали признаков умопомешательства. А лицо – как лицо: ничего не понять. Федя не помнил причины, побудившей его выйти из автобуса. Он вообще, не помнил, как оказался в неизвестной местности и вообще, выходил ли из автобуса? И сомневался, а была ли Лиля на самом деле? И тоска охватила паренька, как только подумал, что он больше никогда не увидит свою Лилю.

   – А ты утром завтра возьми и проверь, – посоветовал Феде внутренний голос, все тот же скептик и мудрец.
   – Это как? Сесть в автобус и снова закимарить? – отозвался Федя двойнику. И сам же подумал, что ему завтра по-любому снова ехать на работу, а путь из центра города неблизкий. И Федя, подгрызаемый любопытством, стал ожидать следующего утра, перемалывая в уме все то, что натворил он по дороге на работу в этот день. И производство продолжалось.

Узоры глазурью

   На скучной работе Федя обмозговывал обстоятельства своей утренней поездки в автобусе. И удивлялся тому приключению, что с ним нынче случилось. Он легко списал бы события на нечаянный гипнотический сон или обыкновенную дрему. От монотонности, тепла, тишины и темноты дороги. Но ведь он видал сны и раньше. А сегодняшний получился слишком натуральным. Он помнил и хранил на своих губах вкус влажных губ Лили, он влюбился в нее неотвратимо. И если бы он догадался спросить у нее номер телефона! А он даже улицы не запомнил, где дом ее стоит, и номер дома не посмотрел. Одно, что знал точно, так это то, что Хойму – название волшебной автобусной остановки.

   Заводик, что приютил Федю и вместе с ним еще около шестидесяти человек рабочих, представлял собой довольно-таки странное предприятие. Оно не выпускало продукции, что была назначена ему по проекту. Зато еженедельно в местной печати давало объявления о приеме людей на работу.

   Владельцы предприятия, якобы шведы, отлично говорившие по-английски, с простыми рабочими – русскими и эстонцами – не общались. Отсутствие продукции объяснялось затянувшимся периодом наладки оборудования и необходимостью обкатки технологического процесса – выпуска обыкновенной сантехники: раковин-писсуаров, моек и унитазов. Что не удовлетворяло любопытных рабочих и вызывало недоумение: подобного профиля предприятия в Эстонии уже имелись. Куда еще лепить унитазы и раковины?

   Во всяком случае, выпускаемые молодым предприятием изделия сами же ее изготовители вывозили в сыром виде на склад, где тщательно затем измельчали, разбивали, превращая снова в глину. А большая часть тех раковин и унитазов, что уже прошли печь и получали товарный эмалированный вид после глазуровки и обжига, вообще вывозилась на задний двор, за пределы цеха, и там опять же разбивались и грузились осколками в огромный шведский контейнер.

   У Феди рабочее место почиталось престижным. Ему поручили ремонт готовой, но имеющей какой-нибудь невзрачный брак продукции. Он высверливал прибором, похожим на зубоврачебный бур, черные пятнышки и пузырьки на эмалированных раковинах, стачивал тщательно неровности и огрехи формы, замазывал глазурью мелкие трещины. Затем это снова отправлялось в печь, а из нее – после некоторого аккуратного хранения на виду у всех и посреди цеха на специальных трехъярусных тележках – однажды как попало вывозилось на улицу, на свалку.

   И хотя бы раз в неделю заводик в сопровождении его хозяина Джорджа Клайка и главного инженера Свена посещали солидные и никому не известные делегации иностранцев, доставляемые в Лаагри – к черту на кулички – казалось бы, никому не нужную и неизвестную окраину Таллина, дорогим, роскошным и с затемненными окнами автобусом с большими латинскими буквами по бокам: Hansabank.

   Рабочим говорили, что это акционеры нового предприятия и главные финансисты проекта. Они обычно проходили по цеху, глядели на участки, на обжиговую печь, слушали то, что им рассказывали в качестве экскурсоводов Джордж и один человек из лаборатории химического анализа. А Свен всегда, если проходил мимо Фединого рабочего стола, подмигивал ему и на английский манер показывал вверх большой палец, мол, ты, Федя – парень что надо – «окей» и «молодец!»

   После подобных визитов иностранцев в курилке и на обеденном перерыве продолжались разговоры о заботах производства, излагались домыслы и предположения и совсем мало достоверной информации о том, зачем рыщут эти акционеры по цеху, чего ищут и отчего столь часто навещают унитазовое производство. И будет ли в этой связи повышение зарплаты, изменятся ли как-то в лучшую сторону условия работы, будет ли вообще перспектива для каждого усердного и не угасившего в себе чувства тщеславия труженика? Это представлялось насущным и интересным для каждого, и люди ловили любые новости по заводу.

   И видимому всеобщему увлечению керамикой нельзя было не верить. Но накапливались обстоятельства, что побуждали непоседливых рабочих задумываться и искать объяснения некоторым странностям и порядкам, установленным на этом мало кому известном заводике.

   Случалось, Федя сам был зачинщиком подобных разговоров в курилке.
   – Обидно, конечно, делаешь, делаешь свою работу. Стараешься, пыхтишь, и знаешь, что в конце концов ее все равно выкинут на помойку!
   – А какая тебе разница?! Платят и ладно. Чего еще надо? – перечил Феде бригадир гипсовщиков эстонец Урмас.
   – Чего еще надо? Ясности. Простоты и понимания того, что происходит вокруг.
   – Хотелось бы стабильности. Знать, что работаешь не на свалку, а с пользой. И разве тебя не интересует, как долго этот заводик просуществует? – Федю поддерживал Володя Долматов.
   Это он говорил Урмасу из гипсового цеха, потому что Урмас почему-то всегда против Феди выступал поперечной пилой.

   – Если здесь каждые четыре месяца выгоняют старых работников и набирают новых, то откуда возьмется качество и опыт? Так и будут экспериментировать и по-новой обучать каждого новичка.
   – Это вообще похоже на какой-то эксперимент. Или они просто отмывают денежки, – высказывал свои предположения Женя Баранов, совсем молодой и спортивный парнишка. Он не чурался общения с теми рабочими, кто по возрасту был солидно постарше его.
   – А потом в один прекрасный день закроются, нас выметут на улицу. Скажут, не оправдали надежд. А Эстония должна будет выплатить им компенсации за неудавшийся проект, – комментировал едко всегда что-то знающий Артур, бригадир с линии отлива моек.
   – А Эстония здесь при чем? – возражал кто-то из рабочих.

   И в итоге разговор в курилке для всех его соучастников превращался в диспут.
   – Так инвесторы же! Иностранные. Думаешь, они просто так и ни у кого не спросясь, открывают в Эстонии свои фирмы и заводы? Наверняка, сначала составляется какой-то документ, где оговорены условия инвестирования и пункты на случай закрытия предприятия.
   – Но если посмотреть со стороны, разве не видно, что наши хозяева стараются? Хотят наладить дело. Но не сразу все получается…
   – Ага! Стараются! И опытного работника, и только что пришедшего новичка – чуть что – сразу вон! Уволен. Вот смотри, скольких в один день уволили?! Не пощадят и тех, кто здесь чуть ли не с самого начала, и даже если у них уже что-то получалось…

   – А я слышал, они между собой говорят, что здесь глина не та, мол, ее надо завозить чуть ли не из Англии!
   – Ой! Ты еще скажи, что вода у нас не та! Из нашего озера Юлемисте. Для горшков, видите ли, не подходит. Не та кондиция! А весь Таллин пьет эту воду!
   – Н-да! Если из Англии будут завозить глину, то сколько же будет стоить бачок или сам унитаз?

   …Народ спорил и пытался проникнуть в тайны непонятного ему производства. Настоящих мастеровых по требуемому профилю на заводе не было. Народ приходил кто откуда: где что-то обанкротилось, где объявили сокращение кадров. Кризис раздавал оплеухи всем налево и направо. И в Таллине безработных неудачников становилось с каждым днем больше и больше. И едва ли не каждый пятый взрослый человек! Потому, если кто-то что-то умел делать и чувствовал в себе силы – те уезжали на заработки в Англию, Испанию и куда попало, и подальше от Эстонии.

   …Очередная рабочая смена прошла незаметно. В скоротечных разговорах, заводских хлопотах. Правда, Феде в этот день случилось получить от мастера выговор. Он самостоятельно решил наполнить опустевший стаканчик с раствором глазури, подошел к тому баку, что особняком стоял в левой части цеха. Сдвинул крышку, глянул вовнутрь. Одуряющий запах и пузырящаяся поверхность специальной краски спугнули Федю. Он решил позаимствовать всего-то чуток нужной ему густой краски для затирания ремонтных отверстий и следов шлифовки у соседей – глазуровщиков. За что и был схвачен откуда невесть появившимся Валерой. В тот момент, когда соскребывал на столе у Рейна, глазуровщика, засохшие кусочки этой самой краски.

   Феде нужна была сухая или очень густая, тем надежнее она закрывала мелкие, проделанные им дырочки в раковине-мойке. И после повторного обжига краска превращалась в эмаль. А дырочки, что высверливал Федя – это он удалял темные мелкие точки, что проявлялись обычно на эмали после обжига изделия. Воздух, некачественный состав глины или воды, неравномерное распределение температуры или еще какие-то причины – они порождали исправимый брак.

   – Что ты хочешь? – спросил Валера, заметив его в расположении участка покраски.
   – А вот – кончилась у меня краска, а мне еще до конца смены ее немножко надо.
   – Но разве я не говорил тебе, что краску брать нужно только из бака?

   Федя удивился. Валера впервые с ним перешел на «ты».

   – Говорил. Да я подумал, что какой-то кусочек мне всего-то и нужен. На сегодня мне хватит! – оправдывался Федя.
   – Нет, вы делайте, пожалуйста, всегда так, как вам сказано. Это все-таки технология, и в ней есть свои правила, – настоятельно и без скандала пояснил мастер Феде.

   Федя виновато улыбнулся стоявшим рядом и смотревших на них с мастером глазуровщикам, подмигнул Рейну и послушно отправился набирать свой стаканчик из большого и обычно закрытого для посторонних бака.

   Обижаться на мастера у Феди причин не было. Ведь Валера культурно и понятно напомнил выданную накануне инструкцию – о том, как пользоваться краской, где ее брать при необходимости, о том, что химикат нельзя пробовать на вкус и так далее. Федя раньше не разрешали пользоваться глазурью. Его сначала учили делать правильную выборку тех черных точек из чужеродного материала, что портили вид эмали. Для этого Валера принес как-то для Феди совсем уже забракованную и предназначенную на слом раковину, чтобы на ней он учился высверливать точки. А потом подходил еще Джордж и тоже показывал, как это правильно нужно делать. И когда начальство убедилось, что у Феди кое-что получается, Свен, главный инженер предприятия, принес ему стаканчик с сухим куском глазури, а Валера внятно растолковал, как ею пользоваться – разводить, втирать в места сверления и как безопасно с нею работать.

   В шестом часу вечера Федя возвращался к своему жилищу. В автобусе он никогда не играл с проверяющими, которые могли остановить общественный транспорт в любом удобном для засады месте и беспощадно оштрафовать на приличную сумму всех безбилетников, выводя их под ручку в зеленый и всегда злопамятный для горожан микроавтобус, а после того и выгнать вон. Где попало и на приличной дистанции от ближайшей остановки.

   Федя не рисковал, а всегда исправно пробивал имеющийся талончик. Этот механический акт он и захотел, было, воспроизвести в ближайшем к нему компостере: спокойно полез в карман куртки, чтобы нащупать жиденькую пачку билетиков. И обалдел, когда извлек наружу стокроновую купюру, за ней еще одну, и еще, и вдруг – смятые доллары и евро. Шок пробил человека. Не насквозь, но для впечатлительного Феди вполне достаточно, чтобы дальнейший его путь домой превратился в эйфорический бред – размышления о том, что же случилось с ним? Он был без меры рад и испуган. В это утро он встретил Лилю, а заодно, так получилось, нагло обобрал какого-то неизвестного старика из Хойму. Другого источника неожиданного появления денег в своих жиденьких карманах он не находил. Списать случившееся на чью-то коварную шутку или ошибку не представлялось возможным.

   Вечер Федя провел, как во сне. Сварил себе поесть, сделал чай. А мысли крутились, как на американских горках. Он не сомневался бы в том, что деньги ему кто-то и для чего-то подложил, открыв его кабинку в раздевалке, однако эту версию опрокидывало наличие в натуральном виде того самого бумажника, что он отнял у старика из Хойму попутно с деньгами, когда бессовестно куражился, разбойничал и хулиганил в неизвестном ему и в общем-то безлюдном районе. Другая мысль запутывала Федю еще больше. Если брать в расчет то, что он на самом деле по дороге на работу успел натворить столько дел, то каким же образом ему удалось не опоздать к началу смены? И как он вернулся снова на остановку и уехал из Хойму? Почему он ничего не помнит из этих событий?

   – А не записаться ли к врачу? – подумал тоскливо Федя. Врач моментально арестует и превратит жизнь его в такой мрак, что не лучше ли на какое-то время оставаться Чокой – пока не прояснится то, что логикой и здравым умом разложить по полочкам ему никак не удается.

   Еще одна тема занимала вечернюю меланхолию Феди: что делать с непонятными деньгами? Купить ли на них давно уже требуемый приличный обогреватель для его неотапливаемой квартирки, или починить месяца четыре назад потухший старенький компьютер? Мечтая и волнуясь, Федя вспомнил о Лиле. И решил для себя строго – завтра он встанет пораньше и явится к ней, расскажет про себя, и постарается найти старика, чтобы вернуть тому все деньги вместе с бумажником.

   Непонятное Хойму приглашало Федю на новое свидание.

Давай, солдат!

   Томимый сладкими предчувствиями, Федя прибыл, как обычно, на остановку. Через каких-нибудь полчаса в это холодное ноябрьское утро он снова увидит, нет, сначала найдет, а потом увидит свою Лилю!

   Напротив, на другой стороне широкой дороги, на стоянке приглушенно урчали двигатели машин, в них дремали, а, может быть и ночевали таксисты.

   Под горой у кинотеатра на своем месте оставался замеченный Федей еще сутки назад многометровый рекламный щит. Специально освещенный скрытыми маленькими прожекторами, широкий, красивый плакат с нарисованным тщательно лунным ландшафтом и приглашением купить билеты на симфонический концерт, казался входом в сказочный и необыкновенно таинственный мир. Федя понимал, что это не для него. Но не огорчался. Он верил в то, что и у него когда-нибудь будет такое же красивое и загадочное, как на рекламном щите, свое космическое небо и обязательно нежное по цвету, мягкое, теплое восходящее солнце. И музыка будет космической.

   Федя вспомнил и про рекламный щит у самого кинотеатра. Глянул, как там и все ли на месте? Шикарные мужчина и женщина из мира грез киношного рая влюбленно смотрели друг на друга. Прошлый раз за ними – на втором плане и в самом низу рекламы, ему показалось, нарисована машина. И она вдруг на глазах у Феди поехала и уехала совсем. И Федя понял, что это была настоящая машина, а не с плаката. Просто общий фон улицы сливал в одну картину рекламу и реальный мир.

   На этот раз скучающий на автобусной остановке Федя издалека обнаружил под плакатом влюбленную парочку. Вернее, их ноги. Вероятно, они целовались еще с ночи. Через несколько минут они решили отойти от щита, а получилось, что это ноги у нарисованных киногероев вдруг пошли куда-то, когда их лица так и остались приглашать народ на киносеансы в «Космос».

   Люди массово пока что на улицу не показывались. И по тонкому слою нетронутого мокрого снега Федя увидел, что даже почтальон со своей тележкой не дошел еще до больших домов рядом с автобусной остановкой. И дворники пока что спали.

   – Значит, я сегодня – первый! – подумал Федя и улыбнулся. – А то! Как никак, а на свидание еду. К девушке! А не абы куда!
   – Впрочем, серьезнее надо быть! – себя же самого он урезонил, – Ричард ты там или кто? Не забывайся! На работу едем!

   Автобус появился из-за горки неожиданно и, скрипя тормозами, перед самым носом у Феди раскрыл дверь, приглашая поторопиться.

   Федя вскочил на ближайшее сиденье. Чтобы согреться, поднял воротник, закрыл нос шарфом и приготовился к дальнейшим событиям. Через десять минут пути Федю крайне изумило то, что водитель вообще вез пассажиров без остановок. И порядочно укатил от центра города. Пошла зона частных домов, сосновых перелесков. Федя вглядывался в темное стекло, пытаясь узнать местность. В автобусе люди ехали смирно, никто ни к кому не приставал, а он решил возмутиться. Войдя в то состояние, которое он испытал в Хойму, в уме своем стал провоцировать гнусные желания и побуждения, а они, как назло, тут же становились реальностью. Ему захотелось скандала. Он закричал:
   – Что здесь происходит? Кто-нибудь понимает, что здесь происходит?

   Оказалось, Федино беспокойство никого не задевает и не смущает, и не доставляет никому неудобств, а ему стало плохо. И еще больше недоумение настигло его, когда он представил, что автобус вообще едет не туда, куда нужно. Федя опять отчетливо и громко спросил сидевших в полудреме и некоторых стоявших рядом с ним пассажиров:
   – Вы что? Сговорились?

   Полусонные люди не обращали на него внимания. За исключением двоих-троих, посмотревших на Федю сочувственно и без укоризны. И Ричард готов уже был вспылить и вспомнил: точно так же терпели его выходки в Хойму. «Что ли дать кому-нибудь по морде? Порвать им что-нибудь?» – подумал Федя в расстройстве.

   И как в прошлый раз, он не находил себе противодействия. Получалось, что автобус ехал сквозь жизнь, он сам был ее подвижной частью – как ум и сознание Чоки, то есть Феди чиканутого, Ричарда бесстыжего. И во всякой детали и всюду им просматривалась взаимосвязь. И видно было, что еще одни никелированные поручни и кожаные сидения есть также за автобусом, как бы сращенные с ним близнецы: там, в темноте, они отражались стеклом и были самостоятельными, и растворялись в темноте, а мир что снаружи, что внутри был всегда постоянным, но в нем всегда что-то двигалось. По обе стороны. Возможно, это было чье-то сознание.

   И в автобусе, который отражался за стеклами, также сидели полусонные люди. И Федя подумал, что они больше тех людей, что сидели с ним сейчас рядом, больше тем, что чище и умнее, потому что они были не здесь, а ТАМ, куда каким-то непонятным образом затягивало Федю и делало его Ричардом.

   Грубо расталкивая пассажиров, он прошел через весь полусонный салон к кабине водителя. Тот вперился взглядом в дорогу, высвечиваемую фарами быстро несущегося автобуса. Из его кабины доносились звуки радио. Федя настойчиво постучал по стеклу, водитель строго посмотрел на него через зеркало. И вскинул голову как бы спрашивая: «Ты чего? Охренел совсем или как?».

   – Ты куда прешь? – закричал в свою очередь рассерженный Федя. – Давай тормози! И вообще!..

   Федя хотел добавить, что культурному водителю положено объявлять остановки, но промолчал, подумав, что назидания сейчас ни к чему. Водитель без слов остановил автобус, передняя дверь отворилась наружу, и Федя не раздумывая, выпрыгнул из теплого и едва освещенного салона. На этот раз темнота оказалась куда более зловещей, чем это было с ним в Хойму. И главное, никаких построек. Ни слева, ни справа ничего: ни проволоки, ни забора.

   Федя испуганно глянул по сторонам и вслед уходящему от него автобусу. И удивился, и растерялся – на его заднем большом стекле успел увидеть удаляющиеся и быстро ставшие неразличимыми цифры 56 или 28.

   – Чепуха какая! – возмутился Федя. Это не его 18-й, это какой-то совсем другой маршрут! Вот почему автобус не делал никаких остановок. Экспресс шел куда-то своей дорогой. Бросив Федю, как собачонку на холод и пустоту. А еще и ужас. Где теперь искать Лилю? А что гораздо важнее – как теперь попасть на работу? И чтобы не опоздать, и чтобы его не уволили?

   Чока или Чика, несмотря на обилие доказательств, мелких штрихов и подробностей его необычного перемещения из одного пространства в другое, по-прежнему оставался скептиком и вновь подумал о том, что у него не все в порядке с мозгами.

   – Нужно срочно у кого-нибудь спросить, куда завез меня этот автобус. Нужны люди! – Федя увидел в метрах двухстах на дороге двоих мужчин и побежал к ним навстречу.

   – Как название этому месту? – Федя сходу схватил незнакомца за одежду. – Что это за… планета?
   На него посмотрели с удивлением:
   – Земля. А что? – Мужики осклабились в улыбке.
   Федя им ничего не ответил. А недоверия своего не отменил.
   Незнакомцы обступили его.
   – Ты это… У тебя деньги есть?
   – Вы что? Какие деньги? Я на работу еду! – отшатнулся от наседавших Федя.
   – А если перышком пощекотать, может, найдется кое-что? – мужик, тот, что длиннее и худощавый с виду, полез к себе в карман, как будто за ножом.
   – Да вы совсем сдурели! Чего щекотать простого рабочего! – запротестовал Федя и едва ли урезонил приставших к нему бандитов с большой дороги. – Ну, ни фига себе, я у них про дорогу спрашиваю, как мне в город проехать обратно, а они мне – ножиком пощекотать!

   – Да, мы шутим! Не заводись. Ты же – нормальный чувак! – весело и дружелюбно пояснил один из мужчин. И вдруг взял в обхват Федю, как родного, и приподнял над землей! – Ого! Какой здоровый! Виталик, а ты ведь его не поднимешь!

   Феде никак не хотелось проходить процедуру взвешивания и он постарался оторваться от на удивление прилипчивых прохожих.
   – Извините! Но мне с вами не по пути! Давайте разойдемся красиво? – предложил он с нескрываемым намерением уйти прочь.
   – Слушай, иди! Вали отсюда, мужик, по-хорошему! А то… – один из мужиков вдруг стал угрожать еще серьезнее. А другой, должно быть, сообразительный, добавил:
   – Остановка – вот там! – мужчина показал в сторону города. – Ходят всякие!..
   – Ого! Какие злые! – огрызнулся Ричард. Но бесшабашности и боевого духа в себе не нашел – невозможность схватиться в самоотверженном рукопашном бою с грубиянами он оправдал спешкой, потому что ему куда важнее было вернуться на свой маршрут и много чего еще успеть.

   «И все-таки, люди людям – рознь. Вот в Хойму – вообще мирные, а здесь что? Психи какие-то! Уголовники! Бродят с утра пораньше!» – Чика с неприятным чувством досады, внял ситуации: искать чудеса в этой местности – слишком опасно.

   Подавленный и расстроенный, Федя побежал в ту сторону, откуда, как он думал, и привез его автобус. Миновал поворот. Запыхался, перешел на шаг. По-прежнему вокруг ни домов, ни огонька.

   – Куда же я попал? – рассуждал озадаченный Чика. Он озирался по сторонам, смотрел в небо, на дорогу, по которой нечаянно прибыл туда, куда ему совсем не надо. За редкими деревьями слева, а это были снова сосны, Федя увидел незнакомое ему озеро. Оно играло и мигало небольшими мелкими волнами, отражало откуда-то появляющиеся на воде вспышки то ли звезд, то ли невидимых фонарей городской окраины.
   – Никак, Мяннику? Ого, район еще тот – бандитский! – Федя допустил возможным то, что он перепутал автобус. Мяннику он немножко знал, потому что когда-то давным-давно ездил сюда на велосипеде с другими мальчишками ловить рыбу.

   – Посветил бы хоть кто-то! – подумал Федя. И в этот момент на противоположном конце озера что-то чрезвычайно яркое с шуршанием и потрескиванием взмыло высоко в небо и зависло над деревьями, шипя и вращаясь вокруг невидимой оси.

   Федя не испугался. Он смотрел на непонятный свет и, чему поразился особенно, вокруг и, вправду, стало удивительно светло, как при электросварке – он видел в неоновом свете близлежащую округу и даже очень четко – опавшие листья, мелкие кустики, травинки на песчаном бугорке.

   – Вот это да! – ошарашенно произнес Федя. – Как по заказу!
   Изумленный, он продолжал следить за вращающимся огненным диском и вдруг почувствовал неприязнь к нежданному и негаданному помощнику.

   – Нет! Как хотите, а мне ваш свет не нужен! Я не хочу им пользоваться! – заявил он. – Вот, я вижу очень яркую и спокойную звездочку в небе. Настоящую! Пусть она мне светит и будет ориентиром!

   И странно, огненный диск сразу же сбавил обороты, прошипел и сгинул. Федя вновь остался один.

   – На ракетницу ну никак не похоже. Да и кто в это время будет в глухомани пулять ею в небо?! – рассуждал Федя, не веря в мистику и корабли инопланетян. – А люди? Куда ушли эти двое? Мне нужно в город! Иначе я ничегошеньки сегодня не успею!

   Он не забывал про Лилю, надеялся еще попасть в Хойму и, невзирая на приключения, успеть на работу. Но в уме четко запечатлел странное и вполне реальное чудо – появление откуда не возьмись сверкающего и нехорошего диска. Его мысли читают! Он это чувствовал. И стыд прожег его!

   – Чего же ты испугался, Ричард недоделанный! – Федя напал на себя. На свое поведение. – В Хойму забыл, как резвился? А здесь сразу язык в одно место засунул! А как дал бы этим бандюгам по зубам! Если они такие шустрые, может, и вправду кого-то ограбят? Хойму, Мяннику… А мне ведь в Лаагри надо! Дурдом сплошной. – Федя нервничал.

   Вскоре он догадался остановить идущую попутно машину и попросил довезти его в город до поворота, где и пересел на нужный автобус.

   – Это очень похоже на вывих ума: слишком оно как-то все реально и правдоподобно. Но что же со мной случилось? Интересно бы узнать, а как у других? – размышлял Федя, заняв свободное сиденье в теплом автобусе и уверенный в том, что на сей раз он ничего не напутал.

   Дорожные рассуждения переходили у Феди обычно в дрему и легкое забытье, и ему удавалось неплохо восстанавливать свои силы. Получалось, что он непроизвольно и безо всякого умысла запросто выходит в астральный мир и совершенно по непонятным причинам выпадает из него обратно на грешную землю.

   …А что у других!? Они – такие же, как и я. Они – это мое зеркало, – Федя продолжал дознание. Себя самого. – Или я для них – отражение их собственных мыслей! Вот! Я должен срочно выяснить, а что же представляет из себя зеркало. Да, самое обычное. В нем наверняка много тайны и непонятного для нормального взрослого человека. Зеркало! А ведь его свойства по-настоящему никем не изучены. Оно отражает мир. В зеркало невозможно никому войти. Потому что зеркало – граница. Непроницаемая. То, что проницаемо, то ничего не отражает, поскольку поглощает всякое движение жизни. Зеркало полно тайн и смыслов. Мое сознание, конечно, тоже что-то отражает. А я не умею войти в свое зеркало… Если стать зеркалом, то я буду невидим. Они будут видеть себя, а меня никогда не узнают.

   – Ты будешь сокрыт от всех. И тебя когда-нибудь разобьют. Чтобы добраться до тебя.
   – А ты подумай, Они потому творили по образу и подобию, что боялись смотреть прямо на оригинал! И не могли! И не умели!

   Федя очнулся. И увидел Лилю. Она сидела с ним рядышком в автобусе. А он, боясь, что снова пропадет внезапно в какой-нибудь астрал, заговорил:
   – Я услышал твои слова! Я сразу тебя узнал! Не спрашивай меня ни о чем! Я сейчас тебе все сам расскажу! Лиля, давай поговорим, как люди. Тебе не кажется, что та наша первая встреча какая-то странная, и я сам не знаю, как это получилось, – начал Ричард серьезно, да так, что и не пытался скрыть волнение. Он теперь точно знал, что боится потерять Лилю. И потому сильно хотел услышать что-то для себя очень-очень важное и обнадеживающее. Он понимал, что если так легко выпало ему вновь встретить эту чудную девушку, то столь же просто и нелепо он может снова ее потерять. А как удержать? Как сохранить невероятное?

   – Или мир перевернулся, или со мной что-то не так, – продолжил Федя. – Я себе, между прочим, уже и диагноз поставил, – Федя иронично покрутил у своего виска пальцем. – Чокнулся я! Понимаешь, чиканутый, в общем. А у меня и фамилия ведь редкая – Чикин!

   Лиля на трепетную речь Ричарда рассмеялась и сияя глазами заявила:
   – А я себе тоже диагноз поставила – астению! Посмотри! Все признаки на лицо: сон – не сон, все перепутано, общая слабость и безразличие. Вот только волнует меня критическое состояние экологии, глобальное потепление и катаклизмы!
   – А чего плохого в потеплении? – Федя перенял веселое настроение Лили. – Не ледниковый период все-таки. Или ты опасаешься потопа… всемирного? А про астению твою, знаешь, лечи ее, если она тебе не по душе, лимоном! Cъешь его перед зеркалом и смотри на свое лицо. Когда рассмеешься, значит, дело пошло на поправку. Это мой тебе эксклюзивный рецепт. А хочешь, я разделю с тобой весь курс лечения?

   – Нет! Это само пройдет. Я не хочу, чтобы ты отвлекался на меня. Мир не больше меня! А ты – замечательный человек. И я… Я тебя обожаю! – выпалила вдруг Лиля. – И вообще, никакой ты не чокнутый! Я чувствую, ты сейчас творишь что-то грандиозное! Я это ощущаю.
   – Ой, ну, какой же из меня творец? Я даже и не маг, и не волшебник, а самый обыкновенный человек! И я вовсе не творю, а получается, что как бы вытворяю…
   – А как же ты попал ко мне прямо в сад вчера утром? – Лиля улыбнулась, потому что увидела свое отражение в его удивленных глазах.
   – Да? Это было волшебное утро! Наше! Первое утро. А я и сам не знаю, как так получилось. Ты мне приснилась. И сейчас, может быть, снишься. Это похоже на чудо. Или наваждение. Я сам не умею ничего такого, я ведь не сварщик и не электрик, и в строительстве совсем никакой… Хотя в душе, может быть, художник или театральный критик… Да, ну! Чепуху говорю. – Федя тотчас и в который уже раз усомнился в себе.

   – Нет, а ты пробуй, не останавливайся – интересно будет посмотреть, что ты сотворишь! Или вытворишь. – Лиля неожиданно, не обращая внимания на пассажиров автобуса, положила свои необыкновенно легкие и нежные руки на плечи Феди. – Чем ты вообще по жизни занимаешься?
   – Я? Как бы тебе объяснить, получается, я – резидент. Или диверсант. Меня выбросили в твоем районе на землю вот в этом скафандре, – Федя показал на свои руки и тело. – И теперь я должен выполнить какое-то важное задание. И подозреваю, что таких десантников, как я, на Земле сейчас много, и каждый действует в одиночку. Вот и ты, мне так кажется, тоже вовсе нездешняя. Неземная какая-то, и я от тебя… в восторге! Невыразимая! – аристократ Ричард осторожно обнял девушку и поцеловал ее губы. На этот раз Лиля определенно, то есть совсем не двусмысленно ответила поцелуем. Она откликнулась на его нежность и была чрезвычайно милой.
   – А мне кажется, ты какой-то стеснительный, забавный, не похожий на других, как из пробирки!
   – Я сейчас умру! И ты будешь тому виновницей! – заявил Федя сквозь смех и засмеялся еще больше. – Это же надо так сказать! Я… Из пробирки! Каучуковый Федя! То есть Ричард. – Он осекся.
   – Лиля, ты не сердись на меня, но я тебе соврал тот раз, слукавил в общем. Мое настоящее имя не Ричард… Я не хочу, чтобы между нами было бы что-то нечестное, поддельное… Я сам не знаю, почему так получилось. Столько всего непонятного. Понимаешь?
   – Я все понимаю, дорогой, успокойся. Я не могу на тебя сердится.
   – Меня зовут…
   – Я знаю! – Лиля не дала ему продолжить саморазоблачение. – Я о тебе много, очень много знаю, и я тебя… ждала!

   – Всю жизнь? – Федя подумал, что спросил иронично и тем самым, получилось, высказал недоверие к девушке. Он тут же осознал, как это грубо и нехорошо прозвучало. «Вот, сам испортил, сломал, затушил огонек, который едва разгорался!» – подумал он с приступом горечи– разочарования, и на себя же в обиде, поджал смешно губы и так сквасил лицо.

   – Лиля, я часто думал о желании быть самим собой. Я этим занят и сейчас. Но сначала ведь надо… нащупать… самого себя… Мне нужно раздеть себя! До основания!
   – Я помогу, – ответила Лиля, глядя на Федю широко открытыми глазами.
   – Нет, я не буквально. Я про тот скафандр, в котором высажен на Землю. Мне нужно срочно стать человеком. Понимаешь, с большой буквы – Человеком! Мне нужно знать, кто я на самом деле, какой я настоящий.
   – Так это и есть буквально. Буквальнее не бывает! Милый мой человечек, я помогу тебе! – услышав эти слова, Ричард потерял сознание. От счастья.

   …Автобус замедлил ход, начал тормозить, а Федя вскочил.
   – Прошу, я тебя очень прошу, звони мне, звони, чтобы я смог перенести эту свою службу. Я теперь, понимаешь, как солдат.
   – Хорошо! Я буду звонить тебе, мой дорогой солдат! – ответила Лиля.

   Он не слышал, что сказал водитель. Он видел своими глазами знакомый пейзаж за окнами автобуса – Лаагри. Ветер, как всегда гнал облака по холодному темному небу, а по дороге и в полях – демисезонную поземку. Решительный, как десантник, Федя сгруппировался и приготовился к высадке.

   В раздевалке Федя вспомнил, что Лиля не спросила у него номер его мобильного телефона. Ему и в голову не пришло сообщить ей нужные цифры.
   Вспомнил и про то, что совсем забыл о деньгах старика из Хойму.
   – Ладно, в следующий раз! Завтра! Обязательно не забуду. – Феде пришлось поторопиться с переодеванием и поспешить к своему рабочему месту. Народу в раздевалке толпилось полным полно, что и говорило о бегущих последних минутах до начала смены.

   Федя получил на обработку целую тележку моек. Ее прикатил к нему мастер Валера. Улыбнулся.
   – Вот тебе сегодня важное правительственное задание! И чтобы не грустил… тихой грустью!
   Когда пришло время первого кофе-тайма, к Феде подошел Володя Долматов:
   – Бросай это грязное дело! Айда, покурим, что ли?
   А в курилке, когда они присели на поддоны особняком от других рабочих, Володя вдруг признался:

   – Хочу тебе кое-что сказать. Знаешь, со мной что-то происходит… Вижу сны. Как в реале.
   – Да? А со мною тоже что-то происходит?
   – Шутишь? Прикалываешь надо мной.
   – Нет, я серьезно.
   – А мне и жена говорит, что я какой-то не такой в последнее время.
   – Так понятно, новая работа, переживания, стресс каждый день, а тут еще и ноябрь. Все чудачат и тяжело переживают темную пору. Народ в это время всегда тараканов гоняет. В своей голове. Поганок значит ищет. У меня вообще фиг поймешь, что происходит, – рассудил Федя как заправский скептик и материалист, но попросил Володю изложить подробнее о своем беспокойстве.

   И Володя рассказал Феде про свои приключения. О том, что ему многое не нравится на заводе и о том, что у него в последнее время перед сном какие-то глюки идут – видит себя в необычной обстановке, будто бы в какой-то древней стране он занимается ткачеством и продает шикарные дороге платья, и все время пытается найти какую-то шкатулку.
   – А что в шкатулке? – перебил заинтересованный Федя.
   – Мне кажется, какой-то очень нужный инструмент, может быть, волшебные иголки или что-то подобное… Но я думаю, это все чепуха, только после этих картинок сильно болит голова, а под утро спина и все тело ломит.
   – Ты же сам рассказывал, что как-то занимался рукоделием, с женой вязали свитера, носки, теплые вещи, пробовали наладить свой мелкий бизнес. Может быть, это рефлекторное у тебя что-то. Махнуть рукой на такие симптомы нельзя. Нужно подумать. А главное, не сосредоточиваться на этих мыслях. – Федя как заправский лекарь, старался поддержать Володю.
   – Мне кажется, это нервы. Слишком устаю я на глине. А я ведь работал дальнобойщиком.
   – Володя, давай в обед я тебе попробую кое-что сделать и поговорим еще, – предложил Федя.
   Володя кивнул в знак согласия, улыбнулся:
   – Странно, но что-то гнет на этой глине человека как-то непонятно…

   – Наверное, здесь с каждым что-то происходит, но люди стесняются об этом говорить вслух. У каждого свои переживания, опыт, склад характера и поиски. – раздумывал Федя на откровения Володи, занятый будничным ремонтом моек. – На этом заводике ничего не понять! А рабочих прессуют жестко – в строгости и дисциплине. Пришел на смену – отметься. С помощью электронного жетончика. Его достаточно поднести к специальному датчику на стене у главного входа в цех. Ушел на кофе-тайм – отметься. Вернулся – зафиксируй. Таким образом контролировалось фактическое рабочее время каждого человека.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать