Назад

Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Романтизм и его национальные варианты. Историко-культурный очерк

   Романтизм – действенная форма национального самосознания в культуре, отвечающая потребностям общественной жизни; в разных идеологических вариантах романтическое движение выражало тенденции прогрессивного буржуазного развития. Определенные принципы романтического мировосприятия и эстетического мышления востребованы европейской культурой рубежа XIX–XX вв. Актуальность этого наследия очевидна: кризисные явления в современной культуре изменили культурную парадигму; возвращение к духовному опыту романтиков – верный путь спасения самой культуры.
   Немецкий романтизм в своей значимости вышел за рамки национальной литературы, литературная революция, совершенная романтиками, была эквивалентом социально-политических и других глобальных изменений эпохи. Выработанная теоретиками романтической школы литературная доктрина представляет собой органический сплав философии искусства, новой эстетики и новаторской литературной критики.


Мисюров Николай Николаевич Романтизм и его национальные варианты Историко-культурный очерк Учебное пособие

Культура эпохи романтизма

   Романтизм в своем конкретно-историческом выражении в различных видах искусства и литературы давно закончил свое развитие как основной, доминирующий на протяжении нескольких десятилетий в свою культурную эпоху, метод художественного освоения действительности. Однако творения романтиков остались бессмертны, представляя собой бесценный вклад в сокровищницу человеческой культуры. В романтизме внутренний мир души человека, «сокровенная жизнь его сердца», раскрылся наиболее полным образом; свобода и необходимое направление развития были даны всем неопределенным стремлениям к лучшему, возвышенному, стремящемуся находить удовлетворение в идеалах, творимых фантазией.
   Истоки романтизма как совокупности идейно-эстетических, философских, художественных принципов, в той или иной мере определявших различные формы общественного сознания, несомненно – в классической немецкой философии, в первую очередь – в учениях идеализма, в эстетических теориях и концепциях позднего просветительства, в частности – культуртрегерства. Большинство представлений о романтизме и многие домыслы о нем, спорные вопросы его изучения – связаны с трансформацией самого этого направления идеологической жизни эпохи. Значительные изменения в общественной жизни отдельных стран и Европы в целом, в национальных литературах (главным образом – в Германии и немецкой литературе) привели к тому, что изначальная революционная литературная доктрина стала основой народнической, консервативной по духу, идеологической доктрины. Сам по себе феномен романтизма чрезвычайно сложен и в своей многогранной разноликости, и в глубокой противоречивости. Актуальность этой научной проблемы не уменьшилась с течением времени, только возрастает, поскольку романтизм, столь уже от нас далекий хронологически, простирает свое эстетическое и идейно-философское влияние до наших дней.
   Залогом поразительного успеха современного – романтического искусства – один из выдающихся теоретиков романтизма Ф. Шлегель считал смелое соединение «интереса к реальности» с идеалом. «Прекрасной заслугой современной поэзии является то, что многое доброе и великое, которое недооценивалось, вытеснялось, отвергалось в конституциях, в обществе, школьной премудрости, находило у нее то защиту и убежище, то заботу и родину. Сюда, как в единственное чистое место греховного столетия, сложили немногие благородные люди, словно на алтарь человечества, цветы своей возвышенной жизни, лучшее из всего, что они сделали, мыслили, чем наслаждались и к чему стремились»[1].
   На исходе века Просвещения, давшего цивилизацию и культуру всему человечеству и прошедшего под знаком французской революции, остро обозначился кризис рационализма и человеческого знания вообще. Рухнули казавшиеся незыблемыми вековые феодальные институты, порвались все прежние экономические и социальные, нравственные и этические, правовые связи между людьми. Полную отчужденность от высоких гуманистических идеалов демонстрировали иные популярные в те годы «ведущие умы», писатели и поэты, «насмешники», но не наставники нации и учителя народа. Просветительская идеология оказалась идеологией «буржуазных иллюзий». Яркие и привлекательные, сколь и абстрактные, лозунги всеобщей свободы, равенства и братства выглядели жестокой насмешкой в эпоху, когда вся Европа превратилась в обширный театр бесконечных военных действий: «целый свет ждал своей участи».[2] Немцам пришлось пережить «национальное унижение» – оккупацию Германии наполеоновскими «освободительными» войсками в 1806 году. Русским еще предстояло защитить свою независимость и свободу в Отечественной войне 1812 года, многое изменившей в умонастроениях русского общества, до того преклонявшегося перед французской культурой. Уроки французской революции (Ф. Шлегель называл ее «универсальным землетрясением») более вдохновляли консерваторов, нежели «друзей народа». Просветительская вера в развитие как закон общественной жизни была дискредитирована; последствия решительного разрыва со старым миром были ужасающими. Настроения «мировой скорби» и «мрачное разочарование человечества в своем назначении» (Ф. Достоевский) подавляли волю. Где и в чем было искать спасения?
   Романтики утверждали веру в господство духовного начала в жизни, подчинение материи духу; основанием мироздания они полагали духовное бытие. В этом была очевидная сила и таинственное обаяние романтической мысли.
   Феномен культуры как целостной системы сложен и многогранен. Культура есть явление «органическое» (И. А. Ильин), поскольку захватывает самую глубину человеческой души и слагается на путях живой, таинственной целесообразности.[3] Цивилизация может усваиваться внешне и поверхностно и не требует всей полноты душевного участия. Мировое состояние, утверждали романтики, не что иное, как осуществление духа. Оно, согласно Гегелю, принимает конкретные формы, проявляясь в состоянии образования, наук, религии, искусства и т. д. Культура внедрена во все сферы человеческой деятельности. Но для чего человеку культура? В чем ее предназначение в жизни человека и общества? Прежде всего, как и все другие виды деятельности, культура является специфическим способом утверждения человека в мире. Культура создается именно духовной, свободной по своей сути деятельностью человека, в которой он воплощает свои творческие потенции; в каждом его творении надо искать воплощение его духовного мира, характера, таланта.
   Искусство, способное проникать в глубинную суть явлений и всего существующего, призвано не просто и не только отобразить в специфических художественных формах всеобщее состояние мира, а перейти от этого неопределенного представления к образам, воплощающим «определенные характеры и действия»[4]. Литература – один из «языков» культуры. Всякое классическое воспитание и высшая культура духа основываются, был убежден Ф. Шлегель, на таких общепризнанных мировых шедеврах, как величественные гомеровские поэмы или же «Божественная комедия» Данте, необычайно искусный роман Сервантеса «Дон Кихот» и подобные им книги, «глубочайшие создания» человеческого ума и фантазии.
   Общие принципы развития и функционирования культуры, ее базовые характеристики, присутствующие во всех известных культурах человечества, типологически едины. Специфика каждого типа культуры на первый взгляд неочевидна, поскольку процессы, определяющие жизнедеятельность общества и личности, гуманистические параметры ее саморазвития, вроде бы одинаковы. Саму сущность культуры, ее структуру, характер культуротворчества, связи его с другими формами человеческой деятельности, общественных отношений и духовной жизни людей изучает теория культуры. В систему культурологического знания входит морфология культуры, которая занимается отбором, систематизацией и исследованием фактов культуры, т. е. объективных, предметных результатов культуротворчества, которые осваиваются людьми в их деятельности и тем самым передаются из поколения в поколение, образуя культурную традицию. В целостном оригинальном феномене культуры история занимает особое место. Именно история культуры дает понимание культуры эпохи как составной части единой общечеловеческой культуры, синтезируя различные области культуротворчества (материального, социального, духовного), философию, религию, искусство, этику.
   Вопрос о судьбах культуры – это вопрос о судьбах мировой цивилизации. Народ может иметь древнюю и утонченную духовную культуру, но в вопросах внешней цивилизации (одежда, жилище, пути сообщения, промышленная техника и т. д.) являть картину отсталости и первобытности. Народ может стоять на последней высоте техники и цивилизации, а вопросах духовной культуры (нравственность, наука, искусство, политика и хозяйство) переживать эпоху упадка. Современные достижения человечества поражают воображение; совершенствуются средства информации, связи, передвижения, расширяется в невиданных масштабах производство предметов потребления, быта, отдыха, способствующих комфортности жизни. Однако в недрах цивилизации нарастает разрушительный потенциал, грозящий гибелью «оснований планетарного бытия». Брошен вызов культуре. Настораживают противоречивые, если не сказать ужасающие, итоги XX века с его двумя мировыми войнами, бесконечными социальными и расовыми конфликтами, угрозой применения оружия массового уничтожения, обесцениванием человеческой жизни, возвращением к языческим идолам, оккультизму. Развенчан один из мифов идеологов Просвещения – вера во всемогущество человеческого разума, его гуманистическую направленность и неодолимость прогресса. На уровне массового сознания это породило безнадежный пессимизм и ложный оптимизм. Единственный путь спасения человечества – обращение к культуре в самом широком смысле, включая всю систему гуманитарного знания, великие, тысячелетиями создававшиеся духовные ценности религии, философии, искусства, литературы, этики, традиции жизни. Романтическое наследие в этом актуализированном контексте бесценно.

Романтизм как тип культуры

   Романтизм был детищем эпохи революционных преобразований в духовной жизни и культуре большинства европейских стран. Обновляющее, глубоко новаторское романтическое искусство, нацеленное на всеобъемлющий охват действительной жизни, возвращало утраченную гармонию человека с природой. Гениальность художника, призванного достичь согласия самоценного индивидуума с божественным универсумом, провозглашалась «актом свободы». Осознание непримиримости конфликта духа и материи побуждало «раскованный» человеческий ум решительно отвергать навязываемые извне всякого рода императивы и противопоставлять всему существующему свою действительную свободу. Проявляя себя в окружающем мире, личность действовала и размышляла, страдала и боролась, выбирала новые пути в жизни, в любви и ненависти, и даже в смерти. В самопознании тождества объекта и субъекта видели гарантию исторического и нравственного прогресса всего человечества. Романтикам казалось, что они рождены осуществить особую высокую миссию – изменить течение человеческой истории.
   «Фрагментарное» романтическое мировоззрение не обладало стройностью и цельностью, но включало в себя и художественные и эстетические представления, и философские и социальные взгляды, и разрозненные суждения о смысле бытия и характере жизни. Весьма обширный и разносторонний круг проблем, в совокупности представляющий литературную теорию романтизма, устремлен исключительно в сферу умозрительного решения насущных вопросов бытия, что особенно характерно для романтизма немецкого. Литературная теория, коренящаяся в учениях идеализма от Канта до Фихте и Шеллинга, стремилась вырасти до уровня философской системы, объяснить и преобразовать мир специфическими средствами искусства.
   Литература на исходе Просвещения сделалась важнейшим из искусств. Сформировался новый читатель, выросла заинтересованность читательской аудитории в литературе, которая в той или иной степени отвечала бы ее запросам. Обновилась сложившаяся система традиционных жанров, что вызвало появление новых литературных форм, имевших невероятный читательский успех. Реформировались жанровые структуры, пересматривались художественные принципы и приемы; индивидуальной стилевой манере придавалось особое значение; определенные сюжеты и мотивы становились знаковыми в поэтике. Романтическое требование своеобразия (народности) литературы скорректировало формирование мировой литературы. В общем хоре «голосов народов» немецкие гении должны заявить о себе. Эту гердеровскую концепцию «культурного национализма» романтики взяли за основу собственной программы обновления отечественного искусства.
   Германию принято считать классической страной романтизма, только здесь принципы нового романтического искусства, соединившись с традициями национальной культуры, оформились в последовательную эстетическую программу. История романтической школы в Германии есть история литературной революции, означавшей переворот в культурной жизни. Манифесты ранних романтиков, основательные философские работы, поэтические сборники и публицистические выступления поздних романтиков способствовали утверждению в литературе «непосредственного чувства жизни». Классические авторитеты романтикам ниспровергнуть не удалось – слишком велико было обаяние просветительского наследия, нация преклонялась перед двумя великими классиками – Гете и Шиллером. Романтический порыв к свободе, романтическое неприятие злополучного «немецкого убожества» не могли не вызвать в современниках сочувствия и симпатий. Романтики привнесли в жизнь то, чего так не хватало обществу – поэтику тайны и настроения.
   Романтическая школа – ярчайшее явление культуры Германии. Истинное значение немецкого романтизма – оригинального интеллектуального продукта немецкого идеализма и духовной культуры Германии – всеобъемлюще, не ограничивается историей «немецкого ума» и национальной литературы. В специфических художественных формах романтизма нашли свое адекватное отражение актуальные проблемы действительности. Идейное и художественное наследие романтической школы имеет особый эпохальный смысл для культуры и истории этой великой страны. Исключительна роль романтизма в формировании новых ценностных ориентиров общественного сознания немецкого народа в условиях становления единого национального государства и укрепления суверенитета немецкой нации как равноправного члена европейского сообщества. Велико глубокое и всестороннее воздействие его на культурную и общественно-политическую жизнь народов Европы на протяжении всего XIX столетия; неоромантические отклики присущи культуре XX века. Значение концептуальных эстетических, философских и религиозно-этических идей теоретиков немецкого романтизма трудно переоценить: «эстетика жизни» окончательно победила традицию «эстетики вещей».
   Манифесты немецких романтиков отличает поразительный синкретизм, амальгама (характерное для романтического языка слово) совершенно разнородных, казалось бы, понятий из различных областей человеческого знания. Броский стиль, остроумие и ироничность манеры изложения сложнейшего материала делают каждый эстетический фрагмент – оригинальную жанровую находку романтиков – подлинным литературно-публицистическим шедевром. Этот комплекс полемически заостренных концептуальных тезисов и эстетических представлений и есть романтический синтез искусств. Философско-эстетические труды, публицистические сочинения и поэтические творения романтиков раскрыли эпохальные перспективы «самоопределения» немецкого национального духа.
   Романтические сочинения пронизывает пафос обновления устоев общества, традиционных форм человеческой мысли. Стремясь примирить мечту и действительность, столь далеко разошедшиеся до прямой противоположности друг другу, немецкие романтики дерзко обозначили «сферу действия» национального духа на ближайшее будущее. Максимализм их обоснованных претензий к миру поразителен: «Идеалы, которые считаются недостижимыми, – не идеалы, а математические фантомы чисто механического мышления».[5] Энтузиазм их умонастроений героически возвышен. Они не смирились с оскорбительным «двоемирием» немецкой жизни: социальные устои и устаревшие общественные институты, сословные предрассудки, устоявшиеся нравы общества и укоренившиеся мнения подвергались беспощадной критике. Романтическая ирония позволяла возвыситься над «бренной» действительностью. Осознавая свое особое предназначение, романтики, наследники и продолжатели традиций немецкого гуманизма и национального культуртрегерства, в умозрительных категориях идеалистической мысли и субъективных формах романтического искусства сумели выразить запросы нации, обозначив перспективы развития Германии.
   Романтизм и романтическая школа в Германии неотделимы от движения национального возрождения, «национальная идея» составляет существо романтической доктрины. Романтики были проникнуты сознанием того, что для немецкой литературы наступила пора своеобразного развития, что все поэтические произведения и критические статьи писались для того, чтобы доказать своеобразие духа немецкой нации. Это было «возвращение к совершенству», борьба против стеснительной прозы жизни и жажда поэзии и свободы. Нетленные ценности культуры и национального духа романтики отыскивали в прошлом, культ германского Средневековья был едва ли ни центральным пунктом их программы обновления немецкого искусства на основе возрождения отечественных традиций; романтики в других странах переняли этот интерес к национальному прошлому. Идея национального своеобразия была насущной проблемой для традиционной немецкой эстетики. Но только романтизм, соединив требование национального своеобразия с просветительским требованием религиозной и эстетической терпимости, предложил универсальный для всех народов путь к высшей цели.
   Романтизм как уникальное явление общеевропейской культуры значительно шире понятия романтизма как художественного метода и выходит далеко за рамки литературного направления, определившего специфику литературного процесса 1790–1840-х гг. в ряде стран Европы и отразившегося на характере формирующейся молодой литературы США. Национальные различия и своеобразие литературной ситуации в каждом из культурных регионов менее существенны в сравнении с обобщающей ролью типологий литературного развития. Единство заключалось главным образом в общности основных принципов освоения жизни и эстетических категорий, в общем типе методологии художественного творчества, порожденной аналогиями общественного развития. В связи с этим предлагают определение эпоха романтизма – как менее спорное и более широкое по контексту. Не вся литературная продукция, направления в искусстве, течения философской мысли, те или иные школы в науке, как и другие проявления духовной жизни человечества, были в эти десятилетия подлинно романтическими. Романтический культ прошлого оживил классическую историографию. Философия из отвлеченной кабинетной науки превратилась в революционное учение о диалектическом познании окружающего мира; «философический» мистицизм романтической мысли спас схоластическую теософию и теологию. Романтические импульсы проявились в естественных науках, архитектуре и градостроительстве, дизайне. Романтизм господствовал в литературе, вдохнул новую жизнь в эстетику. Академическая живопись «романтизировалось» – через сюжетную и жанровую тематику картин, определенные новации в манере и технике, стиле. Новинки музыкальных течений стали событиями общественной жизни. Личность художника буквально гипнотизировала современников. Выдающиеся поэты и драматурги, живописцы и музыканты были для людей того времени истинными властителями дум.
   Духовная жизнь Европы и России на протяжении долгого времени определялась доминирующими романтическими умонастроениями. Романтическая картина мира была отражением воистину революционного стремления в универсальных по глубинному смыслу художественных формах идеалистического мировосприятия осмыслить непреложные законы реальной действительности. Романтизм предоставлял современникам право осознанного выбора – между возвышенной мечтой и грубой действительностью, между выстраданными приобретениями мира внутреннего и искушениями мира внешнего.
   Что же считать романтизмом? Представляет ли он собой общеевропейское литературное направление или же настолько уникален в каждом своем национальном проявлении, что подлинным романтизмом при известных оговорках можно считать только изначальный немецкий? Романтическая школа в Германии, по мнению большинства исследователей, уникальна. Нигде более уже не повторились подобные специфические условия, способствовавшие консолидации молодых литературных сил в движение, цели и общественный смысл которого вышли за узкие пределы литературной жизни. Ни в одной другой национальной культуре идея преемственности, верности традициям «достопочтенных предков» не была столь принципиально важна для взаимоотношений и взаимопонимания «отцов» и «детей»; немецкая классика и романтика (типично немецкая «задушевность» была основой обоих столь разных явлений) в восприятии современников, в особенности за пределами самой Германии, сделались почти синонимами. Именно в них нашел свое «самовыражение» немецкий национальный дух. Само понятие «романтического наследия» – определяющее для судеб немецкой национальной культуры в последующем. Исключительно в Германии разнородные идеологические течения внутри романтизма на протяжении нескольких десятилетий слагались в одно общее целое на основе единой в общих чертах эстетической программы (сохранение национальной самобытности немецкого искусства) и одной объединяющей патриотической доктрины («Германия превыше всего»). Именно через всестороннее развитие индивидуумов в представлении романтиков открывался путь к гармоническому всеобъемлющему универсуму. Достижение прогресса государственных сообществ они видели возможным только через всестороннее развитие отдельных наций.
   Само по себе понятие литературного направления включает в себя не только общие формальные (жанрово-композиционные и языковые) черты, но также и идейные особенности, выходящие уже за пределы литературы в другие области общественного сознания. Оно предполагает два разных подхода в оценке таких явлений. В первом значении это – преобладающий в художественной практике в данный период литературного развития комплекс генетически связанных друг с другом литературных произведений достаточно однородных и обладающих некоторыми общими чертами. Во втором значении это – эволюционирующий комплекс общих для данной совокупности литературных произведений, порожденных одной и той же эстетической парадигмой, весьма характерных и типологически повторяемых черт. Литературное направление – конструкция типологического характера, отражающая характерные особенности литературного процесса.
   Признание романтизма не только методом творчества, но и международным литературным течением предполагает возможность обстоятельного разбора его национальных типологий и сравнительного изучения сходных явлений, а также позволяет вести речь о национальных движениях романтиков. Изучение этого способа художественного творчества предполагает вычленение стиля как совокупности устойчивых черт (одних и тех же, или сходных, общих по основе) его объективных результатов. Романтический тип духовного освоения жизни в искусстве сложился в виде особых, только романтизму свойственных принципов воспроизведения характеров и обстоятельств. Для литературы принципиально новым стало воспроизведение индивидуального характера как абсолютно самоценного и внутренне независимого от окружающих его жизненных обстоятельств. Романтики опирались не столько на объективные закономерности общественного развития, сколько на субъективный опыт отдельной личности, преимущественно на собственный жизненный опыт, что обусловило столь значительный «автобиографический» элемент в искусстве романтизма. Эстетические принципы романтизма, поэтика творчества как бы диаметрально противоположны и поэтике классицизма, с его требованиями эстетической нормативности и рационалистичностью художественного мышления, и поэтике реализма, с его подчеркнутым вниманием к «правде жизни» и устранением фантазии из арсенала допустимых художественных средств.
   Если романтизм рассматривать по аналогии с Просвещением как сложную идеологическую систему, имеющую разные эстетические эквиваленты, то тогда собственно романтическая литература должна анализироваться в контексте других явлений, уже внелитературного порядка и, самое главное, не обязательно романтических по духу. Признание романтизма определенной доктриной вынуждает считать его исключительным – немецким только – проявлением национального духа и соответствующим комплексом национальных ценностей: от понятий веры и морали до представлений вкуса и литературной традиции. Романтические типологии в таком случае могут рассматриваться только как результат влияния немецкого романтизма на другие национальные литературы. Общеизвестно, что романтики отыскивали будущее в прошлом, определенные модели (идеалы) они пытались возродить, представляя в идеализированном свете отдельные моменты германского прошлого. Но помимо этого, у них была и уверенность в новых достижениях немецкой нации, в будущем величии Германии. В немецком обществе укоренилась идея национальной самобытности, усилился интерес к национальным потребностям, национальный вопрос стал все более и более привлекать внимание ученых и политиков. Развитием и разработкой этой идеи определяется ход дальнейшей политической истории Германии; велико культурное значение «германского возрождения», к которому были причастны и романтики наряду с литераторами старшего поколения.
   Пора окончательно отказаться от идеологических «ярлыков» и разграничения романтиков по политизированному принципу на неких «прогрессивных» и «консервативных». Романтизм был прогрессивен в основе своей, по самой революционной сути эстетических новаций, и консервативен по существу своих возрождаемых христианских идеалов, наиболее характерных для Средневековья и времен безраздельного господства «вселенской» Церкви, духовных ценностей, явно противопоставленных «меркантильным» ценностям буржуазного общества. В этом главный парадокс исследовательского и читательского восприятия романтизма.
   Немецкий романтизм более других был ориентирован на поиск какого-то внесоциального утопического идеала. В силу этих идейных заблуждений и ностальгических настроений определенного свойства, превращавших эстетическую теорию романтизма в явно идеологическую доктрину, эволюция литературной школы означала по сути дела трансформацию ее в своеобразную «школу поэтического национализма». Культурная программа пангерманистов несомненно ориентирована на романтическое наследие. Намного острее, нежели в других странах, обозначалась при этом опасность смыкания запоздалых апологетов романтизма с консервативными политическими кругами, бесцеремонно эксплуатировавшими иные идеи романтиков в собственных прагматических целях. Именно об этой любопытной ситуации язвительно и не совсем справедливо рассуждал К. Маркс в одной из ранних работ («Дебаты шестого рейнского ландтага»).
   Принятая в учебниках историко-литературная схема достаточно условна. На самом деле не было хронологически отчетливой смены методов на рубеже 1790–1800-х гг. и 1830–1840-х гг. даже в развитых национальных литературах, где литературная борьба предопределила резкую смену эстетической парадигмы (на смену «эстетики идей» пришла «эстетика вещей»). «Классический» романтизм повсюду пережил кратковременный расцвет в 1820–1830-е гг., порой на основе совсем иных художественных установок (например, «поэзия сверхчеловечества» М. Ю. Лермонтова, радикально-политическая поэзия Ш. Пётёфи, «революционные» манифесты молодого В. Гюго и его соратников). Заметно оживился интерес к романтизму в начале 1840-х гг. Романтическая литература стала предметом безжалостных критических разборов, романтические идеалы высмеивались (самоирония и скепсис пронизывают книгу Г. Гейне «Германия. Зимняя сказка»). Прощание с романтизмом состоялось на исходе «эстетического периода»; в 1840–1850-х гг. романтизм уже отодвинулся на периферию литературной жизни. От романтики «ранней» к романтике «высокой» произошла существенная переоценка прежних ценностей. Крушение романтических идеалов жестоко предопределено было ходом событий, «действительность» окончательно восторжествовала над «чистым искусством»; романтическую свободу духа подменили иллюзией творчества. В декадентской культуре рубежа XIX–XX вв. зримо обозначилось печальное угасание романтизма.
   Нигде кроме Германии антитеза романтизма классицизму не проявилась столь резко и всеобъемлюще; однако картина литературного процесса рубежа столетий свидетельствует о глубоком их взаимопроникновении. Вместе с тем как раз в немецком искусстве классический канон и романтические новации соединились самым плодотворным образом, гармонично дополнив друг друга. Необычайный диапазон эстетических интересов романтиков, характерное для них стремление к универсальному познанию мира в его движении, контрастах и противоречиях придавало иной смысл демонстративно отвергаемому опыту классицизма. Воздействие романтических импульсов на классику неоспоримо: в позднем просветительском классицизме присутствуют элементы романтизма, как и сохранение в романтизме традиций классицизма имело большее значение, нежели традиционно предполагается. Это обстоятельство позволило И. В. Гёте произнести приговор этому бесплодному спору двух художественных принципов мировосприятия: «Время окончательно примирило раздор между классикой и романтикой»[6].
   Непростые взаимоотношения романтиков с Гёте – личные симпатии и антипатии, расхождения в литературных пристрастиях и эстетических взглядах – неоднократно рассматривались исследователями. Принято считать, что романтическая революция совершалась как бы в тени величественной фигуры «олимпийца», который покровительствовал молодежи и был снисходителен к запальчивым манифестам романтиков. Своеобразный культ «олимпийца» Гёте, воплощавшего собой «мировой дух гения», – показательная примета эпохи. Однако в позднем творчестве И. В. Гёте заметно воздействие жестоко высмеянной им «отшельниковско-штернбальдовской» доктрины. Поначалу он с симпатией отнесся к замыслам и пафосу обеих книг (сб. «Сердечные излияния Отшельника» В. Ваккенродера и романа Л. Тика «Странствия Франца Штернбальда»); потом же с жаром заклинал «чудовище» со страниц альманаха «Веймарские друзья искусства». Братья Шлегели с их соратниками не могли не считаться с непререкаемым авторитетом национального гения, всегда соображались с суждениями старшего наставника. Роман «Театральное призвание Мейстера» Ф. Шлегель провозгласил одной из «величайших тенденций» времени, но при этом утверждал, что «роман в той же мере обманывает обычные ожидания единства и связи, как и удовлетворяет их».[7] В 1798–1799-е годы вокруг журнала «Атенеум» им удалось сплотить лучшие молодые силы немецкого искусства и идеалистической мысли (и даже представителей естественнонаучной мысли). Появившиеся на его страницах оригинальные по духу и необычные по форме афоризмы и суждения получили обозначение «фрагменты» и «идеи». Чувство универсума и безошибочность «подлинного систематического инстинкта» осуществимо только через этот жанр, вмещающий в себя бесконечное разнообразие тем, проблем искусства и действительности, различные стилистические манеры и разные психологические настроения. Романтический универсализм сродни классическому художественному мировидению.
   В ускоренно развивавшихся национальных литературах просветительская традиция и романтические веяния сосуществовали еще долгое время. «Остаточное» присутствие романтизма заметно, несмотря на господство «критического направления» в литературе (так раздражавшая Ф. М. Достоевского «шиллеровщина» ощутима в его собственных ранних произведениях). Концептуальна роль романтического наследия в художнической продукции «неоромантического» характера 1850–1880-х гг. Такова ситуация в некоторых региональных литературах, например русской литературе Сибири, в ориентированных на немецкую культуру литературах Скандинавии. Похожие тенденции заметны в «младонациональных» литературах – украинской, белорусской, в литературах Прибалтики на протяжении всего XIX столетия, возрождающихся национальных литературах балканских народов в тот же период и т. п.
   Хронологически не совпадающие временные рамки романтизма в разных национальных литературах задают «калейдоскопическую» картину единого целого; разрозненными кажутся отдельные кружки и «школы» романтиков; весьма различающиеся эстетические установки и идейные взгляды разделяют соратников по романтическому движению. Сам генезис таких непохожих друг на друга национальных «романтизмов» уже не так определенно связывается исключительно с немецкими истоками. Подлинный романтизм в его эстетическом измерении нигде не выходил за рамки одного из течений общественной мысли. Свойственный романтизму – по крайне мере на начальном этапе его развития – максимализм в отрицании всего устоявшегося уклада жизни, как и нигилизм суждений и высказываний, пугал «обывательское» общество. Поведение обоих братьев Шлегелей и за университетской кафедрой, и в приличном обществе вызывающе не соответствовало принятым нормам поведения. Но следует все же различать новаторские манифесты и «эстетику» публичных скандалов, критический накал журнальной полемики и фрондерскую манеру светского эпатажа.
   Все достижения романтиков, как и заблуждения, связаны с гуманистической традицией. Кризис западноевропейского гуманизма сказался на характере романтической доктрины и последующей судьбе романтического наследия. «Движение, исходной точкой и конечной целью которого была человеческая личность, могло расти и развиваться до тех пор, пока личность была главным двигателем европейской культуры»[8]. Р. Вагнер оплакивал романтическое искусство, погибшее в столкновении с буржуазной действительностью: «Художник совершенно беспомощен перед житейской пошлостью и, не умея отстоять свое высокое право гения, то и дело впадает в противоречия с самим собой, бесцельно расточая, принижая и обесценивая свое огромное дарование и, тем самым, становясь игрушкой злобных сил»[9]. Этот опыт неоценим.
   Романтический «критицизм» – мучительные раздумья по поводу ужасающего разлада человека с собой и миром – как типологическая модель отношения к окружающей действительности еще раз повторится в культуре декаданса. Миросозерцание «мировой скорби» вполне описывается известной формулой Ф. М. Достоевского: и ситуация «разбитых кумиров», и фигура гения, исповедующего «музу мести и печали, проклятия и отчаяния», узнаваемы. О. Шпенглер позже утверждал: «Одно и то же мирочувствование говорит во всех. Оно родилось и состарилось вместе с фаустовской душой»[10]. Ф. Ницше и другие предвещали сумерки богов, оплакивали «закатную» Европу. Романтики всегда оставались оптимистами. Новалис завещал: «Спокойно и бесстрастно подобает истинному созерцателю наблюдать новые времена, когда рушатся государства… Ищете ли вы зачаток погибели также в старом строе, в старом духе? Верите ли в лучший строй, в лучший дух?»[11]. Идеальный универсум, согласно Шеллингу, заключает в себе те же самые единства, что и реальный: «абсолютное тождество того и другого» открывается только философу или поэту. Кто не поднимается до идеи целого, не способен судить не об одном произведении искусства.
   Романтическое наследие в национальной литературе современной Германии всегда было предметом особой гордости немцев. Романтической школе в Германии посвящено немало книг, но исследователи обошли вниманием наиболее «острые моменты» в воззрениях ранних немецких романтиков; «народничество» поздних романтиков – «камень преткновения» в академических спорах, искажался до неузнаваемости подлинный смысл идеологической доктрины «крови почвы». Многие проблемы замалчивались, либо же интерпретировались предвзято. «Религиозному отречению» в немецком романтизме уделено ничтожно малое внимание; католический идеал оказался и вовсе фигурой умолчания. Существующая учебная литература не рассматривает их подробно, как выходящие за ограниченные рамки учебной программы, научные работы отражают зачастую все еще «критический подход» к идеологической подоплеке данных проблем немецкого романтизма; в современной науке наметилось некое охлаждение интереса к романтизму как «прочитанной странице». Все еще мало исследованы религиозно-философские и этикоэстетические аспекты романтической доктрины. Ностальгические искания «истинной Церкви», попытка реконструкции обновленной «вселенской» парадигмы Христианства, поэтизация средневекового общеевропейского социума и католической теократии, стремление обрести на христианской («евангельской») основе некогда утраченную гармонию «самоценного» романтического индивидуума с божественным мирозданием характерны не только для романтиков немецких, но и их русских и французских последователей. Показателен биографический аспект в изучении немецкого романтизма (заметим, что романтическая трагедия «непризнанных гениев» типологически повторяется во всех национальных романтизмах). Сами кумиры романтического любомудрия своими глубокомысленными философскими разборами романтической эстетики сделали романтизм уделом академической науки, лишили школу жизни. В соседних с Германией странах немногие наиболее активные и последовательные пропагандисты немецкой романтической школы порой излишне увлеченно «дописывали» и переписывали истинную картину. Романтизм не сошел со сцены окончательно, отыграв свою роль. Животворность его идейных принципов миросозерцания и художественных приемов отображения действительности несомненна.

От Просвещения к романтизму. Эстетическая культура как основа прогресса

   Просветители попытались примирить реальный интерес личности с требованиями общественного развития. Социальная мысль века Просвещения занята поисками такого идеального состояния, при котором развитие общественного целого и живой человеческой природы пришло бы в соответствие с не противоречило бы одно другому. И поскольку одним из главных средств воспитания, лишенного принуждения и тяжести авторитета, считалось искусство, то вполне понятно, почему на первый план в классической философии выступают проблемы эстетического воспитания.
   Исходя из пантеистического понимания мира, английские просветители считали, что в обществе и природе царит мировая гармония. Индивид, удовлетворяя свои естественные интересы, непроизвольно работает в интересах всего общества, и наоборот, заботясь об общем благе, он совершенно естественно удовлетворяет и развивает свои потребности. Все дело заключается в том, чтобы найти достаточно прочную основу для гармонии интересов общественного и личного. Такую прочную основу теперь видели в красоте. «Только красота, – утверждал лорд Шефтсбери, – создает величайшее добро. Оно составляет основу и сущность добра. Красота и добро – одно и то же».[12] Подобный философский оптимизм разделяли далеко не все современники.
   Стремлением разграничить красоту и целесообразность отчасти решалась обозначенная проблема. Бескорыстный характер роднит эстетическое чувство с моральным, поэтому оно является образцом для него. Гармония между личным и всеобщим достигается тем, что индивидуальный интерес приносится в жертву во имя стремления ко всеобщей любви и самопожертвованию. В соответствии с этим эстетическое воспитание целиком починяется интересам воспитания морали, а красота и гармония служит средством для воспитания добродетели и морали самоотречения.
   Каким образом возможна единая эстетическая культура, когда в области вкусов и эстетических оценок существует полное разногласие, подтверждаемое расхожим выражением «о вкусах не спорят»? Общезначимые, истинные суждения в отношении искусства и красоты возможны, если будет найдена общая норма вкуса.
   Таким образом, искусство, стоящее посередине между пользой и самоотверженностью, эгоизмом и моралью, становится могущественным орудием воспитания, посредством которого достигается единство личного и общественного интересов.
   В эстетических учениях французских просветителей искусство и основанное на нем эстетическое воспитание рассматривалось как главный рычаг исторических преобразований в человеческом обществе. Смягчающее грубую человеческую природу воздействие искусства, считал Ш. Монтескье, делает его важнейшим средством общественного воспитания. Оптимистическую веру во всесилие воспитания разделяли многие его современники. Назначение искусства – пробуждать яркие и сильные ощущения. Искусство должно пробудить в каждом человеке угасшие страсти, дать ему то, чего он лишен в реальной действительности. В этом состоит великая воспитательная сила искусства. Высшая форма художественного наслаждения дается лишь посредством воображения и фантазии. Этот высокий пафос пронизывает все сочинения просветителей, отстаивавших принцип единства этического и эстетического.
   Именно в Германии эстетика впервые освободилась от назидательной опеки религии, идеологии, морали, права и эмансипировалась как самостоятельная эстетическая дисциплина. Все это обусловило специфический подход немецких просветителей к проблемам культуры вообще и к проблемам эстетического воспитания в частности. Истинная культура основывается на царящей в мире «предустановленной гармонии», полагал Г. Лейбниц; очевидна связь каждой отдельной и суверенной в своем развитии монады с миром целого. Задача эстетического познания состоит в том, чтобы посредством смутных и неотчетливых восприятий и ощущений достичь представления о всеобщей гармонии мира. Добродетели присущи человеку по природе, они свойственны разумному существу еще до того, как сам Бог решил создать его. Поэтому человек остается нравственным даже тогда, когда он не упражняется в нравственности, подобно тому, как музыкант или певец владеют искусством пения или игры на музыкальном инструменте даже тогда, когда они не поют или не играют. Воспитывать в человеке добродетели – все равно что учить музыканта-виртуоза нотной грамоте. Главная трудность, которую пытался разрешить А. Баумгартен, заключалась в воспитании «совершенного эстетика»; он ставил вопрос о том, каким образом возможно соединить знание отвлеченных правил искусства с природным талантом и дарованием. Необходима выучка, практика, без которой самые полезные правила остаются мертвым грузом. «Общей отличительной чертой совершенного эстетика является эстетический порыв (прекрасное возбуждение ума, его горение, устремленность, экстаз, неистовство, энтузиазм, дух Божий). Возбудимая натура уже самопроизвольно, а еще более при содействии наук, изощряющих дарование и питающих величие души, при благоприятных обстоятельствах направляет к акту прекрасного мышления свои низшие способности, склонности, силы, ранее мертвые, дабы они жили, согласные, в феномене, и были больше, чем те силы, которые могут проявить многие другие люди, разрабатывая ту же тему, и даже тот же самый человек, не столь воодушевленный в другое время».[13]
   Задача состояла в том, чтобы с помощью эстетического энтузиазма сделать свободным, самопроизвольным владение правилами жизни и техникой искусства. Эстетическое познание обладает своими внутренними и специфическими закономерностями; его целью является тот «эстетический свет», та ясность и прозрачность вещей, которая открывается чувственному познанию. Эстетическое познание не зависимо ни от религии, ни от морали (неверно выводить его принцы «из строжайших и верховных законов блаженной жизни, из святейших прорицаний подлинного Христианства»), оно свободно и от морального доктринерства, так как эстетике открываются только «тени добродетелей», а подлинные добродетели – «дело разума и интеллекта». Во всех делах и поступках «совершенного эстетика» должен возобладать принцип энтузиазма.
   Идеальный образ человека, нарисованный И. Винкельманом, как бы просвечивает через все произведения греческого искусства и служит образцом подражания для нового немецкого национального искусства. Изучение искусства будет содействовать развитию эстетического вкуса, формированию новой культуры, основанной на классических идеалах красоты и величия. Опыт античности подсказывал, что счастливое соединение природы и политической свободы обусловило возникновение того идеала «благородной простоты и спокойного величия», который и до сих пор является целью и нормой развития подлинной культуры.
   В этом была суть немецкого культуртрегерства.

Немецкое Просветительство. Культуртрегеры – предшественники романтиков

   Основы немецкой эстетики установили и разработали предшественники романтиков; Ф. Шлегель весьма высоко оценивал вклад «этих великих мастеров» в национальную культуру.
   Подлинно национальным писателем романтики считали Г. Э. Лессинга, который в своих драматических опытах, в критических статьях и теоретических трудах обозначил определенный круг эстетических идей, разработал основополагающие принципы нового немецкого искусства. Он первый, писал Ф. Шлегель, «сбросил иго французского вкуса»[14]. Указав немецкой литературе ее национальные задачи, вывел ее из «детского состояния». В сочинительстве он видел общественный смысл; «изящная словесность» возмещает «однообразие ежедневной, будничной жизни». Особая «истинная сфера» художественного творчества отделена от других отраслей духовной деятельности человека; «чистое искусство» сложнее «служебного» (отсюда теория «искусства для искусства», отстаиваемая Шиллером). Универсальности абстрактной классицистической нормы, ориентированной на античность, он противопоставил особенности исторически сложившегося национального вкуса и характера. Поставив вопрос о самостоятельности немецкого искусства, он заботился о сохранении и преумножении традиций. Изумляясь свободе и силе его духа, романтики, однако же, задавались вопросом о том, «почему все то, что он делал, воплощал и чего хотел Лессинг, осталось только тенденцией, опытом и фрагментом?»[15].
   И. И. Винкельман, искусствовед и знаток античности, сформулировал эстетические принципы, во многом изменившие немецкую культуру. В «Истории искусства древности» (1764) были систематизированы на уровне тогдашних исторических и этнографических данных все известные материалы о памятниках древнего искусства. Идеал красоты, который он провозглашал, опираясь на образцы античной скульптуры, полемически направлен против эклектики вкусов и художественной моды, распространенных в высших кругах общества. Пафос борьбы против эпигонского искусства, пронизывающий труд, был политическим аргументом в пользу создания нового искусства, которого еще не знала Германия. «Республиканский» акцент в трактовке художественного и философского наследия греков с особенным пониманием был отмечен современниками: «Свобода, царствовавшая в управлении и государственном устройстве страны, была одной из главных причин расцвета искусства в Греции»[16]. Многие идеи Ф. Шлегеля представляли собой подчеркнутую рецепцию переосмысленных и получивших дальнейшее самостоятельное развитие его идей. Он призывал создать «идеальный моральный образ»; такого героя, воплощающего величие и красоту просветительских идей, создали штюрмеры, нашедшие именно в немецкой истории достойные примеры сильных волевых характеров.
   И. Кант в сочинении «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (1764) писал о немецком характере почти то же самое: «У немца удачно сочетаются чувство возвышенного и чувство прекрасного. Для него имеют большое значение семья, титул и ранг как в гражданских делах, так и в любви»[17]. Если и есть что-то в немецком характере, что хотелось бы существенно изменить, рассуждал философ, то это единственная слабость немца: «он не осмеливается быть оригинальным, хотя и имеет для этого все данные». Национальное самосознание немецкого бюргерства рассматривалось просветителями единственно возможной альтернативой космополитической идеологии немецкого «земельного» абсолютизма.
   Самым плодовитым из всех немецких писателей XVIII века был Х. М. Виланд, издатель журнала «Немецкий Меркурий». Среди его заслуг – перевод Шекспира, пропаганда романтических преданий Средних веков. Не все из его большого наследия выдержало испытание временем, но он принес в литературу новое видение мира. Своими оригинальными поэтическими мотивами, литературными сюжетами и образами он способствовал формированию столь характерной для последующей немецкой мысли философской антитезы Аполлон – Дионис (как и потом Шпенглеру, ему была ближе дионисийская грань античной жизни). В сатирическом романе «Истории абдеритов» (1774) он создал остроумный и злой портрет немецкого филистера. Его «Новые разговоры богов» (1793), выросшие из переводов Лукиана, содержали множество намеков на немецкие дела, тактично, не затрагивая религиозного чувства рядового немца, прививали широким кругам читателей вкус к жизни, давали понятие о вольномыслии. «Энергичность и прямота», отмечал Гёте в некрологе, были самыми ценными качествами его как «застрельщика» национального культуртрегерства; он был воплощением того «твердого существа» немецкого характера, о возрождении, сохранении и упрочении которого позднее ратовал Ф. Шлегель.
   Учитель и наставник молодого поколения – И. Г. Гаманн, прозванный «северным магом» за свое увлечение мистикой. Восставая против «псевдоклассицизма», рассудочности и подражательности, он рекомендовал немецким поэтам вдохновляться «природой и непосредственностью» и Библией. Отстаивая образность языка поэзии, которая должна обращаться лишь к чувственному восприятию человека, он считал, что сущностью творчества должны стать не «правила», а «нечто более непосредственное, интимное, одновременно и более темное и более достоверное»; в поэзии действует некое мистическое начало. Гений вдохновляем высшей религиозной силой, он – та индивидуальность, которая возвышается над другими благодаря чувству религиозной интуиции, «прозрению». Гений создает то, что не могут сделать прочие, но все гении должны иметь прочные корни в народной почве (Мартин Лютер вызывал его восхищение как достойный образец истинного немца, воплощение немецкого национального гения). Эти и подобные им идеи, получив соответствующее дальнейшее развитие, в последующем повлияли на формирование романтической народнической доктрины «крови и почвы».
   Вдохновитель и организатор «бурных гениев» – И. Г. Гердер, выдающийся мыслитель, теоретик и историк культуры; влияние его на романтиков огромно, основополагающие его идеи и оригинальные мысли составили основу литературной доктрины романтизма. Его «Фрагменты» (1766–1769) имели небывалый успех и сделали его имя известным и популярным. Литература есть эволюционирующий продукт национальных условий, доказывал он. Он хотел видеть немецкую музу «благочестивой жрицей истины и добродетели», немецких поэтов – «преобразователями нравов». Согласно его теории различных типов духовной деятельности, каждый народ непременно должен следовать своему собственному пониманию красоты. «Есть идеал красоты для всякого искусства, для всякой науки, для всякого вкуса вообще, и нужно искать его в национальности, во времени, в индивидуальности».[18] Оригинальность – самостоятельное достижение в своих особых формах выражения вечной основы человеческой природы. Подражательность – это отказ от своей индивидуальности и искаженное повторение чужого образца. Отстаивая самостоятельность художника и народную самобытность, Гердер оценивал созданные ранее произведения литературы и искусства с позиций историзма. Он стремился осмыслить каждое из явлений культуры на конкретной почве, понять его национальный характер и определить особенности времени, эпохи, стадии развития. Его концепция исторического развития в дальнейшем углублялась и уточнялась романтиками. Именно он (раньше, чем Гёте) ввел понятие мировой культуры, мировой литературы; стремился расширить привычные границы культурных взаимовлияний. Важнейшее его достижение – понятие народности. Эпохальным по значению было обращение к сокровищам устного народного творчества (просветители не оценили по достоинству значимость фольклора, считая его примитивным и наивным, негодным для эстетического воспитания). Он противопоставил книжной, «кабинетной» литературе народную поэзию, возникшую на почве естественного мироощущения простых людей, близких к родной природе. Вопрос ставился Гердером шире – о народных корнях поэзии, о ее национальном характере, о ее способности выражать чаяния нации (народна эпическая поэзия Гомера, народен Шекспир). Знаменитый коллективный сборник «О немецком характере и искусстве» (1773) стал манифестом борьбы за самобытность национальной литературы. В предисловии к сборнику «Народные песни» (1779) он напоминал соотечественникам об эпохе Реформации, когда «песнями сражались не хуже, чем Писанием». Художники, поэты, проповедники – наставники народа. Призывы Гердера обрести «собственную индивидуальность» были обращены ко всей немецкой общественности, а не только литераторам. Он дал мощный импульс развитию немецкой литературы, поставил необходимые задачи поэтам и писателям своего времени. В обобщающем труде «Идеи к философии истории человечества» (1784–1791) им высказаны многие важные положения: о сущности и назначении поэзии, о задачах литературы, о поисках и нахождении истинных и действенных критериев для оценки произведений искусства и руководящих принципах творчества. Убеждения его имели отчетливо демократическое выражение; его «культурный национализм» отличен от узкого национализма XIX века. Наследием Гердера, полагали романтики, «Германия может гордиться».[19]
   

notes

Примечания

1

   Литературные манифесты западноевропейских романтиков. С.48.

2

   Декабристы: эстетика и критика. С.110.

3

   Ильин И. А. Основы христианской культуры. С.306.

4

   Гегель Г. В. Ф. Эстетика. Т.1. С.206.

5

   Athen. Fragm., 412.

6

   Эккерман И.-П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни: Пер. с нем.; М., 1981.

7

   Athenaum: Eine Ztschr. Ausw. S.163.

8

   Блок А. Крушение гуманизма. С.94.

9

   Вагнер Р. Художник и публика. С.68.

10

   Шпенглер О. Закат Европы. С.571.

11

   Новалис. Гимны к ночи. С.176.

12

   Идеи эстетического воспитания. Т.2. С. 66.

13

   Идеи эстетического воспитания. Т.2. С. 21.

14

   Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т.2. С.211.

15

   Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т.2. С.213.

16

   Винкельман И. И. Избранные произведения и письма. С.153.

17

   Кант И. Соч. Т.2. С. 173–174.

18

   Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. С.114.

19

   Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т.1. С.77.
Купить и читать книгу за 100 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать