Назад

Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Романовы. Творцы великой смуты

   Одно из самых темных мест в русской истории – возвышение бояр Романовых, укрепление на высших этажах власти, борьба с Годуновыми. Еще более затуманена роль, которую играли Романовы в самой Смуте, приведшей их династию на царский трон. И не потому русские историки обходили эти темы, что не располагали материалами. Материалов, как раз было более чем достаточно.
   Историкам известно было, что Филарет, отец царя Михаила, митрополичий сан принял из рук Лжедмитрия I, а патриархом его сделал Лжедмитрий II. Известно было историками и то, что, когда ополчение князя Дмитрия Пожарского и гражданина Минина штурмовало Кремль, все Романовы и будущий царь в том числе, находились не с народным ополчением, а по другую сторону кремлевской стены, вместе с осажденными поляками.
   Об этих стыдливых умолчаниях и пропусках и рассказывает книга Николая Коняева. Чтение ее не просто увлекательное занятие, но и полезное и даже необходимое, потому что, закрывая белые пятна нашей истории, писатель помогает понять нам некоторые события нынешней истории.


Николай Михайлович Коняев Романовы. Творцы великой смуты

   Не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все были под облаком и все прошли сквозь море; и все крестились в Моисея в облаке и в море; и все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие; ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос.
   А это были образы для нас, чтобы мы не были похотливы на злое, как они были похотливы. Все это происходило с ними, как образы, а описано в наставление нам, достигшим последних веков…
Апостол Павел, Первое послание к коринфянам
   Четыреста лет назад стрельцы в Москве подожгли усадьбу Федора Никитича Романова.
   Самого Федора Никитича насильно постригли в монахи и заключили тогда в Антониево-Сийский монастырь…
   Жену «замчали» в Заонежский Толвуйский погост…
   Дочку Татьяну и сына Михаила сослали в Белоозеро…
   Братьев тоже сослали…
   Александра Никитича Романова – в Усолье-Луду на Белом море…
   Михаила Никитича – в Пермскую землю…
   Ивана Никитича – в Пелым…
   Василия Никитича – в Яренск…
   Еще более жестоко поступили с челядью. Многих холопов Романовых подвергли страшным пыткам…
   Считается, что расправа с Романовыми была вызвана болезненной подозрительностью Годунова и предлогом послужил ложный донос о заготовке Федором Никитичем Романовым ядовитых «кореньев».
   Это не совсем так.
   Стрельцы действительно искали у Романовых коренья, но не те, что были предназначены якобы для изготовления отравы, а вполне реальные корни задуманного заговора, который должен был ввергнуть Русь в ужасы Смуты…
   Увы…
   Сыск ничего не дал.
   Григорий Отрепьев успел скрыться с романовского двора.
   Со стороны, из глубины переулка, наблюдал он; как пылает усадьба его благодетелей. Жутковато переливались в темноте всполохами пожара его глаза – первого царя со двора Романовых…

Глава I
Шурьё

   Если возвести стену между прошлым и настоящим, не будет будущего.
   Возвышение Романовых началось 13 декабря 1546 года, когда Иван IV Васильевич объявил митрополиту Макарию, что решил жениться.
   «Великому Князю исполнилось 17 лет от рождения, – пишет Н.М. Карамзин. – Он призвал Митрополита и долго говорил с ним наедине. Митрополит вышел от него с лицом веселым, отпел молебен в храме Успения, послал за боярами… Еще народ ничего не ведал, но бояре, подобно Митрополиту, изъявляли радость. Любопытные угадывали причину, и с нетерпением ждали открытия счастливой тайны.
   Прошло три дни. Велели собраться Двору: Первосвятитель, бояре, все знатные сановники окружали Иоанна, который, помолчав, сказал Митрополиту: «Уповая на милость Божию и на Святых заступников земли Русской, имею намерение жениться: ты, отче, благословил меня. Первою моею мыслию было искать невесты во иных Царствах; но, рассудив основательнее, отлагаю сию мысль. Во младенчестве лишенный родителей и воспитанный в сиротстве, могу не сойтись нравом с иноземкою: будет ли тогда супружество счастьем? Желаю найти невесту в России, по воле Божией и твоему благословению». Митрополит с умилением ответствовал: «Сам Бог внушил тебе намерение столь вожделенное для твоих подданных! Благословляю оное именем Отца небесного». Бояре плакали от радости…»
   16 января 1547 года в Успенском соборе Ивана IV Васильевича венчали на царство, а 3 февраля «царя всея Руси» обвенчали с юной Анастасией, дочерью вдовы Захарьиной.
1
   Так получилось, что после свадьбы зашумели на Москве пожары…
   12 апреля погорели Китай-город и Торг, а 20 апреля пожары забушевали уже за Яузой. Но главные пожары были впереди, и, словно бы предвещая их, зазвенела земля – упал с колокольни Благовещенского собора большой колокол. Еще появились на Москве «сердечники» – чародеи, «вынимавшие из людей сердца»…
   И вот наступил страшный день – 24 июня…
   «Загорелся храм Воздвиженья Честного Креста, – говорит летописец, – за Неглинной, на Арбатской улице, на Острове, и бысть буря велика, и потече огнь я кож молния, и пожар силен промче во един час Занеглименье. И обратися буря на град больший»…
   «Больший град» – это Кремль. Вспыхнули кровли на палатах и деревянные избы, в огне погибла казна, оружейная палата, царская конюшня. Сгорел расписанный фресками Андрея Рублева Благовещенский собор.
   Святитель Макарий руководил спасением особо чтимых икон из горящих храмов, потом огонь окружил и митрополита, отрезая пути к отступлению, и пришлось спускаться из Тайницкой башни на веревках. Веревка лопнула, святитель «разбился»…
   Опустошив Кремль, пожар с новой силой набросился на уцелевшие районы города. Железо там «яко олово разливашеся, и медь я ко вода растаяваше». Всего сгорело в июньском пожаре 25 тысяч дворов, погибло около двух тысяч жителей.
   И поползли, поползли распускаемые князем Скопиным-Шуйским и дядей молодой царицы Григорием Юрьевичем Захарьиным слухи, что виновниками пожаров являются Глинские.
   Говорили, что это бабка царя Анна Глинская со своими детьми и людьми «волхвала: вынимала сердца человеческие да клала в воду, да той водой, разъезжая по Москве, кропила, и оттого Москва выгорела, а у самих Глинских усадьбы не пострадали в огне».
   26 июня в Москве уже не пожар вспыхнул. Восстание…
   Убили дядю царя – князя Юрия Глинского. Михаил Глинский бежал в Литву. Хотя мятежную чернь царь и велел покарать, но зачинщиков бунта не тронули, предав, как пишет Н.М. Карамзин, одному суду Божию…
   Еще тверже, еще увереннее встали у престола царские шурьи – Юрьины-Захарьевы…

   Отметим, что это был первый совместный проект Шуйских и Юрьиных-Захарьевых-Романовых. На протяжении ближайших десятилетий этим родам предстоит действовать то сообща, то друг против друга, но все время в пространстве возле трона, борясь за место у трона и за сам трон.
   И Шуйским, и Романовым суждено сидеть на русском троне…
   Их противостояние завершится в 1612 году в Варшаве, где встретятся в польском плену царь Василий Шуйский и патриарх Филарет Романов. Василий Шуйский, завершая правление своей династии и саму династию, умрет в польской тюрьме, а Филарет (Романов) вернется в Москву, где начнет со своим сыном Михаилом правление династии Романовых…
   Но это еще впереди, а пока Юрьины-Захарьевы только еще утверждаются возле трона…
   Как говорят историки, утверждались они в борьбе с «мятежным господством бояр» за царское единовластие, «чуждое тиранства и прихотей»… Заметим, что борьба эта с самого начала была не совсем чистой…
   Любопытно и другое…
   Возвышение династии Юрьиных-Захарьевых совпало с началом реформ Иоанна IV Васильевича Грозного.
   Правда, тогда реформы назывались «переменами» в царе.
   «Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором, и все я не каялся, наконец, Бог наслал великие пожары, и вошел страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой…»

   Тринадцать лет «смирялся дух» грозного царя, тринадцать лет рядом с ним была царица Анастасия.
   «Предобрая Анастасия, – извещает нас летопись, – наставляла и приводила Иоанна на всякие добродетели»…
   Есть, однако, и другие суждения.
   Андрей Курбский, к примеру, сравнивает Анастасию с Евдокией, женой византийского императора Аркадия, устроившей злые гонения на Иоанна Златоуста…
   Так это или иначе, судить трудно, но влиянием на царя Анастасия действительно пользовалась. Об этом свидетельствует стремительное возвышение шурьев, пользующихся все большим и большим влиянием на государя.
2
   1553 год – великий год царствования Иоанна Грозного. Это год третьего похода Ивана IV Васильевича на Казань. В походе участвовало 150 тысяч человек.
   2 октября Казань пала…
   1553 год можно считать и годом крещения рода Захарьиных-Юрьевых в дворцовой борьбе за власть, которую повели шурьи с «ближним окружением» царя – Алексеем Адашевым, протопопом Сильвестром и их окружением.
   Немного в нашей истории деятелей, относительно которых, по словам биографа, «нельзя подобрать, кажется, свидетельства не в его пользу».
   Но Алексей Адашев был именно таким человеком. И в этой оценке его едины и современники, и историки…
   «И был он, – говорит о нем Андрей Курбский, – общей вещи зело полезен, и отчасти в некоторых нравех, ангелом подобен»…
   «Сей знаменитый временщик явился вместе с добродетелию царя и погиб с нею…» – утверждает Н.М. Карамзин.
   С этим человеком, по праву считающимся образцом древнерусского филантропа и гуманиста, и схлестнулось шурье в борьбе за влияние на царя.
   После взятия Казани Адашев советовал царю постоять там с войском до весны, чтобы окончательно усмирить татар, мордву, башкир и черемисов, но Анастасия была на последних месяцах беременности, и царь, как горестно сообщает Андрей Курбский, «совета мудрых воевод своих не послушал, послушал же совета шурьи своих, они бо шептаху ему во уши, да споспешитца ко царице своей, сестре своей…»[1].
   4 октября Иван IV Васильевич заложил в Казани церковь во имя Благовещения Богородицы и вернулся с войском в Москву.
   Казанского победителя встречало такое множество народа, что поля не вмещали людей…
   «От реки от Яузы и до посаду и по самой град по обе страны пути бесчислено народа… велиими гласы вопиющий, ничтоже ино слышати токмо: «Многа лета царю благочестивому, победителю варварьскому избавителю христьянекому».
   Радость обретения Казанского царства сливалась с семейным торжеством в царском доме. 11 октября царица Анастасия благополучно разрешилась от бремени сыном Дмитрием.

   «Как скоро Анастасия могла встать с постели, государь отправился с нею и с сыном в обитель Троицы, где Архиепископ Ростовский, Никандр, крестил Димитрия у мощей Св. Сергия, – пишет об этих днях Н.М. Карамзин. – Насыщенный мирскою славою, Иоанн заключил торжество государственное Христианским (выделено нами – Н.К.): два царя казанские, Утемиш-Гирей и Едигер, приняли веру Спасителя. Первого, еще младенца, крестил Митрополит в Чудове монастыре и нарек Александром: Государь взял его к себе во дворец и велел учить грамоте, Закону и добродетели. Едигер сам изъявил ревностное желание озариться светом истины, и на вопросы Митрополита: «не нужда ли, не страх ли, не мирская ли польза внушает ему сию мысль?» ответствовал решительно: «нет! люблю Иисуса и ненавижу Магомета!» Священный обряд совершался на берегу Москвы-реки в присутствии государя, бояр и народа. Митрополит был восприемником от купели. Едигер, названный Симеоном, удержал имя царя; жил в Кремле…»

   Однако, как и бывает всегда, когда правитель стремится заключить торжество государственное Христианским, враг рода человеческого ополчился на Ивана Грозного. Пришли из Казани печальные вести о восстании «луговых» людей и гибели вместе со своим воеводой войска Бориса Салтыкова, выступившего на усмирение бунтовщиков.
   От огорчения Иван IV Васильевич серьезно занемог «огненным недугом»…
3
   Братья царицы, то ли действительно опасаясь, что царь не выживет, то ли развивая интригу, предложили ему: написать духовную и потребовать, чтобы все бояре, а главное, двоюродный брат царя – удельный князь Владимир Старицкий – присягнули их племяннику, младенцу Димитрию.
   Трудно сказать, насколько сам Иван Грозный опасался своей смерти… Скорее всего, и опасения были, было и желание испытать бояр, но главное, очень хотелось избавиться от опеки слишком мудрого Алексея Адашева, слишком прозорливого протопопа Сильвестра… Мысль шурьев Ивану Грозному понравилась.
   Насколько велик был страх перед шурьями, показывает донос окольничего Михаила Михайловича Салтыкова на князя Дмитрия Ивановича Немого-Оболенского, сказавшего Салтыкову:
   – Бог знает что делается! Нас бояре приводят к присяге, а сами креста не целовали, а как служить малому мимо старого? А ведь нами владеть Захарьиным.
   – Я вас привожу к крестному целованию, велю вам сыну моему Дмитрию присягнуть, а не Захарьиным! – вкрадчиво увещевал бояр Иоанн Грозный. – Но более с вами я не могу много говорить. Дмитрий и в пеленах для вас есть самодержец законный, но коли вы не имеете совести, то будете ответствовать Богу…
   – Мы не целовали креста, – попытался отговориться осторожный князь Иван Михайлович Шуйский, – потому что государя не видели перед собою… Как присягать, если государя тут нет?
   Ну а отец царского любимца Алексея Адашева окольничий Федор Адашев отговорок искать не стал.
   – Тебе, государю, и сыну твоему, царевичу князю Дмитрию, мы усердствуем повиноваться, – сказал он. – Другое нас заботит… Сын твой еще в пеленках, а владеть нами будут Захарьины – Данила с братиею. А мы ведь от боярского правления уже в твое малолетство беды видели многие…
   Шум возник немалый.
   Князья Иван Федорович Мстиславский, Владимир Иванович Воротынский, Дмитрий Палецкий целовали крест Дмитрию. А с ними и Иван Васильевич Шереметев, и Михайла Яковлевич Морозов, и дьяк Иван Михайлович Висковатый, и, конечно же, Захарьины – Данило Романович и Василий Михайлович.
   Беспрекословно присягнул, к огорчению Захарьиных, и Алексей Адашев, разгадавший направленную против него интригу.
   Однако Захарьины поспешили донести царю, что принимал присягу Алексей Адашев с неохотою, а протопоп Сильвестр и вообще попытался защищать от нападок бояр князя Владимира Старицкого.
   Это известие и огорчило Иоанна Грозного, и порадовало…
   Обидно было, что любимцы, которых он и поднял к вершинам государственного управления и которые только ему и обязаны были всем, что имели, с неохотою поддержали его… Ну а порадовало тем, что теперь у него появилось моральное право избавиться от опеки, отдалиться от высокомудрых друзей… На что нужны друзья, когда рядом шурьи есть?..
   Между тем, удельный князь Владимир Андреевич Старицкий прямо отрекся целовать крест.
   – Знаешь сам, что станется на твоей душе, – сказал ему Иоанн Грозный. – Если не хочешь креста целовать, мне до того дела нет.
   И когда ушел брат, обратился Иван Васильевич к боярам:
   – Бояре! Болен я, мне уж не до того, а вы, на чем мне и сыну моему Димитрию крест целовали, потому и делайте. Если станется надо мною воля Божия и умру я, то не забудьте, на чем вы мне и сыну моему крест целовали. Не дайте сына моего извести, лучше бегите с ним в чужую землю, куда Бог вам укажет…
   Теперь уже и самые упорные противники Захарьиных-Юрьевых сообразили, что дело нечисто и надобно бояться не шурьев, а царя, который, выздоровев, припомнит, кто супротивничал его воле… На этот раз отправились присягать все. И там-то, в передней избе, и ждало дол год умов очередное унижение. Князь Иван Турунтай-Пронский даже заплакал, увидев, кто стоит у креста.
   – Твой отец, – сказал он Воротынскому, – первый изменник был, а ты теперь к кресту приводишь!
   – Я изменник, – отвечал Воротынский, – а тебя привожу к крестному целованию, чтобы ты служил государю нашему и сыну его, царевичу Димитрию; ты прямой человек, а государю и сыну его креста не целуешь и служить им не хочешь.
   Турунтаю оставалось только молча поцеловать крест.
   Похоже, что Захарьины уже и не рады были своей затее. Больно круто заворачивалось дело.
   Иоанн Грозный заметил этот страх и сказал, обращаясь к ним:
   – А вы, Захарьины?! Чего испугались? Или думаете, что бояре вас пощадят? Вы от них будете первые мертвецы\
   Не рискну трактовать эти слова, как пророчество, но некий магический смысл явно присутствует в них.
   Из причудливой смеси царевичей Дмитриев (первого и второго), Лжедмитриев (первого и второго) и выплавлялась династия первых мертвецов…
4
   Иоанн Грозный выздоровел. Исполняя данный во время болезни обет, он отправился с царицею и сыном Дмитрием на богомолье в Кириллов Белозерский монастырь.
   Вначале царь заехал в Троицкий Сергиевский монастырь и провел здесь три дня, беседуя с Максимом Греком.
   Преподобный попытался отговорить государя от столь дальней поездки.
   – Аще, – сказал он, – и обещался ехати, просить святого Кирилла о заступничестве перед Богом, но обеты таковые с разумом не согласны. И вот почему… Когда доставал ты прегордое и сильное басурманское царство, немало христианского воинства храброго тамо от поганых падоша. Жены и дети осиротели, и матери обнищали, во слезех многих и скорбех пребывают. Будет гораздо лучше наградить их и устроить, собрав в царственном граде, чем исполнять неразумные обряды. Бог везде сый, все исполняет и всюду зрит недреманным своим оком…
   Долго беседовал преподобный Максим с Иваном Грозным о том, что не только святого Кирилла душа, но души всех прежде бывших праведников, которые изображены на небесах и которые предстоят теперь Престолу Божиему с очами духовными самого острого, особенно сверху, зрения, молятся Христу о всех людях, живущих на земле, особенно о тех, кто раскаивается в грехах, кто по собственной воле отвращается от беззаконий своих к Богу, ведь Бог и святые Его внимают молитвам нашим не по месту их творения, но по нашей доброй воле и по усмотрению.
   – Если послушаеши меня, – сказал преподобный, – здрав будеши и многолетен со женою и отрочати…
   Но замкнуто было сердце царя для слов святого. Шурья «нашептаху ему во уши», что Максим Грек говорит так, исполняя заказ «ближнего круга» – Алексея Адашева и протопопа Сильвестра.

   Между прочим, историки тоже замкнули свой слух для глаголов святого, доверившись «нашептанным» словам Захарьиных-Юрьевых. Даже Н.М. Карамзин пишет, что Максим говорил «вероятно, по внушению Иоанновых советников».
   Между тем, как сообщает Андрей Курбский, преподобный Максим Грек не успокоился. Через пресвитера Андрея Протопопова, князя Ивана Мстиславского, постельничего Алексея Адашева и его, князя Андрея Курбского, велел передать царю главное свое предсказание…
   «Аще, – рече, – не послушаеши мене, по Бозе советующаго, и забудеши крови оных мучеников, избиеных от поганов за правоверие, и презриши слезы сирот оных и вдовиц, и поедеши со упрямством, ведай о сем, иже сын твой умрет и не возвратится оттуды жив».
   Но и эти слова святого прошли мимо загороженных шепотом шурья ушей Иоанна Грозного.
   Не испугавшись грозного пророчества, Иван IV Васильевич велел ехать в Песношский Николаевский монастырь. Там, в Дмитрове, уже ждали суда, на которых и поплыли реками Яхромою, Дубною, Волгою, Шексною в Кирилло-Белозерский монастырь…
   Назад в Москву возвращались уже через Ярославль и Ростов…
   Возвращались в слезах…
   Везли тело умершего в дороге царевича Дмитрия.
   Мы выделили названия городов, потому что эти города напрямую связаны с «Дмитриевским» периодом предстоящей русской истории. Словно грозное эхо пророчества преподобного Максима Грека звучит повторение этих имен в годы Смуты…
   Забегая вперед, скажем, что местное почитание преподобного Максима Грека началось еще в конце XVI века после чудесного спасения на войне царя Федора Иоанновича, многие поклонялись мощам старца, но прославление состоялось почти четыреста лет спустя – в 1988 году…
   Задержали прославление семьдесят лет большевистской власти и триста лет правления Романовых, основатели династии которых так старательно пытались развести – и развели! – своим шепотом преподобного с царем, святость с властью.

   Попробуем разобраться, что же произошло тогда.
   Иоанн Грозный, следуя своеволию и нашептыванию Захарьиных-Юрьевых, пренебрег благословением святого и, не вняв даже его пророчеству, потерял сына царевича Дмитрия, которому, между прочим, уже присягнули все как царю.
   И «не стало царевича Дмитрея, назад едучи к Москве, и положили его в Архангеле, в ногах у В.К. Василья Ивановича»… – говорит Никоновская летопись.
   Царевич Дмитрий был первым сыном Иоанна Грозного.
   Последним сыном тоже был царевич Дмитрий. Его убьют в Угличе. Одни считают, что произошел несчастный случай и царевич сам себя зарезал, упав на свой ножичек во время игры, другие – и таких историков большинство! – полагают, что было совершено убийство. Одни винят в этом преступлении Бориса Годунова, другие – таких очень мало! – Романовых.
   Об этом убийстве разговор впереди, а пока скажем, что на престоле ни одному из настоящих Дмитриев не суждено было сесть. Сел на русском престоле назвавшийся царевичем Дмитрием человек со двора бояр Романовых – Григорий Отрепьев…

   Такое невозможно рассчитать и устроить, но и отнести такое к категории случайного тоже не получается. Жесткая и неумолимая закономерность прослеживается в смене кандидатов на царский престол…
   Царевич-младенец, которому уже была принесена боярами присяга, умирает по предсказанию святого…
   Царевич-отрок, которого убили, чтобы открыть – Годуновым или Романовым? – путь к Престолу, прославлен как святой…
   Самозванец, объявивший себя царевичем, усевшийся на русском троне…
   Власть… Святость… Обман…
   Призрачность власти…
   Кажущееся бессилие и неизбежное торжество святости…
   Неодолимость лжи и обмана, которая неизбежно рассыпается в результате в прах…
   Можно бесконечно выстраивать подобные ряды, вглядываясь в череду этих Дмитриев нашей истории.
   Это не случайность. Это знак… Знак той истории, которая создается вопреки всем интригам и своеволиям…
   И бессмысленно рассуждать, что, дескать, напрасно Захарьины-Юрьевы побуждали Иоанна Грозного принуждать бояр и удельных князей к той присяге…
   Может быть, и не напрасно…
   На судьбе Захарьиных-Юрьевых-Романовых, кандидатов в первые мертвецы, присяга племяннику отразилась очень благотворно. Эта интрига еще сильнее приблизила их к Иоанну Грозному.
   Ну а смерть, что ж…
   На все, как говорится, воля Божия…
5
   Иногда и обида делает сердце зорким.
   В каком-то дивном озарении печально знаменитый князь Андрей Курбский назвал Захарьиных-Юрьевых клеветниками и нечестивыми погубителями всего Русского царства.
   Он говорил это, основываясь на собственных наблюдениях за ними и пользуясь весьма ограниченным материалом начального периода правления Иоанна Грозного…Что же дало ему основание для такого вывода? Интрига, связанная с присягой царевичу Дмитрию?
   Едва ли…
   Курбский был слишком умен, чтобы не понимать, что многие царедворцы, оказавшись в положении Захарьиных-Юрьевых, повели бы себя таким же образом.
   Кроме того, на положении страны эта присяга никак не отразилась…
   Ответ, как нам кажется, надо искать в происходившей тогда в окружении Ивана Грозного борьбе за стратегию внешней и внутренней политики России на будущее.
   Некоторые исследователи предполагают, что разногласия между Захарьиными и Адашевым начались, когда решался вопрос, с кем вести войну.
   «Адашев и Сильвестр не одобряли войны Ливонской, – пишет Н.М. Карамзин, – утверждая, что надобно, прежде всего, искоренить неверных, злых врагов России и Христа; что ливонцы, хотя и не греческого исповедания, однакож христиане и для нас не опасны; что Бог благословляет только войны справедливые, нужные для целости и свободы государств. Двор был наполнен людьми преданными сим двум любимцам; но братья Анастасии (выделено нами – Н.К.) не любили их, также и многие обыкновенные завистники, не терпящие никого выше себя».
   Это подтверждается и другими историками. Алексей Адашев настаивал на войне с Крымом, в то время как выходцы из Пруссии Захарьины всегда, подобно стрелке компаса, указывающей на север, ломились к Балтийскому морю, зачастую вопреки реальным интересам и возможностям Руси.
   Как показало самое ближайшее будущее, трудно было найти более сложный и более мучительный для России путь, чем тот, который избрал Иоанн Грозный в результате интриг Захарьиных-Юрьевых…
   Разумеется, роль их тут преувеличивать не надо.
   Иоанн Грозный с каждым годом все более совершенствовался в искусстве «перебирания людишек», и смешно было бы надеяться, что он будет относиться как-то иначе даже и к своему любимому шурью.
   Чтобы удержаться у власти, Романовичи должны были научиться угадывать тайные помыслы грозного царя и требовать осуществления именно их, а не каких-то других планов.
   Тем более что подошло 13 июля 1560 года, когда в день Собора Архангела Гавриила, словно в напоминание о пожарах, бушевавших в Москве в год свадьбы Иоанна Грозного и Анастасии Захарьиной, снова загорелся Арбат…
   Анастасия так испугалась повторения «свадебного» пожара 1547 года, который тоже начался в церкви Воздвижения на Арбате, что слегла.

   7 августа царицы не стало…
   Но Романовичи уже постигли все тайны дворцовой жизни и, угадывая, что государю хочется освободиться от стесняющей его добродетельности Алексея Адашева, саму смерть сестры сумели использовать для окончательного свержения фаворита Грозного…
   Они уверили царя, что это протопоп Сильвестр и Алексей Адашев и извели своими чарами царицу Анастасию…
   «Что мне от вас бед, всего того не исписати, – писал Иоанн Грозный Андрею Курбскому. – А и с женою вы меня про что разлучили? Только бы у меня не отняли юницы моей, ино бы Кроновы жертвы не было».
   Иоанн Грозный через несколько дней после потери тридцатилетней «юницы» начал вести переговоры о сватовстве к Екатерине – сестре Сигизмунда-Августа, а когда сватовство не удалось, женился на дочери черкесского князя Темрюка, принявшей в крещении имя Марии.
   Эта стремительность в устройстве свадебных дел не очень-то сходится с переживаниями Ивана Грозного по поводу потери «юницы» и заставляет заподозрить, что его горесть была рассчитана на публику, и выказывалась она, когда уже «воскурилось гонение великое», чтобы оправдать жестокость расправы с прежним любимцем.
   Имения Адашева описали на государя, а самого его заключили в тюрьму и начали розыск, закончившийся истреблением всех Адашевых и их родственников. Любопытно, что, когда митрополит Макарий[2] потребовал призвать и выслушать обвиняемых, Данила Романович Захарьин со своими приспешниками сумел убедить всех, что Сильвестр и Адашев «…ведомые сии злодеи и чаровницы велицы, очаруют царя и нас погубят, аще придут!». В результате удалось так запугать бояр, что Адашева и не допрашивали, а осудили заочно вместе со всей его многочисленной родней.
   Так прирастало после кончины царицы Анастасии влияние Захарьиных-Юрьевых Романов. Н.М. Карамзин утверждает, например, что, хотя и оставались Захарьины-Юрьевы возле Иоанна Грозного во все время правления, но в кровь опричнины они не замарались.
   «Никиту Романовича Юрьева уважали как брата незабвенной Анастасии и дядю государева, любили как вельможу благодушного, не очерненного даже и злословием в бедственные времена кровопийства»…
   Может быть, это и верно, но с той только оговоркой, что все ужасы правления Иоанна Грозного отчасти благодаря интригам Захарьиных и начались. Именно тогда, когда удалось окончательно устранить от царя сторонников протопопа Сильвестра и Алексея Адашева, и приблизились к трону Алексей Данилович Басманов и сын его Федор, Афанасий Иванович Вяземский, Григорий Лукьянович Малюта-Скуратов…
   Ну а влияние Романовичей и их место у трона упрочилось…
   Теперь они были родными дядьями наследников престола, царевичей Ивана и Феодора… В 1562 году, когда по указу Ивана Грозного при семилетнем царевиче Иване образовали регентский совет, в него вошли и Романовичи.
6
   Даниил Романович умер 27 октября 1564 года, и место царского дворецкого занял его младший брат, любимый шурин царя Иоанна Грозного – Никита Романович Юрьев-Захарьин.
   Он был дважды женат.
   Первый раз на Варваре Ивановне Ховриной, но она умерла 18 июня 1552 года, и Никита Романович женился во второй раз – на княжне Евдокии Александровне Горбатовой-Шуйской.
   От первого брака сыновей не было[3], зато Евдокия Александровна Горбатова-Шуйская, на которой Никита Романович женился в 1555 году, подарила любимому шурью Иоанна Грозного шестерых наследников.
   Появление первых детей Никиты Романовича совпало по времени с наиболее масштабными успехами (укрепление Казани, взятие Астрахани, Полоцка…) правления Иоанна Грозного…
   Никитичи были детьми русских побед Иоанна Грозного…
   И это не просто поэтическая метафора, но и констатация реалий той жизни, когда успешность течения государственных и ратных дел многое определяла в успешном течении частной жизни сановников… Отзвуки победных литавр слышатся в судьбах Никитичей и Никитичен…
   Анна вышла замуж за князя Федора Ивановича Троекурова…
   Евфимия – за князя Ивана Васильевича Сицкого…
   Марфа – за двоюродного брата царицы Марии Темрю-ковны, князя Бориса Канбулатовича Черкасского…
   Ирина – за Ивана Ивановича Годунова…
   Анастасия – за боярина, князя Бориса Михайловича Лыкова.
   Запомним этот список…
   Фамилии зятьев Никиты Романовича будут встречаться каждый раз, когда речь пойдет об осуществлении романовских планов…
   Пятеро[4] сыновей Никиты Романовича: Федор, Александр, Михаил, Иван, Василий – еще при царе Федоре закрепили свое высокое положение…

   Боярин Федор Никитич – будущий патриарх Филарет, был необыкновенно красив, осанист и служил, как утверждают современники, образцом для подражания московским щеголям…
   Александр Никитич, получивший великолепное образование, уже в двадцать лет сиживал «в кривой лавке» во дворце во время приема послов, был он на Соборе, избиравшем в цари Бориса Годунова, который и пожаловал его в бояре, а потом сослал умирать в Усолье-Луду на Белом море…
   Михаил Никитич, окольничий, был высоким и отличался удивительной силой. Когда его привезли в Нароб, жилища для него не нашлось, и пристав приказал сторожам рыть яму прямо на том месте, где они остановились. Валил снег. Шестеро стражников пихали тяжелую кибитку и не могли сдвинуть с места. Тогда Михаил Никитич вылез и «в порыве горести» схватил возок и отбросил его от себя шагов на десять. Это происшествие так поразило наробцев, что они особенно тщательно укрепили настил над вырытой ямой, в которую и поместили несчастного ссыльного. В этой яме и просидел Михаил Никитич, не покидая ее ни в дождь, ни в страшные морозы, целый год, а потом умер, и на могиле его «израстоша два древа кедри – едино у главы, второе же у ног».
   Ивана Никитича в бояре пожаловал уже Григорий Отрепьев, когда венчался на царство. Иван Никитич входил в печально знаменитую семибоярщину, участвовал он и в возведении на престол своего племянника – Михаила Федоровича Романова…
   Василий Никитич до ссылки успел дослужиться только до стольника… Был он смел, отважен и непокорен… Когда стрелецкий сотник Иван Некрасов, по дороге из Яренска в Пелым, начал выговаривать, дескать, «кому Божиим милосердием, и постом, и молитвою, и милостыней Бог дал царство, а вы злодеи изменники хотели достать царство ведовством и кореньем», Василий Никитич оборвал его.
   – Свята та милостыня, что мечут по улицам, добра та милостыня, – дати десною рукою, а шуйца бы не слыхала»…
   За непокорство и держал его стрелецкий сотник в цепях и в дороге, и в избе в Пелыме. В цепях, прикованным к стене, и умер он…
   Эти Никитичи и начали называть себя не Захарьиными, не Юрьевыми, а Романовыми. Старшему из них – Федору – предстояло возвести на престол своего сына Михаила – первого царя Романова.

   Потребовалось на это почти тридцать лет…
   И были эти годы, когда Романовы восходили на престол, может быть, самыми страшными в истории России…
7
   Корни и стебли…
   Род, из которого вышла царская династия, происходил от Андрея Кобылы, выехавшего со своим братом Федором Шевлягою из Пруссии в XIV веке…
   Пятый сын Андрея Кобылы был боярин Федор Кошка, оставивший четверых сыновей. У старшего из них, Ивана Кошки, тоже было четверо наследников, последний из них, Захарий, дал своему потомству наименование Захарьиных.
   Сыновья среднего сына Захария, Юрия, носили название Захарьиных-Юрьевых. Роман Захарьин-Юрьев и был отцом царицы Анастасии и брата ее Никиты. Сыновья его, Никитичи, звались уже просто Романовыми…
   Кобылины… Кошкины… Захарьины-Юрьевы… Романовы…
   Поражает легкость, с которой меняются эти прозвища…
   Она сродни решительности, с которой изменяли свои фамилии революционеры.

   И как тут не вспомнить снова уже поминавшийся нами разговор A.C. Пушкина с великим князем. A.C. Пушкин, рассуждал, что наиболее революционно настроены в России дворяне.
   – Кто были на площади 14 декабря? – сказал Пушкин. – Одни дворяне. Сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много… Nous, qui sommes aussi bons gentilhommes que I'Empereur et Vous.J
   Великий князь, как замечает сам Пушкин, был очень любезен и откровенен…
   В чем заключалась его откровенность, высказанная в ответ на весьма сомнительный комплимент поэта, что и император, и великий князь являются хорошими дворянами, поэт не говорит, но как-то, видимо, эта откровенность приводила к ключевым пушкинским словам:
   – Vous etes bien de votre famille, tous les Romanof sond revolutionnaires et niveleurs[5].
   – Спасибо… – сказал великий князь, – так ты меня жалуешь в якобинцы! благодарю, voila une reputation qui me manquait…[6]

   Говоря о Романовых – революционерах и уравнителях, Пушкин не знал, какой жестокой насмешкой будут казаться его слова нам, живущим два столетия спустя…
   Романовым еще суждено было пройти путь к своей Голгофе, но и тот, что они прошли к власти, был сходен с путем, которым прошли русские революционеры.
   Не об этом ли говорит в «Борисе Годунове» предок поэта, Гаврила Пушкин?
Нас каждый день опала ожидает,
Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,
А там – в глуши голодна смерть иль петля.
Знатнейшие меж нами роды – где?
Где Сицкие князья, где Шестуновы,
Романовы, отечества надежда?
Заточены, замучены в изнанье…

   И в словах этих, как и во всей драме, почти нет исторического вымысла…
   Александр Никитич Романов был сослан в Усолье-Луду на берегу Белого моря, где и скончался в 1602 году.
   Василий Никитич Романов умер 15 февраля 1602 года в Пелыме…
   Иван Никитич Романов, сосланный в Пелым, три месяца был прикован к стене.
   Михаил Никитич Романов умер в земляной яме в Ныробе Чердынского уезда.
   Кажется, что речь идет не о родоначальниках царской династии, а о самых настоящих революционерах. Впрочем, ведь и с захваченной ими Россией Романовы поступили как самые настоящие революционеры…

   Вглядываешься в события истории и поражаешься не столько ее причудливости, сколько прихотливой закономерности случайностей…
   Все Никитичи – в том числе и родоначальник царской династии – от второго брака.
   Их могло и не быть, но они рождаются и рождаются, как мы говорили, в период наиболее ярких успехов Иоанна Грозного (от взятия Казани до начала Ливонской войны)…
   Интересно и то, что «демографический взрыв» в семье царского шурья совпадает с прекращением (после кончины Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой) чадородия в царской семье, с долгой полосой политических и военных неудач…
   Учитывая, что речь идет не просто о семьях, а о династиях правителей России, одна из которых (Рюриковичи) завершается, а другая (Романовы) начинается, не отметить этого совпадения нельзя.
   И тут надо снова вернуться к вопросу о выборе Романовыми фамилии.
   В принципе, если уж не хотелось братьям называться ни Захарьевыми, ни Юрьевыми, можно было назваться Никитиными… Они же были сыновьями Никиты Романовича. Но родоначальник будущей династии и его братья, самоотверженно помогавшие ему, взяли для фамилии имя деда, а не отца.
   И это тоже понятно.
   Федору Никитичу Романову (патриарху Филарету) хотелось, чтобы династия будущих царей начиналась от царицы Анастасии… Хотелось, чтобы все помнили, что они были рождены братьями (двоюродными) последнего царя из династии Калиты. И все это верно, за исключением того, что новая династия начиналась от царицы…
   Нет… Она начиналась возле царицы…

Глава II
Убиение святого царевича

   Тиранство Иоанна Грозного, пробудившееся после падения Сильвестра и Адашева, летописцы называли чуждою бурею… Была она послана… – добавил Н.М. Карамзин, – как бы из недр ада…
   Первые казни Грозного обрушились на родственников и друзей Алексея Адашева.
   Казнили его брата, Данилу, с двенадцатилетним сыном… Данила Адашев был талантливым полководцем, героем Крымского похода и Ливонской войны…
   Казнили трех шуринов Адашева – Сатиных…
   Казнили некую Марию, жену знатную с пятью сыновьями…
   Казнили Ивана Шишкина с женой и детьми…
   Зарезали князя Дмитрия Оболенского-Овчинину… Царь прямо за обедом вонзил ему в сердце нож…
   А князя Михаила Репнина зарезали в церкви…
   Казнили князя Юрия Кашина…
   Удавили воеводу Никиту Шереметева…
   Перечень можно продолжать, но это было только начало. Спустя четыре года пришла, как говорит Н.М. Карамзин, «вторая эпоха казней».
   Открыла ее казнь князя Александра Борисовича Горбатого-Шуйского. Знаменитому воеводе надлежало умереть с семнадцатилетним сыном Петром.
   – Да не зрю тебя мертвого! – сказал отец и первым шагнул к плахе.
   Сын его поднял отсеченную голову отца, поцеловал и сам шагнул к плахе…
   В тот же день казнили шурина Горбатого – Петра Ховрина, окольничьего Головина, князей Ивана Сухого-Каши на и Петра Ивановича Горенского…
   А князя Дмитрия Шевырева посадили на кол, и он целый день, пересиливая муку, пел канон Иисусу…
   Когда привычными стали самые страшные казни, пришло время казнить города…
   Новгородцев избивали палицами, жгли составною мудростью огненною, целыми семьями, сбрасывали с моста в Волхов…
   Воистину чуждою бурею, как бы из недр ада посланною возмутить, истерзать Россию, пронеслись над страной эти казни…

   Можно рассуждать, что, вырезая старинные роды и целые города, Иоанн IV Васильевич пытался сломить и фактически сломил хребет удельной и местнической психологии…
   Наверное, это так…
   Но вместе с тем есть в этом рассуждении и изрядная доля лукавства.
   Что толку уничтожать удельную психологию, если на смену старой знати поднималась новая, цепко держащаяся за власть аристократия… Она отличалась необыкновенным честолюбием, но умела жертвовать честью, когда этого требовали обстоятельства карьеры…
   Местничество было злом для России, а эти люди?
   При Иоанне Грозном не удержался ни мудрый Алексей Адашев, ни святитель Филипп Колычев, ни лиходеи Басмановы…
   Зато поднимались и крепли роды Романовых и Годуновых…
   Иоанн Васильевич не подобрал их, а вывел, «перебирая людишек».
1
   Путь Годуновых в царские шурья был труднее, чем у Романовых.
   Брак родственницы Годуновых Евдокии Сабуровой с царевичем Иваном оказался неудачным.
   Меньше года длилось замужество Евдокии…
   Грозный свекор, по совету «любимого шурья» Никиты Романовича, отправил невестку в монастырь.
   А несколько месяцев спустя шведская пуля сразила в Ливонии могущественного тестя Бориса Годунова – Мал юту Скуратова. Это для Годуновых было пострашней потери Евдокии.
   Падение их казалось теперь неизбежным, но Годуновы устояли. Более того – царевич Федор женился на сестре Бориса Годунова – Ирине…
   В следующее царствие Русь вступила с двумя кланами царских родственников. Они ровнехонько шли друг за другом.
   Борис Годунов занял при Федоре то же место, что Никита Романович занимал при Грозном, – любимого шурина.
   Зато сам Никита Романович превратился в дядю царю, а его сыновья, Никитичи, стали двоюродными братьями государя.
   И Романовы, и Годуновы – это фирменный продукт эпохи Ивана Грозного, и не случайно, что именно между этим шурьем и развернулась в дальнейшем основная борьба за власть…
   Но это потом, а поначалу, чтобы уцелеть в развернувшейся борьбе, Романовы и Годуновы действовали достаточно сплоченно. Умение позабыть о спорах и разногласиях, когда требовалось расправиться с общим врагом, помогло им выстоять после смерти Грозного.
   Н.М. Карамзин, характеризуя Верховную думу, составленную умирающим Иоанном, говорит об уважении, которым пользовались представители пострадавшей в правление Грозного знати…
   Князя Ивана Федоровича Мстиславского (Гедиминовича) почитали за знатность рода, в князе Иване Петровиче Шуйском (Рюриковиче) «чтили славу великого подвига ратного».
   Отношение к неродовитым, выдвинувшимся при Грозном сановникам было сложнее.
   Откровенно ненавидели любимца Иоанна – хитрого Богдана Яковлевича Бельского… Бориса Годунова тоже опасались: «Ибо он также умел снискать особенную милость тирана, был зятем гнусного Мал юты Скуратова».
   Ну а «Никиту Романовича Юрьева уважали как брата незабвенной Анастасии и дядю государева»…
   Эта характеристика точно отражает ориентацию Верховной думы.
   Хотя распределение сил было достаточно сложным (работало множество сложнейших семейных связей), но в целом всю деятельность Думы определяла борьба родовой знати и новых выдвиженцев, «земцев» и «опричников».
   Составляя Думу, Иоанн Грозный надеялся сохранить преемственность своей политики…
   Тут он крупно ошибся… Грозный царь умер, собравшись поиграть в шахматы, вечером 18 марта 1584 года, а уже ночью Дума выслала из Москвы многих «услужников Иоанновой лютости», других арестовали, к родственникам царицы Марии Нагой приставили стражу…
   Свояк Бориса Годунова Богдан Бельский, пытаясь утихомирить бояр, собрал подчиненные ему стрелецкие сотни и затворил Кремль.
   Опасаясь, что он распустит Верховную думу и будет единолично править от имени царя, князья Шуйские подняли народ.
   Шуйских поддерживала боярская аристократия и москвичи.
   Бельского – худородные дьяки Щелкановы и стрельцы.
   Сложнее определить, кого поддерживали родственники царя. Считается, что Никита Романович действовал против Бельского, а Борис Годунов якобы защищал свояка.
   Это не совсем так. И Никита Романович, и Борис Годунов были родственниками Федора Иоанновича, и ни одного из них не устраивало торжество Бельского, пытавшегося подчинить себе царя. Впрочем, торжество родовой аристократии их тоже не устраивало. Почему? Да потому, что в сравнении с Гедиминовичами и Рюриковичами Романовы и Годуновы были одинаково и безнадежно худородны…

   Неизвестно, координировали ли Годуновы и Романовы свои действия, но они дружно и четко сыграли и против боярской оппозиции, и против «опричников» за свою собственную команду родственников царя.
   Борис Годунов помешал свояку развить успех, когда была возможность распустить регентский совет, а Никита Романович, пустив в ход все свое знаменитое благодушие, блокировал попытки Шуйских развить успех восстания. Он уговорил смутьянов довольствоваться высылкой Бельского из Москвы… Мятежники разошлись по домам, а Бельский отправился в Нижний Новгород.
   Повторим, что система сдержек и противовесов в первые недели правления царя Феодора была сложной, но уже тогда стало ясно, что основная борьба за влияние на царя развернется не в Думе, а внутри царской семьи, между шурьем.

   Никита Романович вскоре занял первое место в Верховной думе, но после венчания на царство Федора Иоанновича[7] его расшиб паралич, и Борис Годунов решительно расправился с учреждением Иоанна Грозного, растворив его в древней Боярской думе.
   В этой Думе заседало уже трое Годуновых, двое Шуйских, двое Куракиных и множество других бояр… Ни о каком первенстве Никиты Романовича в Большой думе, разумеется, и речи не шло. От огорчения Никиту Романовича и расшиб паралич.
   И, как всегда, – фирменный знак политики Годунова! – шурин царя Федора сумел сделать вид, будто падение Никиты Романовича осуществлено исключительно руками партии знати, и родовитые бояре действительно приняли его за свою победу, и, развивая успех, опрометчиво начали хлопотать о разводе царя с Ириной, чтобы сокрушить заодно и Годуновых.
   Заговор был раскрыт, и его вдохновитель – митрополит Дионисий – отправился в Хутынекий монастырь под Новгородом.
   Год спустя Годунов расправился и с князьями Шуйскими.
   Многих из них удавили, а князь Иван Петрович Шуйский, в котором «чтили славу великого подвига ратного», был пострижен в монастырь и «угорел» в своей келье в Белоозере…
   Возможно, Годунов на всякий случай расправился бы и с Романовыми, но Никита Романович предусмотрительно выдал за внучатого племянника Годунова дочь Ирину, породнив своих сыновей – двоюродных братьев царя – с могущественным царским шурином и царицей.
   Окончательный мир заключили в августе 1584 года, когда Никита Романович, чувствуя приближение смерти, взял с Годунова клятву «соблюдать» его детей и «вверил» ему попечение о них.
   Годунову казалось потом, что он свое слово сдержал и во все царствование Феодора имел молодых Никитичей в «завещательном союзе дружбы»…
2
   «На громоносном престоле мучителя Россия увидела постника и молчальника, более для кельи и пещеры, нежели для власти державной, рожденного… – пишет Н.М. Карамзин. – К счастью России, Федор, боясь власти как опасного повода к грехам, вверил кормило государства руке искусной… Сие царствование… казалось современникам милостью Божьей, благоденствием, златым веком: ибо наступило после Иоаннова».
   «Царь Федор был мал, внешность монашескую имел, смирением был прославлен, о духовных делах заботился, на милость был щедр и нищим, просящим у него, подавал – обо всем земном не заботился, только о душевном спасении, – говорится и в «Летописной книге» С. Шаховского. – И за это Бог царство его миром оградил, врагов поверг к стопам его и время спокойное даровал».
   Говоря о времени царя Федора, надо сказать, что именно в это царствование, помимо достаточно успешных экономических преобразований и победных военных компаний, произошло событие, которое по праву можно считать узловым во всей истории Святой Руси…
   25 января 1589 года в Успенском соборе Кремля в приделе Похвалы Пресвятой Богородицы Константинопольским патриархом Иеремией был посвящен в сан первый русский патриарх Иов. Идея игумена Филофея о Москве, как Третьем Риме, начинала обретать зримые очертания…
   – Отныне возвеличением митрополита Руси в сан Патриарший, – сказала тогда царица Ирина, – умножилась слава Российского царства во всей вселенной. Этого давно желали князья русские и этого, наконец, достигли.

   Необыкновенно глубокий смысл в этих словах русской царицы.
   Символично, что именно на последних годах правления династии Рюриковичей и произошло то, чего «давно желали русские князья», к чему вели Русь святой равноапостольный князь Владимир, святой благоверный князь Александр Невский, святой благоверный князь Дмитрий Донской… Введение патриаршества – это итог правления династии Рюриковичей. Святая Русь обрела под их рукою не только государственную, но и духовную самостоятельность.
   Однако еще большую глубину приобретают слова царицы Ирины, когда мы соотносим их и с последующими событиями…

   Триста лет правления Романовых, пришедших на смену Рюриковичам, по сути, были столетиями борьбы новой династии с духовной самостоятельностью и своеобразием Руси. Триста лет пытались Романовы переустроить Русь по западному образцу, перелицевать ее духовность на протестантский лад…
   И поразительно, но все этапы этой борьбы зримо обозначились в отношении Романовых к патриаршеству…
   Вспомним, что патриархом стал сам основатель династии – Филарет Романов. Первый раз в этот сан его возвел – самозванец, еврей Богданко. Второй раз – собственный сын.
   Вспомним, что второй царь из дома Романовых, Алексей Михайлович, вступил в открытую борьбу с патриархом и сослал в ссылку патриарха Никона… Сын Алексея Михайловича, Петр I, вообще отменил патриаршество и попытался реформировать Православную Церковь на протестантский лад…
   Исправить ошибки предков попытался император Николай II. Существует предание, что он изъявлял желание, передав трон преемнику, стать патриархом.
   Это не осуществилось. Патриаршество было возрождено только после падения династии Романовых. И царю Николаю, как мы знаем, сужден был не святительский подвиг, а подвиг царя-мученика…
   Но все это впереди, впереди и разговор об этих событиях, а пока отметим, что именно с введением патриаршества совпало начало активной антиправительственной деятельности бояр Романовых.
   Когда 15 мая 1591-го голодного года в Угличе убили царевича, сразу поползли слухи, что Дмитрий убит по приказу Годунова.
3
   Утро в тот день началось в Угличе ссорой государева дьяка Михаила Битяговского с братьями Нагими.
   По указу царя Федора удельная семья утратила право распоряжаться доходами со своего княжества и получала деньги «на обиход» из царской казны. Выдавал их Михаил Битяговский, и выдавал, как считали братья царицы, мало.
   В то утро Михаил Нагой попросил денег «из казны» сверх государева указа. Битяговский отказал ему, началась ругань.
   Огорченные Михаил и Афанасий отправились пьянствовать, а царица Мария села покушать.
   Сына она отпустила поиграть со сверстниками на задний дворик, что находился между дворцом и крепостной стеной. За царевичем приглядывала мамка, боярыня Василиса Волохова, и две няньки.
   Обед еще не закончился, когда вдруг раздался крик.
   Царица Мария выбежала на задний дворик и увидела убитого сына. Схватив с земли полено, Мария Федоровна начала избивать Василису Волохову. Она кричала, что царевича зарезал сын мамки-боярыни – Осип.
   По приказу царицы ударили в колокол, созывая народ на помощь…
   Главный дьяк Углича Михаил Битяговский – набат прервал его трапезу! – вначале попытался пробраться на звонницу, но звонарь заперся на колокольне и не слышал ничего или делал вид, что не слышит.
   – Уйми шум, каб дурна какого не сделал! – закричал дьяк на пьяного Михаила Нагого, тоже прибежавшего к дворцу из-за стола.
   Михаил Нагой ничего не успел ответить.
   – Вот они, душегубцы! – закричала царица, указывая на дьяка.
   Разъяренные угличане выбили двери и растерзали укрывшихся в дьячей избе Битяговских.
   С площади люди ринулись на подворье дьяка, «питье из погреба в бочках выпили», дом разграбили, а жену дьяка, детишек и укрывавшегося с ними Осипа Волохова потащили на площадь.
   Бедную женщину и детишек от лютой смерти спас архимандрит Феодорит. Он «ухватил» их «и убити не дал».

   Архимандрит видел в церкви и Осипа Волохова.
   Весь израненный и окровавленный, он стоял неподалеку от тела царевича «за столпом», а Василиса Волохова на коленях упрашивала царицу «дати ей сыск праведной».
   Но Мария Федоровна была неумолима. Едва старцы покинули церковь, она объявила толпе, что царевича убил Осип.
   Толпа разорвала юношу.

   Любопытное описание убийства было приведено А.Ф. Бычковым в «Чтениях Московского общества истории и древностей»…
   «В седмой час дни, как будет царевич противу церкви царя Константина, и (по повелению изменника злодея Бориса Годунова) приспевши душегубцы ненавистники царскому кореню (Никитка Качалов да Данилка Битяговский) кормилицу его палицею ушибли, и она обмертвев пала на землю, и ему государю царевичу в ту пору киняся перерезали горло ножем, а сами злодеи душегубцы вскричали великим гласом.
   И услыша шум мати его государя царевича и великая княгиня Мария Федоровна прибегла, и видя Царевича мертва и взяла тело его в руки, и они злодеи душегубцы стоят над телом государя царевича, обмертвели, аки псы безгласны, против его государевой матери не могли проглаголати ничтоже; а дяди его государевы в те поры разъехалися по домам кушати, того греха не ведая. И взяв она государыня тело сына своего царевича Димитрия Ивановича и отнесла к церкви Преображения Господня, и повелела государыня ударити звоном великим по всему граду, и услыхал народ звон велик и страшен я ко николи не бысть такова, и стекошася вси народы от мала до велика, видя государя своего царевича мертва, и возопи гласом велиим мати его государева Мария Федоровна плачася убиваяся, говорила всему народу, чтоб те окаянные злодеи душегубцы царскому корени живы не были, и крикнули вси народы, тех окаянных кровоядцев камением побили».

   Если изъять из этого отрывка подчеркнутые нами строки, многое здесь внушает доверие. Интересно же это описание тем, что в нем еще рельефнее проступают странности поведения Марии Нагой.
   Она выбегает на крик царевича, видит его убитого, кормилицу оглушенную и, еще не разобравшись ни в чем, кричит на Битяговских, что это они убийцы. Более того, убиваяся, говорит всему народу, чтоб те окаянные злодеи душегубцы царскому корени живы не были… То есть она требует немедленной расправы над племянником и сыном угличского дьяка, не пытаясь выяснить, кто подучил их совершить это страшное преступление…

   Все, что мы изложили, – факты, подтвержденные многочисленными свидетельствами, и никем, кажется, не оспариваемые.
   Споры идут по другому поводу.
   Спорят, было ли происшествие в Угличе убийством или царевич погиб от неосторожного обращения с ножом?
   Пытаются выяснить: кто все-таки был убийцей царевича Дмитрия и кто заказал это убийство?
   Ломают головы, почему Шуйский, проводивший следствие, впоследствии изменил свое мнение?
   Не могут понять, какую роль в преступлении играли сами Нагие…
   Но это сейчас…
   Надо сказать, что долгое время для наших историков таких вопросов просто не существовало. Они твердо знали, кто убил царевича, кто заказал убийство, как это убийство было осуществлено.
   «Начали с яда, – пишет Н.М. Карамзин. – Мамка царевичева, боярыня Василиса Волохова, и сын ея, Осип, продав Годунову душу, служили ему орудием, но зелие смертоносное не вредило младенцу, по словам летописца, ни в яствах, ни в питии. Может быть, совесть еще действовала в исполнителях адской воли, может быть, дрожащая рука бережно сыпала отраву, уменьшая меру ея, к досаде нетерпеливого Бориса, который решился употребить иных смелейших злодеев»…
   Согласно Карамзину, мамка боярыня Волохова силой вывела царевича из горницы и провела к нижнему крыльцу, где уже ждали его Осип Волохов, Данила Битяговский, Никита Качалов.
   – Государь! – взяв Димитрия за руку, сказал Осип. – У тебя новое ожерелие!
   – Нет, старое… – улыбаясь, ответил младенец.
   И тут «блеснул над ним убийственный нож: едва коснулся гортани его и выпал из рук Волохова. Закричав от ужаса, кормилица обняла своего державного питомца. Волохов бежал; но Данило Битяговский и Качалов вырвали жертву, зарезали и кинулись вниз с лестницы…»

   Даже и на либеральном склоне XIX века, следуя летописям, готовым приписать Борису Годунову любое преступление, наши историки считали само собой разумеющимся, что убийство царевича Дмитрия якобы было выгодно Борису Годунову и поэтому и было (или могло быть) устроено им…
   «Что Борису был расчет избавиться от Дмитрия – это не подлежит сомнению; роковой вопрос предстоял ему: или от Дмитрия избавиться, или со временем ожидать от Дмитрия гибели самому себе… – говорит Н.И. Костомаров. – Скажем более, Дмитрий был опасен не только для Бориса, но и для царя Федора Ивановича. Дмитрию еще пока был только восьмой год. Еще года четыре, Дмитрий был бы уже в тех летах, когда мог, хотя бы и по наружности, давать повеления. Этих повелений послушались бы те, кому пригодно было их послушаться; Дмитрий был бы, другими словами, в тех летах, в каких был его отец в то время, когда, находившись под власти ю Шуйских, вдруг приказал схватить одного из Шуйских и отдать на растерзание псарям».
   Вообще для историка такого уровня, как Н.И. Костомаров, непростительно уже само сопоставление царевича Дмитрия с его отцом…
   Когда Иван Грозный приказал псарям убить князя Андрея Шуйского, он был хотя и малолетним, но законным наследником короны, никому другому его корона не принадлежала и никто на нее открыто не претендовал. Царевич Дмитрий не смог бы поступить так, потому что законным царем был его брат Федор.
   Костомаров совершенно правильно отмечает, что «в Московской земле… к особе властителя чувствовали даже рабский страх и благоговение; но все такие чувства не распространялись на всех родичей царственного дома (выделено нами. – Н.К.)».
   Если бы сам царевич Дмитрий или его мать со своими братьями и попытались свергнуть законного царя Федора, именно вследствие того, что страх и благоговение не распространялись на всех родичей царственного дома, их попытка не могла бы иметь успеха. Тем более что царевич Дмитрий вообще был лишен прав на престол[8] и даже имя его запретили поминать в церкви в списке царственных особ…
   Сильно преувеличиваются и опасения Бориса Годунова по поводу царевича Дмитрия.
   Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на положение Годунова не из последующих десятилетий, а из того 1591 года, когда им якобы и принималось решение об уничтожении царевича.
   Тогда царю Федору было всего тридцать четыре года, и ничего не предвещало скорой его кончины.
   И надежды на продолжение династии тоже не окончательно были потеряны. Хотя уже десять лет длился бездетный брак, но любви друг к другу царственные супруги не потеряли, и значит, надобно было только молиться и ждать.

   Между прочим, ожидания эти были вполне реальными…
   В 1592 году царица Ирина родила дочь, великую княжну Феодосию[9], которая подтвердила, что надежда на продолжение династии сохраняется.
   Значит, и Борису Годунову еще рано было тогда опасаться угличского отрока. Пойти в 1591 году на совершение такого громоздкого преступления он мог только в состоянии умственного помрачения. Он ничего не выигрывал, а потерять рисковал все.
   Годунов прекрасно понимал, что любое происшествие с царевичем Дмитрием враги используют для его дискредитации, и, учитывая это, правильнее будет сказать, что едва ли был на Руси еще один человек, которому бы смерть Дмитрия была так невыгодна, как Годунову…
   Н.И. Костомаров, кажется, понимал это, но, как часто бывало с ним, благоразумие порою изменяло ему, и пылкие слова заменяли взвешенные аргументы:
   «Убийцы могли посягнуть на убийство Дмитрия не по какому-нибудь ясно выраженному повелению Бориса; последний был слишком умен, чтобы этого не сделать; убийцы могли только сообразить, что умерщвление Дмитрия будет полезно Борису, что они сами за свой поступок останутся без преследования, если только сумеют сделать так, чтобы все было шито и крыто»…
   Но это же совсем несерьезно…
   Хотя Дмитрия и лишили прав на престол, он оставался родным братом царя Федора, который, кстати сказать, любил его… Что сделал бы благочестивый царь Федор и с преступниками, и с любимым шурином, если бы тот оказался замешанным в преступлении, догадаться не трудно. И современники, безусловно, знали это, в отличие от историков девятнадцатого века, воспитанных в традициях просвещенного монархического афеизма…
   Нелепо даже предположение, что мог найтись безумец, который решится на убийство, сообразив, что умерщвление Дмитрия будет полезно Борису, без твердой гарантии оплаты, лишь в надежде, что они останутся без преследования!
   Ну и, конечно же, следуя этой логике, убийство царевича Дмитрия можно приписать любому деятелю той эпохи…
   Между прочим, Н.И. Костомаров и сам признает, насколько невероятно предположение об организации Борисом Годуновым убийства царевича.
   «Борис, – замечает он, – правил самодержавно, чего хотел он, все то исполнялось, как воля самодержавного государя. Заговор мог составляться только против Бориса, а не Борисом с кем бы то ни было».
   Вот эти, пусть и вырванные из контекста, рассуждения представляются нам более разумными, чем беспочвенные обвинения Годунова. В Угличе действительно был составлен заговор…
   Только не Борисом Годуновым, а против Бориса Годунова.
4
   Расследование угличской трагедий проводилось с редкой по тем временам оперативностью. Уже 19 мая в Углич прибыла следственная комиссия, возглавляемая князем Василием Ивановичем Шуйским и бывшим дядькой царя Федора Андреем Петровичем Клешниным…
   Комиссия эта выяснила два обстоятельства, в корне опровергающие версию, выдвинутую Марией Нагой.
   Во-первых, оказалось, что ни она, ни ее братья не видели, кто убил царевича, они не присутствовали во дворе в момент убийства…
   Во-вторых, было установлено, что сам дьяк Михаил Битяговский не мог принять участие в преступлении, ибо обедал в своем доме, когда ударили в набат. Алиби подтвердил священник Богдан (духовник Григория Нагого), который обедал в тот день у Битяговских.
   Если даже допустить, что материалы следствия под давлением Бориса Годунова были сфальсифицированы, то очевидно, что эпизода с дьяком Битяговским фальсификация не коснулась. Чтобы вывести из-под обвинения Бориса Годунова, незачем было обелять человека, который был уже убит и не мог свидетельствовать против Годунова…
   Выяснилась и другая любопытная деталь…
   Накануне приезда комиссии Шуйского Михаил Нагой глубокой ночью собрал верных людей и велел раздобыть оружие. Нашли кривой «ногайский» нож, два обыкновенных ножа и железную палицу. Потом зарезали в чулане курицу, облили оружие кровью и отнесли в ров, где лежали обезображенные трупы.
   Подложные улики были заготовлены, чтобы сбить с толку следователей. Но обман оказался раскрыт. Первым повинился приказчик Раков. Михаил Нагой поначалу пытался запираться, но тоже признался.
   Многое можно понять…
   Можно понять ярость Марии Нагой, когда она бьет поленом боярыню Василису Волохову. Та не уследила за царевичем.
   Зато с обвинением в убийстве Осипа Волохова – сложнее. Почему царица решила, что убийца он? Тем более что минуту спустя безутешная мать назовет убийцами Битяговских…
   Что же получается? Если царица называет убийцами всех попадающих на глаза неприятных людей, то справедливо предположить, что сведение счетов занимает ее сильнее, чем переживания по поводу гибели сына…
   Необъяснимо и то, как дружно называют братья Нагие одни и те же имена мнимых убийц. Похоже, они пришли на место трагедии уже с готовой версией убийства, ибо согласовать детали на месте убийства просто не успевали.
   И ведут себя Нагие, и царица, и ее братья, как люди, которые не столько потрясены разыгравшейся трагедией, сколько заинтересованы в сокрытии подлинных виновников, в уничтожении следов преступления…
   Все эти свидетельства, касающиеся сговора Нагих в выборе мнимых убийц, и поспешности, с которой они были уничтожены, представляются нам подлинными. Они вытекают из материалов дела, но прямо в нем не обозначены – не было проведено ни одного допроса Марии Нагой, не задавались напрямик эти вопросы и ее братьям! – и значит о фальсификации речи идти не может.
   Разумеется, сама мысль об участии Нагих в убийстве царевича Дмитрия выглядит абсурдно. Зачем им было нужно это? Как они могли быть заинтересованы в этом убийстве?
   Но, так кажется нам, а в 1591 году в семье Нагих, возможно, и знали ответы на эти вопросы.
   Во-первых, как мы уже говорили, Нагие не питали особой надежды на воцарение Дмитрия. Не очень-то и стар еще был царь Федор…
   Во-вторых, уже объявлено было, что брак Иоанна Грозного с Марией Нагой незаконный, и Нагие резонно считали, что этим дело не кончится, а последуют дальнейшие притеснения. Следствием этого была ненависть к Годунову, укравшему, как не без основания считали Нагие, счастье у их рода.
   А еще была бедность, которая усиливалась день ото дня, и ради того, чтобы покончить с ней, Нагие были способны на многое…

   Не связанные со следствием Шуйского источники подтверждают, что смерть царевича Дмитрия не стала неожиданностью для Нагих. Нагие развернули после убийства царевича такую бурную деятельность, будто убийство царевича планировалось ими.
   Английский посланник Джером Горсей, оставивший замечательные записки о событиях Смуты, в мае 1591 года находился неподалеку от Углича, в Ярославле.
   Об угличской трагедии он узнал раньше, чем в Москве.
   В ночь на 16 мая его разбудил громкий стук. Вооружившись пистолетами, Горсей выглянул на улицу и при свете луны узнал Афанасия Нагого.
   Афанасий рассказал, что в Угличе убит царевич Дмитрий.
   Скоро, как свидетельствует Горсей, начали бить в набат, поднимая народ на восстание… Эту готовность Нагих поднять восстание тоже невозможно было фальсифицировать.
   Восстания не произошло…
   Новость не особенно-то взволновала ярославцев. Однако, потерпев неудачу в Ярославле, Нагие не успокоились. В последних числах мая мы видим братьев Нагих в Москве, где произошли крупные пожары.
   Нагие распространяли слухи, что в поджоге Москвы, как и в убийстве царевича, повинны Годуновы.
   В принципе, Нагие повторили уже испробованный Романовыми в 1547 году прием. Тогда удалось с помощью пожаров устроить падение Глинских… Но Нагие, в отличие от Романовых, явно не рассчитали сил. Годунову сразу же удалось задержать виновников пожара – московского банщика Левку с товарищами. На допросе Левка показал, что прислал к нему «Офонасей Нагой людей своих – Иванка Михайлова с товарищи, велел им накупать многих зажитальников, а зажигати им велел московский посад во многих местах»…
5
   Уже процитированное нами предание, которое привел А.Ф. Бычков, начиналось утром рокового дня.
   «И того дни (15 мая), царевич по утру встал дряхл с постели своей и голова у него, государя, с плеч покатилася, и в четвертом часу дни царевич пошел к обедне и после Евангелия у старцев Кириллова монастыря образы принял, и после обедни пришел к себе в хоромы, и платьицо переменил, и в ту пору с кушаньем взошли и скатерть постлали и Богородицын хлебец священник вынул, и кушал государь царевич по единожды днем, а обычай у него государя царевича был таков: по вся дни причащался хлебу Богородичну; и после того похотел испити, и ему государю поднесли испити; и испивши пошел с кормилицею погуляти…»
   Для нас дорога эта картина тем, что это единственная, кажется, зарисовка, где святой Дмитрий изображен не припадочным, одержимым черной болезнью, сладострастно упивающимся жестокостями (это все говорилось о восьмилетием мальчике!) отроком, а в более реалистических тонах, в более привычной царевичу обстановке…

   Царевич Дмитрий родился 19 октября. Прямое его имя – Уар.
   Уар – святой мученик. Жил он в Александрии и был начальником Тианской когорты. Когда начались гонения на христиан, святой Уар обходил по ночам темницы, навещая заключенных христиан.
   Однажды святой Уар попал в темницу, к семерым христианским учителям. Святой просил их помолиться, чтобы он избавился от страха и сподобился пострадать за Христа.
   – Если ты страшишься исповедать Христа на земле, то не увидишь Его лица на Небе, – ответили учителя.
   Святой Уар слушал их, и в нем разгоралась любовь к Богу…
   Утром, когда один из мучеников скончался, святой Уар остался в темнице. Представ вместе с шестью учителями перед наместником, он заявил, что хочет пострадать вместо скончавшегося узника.
   Святого Уара долго терзали, пока все внутренности его не выпали на землю. Святые молились за него и воодушевляли на подвиг. Наместник приказал увести их обратно в темницу.
   – Учители мои! – возопил к ним святой Уар. – Помолитесь за меня последний раз Христу, ибо я уже разлучаюсь с телом, вас же благодарю за то, что вы привели меня к Вечной Жизни.
   Когда святой Уар скончался, мучители вытащили его тело из города и бросили на съедение псам.
   Одна благочестивая вдова, блаженная Клеопатра, под видом останков своего мужа перенесла мощи святого мученика в Палестину и положила в древней гробнице своих предков. Каждый день ходила она к гробнице, ставила свечи, совершала каждение, а по ее примеру и другие христиане стали прибегать к молитвам святого Уара и получали при гробе его исцеления…
   Судьба святого царевича Дмитрия схожа с судьбою его небесного покровителя.

   Независимо от того, замешаны ли Нагие в убийстве царевича, нравственное состояние их не может быть оценено слишком высоко. Последующие события Смуты и, главное, то, что Мария Федоровна признала своим сыном Григория Отрепьева, подтвердило это.
   А с другой стороны – царевич Дмитрий… Святой, чистый отрок…
   Какое напряжение может развиться в таком противостоянии, хорошо известно.
   Считается, что слухи о жестокости царевича Дмитрия распускались правительством Бориса Годунова… Рассказывали, что царевич якобы «находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают скот, видеть перерезанное горло, когда течет из него кровь, и бить палкою гусей и кур до тех пор пока они не издохнут», что он набрасывается с ножом на мать и кормилиц…
   Если вспомнить о любви, которую испытывал царь Федор к младшему брату, очень трудно представить, что сановники из его окружения могли позволить себе распространять подобные нелепости. Вместе с тем, уже в самом содержании слухов чувствуется отголосок семейных разборок, происходивших в угличской семье… Более вероятно, на наш взгляд, что слухи эти распространяли вечно пьяные братья царицы…

   Комиссия Василия Шуйского явно не стремилась найти ответы на все вопросы, встающие в ходе расследования.
   «Хто в те поры за царевичем были?» – снова и снова спрашивал Шуйский у мальчиков, игравших с царевичем в тычку, и «робятки», как явствует из документов, один за другим, не сговариваясь, повторяли, что «были за царевичем в те поры только они четыре человеки да кормилица да постельница».
   К месту пришлись и разговоры о том, что царевич якобы страдал эпилепсией.
   Как мы знаем, в результате следствие пришло к выводу, что никакого убийства не было, а просто нашла на царевича «болезнь черная… и он ножом покололся».
   Василий Шуйский боялся поддержать облыжное обвинение Нагих, ибо тогда упала бы тень на могущественного Бориса Годунова. Шуйский боялся расследовать и степень участия в убийстве самих Нагих, поскольку такое расследование могло бы выйти на людей, близких ему…
   Князь избрал самый мудрый путь. Он обвинил в убийстве самого убитого. И этот вывод устроил всех…
   И свидетелей – с них снимались подозрения в злоумышлении.
   И родню, которая так явно, так откровенно что-то скрывала.
   И подлинных виновников преступления, которые в результате, нечаянно, получили в свои руки такое оружие, которого и не надеялись никогда получить…
6
   О причастности Романовых к убийству царевича Дмитрия историки вообще не говорят, хотя обсуждение этого вопроса и не лишено смысла…
   Во-первых, в некоторых деталях чувствуется почерк Никитичей, а во-вторых, и это самое главное, если для Годунова смерть царевича не принесла ничего, кроме неприятностей, то Романовы в итоге обрели трон.
   Разумеется, такие долгосрочные проекты являются результатом стечения столь многочисленных обстоятельств, которых никаким конкретным заговором достигнуть невозможно… Но никто ведь и не говорит, что целью организованного в 1591 году заговора (если такой заговор был) являлся захват трона.
   Мы уже говорили, что все разговоры о замене царя Федора, все ожидания смены династии привнесены в 1591 год из последующего десятилетия. А тогда, в 1591 году, царю Федору было всего тридцать четыре года, и ничего еще не предвещало скорой кончины. И надежды на продолжение династии не были потеряны…
   Годуновых вполне устраивало их тогдашнее положение, а еще более – открывающиеся перспективы, но про Романовых этого сказать нельзя.
   В 1591 году силы Романовых и Годуновых были уже неравны, происходила как бы смена шурья.
   Никита Романович был любимым шурином Иоанна Грозного. Место любимого шурина при царе Федоре занял Борис Годунов. Никитичи были двоюродными братьями царя Федора, но двоюродными братьями следующего государя, если у Федора будет потомство, стали бы уже сыновья Годунова…
   Неизбежная сдача позиций не могла не беспокоить «пассионарных» Романовых… Люди вообще чувствуют себя не очень уютно, когда их шаг за шагом оттесняют с занятых высот…
   Разумеется, нечто подобное много раз происходило с другими родами, но такие древние роды, как Шуйские, например, были защищены прививкой столетий придворной жизни. Их род возвышался и попадал в опалы уже много раз…
   У незнатных Романовых защитной прививки смирения не было.

   Далее мы еще будем подробно говорить о романовском холопе Григории (в миру – Юшке) Отрепьеве… Отца Юшки (Богдана Отрепьева) зарезал по пьянке в Немецкой слободе некий литвин, и Юшка попал на службу к Романовым.
   Возможно, сыграло свою роль то обстоятельство, что родовое гнездо Отрепьевых располагалось на Монзе, притоке Костромы, и там же находилась костромская вотчина Романовых – село Домнино.
   Вполне возможно, что тогда смышленый мальчуган и попался на глаза пассионарного Федора Никитича… Будущему патриарху показалось вдруг, что Юшка похож на царевича Дмитрия…
   Существует глухое предание, якобы бояре подменили царевича Дмитрия и в Угличе воспитывался не Дмитрий, а его дублер. Этот дублер и был убит 15 мая 1591 года.
   Среди участников заговора называются фамилии Нагих, Романовых, Шуйских… Знаменитый наемник Жак Маржерет считал, например, что такие бояре, как Романовы, употребили все способы для избавления царевича Дмитрия от погибели, которую якобы уготовил ему Годунов. Спасти царевича они могли, только подменив его и воспитав тайно, пока не настанет лучшее время и не разрушены будут планы Годунова.
   «Сей цели, – пишет Жак Маржерет, – они достигли как нельзя лучше: кроме верных соучастников, никто не ведал о подлоге; царевич воспитывался тайно; по смерти же брата своего Федора, когда избрали царем Бориса, вероятно, удалился в Польшу вместе с расстригою, одевшись монахом, чтоб перейти русскую границу».

   Разумеется, это только слухи. Но слухи, которые ходили в кругах близких к царскому дворцу, и ходили именно тогда, в то время…
   Скажем сразу, никаких прямых доказательств тому, что Федором Никитичем и его окружением был разработан план замены царевича, нет, более того, это и невозможно было практически осуществить. Совершенно ясно, что подмена, если бы она и была произведена, тут же и оказалась бы раскрытой. Грубая реальность русской дворцовой жизни слишком далека от прихотливых узоров авантюрно-приключенческого романа.
   Но если чего-то не могло быть, это не значит, что мысль об этом не могла посетить чью-то многомудрую голову. Попробуем представить, как могла развиваться мысль Федора Никитича Романова…
   Двоюродный брат, царь Федор, уходил из их рук…
   Царевич Дмитрий был совершенно чужим. Воцарение его, если бы оно случилось, явилось бы для Романовых полным крахом. Царевич Дмитрий нужен был Романовым на престоле еще меньше, чем Федор… Вот если бы подменить Дмитрия каким-нибудь своим Юшкой, который всем будет обязан ему! Но подмену сразу обнаружат, да на нее никто и не согласится, и прежде всего сама мать царевича – Мария Нагая…
   А что если напугать ее, сказать, будто Годунов замыслил худое, – Мария поверит, Мария захочет спасти сына… Нет… Все равно остаются соглядатаи Годунова. Постоянно с царевичем проводит время сын мамки – Осип Волохов… Часто наведывается к царевичу сын дьяка Битяговского… Они узнают подмену и раскроют ее. Их надобно будет перекупить, а это ненадежно.
   А главное, зачем все это ему, Романову. Зачем вооружать против брата царя Федора, царенка, который будет любить и жаловать других людей…
   План Федора Никитича, должно быть, рождался по ходу дела…
   Не трудно было привлечь на свою сторону Нагих. Сразу с двух концов (с одного – ненавистью к Борису Годунову, с другого – нищетой) горели Нагие…
   Федор Никитич мог рассказать, что Борис Годунов злоумышляет убить царевича и потому надо, подменив, спасти его, а чтобы обман не раскрылся, убить младенца, который заменит его, лучше, если это сделают близкие царевичу люди, им тоже можно объяснить, что так они спасают царевича, и, конечно, пообещать денег, а потом их тоже надо убрать, надо замутить народ, свергнуть Годунова и тогда и объявить, что Дмитрий жив…
   План Федора Никитича (если такой план существовал на самом деле!) позволяет связать воедино сохранившиеся свидетельства, объяснить необъяснимое поведение Нагих, а главное, он вполне мог быть осуществлен в реальной жизни, с той, правда, поправкой, что убивали не Юшку, а настоящего царевича Дмитрия. Впрочем, у Федора Никитича и это должно было быть продумано. Дмитрий на троне ему был не нужен…
   Мария Нагая в горячке могла и не догадаться сразу, что подмена не состоялась, поспешила, как и было условлено, обрубить концы, а когда уразумела, что произошло, охваченная отчаянием, начала объявлять убийцами настоящих участников заговора. Братья Нагие, разобравшись, что их подставили, попытались фальсифицировать улики, а потом попробовали взбунтовать Углич, Ярославль, Москву…

   Мог ли возникнуть замысел подобной комбинации? И у кого он мог возникнуть?
   Нагие тут только соучастники, исполнители, жертвы обмана…
   Шуйские еще не оправились от нанесенных им ударов, еще не освободились от присмотра, да и простоваты они были для проведения столько изощренной интриги…
   Можно возразить, что все это беллетристика и прямых свидетельств, что царевич Дмитрий был убит по проекту Романовых, нет.
   Но ведь нет таких свидетельств, как мы говорили, и для обвинения Годунова…
   Только слухи…
7
   Вообще же, не выходя из круга сугубо материалистических представлений, прояснить что-либо в этой исторической загадке трудно.
   Вывод комиссии Василия Шуйского о самоубийстве угличского отрока не подкреплялся никакой доказательной базой.
   Если царевич упал в эпилептическом припадке на свой ножичек, то где же этот ножичек? Его не нашли…
   Кроме того, этот вывод следствия был опровергнут фактом святости царевича Дмитрия, нетлением его мощей, чудотворениями, происходящими от его гроба…
Я посылал тогда нарочно в Углич,
И сведано, что многие страдальцы
Спасение подобно обретали
У гробовой царевича доски, —

   скажет патриарх Иов в драме A.C. Пушкина «Борис Годунов».
   Верил ли сам Василий Шуйский в выводы своего следствия? При Борисе Годунове он утверждал, что царевич зарезался в припадке падучей болезни. Когда Годуновых не стало, утверждал, что решение комиссии было вынесено под давлением Годунова и является ошибочным. И в третий раз, будучи уже царем, Шуйский распорядился перенести святые мощи царевича Дмитрия в Москву, признавая тем самым, что царевич был убит…
   И все-таки рассуждения Н.И. Костомарова на эту тему, представляются нам излишне запальчивыми…
   «…Можно ли показание, данное будто бы детьми, игравшими с царевичем, о том, что царевич зарезался сам, принимать за искреннее показание этих детей, когда тот, кто передал нам это показание (Шуйский – Н.К.), впоследствии объяснил, что царевич не сам зарезался, а был зарезан? Скажут нам: Василий лгал тогда, когда уничтожал силу следственного дела, но производил следствие справедливо. Мы на это ответим: если он лгал один раз, два раза, то мог лгать и в третий раз; а если он лгал для собственных выгод после смерти Бориса, то мог лгать для собственных же выгод и при жизни Бориса. Все три показания взаимно себя уничтожают, мы не вправе верить ни одному из них…»
   Шуйский действительно несколько раз менял свое суждение по поводу этого дела, но в тех исторических жерновах, где угличский отрок, царевич Дмитрий, превращался во Лжедмитрия, самозванца Гришку Отрепьева, а потом в святого царевича Дмитрия, и прежде чем найти окончательное упокоение, снова во Лжедмитрия, еврея Богданко, – смололось нравственное сознание многих тысяч русских людей того времени, и Василий Шуйский среди них выглядит если и не адамантом, то, во всяком случае, некоей твердыней, и колебания его – это не движения флюгера под ветром, а сдвиги сотрясаемой изнутри тектонической породы.
   Если бы расследование в Угличе велось энергичнее, может быть, удалось бы не только оправдать убитых по наущению Нагих невинных людей, но и обнаружить подлинных виновников трагедии. Увы… Московские пожары заслонили гибель царевича. Правительство воспользовалось пожарами, чтобы навсегда избавиться от Нагих.
   Мать царевича постригли в монахини и отослали в Бело-озеро. Братьев Нагих заключили в тюрьму. Удельное княжество в Угличе ликвидировали.
   Жители Углича, свидетельствовавшие по делу, превратились в пелымцев. А медный колокол, в который в тот страшный день били в набат, сослали в Тобольск[10].
   Но этим дело, как мы знаем, не кончилось…
   И не могло кончиться.
   A.C. Пушкин хорошо понимал, что одним только видимым миром не ограничивается борьба, развернувшаяся вокруг угличской трагедии.
   В его драме «Борис Годунов» самозванец (для произнесения этого монолога он, вопреки правилам записи драматических произведений, переименовывается в Дмитрия) говорит:
Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла…

   То есть у Пушкина – Лжедмитрий, в самом прямом, а не переносном смысле, исчадие ада, и борьба с ним может быть осуществлена, как и говорит патриарх Иов, только святостью самого царевича Дмитрия…
   Вот мой совет: во Кремль святые мощи Перенести, поставить их в соборе Архангельском; народ увидит ясно Тогда обман безбожного злодея,
   И мощь бесов исчезнет, я ко прах.
   Совет патриарха, как мы знаем, исполнен не был, и бесовщина вовсю разыгралась на Руси…
   Рассказ об этом у нас впереди, а пока, следуя в указанном Пушкиным направлении и памятуя, как любят бесы игру с цифирью, попробуем перекинуть пятилетний отрезок времени от смерти Никиты Романовича Захарьина (падение влияния Романовых) до трагедии в Угличе в другую сторону.
   Мы попадем в июль 1596 года. Тогда, 12 числа, родился у боярина Федора Никитича Романова (будущего патриарха Филарета) сын Михаил, ставший первым царем из Дома Романовых.

Глава III
Шурьё против шурья

   Вот и отгорело, отбушевав яростным огнем Иоаннова царствия, дотлело угольками Федорова правления Калитино племя…
   У января 1598 года умер, не оставив наследника, последний отпрыск великой династии.
   «Слез настоящее время, а не словес; плача, а не речи; молитвы, а не бесед… Хотел убо словом изрещи, но грубость разума запинает ми и язык утерпевает и души уныния наносит; хотех же и писанию предати, но руку скорбь удерживает ми… – писал о кончине царя Федора первый русский патриарх Иов. – Было это, говорю вам, в 106 году восьмой тысячи… Год этот – пучина нашей скорби, год нашего общего рыдания, год бездны нашего плача… Сегодня благочестивый государь, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, услышав зов Божий и оставив земное царствие, восходит к Царству Небесному. С этой поры прекрасный и стародавний престол Великой России во вдовстве пребывает, а мать городов, великая, спасенная Богом, царствующая многолюдная Москва, скорбящей сиротой остается…»[11]

   Еще шестого января, в Богоявление, в седьмом часу ночи стал царь Федор изнемогать и повелел призвать Патриарха со освященным собором. И тут же увидел подступившего к нему светлого мужа в святительских одеждах.
   Он заговорил с ним, думая, что это Иов, но окружающие умирающего царя бояре никого не видели.
   – Благочестивый царь! – заговорили они. – Кого ты, государь, зриши и с кем глаголеши? Еще отец твой Иов патриарх не пришел…
   – Зрите ли? – ответил царь. – Одра моего предстоит муж светел во одежде святительской, говорит со мною, повелевая идти с ним…
   Пришел патриарх Иов, совершил богослужение, исповедал царя и причастил Святых Даров.
   «И в девятый час тоя ж нощи благочестивый царь и великий князь Федор Иванович всея Русс и и ко Господу отиде; тогда просветися лице его, я ко солнце»…
1
   На опустевший престол претендовали знатнейшие русские роды, связанные корневым родством с династиями Рюриковичей и Гедиминовичей, и первенствовал тут, безусловно, князь Василий Шуйский.
   Князья Шуйские давно уже приблизились к престолу.
   Еще при царе Василии, отце Иоанна Грозного, выдвинулся Василий Васильевич Немой-Шуйский. Он женился на двоюродной сестре государя и после смерти Елены Глинской стал фактическим правителем страны, а, умирая, передал свое место брату Ивану Васильевичу Шуйскому, который и митрополитов своей волей менял, и царственного отрока Иоанна шпынял.
   – Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ, – жаловался потом грозный царь. – Кто же может перенести такую кичливость? Как исчислить бессчетные страдания, перенесенные мною в юности?
   И не вынес, не вынес державный отрок.
   Едва только тринадцать лет стукнуло, как приказал псарям растерзать князя Андрея Михайловича Шуйского. Князь Федор Шуйский был тогда же отправлен в ссылку…
   Но Шуйских еще много оставалось.
   Князь Василий Иванович Шуйский и при дворе Грозного был, и при Федоре Иоанновиче не пропал… Кому же еще было претендовать на опустевший царский престол?

   Однако реальная власть находилась в руках Годуновых – «сродичей царскому корени по сочетанию брака» – и ослабевшей за годы опричнины родовой аристократии противостоять шурью было трудновато… На стороне Годуновых, как сказали бы сейчас, был административный ресурс.
   В официальной грамоте объявили, что Борис Годунов с детства был питаем от царского стола, что еще Иоанн Грозный «приказал» Годунову сына Федора и все царство, вот и Федор Иоаннович «учинил» после себя на троне жену Ирину, а Борису «приказал» царство.
   Ирина от трона отказалась решительно и бесповоротно, и открывшийся перед Масленицей Земский Собор избрал царем Бориса.
   Летопись зафиксировала, что только Василий Иванович Шуйский, старший из князей Рюрикова дома, противился его избранию… Но сопротивление Шуйского, однако, никак не сказалось на результатах выборов. 512 посланцев земель и представителей знати проголосовали за Годунова…
   «За Годунова был патриарх, всем ему обязанный, патриарх, стоящий во главе управления… – пишет С.М. Соловьев. – За Годунова было долголетнее пользование царскою властию при Феодоре, доставлявшее ему обширные средства: везде – в Думе, в приказах, в областном управлении – были люди, всем ему обязанные, которые могли все потерять, если правитель не сделается царем; пользование царскою властию при Феодоре доставило Годунову и его родственникам огромные богатства, также могущественное средство приобретать доброжелателей; за Годунова было то, что сестра его, хотя заключившаяся в монастыре, признавалась царицею правительствующею и все делалось по ее указу: кто же мимо родного брата мог взять скипетр из рук ее? Наконец, для большинства, и большинства огромного, царствование Феодора было временем счастливым, временем отдохновения после бед царствования предшествовавшего, а всем было известно, что правил государством при Феодоре Годунов».

   Случилось это 17 февраля 1598 года.
   Пожалуй, впервые в истории Руси обозначилось это роковое число.
   17 мая 1607 года будет убит Лжедмитрий…
   17 июля 1610 года будет свергнут царь Василий Шуйский.
   17 августа 1610 года Москва присягнет царевичу Владиславу.
   17 сентября 1610 года семибоярщина впустит в Кремль поляков гетмана Жолкевского.
   17 сентября 1612 года умрет в плену в Варшаве царь Василий Шуйский…
   Можно было бы сказать, что все это происходило еще и в начале семнадцатого века, но так считаем мы, а при Годунове счет на Руси велся еще от Сотворения Мира, и шло по этому счету семьдесят второе столетие, или, как выразился Иов, «106 год восьмой тысячи», 7106 год…
   20 февраля, после молебна, патриарх Иов с духовенством, боярами и народом отправился в Новодевичий монастырь, где с сестрой – царицей Ириной находился и Борис Годунов. Однако Борис отверг просьбы патриарха и отказался от трона. И только после долгих уговоров согласился принять царский венец.
   – Буди святая Твоя воля, Господи… – сказал он и добавил, обращаясь к Иову: – Бог свидетель, отче, в моем царстве не будет нищих и бедных.
2
   Романовы, как свидетельствуют предания, уже тогда понимали великое значения имиджа. Немалые усилия затрачивались ими на обработку общественного мнения. Миф о кроткой супруге Иоанна Грозного Анастасии поддерживался в народной памяти тем упорнее, что Годуновы (женой Бориса была дочь Малюты Скуратова) еще крепче связывались, таким образом, с жестокостями и расправами Грозного…
   Вскоре после кончины царя Федора, в пику официальной версии завещания, Романовы распространили слух, что, умирая, Федор якобы завещал царство «Никитичам»…
   Этого не могло быть хотя бы уже потому, что царь Федор без Бориса Годунова никаких решений не принимал, а кроме того, никак не мог завещать трон сразу пятерым братьям. Это ведь у Романовых потом двухместный трон появится[12], а у прежних русских царей подобной мебели еще не водилось…
   Слух был нелепым, и относиться к нему надо было как к знаку, что Романовы могут вступить в борьбу за русский престол… Или как к напоминанию, что Романовы такие же, как Годуновы, «сродичи царскому корени по сочетанию брака» и, с полным шурьевским правом, могут претендовать на трон Московского царства.
   Годунов понимал это и высоко оценил проявленную Никитичами «скромность». После венчания на царство он наградил и самих Романовых, и близких им людей. Помимо Федора Никитича, который уже входил в Думу, ввели туда Александра Никитича, Михаила Никитича, а заодно и зятя Никитичей – князя Черкасского.
   Укрепив свои позиции на этом направлении, Борис Годунов попытался разобраться с партией знатнейших русских родов, и тогда Романовы посчитали, что мысль о преимуществе их рода окончательно созрела в народном сознании, и можно пускать в ход приготовленное для свержения Годунова «тайное оружие».

   Мы уже приводили цитату из книги Жака Маржерета.
   Этот знаменитый наемник прожил в России бурную и насыщенную жизнь…
   Вначале он находился на службе у Годунова, затем служил Лжедмитрию, а в конце даже попытался поступить к Дмитрию Пожарскому, но князь не принял его.
   «Маржерет кровь христианскую проливал пуще польских людей и, награбившись государевой казны, пошел из Москвы в Польшу с изменником Михайлою Салтыковым. Нам подлинно известно, что польский король тому Маржерету велел у себя быть в Раде: и мы удивляемся, каким это образом теперь Маржерет хочет нам помогать против польских людей? Мнится нам, что Маржерет хочет быть в Московское государство по умышленью польского короля, чтоб зло какое-нибудь учинить. Мы этого опасаемся…» – писал Дм. Пожарский в 1612 году.
   Помимо всего прочего, Жак Маржерет попал и в персонажи пушкинского «Бориса Годунова»…
   Воистину – редкостная для наемника судьба[13]
   Сочинение самого Маржерета «Состояние Российской империи и великого княжества Московии» является бесценным источником слухов, бродивших в Смутное время…
   Находим мы здесь и слухи о спасении царевича Дмитрия…
   Н.И. Костомаров считал, что Маржерет слышал о спасении Дмитрия боярами, и «по догадкам» мог называть Нагих и Романовых как людей, облагодетельствованных Лжедмитрием.
   Может быть, Маржерет называл имена бояр «по догадкам», а может, и слышал где-то, что это они «спасали» царевича. В свидетельстве этом бесспорно одно – время появления слуха о спасении Дмитрия – 1600 год…

   Для России 1600 год памятен началом трехлетнего голода, а также неожиданно жестокой расправой Бориса Годунова с боярской оппозицией.
   До сих пор при Борисе почти никого не казнили на Москве…
   И вдруг царя словно бы подменили.
   Царь, который, как утверждают современники, в начале своего правления был «естеством светлодушен, нравом милостив, паче же рещи – нищелюбив; от него же многие доброкапленные потоки приемше, и от любодаровитые его длани в сытость напитавшиеся: всем бо неоскудно даяние простираше, не точию ближним, но и странным», – превратился в подобие Иоанна Грозного, устраняющего «совместников», казнящего недоброжелателей.
   Первой жертвой гнева Бориса Годунова стал его свояк – Богдан Бельский.
   Бельский, как мы говорили, в конце царствования Грозного был едва ли не самым могущественным человеком. Умирая, царь назначил его одним из правителей государства и, кроме того, воспитателем царевича Дмитрия. Но после смерти Грозного Бельский неудачно пытался действовать в пользу царевича и был сослан в Нижний Новгород.
   Теперь, когда разнесся слух, что Дмитрий жив, Годунов первым делом вспомнил о его воспитателе, посланном строить крепость Борисов в дикой степи на берегу Донца Северского…
   Борис Годунов отобрал у него все вотчины, а потом приказал своему доктору, шотландскому хирургу Габриэлю, по волоску выщипать у боярина бороду, якобы в наказание за то, что, будучи в Борисове, на пиру свояк расхвастался и скаламбурил: «царь Борис – в Москве царь, а я в Борисове царь».
   Но интересовал Годунова, разумеется, не каламбур свояка, а источник слухов о спасении царевича Дмитрия.
   Богдан Бельский выдержал пытку, не назвав имен…
   С этих пор, говорит Жак Маржерет, Борис Годунов занимался только истязаниями и пытками…
   Холоп, обвиняющий своего хозяина, получал от царя Бориса награждение, а хозяина холопа подвергали пытке, дабы исторгнуть признание, иногда – в том, чего он сам не видал.
   Марфу Нагую (мать царевича Дмитрия) вывели из монастыря и удалили из Москвы. В столице очень немногие из знатных родов спаслись от подозрений Бориса Годунова.
   «Царь хотел все знать», – свидетельствует летопись.
   Маржерет уточняет, что Борис хотел знать. Годунова встревожил слух о Дмитрии; он догадался, что ему подготовляют Дмитрия, и хотел во что бы то ни было отыскать и самого Дмитрия, и тех, кто ему готовит это тайное оружие.
3
   Развернутые Романовыми боевые действия против Годунова совершались тайно и долгое время оставались неприметными для посторонних наблюдателей, но сделавшегося вдруг подозрительным Бориса Годунова Никитичам обмануть не удалось…
   События разворачивались так…
   К Семену Никитичу Годунову, возглавлявшему сыск, явился Второй Никитин Бартенев, служивший вначале у Федора Никитича Юрьева (Романова), а сейчас – казначеем у Александра Никитича, и сказал, что в казне у того приготовлено «всякого корения» для отравления царя Бориса.
   Был произведен обыск, «корение» нашли, и оно послужило началом «сыска», длившегося около полугода.
   «Подобного проявления мрачной подозрительности и варварства в характере нельзя объяснить иначе, как тем, что Борис, вообще опасавшийся за свою корону и жизнь, в это время был встревожен чем-то важным, искал какой-то тайно грозившей ему опасности и потому прибегал к таким суровым средствам, – пишет Н.И. Костомаров. – На это, конечно, могут возразить, что наши летописцы, описывая тиранства Бориса, не говорят, однако, чтоб поводом к его свирепствам было спасение Дмитрия, и Борис, отыскивая тайные замыслы врагов, не говорил, что они хотят выдумать против него страшилище в образе углицкого царевича… А что Борисовы преследования и гонения не совершались гласно ради Дмитрия, то это в порядке вещей: Борису имя Дмитрия было до такой степени страшно, что он не решался и не должен был решиться произносить его громко на всю Русь. Это был для него только слух. Объявить гласно, что он боится Дмитрия, значило бы рисковать вызвать на свет этот призрак; тем более что сам Борис не мог быть вполне уверен, что Дмитрий убит: он сам не был в Угличе; тех, кто убил его, не мог спросить, ибо их на свете не было; а на преданность Шуйского, производившего следствие, он никак положиться не мог. Да если б он и был вполне уверен, что в Угличе действительно совершилось убийство дитяти, которое считалось царевичем, то кто мог поручиться, что, проникая его козни, заранее не подменили Дмитрия, что не случилось именно то, чем морочили народ во время самозванца. Как тиран подозрительный, но вместе осторожный, Борис старательно укрывал – какого рода измены и замыслов он ищет; он только преследовал тех, кого, по своим соображениям, считал себе врагами, чтоб случайно напасть на след искомого. Для это го-то он и употреблял холопов, надеясь таким путем знать всю подноготную того, что происходит в подозрительных для него домах».

   И что-то Борису Годунову, по-видимому, удалось узнать.
   Разумеется, не про «коренья», а про слухи, распускаемые о царевиче Дмитрии. И это и послужило причиной преследования коварных родственников…
   26 октября 1601 года началась расправа Бориса Годунова со своими недавними союзниками.
   Ночью стрельцы подожгли дом бояр Романовых…
   Федора Никитича Романова (будущего патриарха Филарета) заключили в Антониево-Сийский монастырь, что в девяноста верстах от Холмогор, и насильно постригли в монахи. Его жену «замчали» в Заонежский Толвуйский погост и тоже постригли.
   Дочку Татьяну и сына Михаила (будущего царя) сослали с тетками в Белоозеро…
   Кара была жестокой…
   Однако, как свидетельствует предание, еще более жестоко поступили с ближними слугами Романовых. Почти все они были казнены.
   Историки этому обстоятельству особого значения не придают, но, может быть, именно в нем и скрыты сведения, какие именно коренья были отысканы в доме Романовых.
   «Кореньями» этими мог быть подготовленный Федором Никитичем кандидат в самозванцы…
   Как известно, самому кандидату удалось уйти.
   Он (по-видимому, еще в начале розыска) покинул Романовых и укрылся, приняв постриг, среди чернецов Чудова монастыря.
   Звали его теперь Григорием.
4
   Уже давно стали замечать недобрые знамения…
   Нередко всходило на небо по две, а то и по три луны, два, а то и три солнца светили днем, по земле, по полям и лугам ходили огненные столпы…
   То и дело поднимались невиданные доселе бури, сносившие кресты с церквей…
   Среди белого дня голубые, красные и черные лисицы бегали по московским улицам…
   Однако, как пишет Н.М. Карамзин, первые два года царствования Бориса Годунова «казались самым лучшим временем России с XV века или с ее восстановления». Россия была «на высшей степени своего нового могущества, безопасная собственными силами и счастьем внешних обстоятельств, а внутри управляемая с мудрою твердостью и с кротостью необыкновенною… Россия… любила своего венценосца, желая забыть убиение Дмитрия или сомневаясь в оном!»

   Но то, что служило благу России, не шибко нравилось боярам, у них были свои представления о благе для Руси. Шляхетская вольность казалась заманчивей процветания могучего государства…
   На руку вельможам сыграла и стихия.
   Весной 1601 года небо омрачилось густою темнотой и два с лишним месяца, не переставая, шел дождь…
   Ударивший 15 августа жестокий мороз завершил дело. Почти по всей стране погиб хлеб… Цены сразу подпрыгнули в пять раз…
   Борис Годунов приказал открыть царские житницы и продавать хлеб по дешевой цене, но богачи начали скупать его и спекулировать. Начался голод.
   «Клянусь Богом, – пишет в «Московских хрониках» Конрад Буссов, – истинная правда, что я собственными глазами видел, как люди лежали на улицах и, подобно скоту, пожирали летом траву, зимою сено. Некоторые были уже мертвы, у них изо рта торчали сено и навоз… Не сосчитать, сколько детей было убито, зарезано, сварено родителями, родителей – детьми, гостей – хозяевами и, наоборот, хозяев – гостями…»
   «Ядуще же тогда многи псину и мертвечину и ину скаредину, ея же и писати нельзя»… – вторит ему отечественный летописец.
   «Люди, – пишет Н.М. Карамзин, – сделались хуже зверей: оставляли семейства и жен, чтобы не делиться с ними куском последним. Не только убивали за ломоть хлеба, но и пожирали друг друга. Путешественники боялись хозяев, и гостинницы стали вертепами душегубства: давили, резали сонных для ужасной пищи! Мясо человеческое продавалось в пирогах на рынках! Матери глотали трупы своих младенцев!.. Злодеев казнили, жгли, кидали в воду; но преступления не уменьшались… И в сие время другие изверги копили, берегли хлеб в надежде продать его еще дороже!.. Гибло множество в неизъяснимых муках голода. Везде шатались полумертвые, падали, издыхали на площадях»…
   Словно бы из смрада гниющих тел и возникла зловещая тень самозваного царевича Дмитрия…
5
   Ну а судьба самих Никитичей, взрастивших страшную для России беду, тоже, как мы говорили, на первых порах сложилась невесело.
   Федор Никитич Романов был заключен в Сийский монастырь.
   «Привезен был боярин, по народному преданию, вечером… – рассказывает в книге «Год на севере» С.В. Максимов. – Благовестили к вечерне. Кибитка остановилась у соборного храма. Пристав боярина, Роман Дуров, пришел в алтарь, оставив боярина Феодора у дверей. Кончилась вечерня. Игумен Иона со всеми соборными старцами вышел из алтаря и начал обряд пострижения, к нему подвели привезенного боярина.
   Боярин уведен был на паперть. Там сняли с него обычные одежды, оставив в одной сорочке. Затем привели его снова в церковь, без пояса, босого, с непокрытой головой. Пелись антифоны, по окончании которых боярина поставили перед святыми дверями, велели ему творить три «метания» Спасову образу и затем игумену…»

   – Что прииде, брате, припадая ко святому жертвеннику и ко святой дружине сей? – согласно Уставу спросил Иона.
   Федор Никитич молчал.
   – Желаю жития постнического, святый отче! – ответил за него пристав Роман Дуров.
   – Воистину добро дело и блаженно избра, но аще совершиши е, добрая убо дела трудом снискаются и болезнию исправляются. Волею ли своего разума приходиши Господеви?
   – Ей, честный отче! – отвечал за боярина пристав.
   – Еда от некия обеты или нужды?
   – Ни, честный отче! – опять прозвучал голос Дурова.
   – Отрицаеши ли мира и яже в мире по заповеди Господни? Имаши ли пребывати в монастыре и пощении даже до последнего своего издыхания?
   – Ей-богу, поспешествующу, честный отче! – сказал Дуров.
   – Имаши ли хранитися в девстве и целомудрии и благоговении? Сохраниши ли послушание ко игумену и ко всей яже о Христе братии? Имаши ли терпети всяку скорбь и тесноту иноческого жития царства ради небесного?
   – Ей богу поспешествующу, честный отче! – прозвучал голос Дурова, и Федор Никитич заплакал от бессилия, как плакали и до него сотни раз насильно постригаемые в монашество князья и бояре…

   «Затем, – пересказывая монастырское предание, пишет С.В. Максимов, – следовало оглашение малого образа (мантии), говорилось краткое поучение, читались две молитвы. Новопостригаемый боярин продолжал рыдать неутешно. Но когда игумен по уставу сказал ему: «Приими ножницы и даждь ми я», – боярин не повиновался. Многого труда стоило его потом успокоить. На него, после крестообразного пострижения, надели нижнюю одежду, положили параманд, надели пояс. Затем обули в сандалии и, наконец, облекли в волосяную мантию со словами:
   – Брат наш, Филарет, приемлет мантию, обручение великого ангельского образа, одежду нетления и чистоты во имя Отца и Сына и Свята го Духа.
   – Аминь! – отвечал за Филарета пристав».

   Судьба других Никитичей сложилась еще трагичнее.
   Сосланный в Усолье-Луду на берегу Белого моря, умер Александр Никитич Романов.
   В том же 1602 году скончался в Пелыме Василий Никитич…
   Михаил Никитич умер в земляной яме в Ныробе Чердынского уезда.
   Назад в Москву суждено было вернуться только двоим Никитичам – Ивану Никитичу Романову, просидевшему в Пелыме три месяца, прикованным к стене, и самому Филарету (Федору Никитичу).

   Поместили новоначального инока в келье под соборным храмом.
   Негде было укрыться здесь от холодных сквозняков в огромной – почти тринадцать метров длины, шесть метров ширины и два метра высоты – келье. Невозможно было согреть это полутемное, освещенное единственным окном помещение. Было еще оконце над дверями, но оно предназначалось не для света, а для того, чтобы следить за насельником…
   Каково было оказаться в этой наполненной грязноватыми сумерками и крысиным шорохом келье человеку, считавшемуся главным московским щеголем, вообразить нетрудно. Филарет любил мирские радости, и все в нем восставало при мысли, что этих радостей он лишился навсегда.
   Никаких известий в монастыре о судьбе семьи Филарет не получал. Хотя, конечно же, едва ли его утешили бы эти известия….
   Бывшую жену Ксению Ивановну, а теперь инокиню Марфу, сослали в Заонежье, тещу (Шатову) – в Чебоксарский (Никольский) девичий монастырь; зятя, князя Бориса Черкасского, с шестилетним сыном Филарета, Михаилом, – на Белоозеро.
6
   «Твой, государев, изменник, старец Филарет Романов, мне, холопу твоему, в разговоре говорил… – доносил Борису Годунову пристав Богдан Воейков. – «Бояре-де мне великие недруги, искали-де голов наших, а иные-де научали на нас говорити людей наших; а я-де сам видал то не одиножды». Да он же про твоих бояр про всех говорил: «Не станет-де их с дело ни с которое; нет-де у них разумново; один-де у них разумен Богдан Бельский; к польским и ко всяким делам добре досуж»… Коли жену спомянет и дети, и он говорит: «Милые мои детки маленьки бедные осталися: кому их кормить и поить? А жена моя бедная на удачу уже жива ли? Чаю, она где близко таково же замчена, где и слух не зайдет. Мне уже што надобно? Лихо на меня жена да дети; как их вспомянешь, ино что рогатиной в сердце толкнет (выделено нами. – Н.К.). Много они мне мешают; дай Господи то слышать, чтобы их ранее Бог прибрал; и аз бы тому обрадовался; а чаю, и жена моя сама рада, чтоб им Бог дал смерть; а мне бы уже не мешали: я бы стал промышлять одною своею душою».

   Положение, в котором оказался бывший боярин Федор Никитич, а теперь – инок Филарет, не может не вызвать сочувствия, но не будем забывать и того, что невинным страдальцем Филарет не был. Эту наполненную грязноватыми сумерками и крысиным шорохом келью Филарет сам и выстроил себе…
   Нельзя забывать и того, что Филарет сумел пережить временное несчастье, и оно сделало его еще хитрее и безжалостнее.
   Учитывая это, попытаемся не только посочувствовать – ино что рогатиной в сердце толкнет – заточенному в Сийской обители Филарету, но и дать нравственную оценку его поведения.
   Он стал монахом…
   Можно говорить о том, что его постригли насильно. Можно говорить, что это несправедливо и нехорошо.
   Все так.
   Но постригли. Назад в мир у инока Филарета уже не было дороги, и надобно было смириться и – не он первый! – принять судьбу, которая уготована ему.
   Повторим, что, по-человечески, это несправедливо, но другого решения старорусское сознание не знало.
   Но старорусское сознание не знало и самозванства…
   И в этом миропонимание первого московского щеголя Филарета (Романова) существенно разнилось со строем мысли старорусского человека. И тени смирения не обнаружилось в иноке Филарете…
   Еще более вызывающе он начал вести себя, когда достигла Сийского монастыря весть об успехах самозванца Григория Отрепьева.
   «В нынешнем 7113 (1605) году марта в 16 день писал к нам Богдан Воейков, что февраля-де в 7 день, сказывал ему старец Илинарх да старец Леванид, февраля-де в 3 день в ночи старец Филарет его, старца Илинарха, лаял, и с посохом к нему прискакивал, и из кельи его выслал вон, и в келью ему, старцу Илинарху, к себе и за собою ходити никуды не велел. А живет-де старец Филарет бесчинством не по монашескому чину: всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птицы ловчия и про собаки, как он в мире жил, а к старцам жесток, и старцы приходят к нему, Богдану, на того старца Филарета всегда с жалобой, что лает их и бить хочет. А говорит-де старцам Филарет старец: увидят они, каков он вперед будет. А ныне-де и в Великий пост у отца духовного тот старец Филарет не был, и к церкви и к тебе на прощенье не приходит, и на клиросе не стоит».
   Напомним читателю, что 13 октября 1604 года Григорий Отрепьев переправился через Днепр и начал поход на Москву.
   21 октября он вошел без боя в Монастырский острог.
   Еще через несколько дней под власть Лжедмитрия отдался Чернигов. В ноябре Лжедмитрия признали Путивль, Рыльск и Курск.
   Успехи самозванца обеспокоили правительство Годунова, и оно вынуждено было объявить в январе 1605 года, что Лжедмитрий – это галицкий боярский сын Григорий Отрепьев.
   Должно быть, когда добрела до Сийского монастыря эта весть, и начал Филарет смеяться неведомо чему и говорить про мирское житие свое, про ловчих птиц и собак, которые были у него на Москве…
   Филарету действительно было весело.
   Когда несколько лет назад он обратил внимание на своего холопа Отрепьева, когда удивился начитанности его и недюжинному уму, ему и в голову не могло прийти, что это дворовое диво, которым они собирались попугать Бориса Годунова, превратится в реальную силу.
   На Прощеное воскресенье (в 1605 году оно попало на 10 февраля), когда все православные испрашивают друг у друга прощения, независимо от того, какое место в обществе занимают, Филарет даже не пришел в церковь.
   Теперь, когда «на авось» изготовленное им оружие начало действовать, он ни у кого не собирался просить прощения и сам тоже никому и ничего не собирался прощать.
7
   Странная зловещая перекличка возникает между тем, что происходило на западных рубежах страны, и тем, что потаенно пока совершалось в Сийском монастыре.
   «А около-де монастыря ограды у вас нет, а меж келий-де от всякой кельи из монастыря к озеру из дровеников двери, и крепости-де ни которые около монастыря нет, – выговаривает игумену Сийского монастыря царская грамота, – а ограду-де монастырскую велели вы свезть на гумно, и он-де, Богдан (Воейков), тебе и келарю говорил, чтобы вы около монастыря ограду велели поставить и меж келий от дровеников двери заделать, и вы-де около монастыря ограды поставити и дверей заделати не велите, и сторожу-де ты, который стоит у ворот, ходити к нему и про прохожих про всяких людей сказывати ему и детем боярским не велишь».
   Такое ощущение, что эти монастырские «крепости» не менее важны, чем та линия обороны, которая проходила под Кромами.
   В конце января Василию Шуйскому удалось разгромить самозванца, но Лжедмитрий сумел уйти к Путивлю, где собрал новое ополчение, и на Великом посту развернул новое наступление.
   7 марта на сторону самозванца перешел Елец и Ливны.
   «Ты б старцу Филарету велел жити с собою в келье да у него велел жити старцу Леваниду и к церкве старцу Филарету велел ходить вместе с собою да за ним старцу, и береженье к нему держал, чтобы он был у тебя в послушанье и жил бы по монастырскому чину и не бесчинствовал и о том бы ему говорил, – говорит царская грамота. – Только буде он не причащался святыни в нынешной пост и то дело чуже крестьянства и во всем бы ему рассматривал, чтобы он жил во всем по иноческому обещанию, а от дурни его унимал»…
   Увы…
   Поздно было уже «унимать от дурни» Филарета и некому…
   Через две недели после Пасхи, 13 апреля, новый страшный удар обрушился на Россию – от апоплексического удара (кровь хлынула изо рта, носа и ушей) – умер Борис Годунов.
   В апреле москвичи присягнули новому царю – Федору Годунову.
   «Царевич Федор, сын царя Бориса, отрок прекрасный был, – пишет в «Летописной книге» С.И. Шаховской, – славился красотой, словно цветок диковинный на лугу, Богом украшенный, цвел, словно лилия в саду. Очи имел большие черные, лицо белое жемчужное, белизной сияющее, роста он был среднего, телом очень крепок. Отцом научен он был книжной премудрости, в ответах обстоятелен и весьма красноречив. Пустое и гнилое слово никогда не слетало с уст его. К вере и к наставлениям книжников относился ревностно».
   Присягу этому отроку принесли Новгород, Псков, Казань, Астрахань, города Замосковья, Поморья, Сибири… Но тогда же, седьмого мая, П.Ф. Басманов, командовавший войсками, осаждавшими Кромы, объявил войску, что самозванец – это истинный царь.
   Полки приняли присягу Лжедмитрию.
   Эта измена армии и решила горестную судьбу династии Годуновых, эта измена и засосала Россию в страшный омут Смуты.

   10 июня князь В.В. Голицын удавил в Кремле царя Федора Годунова – юношу, с уст которого никогда «не слетало пустое и гнилое слово». Заодно он удавил и его мать…
   Патриарх Иов не признал Лжедмитрия, и его свели с патриаршества и на убогой телеге увезли в Успенский монастырь в Старицу.
   20 июня Лжедмитрий въехал в Москву.
   Говорят, что первым делом Григорий Отрепьев изнасиловал в Кремле царевну Ксению Борисовну Годунову…
   А была она, как пишет С.И. Шаховской, девушка, почти ребенок.
   «Удивительного ума, редкостной красоты: щеки румяны, губы алы; очи у нее были черные, большие, лучезарные, когда в плаче слезы из очей проливала, тогда еще большим блеском они светились; брови были у нее сросшиеся, тело полное, молочной белизной облитое, ростом ни высока, ни низка; косы черные, длинные, как трубы по плечам лежали. Была она благочестива, книжной грамоте обучена, отличалась приятностью в речах. Воистину во всех своих делах достойна! Петь по гласам любила и песни духовные с охотой слушала».
   Сохранила память о Ксении Годуновой и русская песня.
А сплачется на Москве царевна,
Борисова дочь Годунова:
«Ино, Боже, Спас милосердой!
За что наше царьство загибло:
за батюшкино ли согрешение,
за матушкино ли немоленье?..
А что едет к Москве Рострига,
да хочет теремы ломати,
меня хочет, царевну, поимати,
а на Устюжну на Железную отослати… —

   до сих пор плачет царевна в народной песне…
   В песне царевна Ксения гораздо лучше, чем атеисты-либералы XIX века, знает, что произошло с Россией и в чем причина происшедшего…
   Это батюшкино согрешение, это матушкино немоление…
   Впрочем, в этом причина и всех других с такой завидной регулярностью обрушивающихся на нашу страну несчастий.

Глава IV
Первый царь со двора Романовых

   Когда заходит речь о первом самозванце, исследователи пытаются ответить на три вопроса…
   1. Был ли Лжедмитрий подлинным царевичем?
   2. Шел самозванец на сознательный обман или заблуждался?
   3. Кто стоял за спиной Лжедмитрия?
   Если по первому пункту лишь очень немногие историки (B.C. Иконников и С.Д. Шереметев) рисковали отвечать утвердительно, то по второму разномыслия было значительно больше.
   Н.М. Карамзин, например, считал самозванца мошенником, но не лишенным некоего благородства. Он полагал, что «мысль чудная» – решение воспользоваться легковерием россиян, умиляемых памятью Дмитрия, – поселилась и зрела в душе мечтателя, имея своей целью замысел – «в честь Небесного Правосудия казнить святоубийцу», то бишь Годунова…
   Зато С.М. Соловьев и С.Ф. Платонов считали, что Лжедмитрий верил в свое царственное происхождение.
   «Чтоб сознательно принять на себя роль самозванца, сделать из своего существа воплощенную ложь, надобно быть чудовищем разврата, что и доказывают нам характеры самозванцев, начиная со второго».
   Отчасти это верно, хотя сам вопрос не вполне корректен по своей постановке. Ведь обманщик никогда не добьется успеха, пока хотя бы отчасти не поверит в собственный обман…
   Нам кажется, что самозванец и верил, и не верил в то, что он – спасшийся царевич. Не будем забывать, что сама Мария Нагая узнала в нем сына[14].
   Как же тут было не верить?
   Как было не сомневаться?
   И вот тут-то и происходит нечто поразительное…
   Отвечая на третий, самый важный, как нам кажется, вопрос, почти все русские историки (С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, С.Ф. Платонов, Н.И. Костомаров) проявляют удивительное единодушие…
   «Царствовавший у нас в Москве под именем Дмитрия был не настоящий Дмитрий, но лицо, обольщенное и подготовленное боярами, партиею, враждебною Борису, – говорил Н.И. Костомаров. – Люди этой партии настроили пылкого, увлекающегося юношу в убеждении, что он царевич Димитрий, спасенный в младенчестве по наказу его родителя царя Ивана, и выпроводили его из Московского государства. Это сделано было на русское авось. Они, конечно, не желали заменить Борисов род навсегда этим поддельным Димитрием; но им достаточно было поставить Годуновым страшное знамя, под которое можно было соединить против них народную громаду и ниспровергнуть род Годуновых с престола; а потом можно было обличить самозванца, выставить его обманщиком, сознаться в своем заблуждении и уничтожить его».
   С.М. Соловьев тоже считал, что Григория Отрепьева выдвинули на роль самозванца московские бояре, сумевшие уверить его в царственном происхождении:
   «Вопрос о происхождении первого Лжедмитрия такого рода, что способен сильно тревожить людей, у которых фантазия преобладает. Романисту здесь широкий простор, он может делать самозванцем кого ему угодно; но историку странно срываться с твердой почвы, отвергать известие самое вероятное и погружаться в мрак; из которого нет для него выхода (выделено нами. – Н.К.), ибо он не имеет права, подобно романисту, создать небывалое лицо с небывалыми отношениями и приключениями».
   Мы выделили слова великого русского историка про мрак, из которого нет выхода, поскольку в этих словах то, чего не сказали, вернее, не договорили зависящие от Романовых историки…
   Кто эти московские бояре, взрастившие самозванца?
   Только к концу XIX века легализовалось мнение, что Лжедмитрия выдвинули Романовы и бояре, близкие к их кругу. Фамилия Романовых замелькала во всех исследованиях, посвященных появлению самозванца, но по-прежнему скороговоркой, без попытки осмыслить этот факт, столь много определяющий во всей последующей истории страны.
   Кроме понятной осторожности по отношению к царствующей династии, на уклончивость историков, естественно, влияло и отсутствие прямых доказательств.
   B.C. Шульгин, комментируя суждение С.М. Соловьева о развитии смуты сверху, резонно заметил, что «мысль эту при всей ее оригинальности и привлекательности обосновать фактами нельзя, поэтому, высказывая ее, Соловьев невольно отступил от требований, которые им же самим справедливо предъявлялись (смотри процитированное нами высказывание о мраке, из которого нет выхода. – Н.К.) к исторической науке».
   Оглядывая события Смуты с большей исторической дистанции, скажем, что это отчасти верно. Прямых доказательств тому, что Григорий Отрепьев был умышленно воспитан Романовыми в качестве самозванца, нет…
   Но с другой стороны, нельзя не признать, что как раз отсутствие прямых свидетельств при обилии свидетельств косвенных и является самым главным доказательством причастности Романовых к изготовлению самозванца… За три столетия правления у Романовых было время, чтобы замести следы преступления, совершенного основателями династии на пути к власти, а те доказательства, которые уничтожить было невозможно, были перелицованы ими.
   Исполнение этого облегчалось тем, что еще по ходу развития событий Смуты изменялись сами принципы освещения биографии самозванца.
   Вначале московское правительство Годунова вообще старалось не упоминать о самозванстве. Конкретное содержание преступления заменялось расплывчатым словом: «заворовался».
   Когда Лжедмитрия признали Краков и Рим, отрицать факт самозванства сделалось невозможно, но теперь у многих влиятельных особ появилась необходимость скрыть свою причастность к самозванцу…
   Не будем забывать и того, что какое-то время Лжедмитрий официально считался законным русским царем…
   Как мы знаем, Романовы были тогда возвращены из ссылки и возвеличены, и говорить о том, что они и взрастили самозванца, стало не вполне прилично, во всяком случае, на первых порах. Не наступило определенности и после смерти Отрепьева.
   Придя к власти, Василий Шуйский долгое время щадил Романовых, оберегая от обвинений в сообщничестве с самозванцем. Хотя возможно, что руководствовался он при этом не только жалостью к пострадавшему роду.
   Лишь потом, когда между Романовыми и Шуйским началась открытая борьба, появилась в официальных заявлениях антиромановская конкретика. Полякам было тогда сообщено, что Юшка Отрепьев «был в холопех у бояр Микитиных, детей Романовича, и у князя Бориса Черкасова, и заворовался, постригся в чернецы»[15].
   Историк Р. Скрынников справедливо заметил по этому поводу, что Шуйский и не мог поступить иначе, он адресовался к польскому двору, прекрасно осведомленному насчет прошлого собственного ставленника. Непрочно сидевшему на троне царю пришлось держаться ближе к фактам: любые измышления по поводу Отрепьева могли быть опровергнуты польской стороной.
   Все изменилось, когда Романовы пришли к власти.
   Документы, касающиеся их участия в смуте и в подготовке самозванца, безжалостно уничтожались и перелицовывались.
   Преследовался даже сам слух, что Григорий Отрепьев, объявивший себя царевичем, был взращен и воспитан среди челяди в недрах дома Романовых. Но, глуховато теряясь в веках, слух этот упорно возникает вновь и вновь…
   Впрочем, не будем забегать вперед…
   Скажем пока о самом очевидном факте, уничтожить который не могла никакая цензура, – без самозванца у нас никогда бы не было династии царей Романовых…
1
   Еще в январе 1605 года в грамоте патриарха Иова была изложена первая краткая биография самозванца.
   «Этот человек звался в мире Юшка Богданов сын Отрепьев, проживал у Романовых во дворе, сделал какое-то преступление, достойное смертной казни, и, избегая наказания, постригся в чернецы, ходил по многим монастырям, был в Чудовом монастыре дьяконом, бывал у патриарха Иова во дворе для книжного письма, потом убежал из монастыря с двумя товарищами, монахами Варлаамом Яцким и Михаилом Правдиным».
   Увы… И сейчас, четыреста лет спустя, о московском периоде жизни Отрепьева известно ненамного больше…
   Мы уже говорили, что Григорий (в миру Юрий) был сыном галицкого сына боярского Богдана. Предки Отрепьевых, выехав на Русь из Литвы, осели в Галиче и в Угличе. Известно, что в 1577 году «новик» Смирной-Отрепьев и его младший брат, пятнадцатилетний Богдан, получили поместье в Коломне.
   Богдан Отрепьев дорос до чина стрелецкого сотника, но жизнь его оборвалась не на войне, а во время драки в Немецкой слободе в Москве, где Богдана зарезал пьяный литвин…
   Юрий (Юшка) был тогда «млад зело», и воспитывала его мать. Благодаря ее стараниям мальчик научился читать. Обучался он у зятя Варвары Отрепьевой – Семейки Ефимьева.
   Неизвестно, как Юшка попал на службу к Романовым.
   Возможно, как мы говорили, сыграло свою роль то обстоятельство, что родовое гнездо Отрепьевых располагалось на Монзе, притоке Костромы, и там же находилась костромская вотчина Романовых – село Домнино.
   Так или иначе, но еще в царствование Федора появился Григорий Отрепьев в Москве, сначала у боярина Федора Никитича Романова, потом у его брата, окольничьего Михаила Никитича Романова. Затем мы видим Отрепьева на дворе близких родственников Романовых – князей Черкасских. Отрепьев, как пишет автор «Сказания о расстриге», был у Черкасского в чести…
   «В детстве является он в Москве, – цитируя летописи, пишет С.М. Соловьев, – отличается грамотностию, живет в холопях у Романовых и князя Черкасского и тем самым становится известен царю как человек подозрительный»…
   С.М. Соловьев не уточняет, когда, а главное, почему Отрепьев становится известен царю как человек подозрительный…
   Тем, что холоп был грамотен? Но таких холопов было немало, сам факт грамотности не мог вызвать никаких подозрений…
   Причину подозрений надо искать в появившихся тогда слухах о спасении царевича Дмитрия…
   Подвергая Романовых жестокому «розыску», Годунов искал «коренья» этих слухов. Среди романовской челяди чаял он найти взращенного Никитичами кандидата во Лжедмитрии… И тут отличающийся грамотностью холоп, разумеется, не мог не обратить на себя внимание.
   Спасаясь от пыток – Борис Годунов с таким пристрастием допрашивал «ближних» слуг Романовых, что многие из них «помираху», будущий самозванец бежал со двора князей Черкасских в Галич.
   «Беда грозит молодому человеку, – пишет С.М. Соловьев, – он спасается от нее пострижением, скитается из монастыря в монастырь, попадает наконец в Чудов и берется даже к Иову патриарху для книжного письма»…
   Эти блуждания по провинциальным монастырям ничего загадочного не представляют, надо было укрыться от царского розыска. В Галиче и Суздале у Отрепьева сохранялись семейные связи, и он рассчитывал, что ему помогут.
   Он не ошибся.
   Летописцы сообщают, что Гришка Отрепьев жительствовал в галичском Железноборском монастыре, потом перешел в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Здесь, по преданию, его отдали под начало духовному старцу, но Отрепьев не задержался у него[16]
   Скоро богородицкий протопоп Евфимий «бил челом об нем в Чудове монастыре архимандриту Пафнутию[17], чтоб его велел взяти в монастырь и велел бы ему жити в келье у деда у своего у Замятии (Замятня-Отрепьев), и архимандрит Пафнутий, для бедности и сиротства взяв его в Чудов монастырь».
   

notes

Примечания

1

   У Данилы Романовича Захарьина были причины торопиться с возвращением. Во время Казанского похода в Москве умерла его супруга.

2

   Святитель Макарий, митрополит Московский, почил 31 декабря 1563 года. Когда погребали его в Успенском соборе, «было лицо его как свет сияющее». Прославлен святитель Макарий был на Соборе Русской Православной Церкви 1988 года, одновременно с преподобным Максимом Греком.

3

   Как утверждается в «Истории родов русского дворянства», составленной П.Н. Петровым, от Варвары Ивановны Ховриной имел Никита Романович дочерей – Анну и Евфимию и сына Федора, будущего патриарха Филарета. Однако, как доказывают изыскания Г.В. Мещеринова, Федор Никитич был рожден во втором браке.

4

   Лев Никитич, как и его сестра Иулиания Никитична, умер молодым.

5

   Вы истинный член вашей семьи, все Романовы революционеры и уравнители (фр.).

6

   Вот репутация, которой мне недоставало… (фр.)

7

   31 мая 1584 года, когда Федор Иванович венчался на царство, он, не дожидаясь конца церемонии, отдал Державу – Борису Годунову.

8

   Он родился в седьмом браке Ивана Васильевича, а Церковь разрешала три.

9

   Княжна Феодосия умерла четырех лет от роду.

10

   Колокол этот вернется из ссылки только в 1892 году. Интересно, что возвращение его совпадет с «выходом» в историю второго связанного с Романовыми Григория. В 1892 году покидает дом и уходит на богомолье Григорий Распутин.

11

   Иов. Повесть о житии царя Федора Ивановича.

12

   С 1682 года по 1696 год русский трон занимали сразу два государя – Иван V Алексеевич и Петр I Алексеевич.

13

   О «подвигах» Жака Маржерета на службе у поляков подробно рассказывает в своей хронике Конрад Буссов.

14

   Варвара Отрепьева тоже узнала. Только не царевича, а своего, отданного в услужение боярам Романовым сына Григория.

15

   Заметим попутно, что летописцы, составлявшие повествования о Смутном времени, достаточно чутко улавливали эти тенденции и не фальсифицировали предыдущие свидетельства, а как бы переосмысляли их в свете происходящих событий. Тогда и возникли разночтения. Разночтения эти – продукт изменения отношения к самозванцу общества и самих летописцев… И безосновательны попытки, основываясь на них, ставить под сомнение сами эти свидетельства.

16

   Некоторые летописцы упоминают о посещении Отрепьевым царицы Марии Нагой в монастыре на Выксе, но это маловероятно.

17

   Пафнутий станет потом Крутицким митрополитом.
Купить и читать книгу за 69 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать