Назад

Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Избранник Ада

   Герой романа, бедный студент, влюбляется в оперную диву – весьма состоятельную девушку блистательной красоты. Герой мечтает не только покорить ее чувства, но и сочетаться с ней законным браком. Но героиня не уверена в надежных перспективах своего возлюбленного и требует от него определенных материальных гарантий.
   Не будучи в состоянии выполнить требования возлюбленной самостоятельно, герой обращается за помощью к Дьяволу.
   Но в сложный переплет надвигающихся с головокружительной скоростью событий, вмешиваются и другие потусторонние и «посторонние» силы, в том числе, и всесильный КГБ…


Николай Норд Избранник ада

Вместо введения

   Из архива Томского губернского управления полиции: выписка из уголовного дела № 153
   «Полицмейстеру заштатного города Колывань г-ну Зимобородову А. Д.
   От участкового пристава уездного поселка Кривощеково Бестемьянова Н.П.

   ДОНЕСЕНИЕ
   Сим довожу до Вашего сведение результаты предварительного следствия по делу загадочного убивства французских поселенцев, имевшего место быть в поместье Клещиха Кривощековского уезда.
   Семья французов маркиза де Грандье появилась в нашем уезде в 1814 году, опосля, как изгнали Наполеона из Москвы. Жила обособливо от остального населения, скрытно, к себе в знакомые никого не брали, даже миллионщика купца Василия Шумилина из Бугров, окромя Прасковьи Крючковой, которая приняла их англиканскую веру. Жили они спокойно, никого не беспокоили и разладу не чинили, в пьянстве замечены не были. Однако местные крестьяне и вольнопоселенцы говорили о безбожестве, которые, якобы, имели место в их молельном доме. Оттуда по ночам, якобы, слышались крики и вой, сверкали огни, яко молнии, и исходил туман. Некоторые злые языки сообщали, будто в этой их церкви происходят групповые шабаши, когда все со всеми совокупляются и поют богопротивные песни.
   Однако, окромя одних слухов, прямых свидетелей сему нет, поелику в оную церковь никому доступа нет, даже ихней прислуге. При осмотре же молельного дома ничего такого подозрительного обнаружить не вышло. В сем молельном доме образов и икон не имелось, но присутствовали фигуры распятого Христа, и козлорогих чудищ. Также там были обнаружены резные и лепные изображения коняг о двух всадников на каждом. Самой же большой и главной статуей в той церкви был двуликий мраморный уродец, коий стоял в центре зала в окружении таких же мраморных уродцев, токмо маленьких, ему молящихся. Спереди и сзади эта статуя была телом одинакова. Окромя того, тело было округлое, спина не отличалась от груди, рук было четыре, ног столько же, сколько рук. Голова имела два лица, совершенно одинаковых, и лица эти глядели в противоположные стороны. Ушей имелось две пары, а остальное можно представить себе по всему, что уже сказано. У маленьких же уродцев, помимо прочего, спереди тело было, как у мужчины, а сзади, как у женщины, срамных частей было также две, тоже разных.
   …Из допроса дворового человечка Степашки Лысого, коий является единственным свидетелем по сему делу и коий пока находится у нас в католажной камере, выяснилось, что накануне ихний гость, заезжий иностранец, имел разговор с хозяином поместья по поводу некого ключа для какого-то веретена зеро. Что же это за штука, Степашка пояснить не смог, поскольку слышал разговор мимоходом, проходя мимо открытого окна кабинета хозяина, где тот заперся с гостем.
   …Если предположить, что все убивства совершил заезжий иностранец, что ныне находится в бегах, то он не мог погубить всех зараз, ему должно было бы быть оказано сопротивление, но нигде не обнаружено следов какой-либо борьбы. Можно также полагать, что здесь побывала целая шайка беглых каторжан, коих из корыстных побуждений мог сюда направить Степашка Лысый. Правда, нигде бегства преступников в последнее время отмечено не было, да и в этом случае, все равно, должны были остаться следы супротивства, либо убиенные должны были бы быть крепко спящими и до невозможности пьяными. Сами мы полагаем, что хозяева вполне могли быть отравлены за обедом с гостем, но это предположение самостоятельно мы проверить не можем.
   …С другой стороны, при опросе хозяйки имения, маркизы Жозефины де Грандье, выяснилось, что никаких ценностей и денег из дома не пропало, окромя некоего одного-единственного драгоценного камня, коий всегда находился в личном сейфе хозяина, и коий, на момент расследования, был заперт. Шифр же к сейфу никто не знал, окромя только господской четы.
   …Подводя итог сей депеше, прошу Вас господин полицмейстер выслать грамотного следователя и врача, чтоб вскрыть трупы для изучения всех аспектов данного загадочного преступления, ибо нашим местечковым мозгам, раскрыть сей случай не по силам.
   Также прошу дать письменное указание, что нам делать со Степашкой Лысым? Следует ли нам продолжать держать его в каталажке до приезда Вашего человечка, или пока на время отпустить с миром?

   С нашим нижайшим к Вам почтением,
   Пристав Бестемьянов Н.П.
   17 июля 1837 года»

Глава I
Оперная дива

   1969 год. Осень. Я – студент Новосибирского электротехнического института. И не просто студент, а влюбленный студент. И влюбленный не в абы кого, а в звезду всесоюзного, а то и международного масштаба – солистку Новосибирского Театра Оперы и Балета и победителя последнего конкурса молодых талантов в Тулузе, к которому допускались лишь лучшие оперные молодые голоса со всей ойкумены, – Софью Буяновскую!
   Правда, нельзя сказать, что я был настолько влюблен в эту русую, сероглазую красавицу, с роскошной фигурой Джины Лоллобриджиды и божественным голосом, что готов был утопиться, если бы ненароком не встретил взаимопонимания с ее стороны. Но на мордобой и даже дуэль на шпагах или пистолетах, если бы они существовали в наше время, ради выпускницы Киевской консерватории, несколько месяцев назад переехавшую в наш город, и возле которой уже крутились толпы поклонников, я был согласен. И, вообще, мне в голову накрепко засела идея-фикс жениться на Софье. Такая красота, да еще знаменитая, да еще по заграницам ездит, да еще вращающаяся в высоком бомонде, куда меня без нее на пушечный выстрел не подпустят!
   А как бы возрос мой престиж в глазах друзей, родственников, да и просто знакомых, узнавших, что я законный муж той самой! А как бы расстроился мой сосед по лестничной площадке и бывший одноклассник – Борька Бородкин, круглый отличник и женоподобный красавчик, вечно задиравший свой нос, ни в грош не ставивший мою личность и посматривающий на меня с презрительного высока своего низенького роста. Я бы мог позволить себе, надутый сознанием собственного достоинства, с улыбкой дефилировать по улице мимо него под ручку с оперной дивой, а Борька бы поглядывал на нас и отводил глаза, в бессильной злобе и истаивая от зависти. Как бы это было здорово таким вот образом утереть ему нос!
   Такие мысли кружили мне голову, когда я думал о будущем нашем союзе с Софьей – девушкой, которую Бог поцеловал во все места, куда только мог!
   Но была и еще одна причина…
   Жила Софья тогда в гостинице «Новосибирск», театр снимал для нее одноместный номер до тех пор, пока не смог бы предоставить ей квартиру. Мы с ней встречались уже месяца два, но все эти встречи ограничивались прогулками «под ручку» по вечернему городу, посиделками в кафе или хождениям по кинотеатрам. В завершение, всегда короткого, вечера, мы страстно целовались в парке за гостиницей, потом я провожал ее до парадной гостиницы и уже после этого бежал на последний трамвай. На нем я успевал перекатить лишь на левый берег, а далее, после часа ночи, когда никакого транспорта уже не было и пересадки не предвиделось, километров пять мотал до дома пехом.
   И так – каждую нашу встречу. Ближе наши отношения, почему-то, не развивались. И не потому, что я уж слишком стеснялся ее сияющей крутизны, способной отпугнуть от нее простого человека за линию горизонта. И не потому, что она, возможно бы, возражала, если бы я попробовал с ней как-то сблизиться. Просто она не делала со своей стороны никаких предложений к таковому сближению, а я и вовсе не пытался – мне казалось, что между нами лежит какой-то невидимый буфер, преодолеть который мы оба были не в силах.
   Учеба моя, из-за этой любовной канители, шла насмарку, к тому же я нахватал денежных долгов – Софья была девочкой дорогой, в кафе или ресторанах она заказывала себе все самое лучшее, к тому же я регулярно дарил ей цветы и всякие подарочки, вроде заграничных духов, которые покупал у одного знакомого спекулянта, и даже настоящий оренбургский платок для нее раздобыл. Я знал совершенно точно, что если такое состояние затянется еще хотя бы на пару месяцев, то можно попрощаться с институтом и скрываться в какой-нибудь глуши от заимодавцев, которые уже стали серьезно меня доставать, и от военкомата, который давно заготовил на меня силки для службы в доблестной нашей армии. Несомненно, министр обороны, маршал Малиновский, видел во мне главного фигуранта в деле обороны страны от военной угрозы, исходящей от капиталистической акулы, каковой являлось НАТО. Без меня успешно противостоять наскокам этой военной машины загнивающего капитализма на священный Варшавский Договор было немыслимо, и я это тоже прекрасно осознавал.
   И все же, терять в армии бездарно целых три года, обучаясь весьма необходимой всем вьюношам науке побеждать, мне вовсе не хотелось. Так что надо было что-то решительно менять в наших отношениях, чтобы вырваться из тупиковой ситуации. То есть, или расстаться с мечтой, то бишь, вожделенной принцессой оперы, или… жениться. Второе мне казалось предпочтительнее. И я решил форсировать события.
   И вот, однажды, теплой, наступающей ночью конца сентября, когда в шуршащей листве, под кроной багровеющего клена в парке, мы, как обычно, прощально целовались, я решил применить свою «коронку». Это был бронебойный прием, призванный возбудить сексуальную страсть в женщине. До сих пор он действовал безотказно.
   Суть его состояла в том, что, когда я прижимал левую руку к любому участку тела партнерши – лучше со спины – а правой ладонью плотно и, не слишком быстро, проводил по ее телу сверху вниз – от основания шеи до паха, то в женщине вскипало бурное желание сексуальных утех. Никто меня не учил этому, просто однажды случайно это у меня получилось с одной девушкой, когда на какой-то студенческой вечеринке за городом, на даче, она подсела ко мне на колени с бокалом вина…
Провал – вечеринка на даче
   …Летний вечер тогда, после знойного солнечного дня, выдался душный и жаркий. Мы жарили шашлыки и запивали его прохладным, из холодильника, пивом и сухим красным вином. Компания, собравшаяся на загородной даче, была довольно большая и разношерстная – человек двенадцать. Из всех отдыхавших, я знал только троих, остальные привели своих друзей и еще невесть кого, и мы знакомились по ходу гулянки.
   Днем мы купались, загорали, играли в волейбол и баловались безуспешной рыбалкой на ближайшем заливчике Оби, и все, из-за не сходящей жары, пребывали в плавках и купальных костюмах. Отдыхающие группировались на лужайке вокруг и около большого стола, с расставленными как попало, там и сям, на стриженой траве, раскладными металлическими стульчиками. На веранде душещипательно постанывал громоздкий и тяжелый, словно ящик с железом, катушечный магнитофон «Яуза», наяривавший антисоветские западные блюзы и иную попсу. Кто-то танцевал, образовавшись в скороспелые пары, кто-то спорил по поводу физиков и лириков, а кое-кто уже лез кое-кому в трусы – винные пары и горячая молодость начинали сходиться в одной точке.
   Июльский день был длинный, как баскетболистка Семенова из рижского ТТТ, и вяло переходил в прозрачную, как паутина, в блестках неярких звезд, ночь. В свете верандной лампочки, вокруг которой мерцало кружево насекомых, я играл в шахматы со Слоником из параллельной группы. Слоник – это просто добрый и большой парень Сева, получивший свое прозвище из-за двухметрового роста и десятипудового веса. Но он не использовал своих физических данных в боксе или борьбе, где мог бы достичь немалых высот, а устремился в тихие шахматы, в которых пробился пока только до кандидата в мастера. И посему будущее не светило ему чемпионства в мировом масштабе, но до гроссмейстера средней руки он дорасти еще мог. И я, имея первый разряд по шахматам, который получил, просто, скуки ради, приняв участие в нескольких турнирах, безо всяких тренировок и прочего овладения шахматной наукой, был для него, в данный момент, самым что ни на есть, подходящим партнером для оттачивания своего шахматного мастерства. И хотя выигрывал он у меня гораздо чаще, чем я у него, тем не менее, борьба между нами всегда имела жесткий и бескомпромиссный характер.
   И вот, в самый разгар такой нашей очередной шахматной резни, когда я его уже дожимал, предвкушая счастье редкой победы, вдруг, некая женская грациозная ручка сметает фигурки с доски, к моей немалой досаде и к вящему удовольствию белобрысого Севы, который не преминул быстренько слинять, увильнув от поражения.
   В тот же миг на колени ко мне, влажным задом, от непросохших после купания плавок, шлепнулась подвыпившая девица, с бокалом темного вина в руке. Она приобняла меня за плечи свободной рукой и заглянула блестящими лупоглазыми, серыми глазами в мои. Широкий рот, в мягкой рамке рубчатых, как гусеница губ, разошелся еще больше от охмуряющей улыбки, влажно блеснув ровной белизной зубов.
   – Неужели шахматы более интересная штука, чем общество блестящей женщины? – томно, слегка заплетающимся языком, проговорила она. – Лучше выпей со мной, Мурзик, а потом потанцуем, поболтаем, а потом… Потом придумаем еще что-нибудь, ну оч-чень интересное! Ты меня понял, Мурзик? – она многозначительно повела тоненькой выщипанной бровкой, зазывно заглядывая черными очами в мой правый глаз.
   Девицу эту звали, кажется, Тома, она была не из нашего института, и до этого мне не была знакома. Ранее, во время купания, я, походя, просто в порядке невинного баловства, ущипнул ее за невыразительную грудку, и, тем самым, навлек на себя ее внимание. После сего инцидента она стала строить мне глазки, а если мы оказывались где-нибудь рядом, то пыталась, как бы, невзначай ткнуть меня своими острыми и твердыми, как морковка, сосками. На большее она не решалась, пока вино не добавило ей храбрости.
   Но, по правде сказать, она не очень-то и нравилась мне, точнее сказать – она была мне безразлична. В нашей компании оказалась другая девчонка – курносенькая, черноглазая, с круглой детской попкой, сисястенькая, но она, с самого начала, била клин под моего друга Вовку, и я не хотел встревать в этот нарождающийся любовный союз – все же Вовка мой лучший друг. И теперь у меня образовалась дилемма: либо оставаться одному до конца нашего увеселительного мероприятия – ибо, несомненно, к ночи все разобьются на пары, и я могу остаться в одиночестве, поскольку, как я прикинул, парней на пикнике оказалось ровно на одного больше, чем девушек, – либо как-то занять себя с Томой.
   – Почему бы и нет? – не слишком заинтересованно и лениво ответил я и тоже обнял ее левой рукой, а правой – попытался дотянуться до пустого стакана на столе.
   – Сиди давай, Мурзик, не дергайся, из моего выпьем.
   Тома поднесла к моим губам бокал и я, не без удовольствия, отхлебнул терпкой, слегка охлажденной в холодильнике, жидкости. После чего девица стала допивать вино сама до дна, запрокинув голову и пролив его на тело, отчего оно протекло по нему темными, липкими струйками до самых ног. Пока она отирала ладонью свое лицо, я тоже решил принять участие в наведении мелиорации ее тела и, приложившись пятерней к основанию ее горла, плотно провел ею до самого низа ее живота.
   В этот момент и произошло нечто странное: по ходу движения моей ладони вниз, тело девушки забила конвульсия, глаза ее закатились, из горла вырвался сладострастный стон, а когда моя рука достигла ее паха, она резко вертухнула несколько раз попкой, с силой вжимаясь ею в мое колено и оставляя на нем мокрые следы. Мне это показалось безумно интересным, и я повторил свое движение. Повторилась и ее бурная реакция, в конце которой она с трудом прохрипела, исказившимися от страсти губами:
   – Не надо!..
   Затем спрыгнула с моих колен и, ухватив меня за руку, потащила в дом до первой кровати, где истово набросилась на меня, порвав мне резинку на плавках и даже не удосужившись запереть за нами дверь.
   Меня этот, случайно открытый мною, способ возбуждения противоположенного пола поразил и, одновременно, порядком заинтересовал: все ли женщины поддаются такому приему? И всякий ли мужчина может так привлекать к себе женщин? В порядке спортивного интереса, я решил исследовать эту проблему. И вот что у меня получилось как результат изучения этого феномена.
   Первое. Поддаются абсолютно все женщины, – по крайней мере, пока они ими остаются.
   Второе. Степень возбуждения партнерши зависела от ее одежды, вернее от того, одета она или нет, а если и одета, то – во что. Лучше всего прием действовал на обнаженных женщин. Вполне сносно срабатывал и тогда, когда, ее тело не было облечено в синтетику. Впрочем, в те благословенные времена, синтетических тканей еще не было, вернее, почти не было, ибо новомодные нейлон, кримплен, и прочая искусственная дрянь, уже начали губительное шествие наши телеса.
   И третье: оказывается, не у всякого представителя сильного пола сей прием будет иметь воздействие. Скажу так: примерно, только у одного из сорока мужчин такое действие не даст осечку. И это, при условии, конечно, что выполнять подобную завлекуху будут технически правильно. Уже через много лет я понял, что получаться он будет только у мужчин с мощной энергетикой, аурой.
   Разобрался я и в механизме воздействия. Но зачем он вам? Это лишняя головная боль. Ведь, когда вы садитесь за руль автомобиля и включаете зажигание, чтобы он завелся, разве вас интересует, какие электромеханические процессы происходят в нем? Разве вам интересно, что там замкнутся какие-то клеммы, пойдет сигнал на пятак стартера, он втянется, закрутится генератор, заходят поршни двигателя, заискрят свечи и тэдэ и тэпэ? Нет, вам совсем это неинтересно, вам важно другое – результат, чтобы машина завелась и поехала.
   Так и в этом случае – я выдаю «на гора» результат для тех, кто сможет им воспользоваться. А остальное – все лишняя блажь. Точно так же действуют и бабки-знахарки или шаманы: они знают, что если дунуть-плюнуть так-то и так-то, то из этого выйдет то-то и то-то. Им важен результат, они без понятия, какие психофизические, биохимические или иные процессы при этом имеют каррент, какие потусторонние силы помогают им…
   Лет через двадцать, после описываемых в этом романе событий, я, жалеючи, поделился сим феноменом с одним моим сослуживцем. Он был щупл, мал ростом, неказист, лыс, а, главное – стеснителен, как монах, попавший случайно нагишом, вместо своего прихода, в моечное отделение женской бани. Уж как там он его использовал – не знаю, но самое интересное в той истории было то, что этот мой сослуживец через пару месяцев женился на одной довольно-таки дородной мадам, весьма похожей на стеснительную бегемотиху из нашего зоопарка, которая, судя по всему, осталась этим моим сослуживцем весьма довольна. Разумеется – читатель меня поймет – их имена я не могу здесь разглашать.
   Вообще-то, милый читатель, мне и самому стыдно за этот свой вышеприведенный плаксивый способ, ибо задним умом, я прекрасно понимаю, что нашему российскому мужику – самому мужескому мужику в мире – он вовсе не интересен, так же как и всякая там виагра.
   Ну, да ладно. Одним словом, однажды столкнувшись с этим феноменом и не зная тогда никакой его теоретической подбойки, я запомнил его, но и… только. Я не злоупотреблял им, поскольку никогда не торопил события в отношениях со слабым полом, но ведь бывают и исключения из правил. Кстати, в случае с Софьей я применил его в последний раз, сознавая, что нечестно играть на том, отчего у других нет защиты.
   Но я отвлекся, продолжим наш рассказ.
   Итак: поздний сентябрьский вечер, меланхоличный парк, темные аллеи с редкими прохожими и мы с Софьей под сенью печального, спрятавшего нас клена. Одни. Она – счастливая и беспечная, как стрекоза, сидящая на былинке над тихим омутом, и я – со своей коварной задумкой, словно голодный окунь, нацелившийся на нее из водных глубин. Она – в кабинетных туфельках, на высоком каблуке, в сером расстегнутом пальто, из-под которого поблескивает шелк нарядного красного, гладкого платья.
   Я зашел к ней с правого бока, приобнял за плечо и положил другую руку у основания шеи, склонившись к ее плечу и имитируя поцелуй за ее ухом, в котором холодела золотая сережка с аметистом. Софья доверчиво склонила набок свою головку, убрала прядку русых волос, оголяя мне место для моих губ. Я коснулся, в легком, обманном поцелуе, ее нежное заушье, с пульсирующей синей жилкой, выжидая сигнал в левой руке. И вот, через десяток секунд, он поступил: в центр ладони, как бы, бросили горсть сухого песка. Энергетическая цепь замкнулась. В тот же миг моя правая рука, плотно прижимаясь к спелому телу, стала скользить вниз по межгрудью, упругому овалу живота, и далее – в сторону ее паха. Софья напрягалась и изгибалась всем телом, по ходу движения моей ладони, будто вместо руки ее переезжал гусеничный трактор. Когда моя пятерня оказалась в самом низу ее живота, таз девушки зигзагообразно дернулся, ноги ослаблено подогнулись, и она, натужно охнув, судорожно вцепилась пальцами в платье и стала приподнимать его, оголяя белую крутизну бедер.
   – Что ты со мной делаешь, Коля? – натужно сдерживая грудной стон, пролепетала она.
   – Не здесь, пойдем к тебе, – не растерялся я и, подхватив Софью под руку, повлек за собой ее безвольное тело на заплетающихся ногах.
   На лифте мы поднялись на пятый этаж и оказались в одноместном совковом номере гостиницы. Софья не стала зажигать свет и судорожными рывками начала сбрасывать с себя одежду. Первыми, в дальний угол, полетели туфли, пальто, с шорохом ременной передачи фордовского конвейера, свалилось на пол, слышно было, как треснули швы на ее платья, сверкнув наэлектризованными искрами. Я тоже разоблачился быстро, но без излишней суеты и, в свете неоновой рекламы, мерцавшей бегущими огненно-красными буквами с крыши сталинской девятиэтажки, за сквером, еще успел рассмотреть нехитрую стандартную обстановку номера. Прямоугольный стол, два стула, кресло, холодильник, шифоньер, умывальник и раскладной диван.
   – Ну, где ты, мерзавец этакий? – услышал я нетерпеливый голос Софьи из-под одеяла и нырнул к ней в томительное теплышко.
   Она жарко прижала меня к своей упругой груди, обхватив голыми ногами мои бедра. В паху у меня шарахнула граната…
   В постели мы не могли угомониться от взаимной страсти целых полночи. Ее страсть пьянила меня, и я никак не мог оторваться от, выворачивавшего меня наизнанку, желания снова и снова обладать этим манговым телом, которое было скроено по стандартам ушедшей эпохи – узкая талия, широкие, плотные бедра, пышные, упругие груди – настоящие, не надутые силиконом, как у нынешних субтильных вумен с доскообразными телами и деревянными задками. И еще в ней был особый запах, такой, что я вдруг понял состояние бедных псов, мотающихся за самками во время весеннего гона. Это сравнение, возможно, грубовато, но зато – точно. Я впился в нее, словно вампир, высасывающий из жертвы все ее соки, а она – как чудовищная гидра, заглотившая меня целиком. Черти что! Прямо озверелость какая-то! На мордобой похожая. Бывает такой сладкий, убийственный мордобой, упоительный, когда, чем больше крови – тем больше наслаждения…
   И все же, несмотря на животную исступленную страсть, я подспудно не забывал о главном. Правда, я, практически, ничего не знал о Софье, кроме того, о чем упомянул уже раньше. Она тщательно избегала разговоров о своем прошлом, ограничиваясь только настоящим. Но я был молод и, где-то, наивен и бестолков, хотя и не считал себя законченным идиотом, но мой ум был лишен практической сметки, ибо я был единственным ребенком заботливых родителей, выросшим в неге под крылышком любящей мамы, и до сих пор планов, кроме как успешно окончить институт, не строил. И вот, наконец, выбрав паузу отдыха и опустошенного расслабления, я спросил Софью:
   – Послушай, рыбка моя, у меня к тебе все серьезно, а не абы как. Я хочу, чтобы так было всегда, хочу, чтобы ты стала моей… женой, – я сказал это с трудом, нерешительно и со страхом ждал ее ответа.
   Софья лежала, закинув свою горячую ногу на мои и положив мне голову на грудь. Ее русые волосы рассыпались на моем теле, источая неповторимый, принадлежащий только ей, волнующий запах. Она пошевелила головой, щекоча меня жесткими прядками, и ответила:
   – Котик мой, а разве тебе ТАК со мной плохо? – казалось, что она не хочет говорить ни о чем серьезном, она млела в неге, ей был приятен сам этот момент жизни, в котором этой ночью она растворилась со мной. – Да и куда нам спешить? И разве ты чувствуешь себя готовым к браку? Я уже поторопилась один раз, теперь, вот, в разводе.
   Я погладил ее голову и нежно, как грудного ребенка, поцеловал в темя.
   – Мне нравится определенность и законность во всем. И я тебя люблю Софочка! – со вздохом облегчения и уже приободренным голосом сказал я – все же начало разговора не закончилось откровенным отказом.
   – Я тебя тоже, котик. А тебя не смущает, что я старше тебя на целых пять лет? Ты еще так юн. И ты пока что студент, где и на что мы будем с тобой жить, котик? На твою стипендию? На мою зарплату не рассчитывай, эти двести пятьдесят рэ на меня одну-то не хватает. Давай лучше…
   Она перелезла на меня и заняла позицию сверху, предав свое, налитое негой тело, новой страсти. Она подвывала в такт рывкам бедер, всосавших в себя мою сущность, как удав кролика, и в конце путешествия в любовь, закатив глаза, пугающе поблескивая пустыми, без зрачков, белками, взвыла, словно волчица на полную Луну. В конце концов, оскалив крепкие белые зубы, она затрясла ягодицами и, со стоном величайшего облегчения, расслаблено упала на меня, расплескав по мне свои сливочные груди. Софья тяжело дышала, и я чувствовал, как подрагивают на моей груди ее ресницы.
   На сей раз, я принимал в этом оргическом действе лишь косвенное участие, не отдаваясь безотчетно во власть наслаждения и контролируя себя, а лишь выжидая момент, когда пыл Софьи иссякнет, и я смогу продолжить свой разговор.
   – Знаешь, рыбка, не все так уж и плохо, – выждав минуту, заговорил я. – Я получаю стипешку – тридцать пять рублей, родители рубликов по пятьдесят в месяц будут подкидывать. На меня хватит. Квартира у нас двухкомнатная, правда, комнаты смежные и в рабочей окраине, но трамвай туда ходит. Для начала перебьемся, потом я закончу институт…
   Софья засмеялась беззвучно, но я ощущал это потому, как подрагивало ее тело.
   – Мой, глупенький котик! Стипешка! Представляю себе нашу жизнь: надзирающее око свекрови, смежная комнатка у заводского забора, семейный телевизор в углу, любовь тайком, шепотом, чтоб не слышно. Ни, тебе, друзей пригласить, ни нагишом не пройтись. Из дома выйдешь, а там – бараки, копоть от заводских труб, сараюшки, помойки, пьянь, шаромыги, матерщина с поножовщиной… – Она отвалилась от меня и легла на спину, раскинув согнутые в коленях ноги. – Слушай, у меня, по-моему, уже синяк здесь, – она бесстыдно, с каким-то хрустом, почесала свой лобок, густо обросший, рыжими волосьями.
   – У меня тоже, но я же молчу, – обиделся я на ее пренебрежительные слова.
   – Прости меня, котик, но я хочу все и сейчас! Ты знаешь, как я жила в Киеве? Я выскочила замуж в восемнадцать лет – так, без любви, по глупости. Позарилась на сладкую жизнь. Алекс, мой муж был старше меня на девятнадцать лет, не красавец, но, в общем, ниче – нормальный. У нас была трехкомнатная полногабаритная квартира в самом центре на Крещатнике и дача в Ялте у моря, плюс «Волга» у Алекса и «Москвич» у меня, который он подарил мне на свадьбу. А денег было – куры не клюют. Алекс был директором НИИ с окладом триста рублей, плюс премии разные. Это, конечно, ерунда, но он был этаким современным Корейко. В институте в подвале держали небольшой цех, там шили джинсы и прочее тряпье, под фирму́. Лейблы всякие и ткань контрабандную привозили из Одессы грузовиками. Сбывали тоже по отлаженной сети по всему Союзу. Девчонки, которые там работали, числились всякими там уборщицами, сметчицами, еще черт знает кем, но платили им хорошо, чтобы язык за зубами держали, ну и припугивали, конечно, если что – на Кавказ в рабство абрекам продавали.
   – Какое рабство, рыбка моя? Это при советской-то власти? – насмешливо не поверил я.
   – Котик, до чего ты наивен! Какая там тебе, в горах, советская власть? У них там кланы родовые, они-то и есть власть, в том числе и советская, и партийная! Я раньше тоже не верила, пока там с Алексом не побывала, у него там тоже друзья по его махинациям были. Там и мужики-то в рабах живут в зинданах – ямах таких, не только бабы! Сама видела.
   – Не верю я…
   – Ну, дело твое, не веришь, так послушай сказку, – с некоторой досадой в голосе, сказала Софья. – Ты слушай что, по существу, я сказать хочу насчет Алекса. Так вот, он ничего не боялся. Связи у него были большие, ОБХСС купленное. Партийных, кого надо, тоже забашлял, чтоб контроля никакого не было. И не только киевских, но и московских тоже. Мы и в загранку с ним ездили – в Вену, Париж. Я тебе потом фотки покажу, там мы у Нотрдама, Лувра, Венской оперы. Ты бывал в загранке когда-нибудь? Я имею в виду настоящей, не соц?
   – Бывал, чего там, – соврал я, чтобы не ударить лицом в грязь. – Только не совсем в капстране – в Югославии был.
   – А, это тоже, можно сказать, социализм – ерунда, одним словом. Ты бы видел, как при капитализме люди живут! – Софья поцокала языком, задев меня за живое, за наш лучший строй в мире, и не потому, что он был мне так уж дорог, но все ж наш – родной, внутреннего розлива. – Мы собирались с Алексом туда насовсем, как только я закончу консерваторию и приобрету какую-то известность. Да вот, разошлись полгода назад…
   – Что, староват был для тебя? Ты вон какая… – я вовремя прикусил язык и проглотил последнее, неприятное для Софьи, слово.
   – Какая такая?! – с оскорбленным присвистом, идущим из глубины горла, вдруг, зло бросила она и занесла надо мной руку, собираясь влепить пощечину, так что я всерьез подумал, что мне, в этот момент, может крепко непоздоровиться.
   – Ну, такая… молодая, красивая… – попытался оправдаться я.
   – Врешь! Ты все врешь! Ты хотел сказать совсем другое, мол «сучка похотливая», ведь так? – оттого что она произнесла это тихо, даже с каким-то змеиным шипением, ее слова окрасились в зловещий оттенок.
   Вот какая злюка, а я и не знал! Если она и роза – то с очень колючими, прямо таки осиными шипами-жалами. Она показала мне новую, доселе незнакомую черту своего характера, и это надо будет учесть в дальнейшем, чтобы не стать у нее подкаблучником.
   – Да что ты, Софочка, упаси тебя бог так подумать!
   Я повернулся к ней и теперь уже нежно и искренне, без притворства, как это было давеча под кленом, поцеловал ее в пульсирующую заушинку под сережкой. Ее рука медленно опустилась, но недовольные нотки в голосе продолжали оставаться, когда она заговорила вновь:
   – А ты знаешь, что в Новосибирске ты у меня первый мужчина за эти несколько месяцев, и, вообще, первый после развода. А ты…
   – Ну ладно, рыбка, прости меня, мудака!
   – И, вообще, тут дело не в имидже недотроги, хотя это для меня тоже важно. Я, если хочешь знать – очень дорогая штучка, в здешней глуши на такой товар покупателя не найти, я просто так тебе ноги не раздвину, чтобы потом мое имя на всех углах трепали. Просто влюбилась в тебя, сама не знаю за что. Не такой ты уж и красавчик, если строго посмотреть, и покраше ухаживают. Просто ты на вид странный, необычный, вроде как, первозданный какой-то, что ли, как Адам из райского садика. Ну, и изголодалась, конечно – что там говорить – тоже за это время…
   Она повернулась ко мне и погладила по волосатому курчавому галстучку на груди, который связала мне мама и который был намечен на моем теле с самого рождения.
   – Сравнила, тоже мне, – Адам из детского садика. Я что – маленький тебе? Просто помладше чуть-чуть, – сказал я не совсем искренне: разница в пять лет в этом возрасте ощущается явно, друзья бы сказали мне, что связался со старухой. Да что они понимают?
   – Ладно, проехали, – сказала Софья совсем оттаявшим, воркующим голоском. – Ты просто меня люби, Коленька, и никогда не упрекай. Хорошо?
   Я кивнул – счастливый.
   – Послушай дальше. Вообще-то, Алекс бабником был, он, вроде, и любил меня, а сам никакую юбку не пропускал мимо. Но мне это было до лампочки, я-то его вообще, сроду, не любила. За сладкую жизнь замуж вышла, а не за него. А с потенцией у него все в порядке было, зря ты принизил его. Он и спящий мог. Бывало, приду поздно с репетиций, а он спит пьяный после какой-нибудь вечеринки. А мне охота, я же живой человек. Не пойдешь же на улицу искать мужика, да я ему и не изменяла никогда. Так я сниму с него исподнее, помну его болт, он и встанет колом. Я сверху усядусь и сделаю свое дело, а он спит себе, не реагирует даже, только фыркает во сне. Представляешь!
   Мне было неприятно слушать про ее постельные дела со своим мужем, и я перебил Софью вопросом:
   – Так отчего ж вы разошлись, все-таки?
   – А мне мало было одного богатства и плотских утех. Повзрослела и поняла – для полного счастья мне любовь нужна, а не просто интим. Любимый человек, то есть. Вот, как ты, например. А тут и формальный повод для развода нашелся: он меня трихомонозом наградил – сам не уберегся по пьяне и меня подставил. Конечно, я потом вылечилась. После суда он меня даже домой не запустил, выбросил чемоданы с моими вещами и вытурил из дома, еще и сказал, чтобы я ему больше на глаза не попадалась. Иначе мне живой не бывать. Правда цацки, которые мне надарил, за время нашего знакомства и замужества, не забрал и даже кошелек, с деньгами на дорогу, под ноги швырнул. Ну и фамилия его, красивая, при мне осталась. Это, как в случае с Галиной Вишневской. Дверь захлопнул так, что аж весь подъезд задрожал, и я поняла – старая жизнь закончилась, надо начинать новую. В итоге, пришлось мне мотать из Киева в самую глухомань.
   – Это Новосибирск-то – глухомань? – укорил я Софью, пряча за равнодушием в голосе немалую обиду за наш трудовой, рабочий город.
   – Котик, да ладно тебе, я понимаю, тут твоя родина. Конечно, Новосибирск – столица Сибири, но не пуп же земли. Есть города и получше… – Софья нежно потрепала меня по вихрам. – Какие у тебя мягкие, шелковистые и густые волосы! И красивые, с волной… А ведь меня и в Москве и в Питере ждали. И из загранки приглашения были. И дернули же меня черти приехать сюда! Не знаю сама почему: или от отчаяния или спрятаться подальше от Алекса захотелось, но все это произошло как-то спонтанно, неосознанно. Просто позвонила в кассу «Аэрофлота», спросила, в какой крупный город билеты свободно имеются. А тогда бархатный сезон был, напряга с билетами. Кассирша мне сказала – на Новосибирск есть. Состояние у меня тогда ненормальное было. Я знала, что тут у вас хороший оперный, прилетела, прямо с самолета в театр направилась. Меня сразу, без разговоров, приняли в ведущие солистки. Представляешь, оказывается меня многие из дирекции и труппы уже слушали, а я и не знала! Может, это Судьба толкнула меня сюда или, в самом деле, черти? Чтобы тут встретить тебя?.. А ты был в Киеве?
   – Нет.
   – Ну, вот, побываешь, тогда и поговорим, насчет вашей столицы всей татарской земли.
   – Ну уж, знаешь что!..
   – Да ладно, не заводись, котик, какой ты ершистый все ж! – и Софья положила мягкую, горячую руку мне на пах и стала там чем-то безвинно поигрывать.
   – А девичья фамилия у тебя какая была, неблагозвучная что ли? – ее нежные прикосновения примирили меня с ней.
   – По-русски – не знаю. А по-английски – да. Хэг – у меня была фамилия. Карга старая – в переводе. – Софья трескуче и, как мне показалось, стервозно рассмеялась.
   – Ты что, англичанка?
   – Да, но только – наполовину. Отец мой – Роберт Хэг – был коммунистом, хотя сам был из дворянского рода, имел даже титул – «сэр». Заразился в молодости вирусом марксизма, ну и приехал в Россию в тридцатых годах коммунизм гребаный строить. А через несколько месяцев понял, что попал прямехонько в Ад, что тут фигня, рабство духа и тела, а не социализм, но обратно его уже не выпустили, в ловушке у красных оказался. Направили его на Украину на укрепление сельского хозяйства главбухом – он в Таращах, в заготконторе работал. Там и женился на матери моей – русской, из семьи потомственных интеллигентов. А после и я родилась. Кстати, у мамы в роду все были врачами да инженерами. Вообще-то, у нее фамилия тоже ничего себе была – Адова. Представляешь!
   – А родители твои не возражали, насчет переезда в Новосибирск?
   – Да нет их у меня, маму еще при Сталине по «делу врачей» арестовали, она на первом же допросе умерла – сердце не выдержало. А отца три года, как похоронила. Одна я теперь во всех отношениях – ни родителей, ни мужа. Но зато у меня есть нечто бо́льшее… – она вдруг прикусила губу и примолкла. Выдержав паузу, закончила совсем другим: – Да все ништяк, все уже прошло, уже не переживаю, хоть и грущу по радокам иногда.
   – А что отец тебе про Англию рассказывал? У него там родня осталась?
   – Осталась. Кстати, наш род и с русскими породнен был еще с Петровских времен, когда мой прадед, сэр Эдвард Хэг приезжал с посольством Английским в Питер. Из России он увез русскую жену – княжну какую-то. Отец мне и фамилию ее называл, да я наивной была, советской насквозь, мне это по фене было, вот и не запомнила. А жаль! А сейчас и спросить-то не у кого. Так что я, получается, даже больше русская, чем англичанка. Но, ладно, потом об этом. Все, давай спать, у меня репетиция в девять.
   Я посмотрел на настенные ходики, висевшие на стене напротив окна. В отсветах неона, льющегося с улицы, сумел разобрать, что время приближалось к четырем утра. Софья повернулась на бок, к стенке, и закрылась одеялом, свернувшись калачиком. Я тронул ее за плечо:
   – Я к чему клоню-то… Вот ты, говоришь, одна… Так, может, теперь со мной, то есть, может, нам теперь вместе, а? Вот… Короче, Софочка, ответь мне на мой вопрос конкретно: пойдешь за меня замуж?
   – А какое сегодня число?
   – Уже тридцатое, тридцатое сентября.
   – Знаешь, котик, для тебя я сделаю все же послабление. Даю тебе срок до Нового Года. К этому времени заимей квартиру и машину. Для начала, хоть, «Запорожец». Как это добыть – дело твое, ты у меня умный, придумаешь, иначе, считай, что я ошиблась в тебе. А дальше – дальше я и себя и тебя вытяну. Я достойна петь где-нибудь в «Гранд Опера» или «Ла Скала», а не в этой дыре. Да ты и сам видишь: такие, как я на помойке не валяются.
   На сей раз, чтобы не раздражать Софью, я сглотнул обиду, по поводу ее пренебрежения к моему родному и любимому городу, и она с трудом пролезла в меня, будто я заглотил ком толстой, оберточной бумаги.
   – Председатель жюри в Тулузе, – между тем продолжала щебетать утихающим голосом Софья, – где я выступала на конкурсе, и он же директор Гранд Опера – месье де Бонфон, меня лично пригласил в свой театр. Представляешь?! Но реально это оказалось не просто – уехать из СССР. Эх, дура я была, надо мне было просто остаться в Париже, а не возвращаться назад. Сейчас бы блистала в Европе! Вот так, мой котик. А ты думал! Ты люби меня, люби меня крепко! Я талантливая и красивая, добьюсь, чего хочу, все равно в загранку через годик, а то и раньше, укатим. Уже и придумала – как. Знаешь, мы с тобой пока расписываться не будем – так поживем. А я сделаю фиктивный брак с каким-нибудь иностранцем. Я тут одного уже негритоса нашла, принца из Конго, а еще за мной швед один командировочный, инженер какой-то крупный, наследник у богатого папы то ли каких-то пивных заводов, то ли булочных, тоже ухлестывает. Вырвусь за кордон, потом и тебя за собой вытащу через годик. Заживем! И родню свою в Англии найдем. Как тебе мой план, котик?
   – Но рыбка моя, а как же…
   – А как хочешь! Все, котик – спать! И пока ЭТО не сделаешь, ко мне на пушечный выстрел не подходи, на тебе свет клином не сошелся. И помни – жду только до Нового Года! Я ставлю стрелку на «без пяти двенадцать». Потом ты для меня не существуешь, как и я для тебя. Заруби себе это на носу. И еще запомни: своих решений я никогда не меняю… Да не бойся ты, терпела без мужиков несколько месяцев – и еще потерплю. Я же – похотливая! – не удержалась Софья, чтобы не съязвить напоследок.
   Она натянула одеяло на голову, давая понять, что разговор закончен, и через минуту я услышал ее ровное, сонное дыхание. И я понял: сейчас я услышал вовсе не ее – голосом Софьи говорила сама Судьба: таким голосом судья объявляет судебный приговор подсудимому – окончательный и не подлежащий обжалованию.
   Ах, как мне хотелось в этот момент выпороть ремнем ее литую задницу, подпортить синячными полосами ее белоснежные, безупречной формы, телеса, чтобы выбить из Софьи эту капиталистическую дурь, этот тип мышления загнивающего капитализма!
   Я тоже не был в восторге от нашего соцстроя, но это было, как бы, родное, свое, хотя и довольно дерьмовое… Откуда мне тогда было знать, что я был простой жертвой партийной пропагандистской машины, как и сотни миллионов жителей СССР? Ведь я с детства впитывал этот образ жизни, эту идеологию. Меня учили в школе и дома: слушай старших, слушай партию, она мудрая, знает, куда рулить. Пресса и радио, а потом и телевидение не имели себе альтернативы. Радио, с начала в моей жизни, было в виде черной раковины громкоговорителя на стене, потом появился радиоприемник «Рекорд», вещавший только на средних и длинных волнах и не ловящий заграницу. Потом появились и коротковолновые приемники, но всякие «Голоса Америки» и «Свободные Европы» глушили, настоящая правда была недоступна.
   Я был школяром, когда Хрущев заявил: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!». На двадцатом съезде партии приняли Программу, там было сказано, что заветный коммунизм построят к 1980 году. Я тогда думал: к тому сроку я еще буду молодой. Мне будет только тридцать – поживу в свое удовольствие припеваючи. И, правда, сначала шло, вроде, все неплохо. Магазины потихоньку, но уверенно, наполнялись товарами, продуктами, и не только «первой необходимости». Сеяли в Заполярье кукурузу, досрочно – в мае – собирали невиданный урожай яблок, строили «хрущевки», куда переселяли народ из коммуналок.
   У нас в доме, в начале шестидесятых, появился даже холодильник – «Днепр». Когда его привезли и установили, я прошелся по квартире, осмотрел ее, как будто впервые, оценивающе. У нас был радиоприемник «Чайка», телевизор «Енисей», добротный румынский дубовый шифоньер, две железные никелированные кровати с панцирными сетками, светлый отечественный сервант, полный всякой посуды, круглый, сделанный под заказ стол, под новомодной полиэтиленовой скатертью, трюмо, диван из кожзама, с валиками и деревянным верхом с полочками и зеркалом.
   Глядя на все это богатство, я думал: ну, что еще надо человеку для жизни? Все у нас есть. И сказал маме:
   – Вот бы дедушка Ленин увидел нашу квартиру! Мам, мы, наверное, живем, как цари, правда?!
   Я искренне верил сам себе. Ведь еще каких-то пять лет назад мы ютились в коммуналке, где все убранство комнаты составляли две железные кровати, стол с тремя стульями, этажерка и шифоньер. А из бытовой техники имелся лишь черный, бумажный блин динамика, с одной только ручкой – регулировки громкости.
   – Правда, сынок! – ласково погладила меня по голове мама.
   А отец только усмехнулся. Скрытно, но я заметил. Уже много позже я узнал, что он был сыном лавочника из Белой Церкви, а матерью отца была поповская дочь. И жили они – ни чета нашей нынешней жизни. После революции родители отца были репрессированы, а сам отец, несмотря на полученное хорошее образование, коим, после революции и гражданской войны, считался техникум, далеко не пошел из-за невозможности вступить в партию, как сын «врагов народа». А позже, в 1937 году, будучи директором совхоза, был осужден на десять лет лагерей. За что? За свое происхождение? За то, что он написал учебник по коневодству, который потом запретили и изъяли из обращения?..
   Но в тот момент я ничего об этом не знал. Родители мне не говорили о прошлом отца. Основанием же для моих благих рассуждений о нашей распрекрасной советской жизни у меня были. У нас было полное собрание Большой Советской Энциклопедии. Я ее особо не читал, но, как-то, открыл страничку про Америку. Там была фотография, которую я запомнил на всю жизнь. На ней были сфотографированы с десяток оборванцев вблизи полуразрушенного сарая, а под снимком подпись: «Типичная американская фермерская семья».
   Как я жалел бедных американцев! И как радовался за нашу справедливую благую жизнь! Так нам говорили в школе, так нас поучала партия. Параллельно, в наши бедные головушки, втельмяшивались россказни о том, как паршиво жилось в царской России народу. А, ведь, до Первой Мировой, Россия занимала пятое место в мире по доходу на душу населении! Рубль был твердой, почитаемой валютой. Хлебом и маслом, за избыточностью, кормили Европу. К нам ехали работать из-за границы те же швейцарцы, отчего пошли «швейцары» в прихожих ресторанов и банков, поляки, румыны; вовсю селились немцы, голландцы…
   …Пока же все шло хорошо, и я не предполагал, что это был пик самого справедливого в мире строя и что к тому времени ресурсы этого строя были исчерпаны, и страна уже вошла в преддверие застоя. А дальше будут… А дальше будет сам застой, потом пустые полки магазинов, потом «Продовольственная программа» с продовольственными карточками, очереди за любой, мало-мальски необходимой в быту штуковиной, барахолки, где купить что-то нужное можно было только втридорога.
   Но в данный момент, лежа на раскладном диване в номере гостиницы, пригретый ласковым женским телом, я ничего этого еще не знал.
   Меня занимали другие думы: где взять деньги на квартиру, машину? Заработать их за три месяца было немыслимо. Убить, украсть, ограбить? Первое – отпадает сразу. Да и где я найду еще одного такого Корейко, вроде Алекса, с его миллионами? Они себя не афишируют. Украсть, ради Софьи, я бы еще мог. Тоже вопрос: что и где? Ограбить банк? Тоже согласен рискнуть. Но одному – невозможно, шайки у меня нет, нет и опыта в подобных делах. Обчистить ювелирный магазин? Положим, мне это удастся, и я не попадусь. Но как мне за короткий срок реализовать награбленное, перевести всю эту золотую муть в деньги?
   Ах ты с-сука-любовь, что ты с нами, подлая, делаешь? А, впрочем, любовь ли это, если я не могу ради любимой кого-нибудь ухайдакать? Нет, просто я, в принципе, это не могу сделать. Но, в глубине души, это оправдание казалось мне не слишком железным…
   Впрочем, я был парень с прибамбасами. Я, ведь, откровенно сказать, любил еще одну женщину. Больше жизни. Но то была виртуальная любовь к тому, кого не было в реальности, к тому, кого я создал в своем воображении и кого, может быть, никогда не встречу в действительности. Но об этом я расскажу как-нибудь позже. А здесь, под одеялом – вот она, Софья, живой человек из обворожительной плоти. А, может, у меня к Софье и не любовь вовсе, а увлечение, а реальная любовь это та, другая, виртуальная? Ведь ради той, которая жила только в моей голове, я и, правда, мог и убить. Но это тоже ненормальная откоряка – убить ради того, кого никогда не было и нет. Каково вам это а, милый читатель!? Уж не схожу ли я сума?
   Я заснул с тяжелыми мыслями и не сразу, они ворочались в моей голове, как стальные бильярдные шары, не находя своей лузы.

Глава II
Кто ты Софья?

   …Когда я проснулся, был десятый час. Софьи уже не было. Серое, старое утро туманом разлилось за окном, плавно переходя в день и нагоняя на разнеженное ночными ласками сердце ненужную тоску. Умылся под краном, над которым висело овальное зеркало. Утершись полотенцем, заметил, что черноту, легшую с утра на лицо, придавая мне вид печального демона.
   На столе, под хлебницей, с зачерствевшим вчерашним хлебом, увидел записку, на которой лежал ключ с номерком:
   Котик!
   Позавтракай чем-нибудь из холодильника. Номер запри, а ключ оставь на ресепшн.
   И помни, я не шутила ночью! Без новогоднего подарка ко мне заявляться не смей.
   Под строчками, был отпечаток ее губ в бардовой помаде – виртуальный поцелуй.
   Я открыл холодильник. Морозильник его был пуст, значит, Софья не имела привычку готовить дома, питается в общепите – кафе или буфетах. На средней полке лежали шмат докторской колбасы, кусок голландского сыра, помидоры в тарелке, порезанный на дольки лимон в блюдце и приоткрытая банка шпрот. В дверце, под строем сырых яиц, призывно торчали горлышки «Жигулевского», початая бутылка рома «Гавана Клуб» и бутылка кефира. На дне холодильника, в оберточной парафинированной бумаге, было что-то большое, тяжелое. Развернул. Там была голова. Голова копченого осетра. Видимо, подарок от какого-то поклонника. А саму рыбку уже давно съели…
   Я налил себе полстакана рома, поставил перед собой блюдце с лимоном и отрезал колбасы на бутерброд. Уже решил, что в институт сегодня не пойду. Буду думать. Закурил сигарету, стряхивая пепел в пустое блюдце, за отсутствием пепельницы, и обежал глазами номер.
   В нем было все то же, что я заметил и ночью, но добавилось и нечто новое, вернее, новое ощущение, что сразу мне не бросилось в глаза. Это были настенные часы-ходики. Обыкновенные – с кукушкой и бронзовой гирькой на цепочке. Но что-то в них было не так. И я никак не мог понять: ЧТО именно в них было НЕ ТАК? Бросилась и еще одна странность: в двустворчатом, светлого дерева, шифоньере, торчал в дверце ключик, игравший золотыми бликами. Золотой ключик для Буратино! Интересно, по забывчивости ли Софья оставила его там, умышленно ли или из простой доверчивости ко мне? Велико было искушение повернуть его затейливую фигурную головку и посмотреть на гардероб примадонны, а, может, и на что-то запретное.
   Но, как порядочный малый, я не мог себе позволить шариться в чужой жизни, подглядывать в нее исподтишка. С другой стороны, такая ли уж это и чужая жизнь, коли я собирался связать с ней свою? Поколебавшись пару минут, я коснулся холодного металла и открыл дверцы шкафа. Оттуда густо пахнуло смешанным запахом нафталина и ароматом незнакомых мне духов. Увиденное там поразило меня.
   В левой стороне шифоньера на вешалках были развешаны платья и блузы из тончайшего шелка из струящихся, неизвестных мне доселе тканей, шерстяные костюмы и кофточки. Была там и, редчайшая в Союзе, но мне уже знакомая вещь – болоньевый плащ. У нас такие тогда еще не носили, потом только нашенские появились – года через два по цене в половину месячной зарплаты среднестатистического трудящегося, то есть, в переводе на самую твердую жидкую валюту СССР – ящик водки! Но точно такой же я недавно видел у моего двоюродного брата, секретаря райкома комсомола, побывавшего в Дании в рамках молодежного сотрудничества двух стран. Там он его купил за шесть рублей в переводе на советские деньги, что эквивалентно всего двум поллитровкам, да еще и авторучку бесплатно дали, в качестве презента… Черным глянцем поблескивало кожаное зимнее пальто, с воротником-чернобуркой, сухо захрустевшее под моими руками, словно, перемалываемые челюстями, кукурузные хлопья.
   Все эти изделия изнутри были маркированы иностранными лейблами. Две вещицы скрывали полотняные накидки, похожие на большие мешки. Когда я вынул их из шкафа и освободил от скрывающего их тряпья, то моим глазам предстали норковое манто и, совершенно роскошная, соболья шуба. Собольих шуб в натуре я еще не видал никогда, не видел также, чтобы кто-то когда-то носил в нашем городе и норковых шубеек. Только в заграничных кинофильмах на артисточках. Воротнички и шапки из норки себе еще позволить кто-то мог, но шубу… В магазине «Меха» на Станиславского я видел подобный полушубок, висевший в саркофаге из пуленепробиваемого стекла. В единственном экземпляре, он мозолил глаза восхищенных покупательниц вот уже второй год, и цена у него была что-то около четырех тысяч рублей – столько стоил «Москвич»! Ничего себе! Никто не покупал ее за такие бешеные деньжищи. Сколько же должна была стоить соболья шуба? Как «Волга»?
   Я осторожно, как к чужой голой женщине, прикоснулся к гладкому, поблескивающему серебром, коричневому собольему меху. Вот это да! Мне захотелось стать женщиной, чтобы примерить на себя это богатство. Но…
   Правая, меньшая часть фанерного шкафа-склада, разделена четырьмя полками. На верхней размещались меховые шапки из голубого песца, того же соболя и осенние шляпки из фетра и кожи.
   Вторая полка была забита различным парфюмом в вычурченных флакончиках матового и цветного стекла, в каких-то невиданных баночках, коробочках, трубочках – все сплошь с заграничными золотыми и серебряными наклейками и надписями. Изнутри правой двери было зеркало с маленькой полочкой, и я понял, что Софья наводит свой марафет именно здесь, за неимением в номере трюмо или косметического столика.
   На остальных двух полках – какие-то пододеяльники, простыни, пакеты с чулками и прочими тряпками. Особо привлекло мое внимание наборы кружевного нижнего белья – ни чета нашему ширпотребу, тут в одно само белье можно влюбиться, безо всякой в нем женщины. Кстати, а что было надето на Софье? Я же в темноте не разглядел толком. Вот бы на Софью в этой красотище посмотреть! Пожалуй, это было бы похлеще, чем поглазеть на нее просто нагую.
   На третьей же полочке, сверху, ближе к краю, лежала простенькая деревянная шкатулка из полированного дуба с бронзовым крючочком, закрывающим крышку. Сбоку от нее, бочком, прятался кошелек из настоящей крокодиловой кожи, больше похожий на косметичку, с серебряной застежкой-защелкой. Вместо привычных шариков на ней были две изящные женские головки, смотрящие в противоположенные стороны. На коже красовалось теснение крупными латинскими буквами «Bulaggi». Кошелек был серьезно потерт, он, наверное, был очень стар и пах деньгами. Старыми деньгами, которые перебывали в тысячах рук.
   Я открыл его. Там лежала свернутая пополам тоненькая пачка сотенных купюр. Пересчитал. Девятьсот рублей. Не так и много. Впрочем, это «немного» составляло годовую пенсию моего отца! Наверное, именно этот кошелек бросил ей в ноги Алекс, когда выпер Софью из дома. И, наверняка, там была ровно тысяча, а сотня ушла на билет до Новосибирска, на то да се, по мелочам. А потом ей в Оперном дали подъемные, потом стали выдавать зарплату, поэтому она сюда больше не заглядывала.
   Положил кошель на место и заглянул в оказавшуюся довольно тяжелой шкатулку. Там были, видимо, те самые цацки, о которых мне говорила Софья. Золотой браслет, похожий на миниатюрную танковую гусеницу с золотыми же, круглыми часиками нашей марки – «Чайка», пятьсот восемьдесят третьей пробы. Все остальные безделушки тоже были из золота, все той же пробы и тоже советского производства, кроме нескольких пластинок, на обратной стороне которых стояло четырехдевяточное клеймо, и красовалась цифра «10 г».
   Я взял в руки и прикинул на глаз вес массивной, толщиной в полпальца, витой короткой цепи – тянула грамм на сто, не меньше. Кроме того, в шкатулке лежали тоненькая длинная цепочка с, внутри пустым, без фотокарточек, медальоном, десяток разномастных колец и перстней с камнями и без, золотой крестик, несколько пар сережек, одни – крупные, массивные, с рубинами, а также мужские золотые запонки с аметистами. Неплохой набор! Тоже тянет не на одну тысячу.
   Положив шкатулку на место, я перевел взгляд на дно шкафа. Там аккуратно выстроилась в ряд обувь певицы. Осенние и зимние сапожки, каких у нас тогда тоже еще не носили, из хорошей кожи, с металлическими пряжками-застежками и на замках-молниях. Сафьяновые остроносые полуботиночки; парадные, изящные туфельки из бардовой замши; невиданной доселе мной формы – белые босоножки, состоящие из платформы и каких-то длинных, золотистых ремешков. Одни, сероватого цвета, туфельки на тонюсеньких каблучках, с золотыми подковками на них, выделялись особо, и я даже взял их в руки, чтобы рассмотреть странную, чешуйчатую их поверхность. Наконец я понял: так это же змеиная кожа! Ого!
   Последней вещью, занимавшей дно шифоньера, была красная, пошерканая балетка – давно забытая в обиходе вещь еще довоенного производства. В последний раз в живую точно такой же маленький чемоданчик, только коричневый, я видел у отца, он носил в нем обеды на завод, где работал начальником планово-экономического отдела – термос с чаем и бутерброды. К ручке балетки, на шелковом красном шнурке, был привязан еще один металлический ключик. Это – уже третий! Софья специально дразнила меня?
   Делать нечего, назвался груздем – полезай в кузов. Я извлек балетку из шкафа и положил ее на стол. Отпер ключиком замки и, клацнув застежками, балетка распахнулась.
   Правую ее часть занимали пакеты от фотопластинок с какими-то документами и фотографиями, которые я, из деликатности, рассматривать не стал, кроме одной цветной фотографии, лежащей на самом верху. Это была свадебная фотография. На ней была Софья, выглядевшая несколько более юной и более, что ли, тоненькой, нежели нынешняя – в белоснежном подвенечном платье и такой же белой воздушной фатой на голове. Ей на безымянный палец надевал кольцо моложавый мужчина, лет тридцати пяти – сорока, с холеным лицом, черными набрильянтиненными волосами, с аккуратным пробором, чернобровый и черноглазый, с упрямой складкой в межбровье, в черном же, шерстяном костюме. Белоснежную рубашку на шее затягивала, опять же, черная, шелковая бабочка.
   Безусловно, это был Алекс Буяновский. Слева и справа от них, стояли, какие-то люди – девушка, в строгом, розовом панбархатном платье, расфуфыренная и яркая, от чрезмерной косметики на лице, и мужчина в темно-синем костюме, лица коего не было видно – только один, тоже строгий, пробор на голове. Мужчина этот склонился над столом и что-то подписывал. Свидетели – понял я. Позади этой четверки, полукругом, на фоне белой стены и мраморной колоннады, плотной стеной располагался разношерстный люд в праздничных одеждах – наверное, приглашенные во дворец бракосочетаний на регистрацию.
   Со вздохом, как о чем-то недоступном, отложил фото и взял в руки увесистый пакет из непромокаемой пергаментной бумаги, перевязанный крест накрест голубой атласной лентой. Когда последний слой бумаги был убран, я с изумлением обнаружил в своих руках, холодящую тяжесть вороненого маленького пистолета, свободно умещавшегося на моей ладони. Это был ТК – «Тульский Коровин». Я узнал его – такой же, или почти такой же, был у моего дяди – бывшего офицера-фронтовика, служившего после войны начальником отдела кадров в «Сиблаге», где, по иронии Судьбы, тогда отбывал наказание и мой отец.
   Как рассказывал мне мой дядя, это оружие, калибра 6,35, под патрон «Браунинга», было выпущено Тульским оружейным заводом в двадцатые – тридцатые годы в весьма ограниченном количестве – всего несколько десятков тысяч. Большинство ТК выпускалось для высшего эшелона офицеров Красной Армии и высокопоставленных партийных чиновников. Нередко ТК использовался в качестве подарочного или наградного оружия. Крупным потребителем ТК был также НКВД.
   Некоторым различием между этими пистолетами было то, что у моего дяди – дяди Сережи – насколько я помню, боковые панели рукояти были выполнены из черного карболита с логотипом «ТОЗ», а этот был с деревянными панелями, с крестообразной насечкой, закрепленными винтами. На одной из панелей красовалась никелированная пластинка с гравированной надписью наклонными витиеватыми буковками: «Тов. Буяновской С.Р. за особые заслуги в области обеспечения законности, правопорядка и общественной безопасности от руководства МВД УССР».
   Вот это да – наградное оружие! Конечно, я прекрасно понимал, что никаких таких заслуг перед Законом у Софьи не было и в помине, и пистолет был получен не без участия денег и связей Алекса. Но ведь каково! Не всякий генерал имеет наградное оружие. И зачем она мне все это демонстрирует? Уж не им ли я должен убить. Но КОГО? Выходит, она мне, как бы, делает предложение: вот пистолет, бери, пользуйся для реализации своих планов. А если меня с ним застукают на месте преступления? Ну и что? Она-то тут при чем? Пистолет взяли без ее ведома, она и понятия не имела! Что ей-то будет? Да ничего!
   Перебрасывая, относительно легкий, можно сказать дамский, весом не более полукилограмма, пистолет из руки в руку, я заметил в его стволе нечто постороннее, белое. Ковырнул спичкой. Бумажка. Положил оружие на стол, развернул бумаженцию и прочел:
   «Милый котик, в кармане собольей шубки возьми ключик от настенных часиков. У него одно ушко помечено. Вставь ключ в завод так, чтобы меченое ушко указывало на 12. Потом поверни ключ этим же ушком до 3 вправо, затем, таким же образом, до 7 влево, потом до 5 опять вправо, потом до 11 влево. Затем поставь стрелки на «без пяти двенадцать».
   Вот черт! Бумажка вывалилась из моих задрожавших от расшалившихся нервов рук. Она читает меня! Я был вывернут перед ней наизнанку. Она предугадала все мои поступки, все мое поведение! Или вовсе не рассчитывала на это, потому все так и обстроила?
   Я залез в карман шубы, оказавшийся нутряным, и вынул оттуда… золотой ключик. Да, это не фигуральное выражение – ключ был сделан из чистого золота! Пробы на нем не было, но характерный блеск и тяжесть металла, исключали все сомнения. На одном из крылышек я обнаружил пятиконечную звездочку – метка.
   Я подошел к часам и тут только понял, в чем была их необычность. Она заключалась в их размерах. Часы были раза в полтора-два больше, нежели все остальные, им подобные. Кроме того, при более близком их рассмотрении, я обнаружил еще одну особенность: сам цилиндр, скрывавший часовой механизм, был непропорционально утолщен, по сравнению с другими такими же ходиками-двойниками.
   Затаив дыхание, в предвкушении чего-то необычного, я, пляшущими от возбуждения пальцами, кое-как вставил ключ в гнездо завода и стал проделывать все манипуляции, указанные мне в записке. Ключ довольно легко вращался в часах со звуком, которые производят музыкальные шкатулки, только не так громко. А когда я поставил стрелки на «без пяти двенадцать», то… ничего не произошло!
   Я отступил от стены, на которой висели часы и, сев за стол, стал перечитывать записку по-новой. Но нет – я все сделал правильно. Может, Софья посмеивается надо мной, а сама в скрытый глазок хладнокровно наблюдает за мной из соседнего номера? Ставит, так сказать, эксперимент над идиотом? Возомнила себя сверхчеловеком? Э-э, не умничай, стервозная ты моя малышка, меня на мякине не проведешь!
   Я приблизился к этой стене и стал внимательно ее исследовать на предмет подсматривающего устройства. Если глазок и был где-то здесь – с ее богатством, чего бы не позволить себе этакое баловство, заняв еще и соседний номер? – то он был хитроумно замаскирован. Не исключая того, что Софья может наблюдать за мной, я сделал стене рожу. В этот момент неожиданно раздался крик кукушки, выскочившей из настенных часов, тут же что-то в них звонко щелкнуло, и циферблат начал медленно поворачиваться в сторону. Я оглянулся и посмотрел на стрелки – они показывали ровно двенадцать. Так вот оно в чем дело! Полный набор приемов, приводящий к их открытию, составил как раз те пять минут, которые оставались до двенадцати.
   Я снова подошел к часам. Развернувшийся циферблат оказался с очень плоским часовым механизмом, вышедшим из широкого, толщиной в семь-восемь сантиметров, цилиндра, призванного имитировать, собственно, весь механизм. В оставшейся части металлического цилиндра, окрашенного черной краской, на углублении одного сантиметра, виднелось второе дно. Оно представляло собой диск из червленого серебра, на котором были рельефно искусно изображен черт, танцующий с фигуристой, длинноволосой девушкой. Черт придерживал одной рукой девушку за талию, в другой – отведенной в сторону – держал кубок, очевидно, с вином. Он склонил бородатую морду к прекрасной женской головке в губительном поцелуе. Девушка же одной своей рукой обнимала за шею ушастое страшилище, в другой – тоже держала кубок. Голова ее, подставленная смертельному поцелую, была откинута назад, отчего длинные, волнистые волосы спускались почти до самой, в цветах, лужайки, где происходил танцевальный шабаш.
   Было ясно – мне открылся тайник. Я потрогал эту серебряное донце, постучал по нему, услышав металлический ответный отзвук, но нигде не обнаружил ручки, или иной зацепки, чтобы вскрыть эту драгоценную заслонку. Но тут я обратил внимание на корнеобразный, непропорционально большой, пенис черта, он был золотым, и имел резкие очертания, отличные от общих мягких переходов остальных серебряных рельефов. Я нажал на него пальцем, ощутив от этого прикосновения некую склизкую мерзость, и он упруго, пружиня, вошел в тело черта, после чего серебряное донце совершенно бесшумно слегка подалось вперед, обнажив за ним ободок. Я ухватился за него и вытянул круглую серебряную шкатулку, в которой донце, с танцующей парой, оказывается, играло роль крышки.
   Предвкушая увидеть внутри шкатулки нечто очень занимательное, я уселся за стол, обстоятельно расположившись на стуле, подлил в стакан ром, отхлебнул глоток, вяжущего горло, крепкого пойла, которое сразу прибавило мне настроения и уверенности в собственной безнаказанности, и внимательно осмотрел шкатулку.
   После недолгих разбирательств я понял, что открывается она несложно – крышка попросту навинчена на корпус шкатулки. Но, прежде чем открыть ее я оглянулся на входную дверь. Встал, проверил. Так и есть – открыта. Запер дверь на ключ, показал язык противоположенной стене и тогда уже окончательно приступил к делу.
   Шкатулка открылась, неожиданно, легко, без фокусов, показав свое бесценное нутро. Я обомлел от явленного мне НАСТОЯЩЕГО богатства, которое я осторожно вывалил на стол. Такое я видел только на картинках, фотографиях и в кино. В наших ювелирных советских магазинах этих раритетных цацек не встретишь, в оружейных палатах и иных подобных заведениях я не был, так что воочию, представшие передо мной драгоценные побрякушки, мне сравнить было не с чем.
   Первым, моим глазам предстал великолепный сотуар, с бриллиантами старой огранки – «роза», филигранной, ручной работы из золота пятьдесят шестой пробы. Эта проба ставилась на золотые изделия еще в царское время. Самый большой из камней тянул карат на шесть или семь, остальные девять – были примерно по карату каждый. Правда, в то время, я ничего не понимал ни в каратах, ни в пробах, ни в огранках и ни в самих брильянтах. И оценку изделиям я произвожу по памяти на основе тех знаний, которые получил позже – со временем.
   Следующими в моих руках оказались старинные карманные часы, предположительно девятнадцатого века, с выгравированной надписью на задней крышке: «Borel Fils & Cie» и небольшим брильянтом по ее центру, примерно, в четверть карата. Корпус золотой, с голубой эмалью, той же пятьдесят шестой пробы, на золотой цепочке. При открытии крышки играет неприхотливая музычка, вроде, «чижика-пыжика». В руке они лежали тяжело и плотно, тут одного золота было грамм на двести с лишком.
   Далее шла массивная золотая цепь, правда, без пробы, тяжеленная – весом тоже не менее двухсот грамм, с медальоном в виде окружности, с барельефной перевернутой пентаграммой, вершиной направленной вниз – символ входа во Врата Ада. Открыв медальон, я обнаружил в нем пучок жестких, коричневых волосьев, какого-то зверя. От них пахло смесью прелости, могилы и какого-то, похожего на человеческий, запах – но это был, все же, не он – застарелого пота. Кажется, у меня в спичечном коробке лежал точно такой же клок шерсти, принадлежавший «бабаю», которого я повстречал в раннем детстве. Моя память пролистала ту историю вновь…
Провал-бабай
   …Мне было года четыре, а, может, уже и все пять. Тогда, ранним зимним утром, мать везла меня на санках в детский сад. Стоял крепкий, под тридцать градусов, морозец, наждачно кусавший за нос и щеки, полозья санок звенели на жестком снегу. На востоке разгорался багровый глянец зари, и уже был виден край желто-красного солнца, подернутый утренней сизой, холодной дымкой. Светало.
   Дорога шла мимо шестой городской бани, в которой нынче размещается банк «Левобережный».
   Тогда это было совершенно иное, еще не перестроенное, простенькое зданьице, в белой штукатурке, с завалинками, и стоявшее особняком – ближайшая группа трех-четырехэтажных домов, которые в народе тогда именовались «тремя корпусами», находилась метрах в трестах от него. Вокруг раскинулся унылый снежный пустырь из барханистых, с острыми кромками, от гулявших вокруг ветров, сугробов. Из закопченной трубы бани выворачивался в небо штопор черного дыма – баню только-только растапливали к открытию.
   Все было как обычно, не первое утро мама возила меня по этому маршруту, как вдруг меня привлекло нечто из ряда вон выходящее. На завалинке бани сидел, обросший с ног до головы коричневой шерстью, некто, и этот некто со смачным хрустом, от которого у меня у самого потекли слюнки, грыз капустный кочан. Он был совершенно безо всякой одежды, огромен и космат как медведь, но, явно, не медведь. Из его рта и широких ноздрей вырывался пар, как от бегущей рысцой в мороз лошади. Шерсть на затылке и, особенно, у синеватых губ была покрыта изморозью. Но и на человека он был также мало похож, как и на медведя. Скорее – на громадную обезьяну, но в то время мне, просто-напросто, не с кем было его сравнивать.
   Зверь был сутул, как мне сейчас кажется, под три метра ростом, с длинными, мощными ручищами до колен, и, красноватой кожи, лицом, в кожистых складках, как у мопса, со впалыми, небольшими круглыми глазками, под мощными надбровными дугами…
   И я принял его за «бабая» – некое мифическое существо, которым иногда в детстве нас попугивали родители за непослушание. В тот раз наш путь пролегал мимо «бабая» всего в пяти-семи метрах, поэтому я сумел хорошо его разглядеть и запомнить. Его вид произвел на меня неизгладимое впечатление на всю жизнь. И я до сих пор, когда вспоминаю этот далекий эпизод из моей жизни, вижу эту картинку так, будто встреча эта была только вчера. Причем, несмотря на устрашающие размеры и дикий гипнотический взгляд этого существа, я нисколько его не испугался – может быть, сказалось ощущение защищенности, присущее всем маленьким детям в присутствии их матери, а может что-то иное…
   Когда мы поравнялись с чудищем, я попытался привлечь внимание матери к нему. Мама посмотрела в ту сторону, куда указывал я, но, как будто, ничего не увидела и продолжала везти меня дальше, несмотря на мои призывы, которые она, наверняка, приняла за обычный каприз. В этот момент чудище бросило нам вслед кочан, и он попал матери в спину. Она снова обернулась, и тут гуманоид гортанно взревел, обнажив крепкие белые зубы с мощными, как львиными клыками, и рев этот был похож на трубный слоновий закличь.
   Мать всю перетряхнуло от этого рева, но она опять ничего не заметила, посмотрела растерянно в небо, по сторонам и на подобранную ею капусту. Затем машинально бросила кочан в кирзовую сумку и, истово перекрестившись – хотя, вовсе не была такой уж набожной – быстро, что было мочи в ногах, потащила сани за собой, сотрясая меня на неровной, безлюдной тропинке так, что я был вынужден изо всех сил крепко ухватиться за поручни санок, чтобы не вывалиться.
   Напоследок я все же изловчился и обернулся, сделать это было мне трудно – мало, что сани галопировали по снегу, но я еще и был, дабы не замерзнуть, в наслоенной одежде, словно луковица. Тем не менее, мне было очень любопытно посмотреть на «бабая» еще раз. И тот оценил мои потуги – он прощально помахал мне кожистой растопыренной пятерней и утер глаза, будто смахивал навернувшиеся слезы, и я тоже махнул ему в ответ.
   В детском саду, когда мама раздевала меня, я снова заговорил с ней о «бабае». Но она попросила меня прекратить дурить и бежать в группу, а то ей некогда – на работу опаздывает.
   На следующее утро мы с мамой снова двигались по тому же маршруту в детский сад. Но еще со вчерашнего вечера на город нахлынула неожиданная оттепель, снег порыхлел, и сани стали даже проваливаться в некоторых местах тропинки, где она была не сильно утоптана. С другой стороны, такое потепление позволило не слишком меня укутывать, и я чувствовал себя посвободней в полегчавшей одежде, вертелся в санках, разглядывая окружающее, и беспрестанно беспокоил мать разными вопросами.
   Когда мы поравнялись с баней, я вспомнил о «бабае» и попросил маму остановиться. Потом соскочил с санок и подбежал к завалинке, на которой вчера его видел. Место на завалинке, где он сидел, находилось на уровне моего лица, поэтому я сумел хорошо разглядеть след от его посиделок, тем более что в прошедшие сутки осадков не было и все хорошо сохранилось.
   Было такое впечатление, что тут сидел какой-то здоровенный мужик в овчинном тулупе, вывернутом наизнанку. Сам след на завалинке имел льдистую корку, так бывает, когда на снег поставишь что-то теплое, отчего он подтаивает. Местами в эту корку вмерзли жесткие, слегка курчавившиеся волосья, похожие на конские из гривы или хвоста, только короткие, с мою ладошку длиной. В одном месте торчал приличный клок, который я выдернул из снега и сунул себе во внутрь варежки. Дальнейшее обследование пришлось прекратить, меня поторопила мать – опаздывали в садик.
   Больше мне здесь быть не пришлось, незачем было – в тот же день выпал густой снег, заваливший все тропки, дорожки и дороги. Завалило снегом и завалинку, и все следы бабая потерялись навсегда.
   А клок шерсти от бабая я положил в спичечный коробок и спрятал в фанерный ящик для игрушек, который стоял у нас в комнате под стулом. Иногда я открывал коробочку, разглядывал шелестящие волосья, нюхал их. Они пахли крупным зверем. Будучи, позже в зоопарке, я узнавал этот запах, у клетки с кабанами. Но и, одновременно, они источали запах… человека! Причем, этакий, мужской запах застарелого пота, который бывает в предбаннике, когда туда пригоняют на помывку роту солдат.
   Парадокс же этой истории заключался в том, что из нас двоих, тогда у бани, «бабая» видел один только я.
   Впоследствии, будучи в зоопарках, я ни на одном животном не видел подобной шерсти, в том числе и у приматов. Что касается самой коробушки с клоком непонятных волосьев, то она хранилась у меня дома довольно долго. Почему я не выбрасывал этот клок, несмотря на очевидную его бесполезность, как старые игрушки, время которым давно вышло, я не знал и сам, и он продолжал лежать в ящике моего стола до нашей второй и последней встречи с этим загадочным существом…

Глава II
Продолжение

   …Оставив в покое медальон, я перебрал и пересмотрел с десяток колец и золотых перстней старой работы, с разномастными камнями. Один был из платины или белого золота, я так, толком, и не разобрался, тоже без пробы, с сапфиром, величиной с боб, с умеренной интенсивности васильково-синим бархатистым цветом. Истинной лаской для глаза была полуметровая нить крупного, ровного жемчуга, все жемчужины которой были подобраны почти одинакового размера и выглядели близнецами. Причем, это была одна из разновидностей жемчуга – голубой – очень редкий, уникальный драгоценный камень. Оказались в этой маленькой коллекции и несколько золотых червонца с профилем последнего Российского Императора.
   Завершал набор драгоценностей огромный золотой паук весьма искусной затейливой работы, видимо, выдающегося мастера, описать словами которую – весьма сложно. Габариты его превышали размеры спичечного коробка. Голова насекомого была выполнена из хризолита редчайшего, оливково-зеленого, цвета – исключительно чистого, со ступенчатыми гранями, и имела несколько удлиненную форму, по сравнению с обычной паучьей головой, видимо, потому, чтобы не уменьшать размер камня. Вес его приближался к двадцати каратам. Туловище гигантского паука представляло собой очень крупный рубин, по форме приближающийся к неправильному ромбу и внешне весьма похожий на Рубин Черного Принца – одного из главнейших камней Британской Короны. Правда, размерами он несколько уступал своему собрату, но тоже был весьма невероятен – примерно, с голубиное яйцо и весом не менее пятидесяти карат! Его брюшко было огранено в правильный конус, будто предназначенный для того, чтобы вставить паука в некое, где-то уготованное ему, ложе. В нем один только рубин тянул на миллионы: рублей ли тогдашних, долларов ли – неважно, и стоил многократно больше, нежели все остальное содержимое драгоценной коллекции.
   Когда я вертел золотого паука в руках, я заметил, что мои пальцы оставляют на насекомом мокрые следы – мои руки, впрочем, как и я весь сам, покрылись холодным, липким потом. Откуда-то изнутри меня выползла икота, которую я безуспешно попытался залить пивом из холодильника. Невероятно, но мне почудилось, что от этого камня веет, морозящей душу, смертью. На миг показалась, что Она, непрошенная, вдруг, мельтешнула передо мной наяву, просвистев клинком своей могильной косы прямо у меня над головой. От этого пальцы мои, сами собой, разжались, и паук выскользнул из моих рук, приглушенно брякнув об алое бархатное дно шкатулки. Он упал на спину беспомощно, словно прося о пощаде, и уставший делать смерть. Наверное, это бесценное насекомое и, в самом деле, было причиной гибели не одной человеческой жизни. И, вообще, от этих сокровищ несло чем-то зловещим. Касаясь их, я словно прикасался к ручке врат, ведущих в саму Преисподнюю…
   Я уложил в шкатулку драгоценности назад и вернул ее в родовое свое гнездо – часы, стрелки которых установил на текущее время. Также поступил и с остальными вещами, в том числе и со всеми, оставленными мне, писульками. Когда же дело дошло до пистолета, то я тщательно протер его носовым платком, уничтожив на нем отпечатки своих пальцев, замотал его в бумагу и обвязал атласной лентой – все сделал так, будто я и не касался ТК – решил, что обойдусь пока, как-нибудь, без крови. Правда, было непонятно одно: если Софья и предлагала мне косвенно оружие, то для чего? Неужели лишь для того, чтобы я совершил какое-то ограбление или нужно было пролить чью-то кровь? Но КОГО А, может, это она должна стать киллером? Такая нежная, умная, талантливая, красивая и богатая? Зачем ей это?
   Теряясь в догадках, я сидел ослабленный и телом, и духом, потрясенный увиденным. Мысли мельтешили в голове, как молекулы в броуновом движении, и я никак не мог направить их в одно русло. Пришлось опять прибегнуть к спасительному рому. Ухватившись за теплое брюшко бутылки холодной рукой и клацая ее горлышком о ребро стакана, я налил его чуть ли не полным и выпил залпом, закусив только долькой лимона. И такая доза крепчайшего рома, как ни странно, не сделала меня пьяным, веселым и беспечным, а лишь вправила мне мозги на место и вернула хладнокровие. Я закурил, не чувствуя слабящей приятности дымка, чисто на автомате.
   КТО ТЫ, СОФЬЯ, черт побери?!
   Что ты от меня хочешь? Почему доверилась мне, доверилась в столь запретном, тайном? Почему не побоялась, что я не обворую тебя? Зачем распустила передо мной хвост? Зачем помаячила перед моим носом своей странной пушкой? И зачем тебе я? Только ли из-за любви или приязни ко мне? Зачем ты, при этаком богатстве, заставляешь меня обзавестись для нас сущей для тебя мелочью – какой-то машиной, какой-то там квартирой? Ведь один твой злосчастный паук стоит целой хрущевки и гаража с приличным парком автомобилей!
   Эти вопросы выстроились в моей голове, как взвод солдат, ждущих приказа – то есть, ответа. И я попытался их систематизировать и ответить на них, начиная с тех, что казались мне попроще.
   Начал с того, чтобы объяснить: почему Софья не побоялась обнажить передо мной свои сокровища?
   Ну, конечно, если я что-то возьму себе, найти меня будет нетрудно, при ее-то связях. И искать будет не милиция, вернее не местная милиция, понаедут из Киева. Но, при необходимости, могут подключить и местный розыск, и всесоюзный. Развесят фото на каждом столбе. А фейс себе не сменишь – у нас тогда пластических операций не делали. И если найдут, то вряд ли доставят меня в СИЗО, скорее всего, грохнут «при попытке к бегству».
   Но предположим невообразимое – я спрячусь, замаскируюсь. Отсижусь червем во мху где-нибудь на Тунгуске у эскимосов лет десять. Потом выползу на свет. Бородатый, постаревший, трясущийся от страха и уже душевнобольной. С загубленными лучшими годами жизни. Кому я смогу продать драгоценности, которым цены нет? В загранку мне уйти не дадут. А где мне найти в СССР немногих затаившихся Алексов и Корейко? Они и ЦРУ-то неизвестны. Да мне стоит только где-нибудь, кому-нибудь заикнуться о своем богатстве, как Миледи с косой тут же явится за мной, как званая гостья.
   Ладно, с первым вопросом, вроде, понятно. Второй вопрос: зачем она мне учинила демонстрацию оружия, цацек и прочего?
   Может, она вовсе и не предлагает мне стать киллером, а просто решила показать свои связи и то, что она независима НИ ОТ КОГО, тем более – от меня? Что у нее все есть. Нет только достойного мужика рядом. Выходит, во мне она видит кандидата?
   И тут меня осенило. Я, кажется, понял, если не все, то главное!
   Софья устраивает мне испытание: если добуду для нее за отведенный мне короткий срок машину и квартиру, значит, я хваткий малый, достойный ее самой, способный решать многие неординарные задачи в нашей совместной дальнейшей жизни, которую она задумала с умопомрачительной перспективой. Она хочет видеть во мне не только мужа, но и сильного делового партнера. Советские поговорки типа: «Не имей сто рублей, а имей сто блядей» или «С милым и в шалаше рай» – для Софьи, не более чем сказки про Белого Бычка.
   В общем, все встало на свои места. Почти. Либо я должен решить ее задачу, либо отойти в сторону и не мельтешить своей никчемностью перед Софьей. Я отставил ром – распивать горячительное ОТНЫНЕ мне больше некогда. Теперь для меня время – деньги. И его надо приберегать для выполнения задачи, поставленной передо мной Софьей. Теперь мне надо много, но быстро думать, смекать и, главное… делать.

Глава III
Черный принц

   Я решительно встал и вышел из номера, заперев его на ключ. Тут же за моей спиной клацнул замок двери, по коридору – напротив. Я обернулся и обомлел: передо мной стоял черт в цивильном клетчатом костюме и цветной, в пальмах и попугаях, рубахе без галстука. В левой руке он держал дорогой коричневый кейс из крокодиловой кожи. Наваждение длилось только доли секунд. Мне протягивал для приветствия руку, с белой ладошкой, негр. Настоящий негр. В живую негра я видел впервые.
   – Моиз Нголо! – представился он.
   На его лице, с детской, иссиня-черной, кожей, лишенном всякой растительности, если не считать легкого пушка под носом, расплылась, губастым большим ртом, и застыла, оставшись на пучеглазом лице, словно приклеенной, широченная елейная улыбка. Блеснул ровный ряд конских, жемчужных зубов.
   Я протянул ему руку и ощутил сырое, холодное пожатие, по-женски, слабой руки, словно я ухватился за руку только что оттаявшего мертвеца. Видно, что сил у него было немного: он был безмерно худ, длинный, как гимнастический канат, и выглядел, словно барахольный шест, на котором на продажу развешали вешалки с одеждой.
   – Николай, – с любопытством, к представителю знойной Африки, ответил я.
   – Я мочь поговорить с вами два слова? – на сносном русском проговорил Моиз, заискивающе посмотрев на меня влажными лупастыми глазами.
   – А это так важно? У меня мало времени, товарищ Лумумба, – я пошутил так не для того, чтобы обидеть негра, назвав его именем бывшего президента Конго, которого недавно, при военном перевороте в этой стране, убил полковник Мобуту. Просто моя шутливость диктовалась желанием скинуть с себя остатки напряжения и неведомого страха, пробравшегося мне в душу при осмотре сокровищ Софьи.
   – Я не есть товарищ господину Лумумба, – не понял юмора Моиз. – Я есть принц, – сказал он просто, без какой либо доли пафоса. – Мы иметь идти поговорить ко мне в номер или иметь в холл?
   – На сегодня иметь в номерах, пожалуй, достаточно, давайте где-нибудь идти поговорить здесь, – в тон ему ответил я.
   Негр, который был под два метра ростом и выше меня на полголовы, хотя я и сам не маленький, взял меня под руку и неспешно и торжественно, словно невесту к алтарю – хотя эта роль мне вовсе и не нравилась – повел меня по ковровой бардовой дорожке, в конец коридора. Там находился небольшой холл и стоял низенький, светлого дерева, полированный стол, с двумя гобеленовыми креслами около него. Походка негра, как и все прочие его движения, была, как бы, механична и лишена естественности, словно невидимый кукловод дергал за ниточки длинного и нескладного Буратино.
   Мы сели за стол напротив друг друга. Моиз положил перед собой портфель, мерцавший, анодированных золотом, бронзовыми застежками, сложил на груди руки, сцепив их в замок, и, глядя на меня глянцевыми коровьими, немигающими глазами, начал неспешную речь:
   – Мой папа работает царь в Африка. В Конго. Он имеет много-много скотина, много-много земля, много жена и много дети. Я есть старший сын и я есть главный наследник. Я здесь иметь учиться в торговый институт, потому что брат мой мама – мой дядя – есть министр торговли. Когда я кончать учиться, я буду стать заместитель министра.
   Моиз сделал паузу, отслеживая на моем лице впечатление, которое он, видимо, хотел на меня произвести. Может быть, оно бы и имело какое-то место раньше, но после того, что я увидел в комнате Софьи, меня было трудно пронять подобным образом. К тому же я хотел дать ему понять, что я никоим образом не завишу ни от кого, а тем более от Моиза. Натура этих черномазых мне никогда не нравилась – правда, судить об этом я мог только по американским романам – назови я Моиза сейчас принцем – и он примет тебя за холопа. Между тем Моиз, не встретив с моей стороны восторженных восклицаний, недовольно пожевал губами и продолжил:
   – Я долго здесь учиться не будет. Скоро уехать. В Кембридж. Ваш учеба не годиться для свободная торговля.
   – А что ж вы сразу не поехали в Англию? Зачем теряете здесь время?
   – Так положено. Культурный обмен. Нам от вас идти помощь. Вы нам строить социализм. Конечно, нам – все равно: капитализм или социализм. Кто дать деньги, того мы и строить. Америка дать больше – будем строить капитализм.
   Несмотря на то, что мою голову, подспудно, занимали иные мысли, я неприятно поразился откровенной беспринципности этих негров, питающихся, с чужого, щедрого стола СССР, безо всякого чувства элементарных обязательств к своим благодетелям. Лучше бы студентам повысили стипендию, чем кормить этих голожопых дикарей, живущих по принципу: «Кто заказывает музыку, тот танцует девушку». Сменится заказчик, и девушка раздвинет ноги другому…
   – Слушай, принц племени Мобуту, у меня неотложные дела, а ты мне тут лапшу всякую на уши вешаешь! – я, было, поднялся с намерением убраться прочь, но Моиз, расцепив руки, вскочил, ухватился за мои плечи, с молебными извинениями, почему-то, на французском, и стал усаживать обратно.
   – Ради бога, простить меня, Николай! – снова перешел он на русский, вдавливая меня белыми ладошками обратно в кресло. – Я буду говорить краткий. Я хотеть сказать, что я иметь много хороший вещь. Я иметь фотоаппарат «Никон», магнитофон «Панасоник». Такие вещь в СССР в магазины нет.
   Да, я это прекрасно знал и без него. Японская электроника, машины, и прочий ширпотреб, были мечтой советского обывателя и достоянием редких выездных наших граждан – дипломатов, крупных ученых, деятелей культуры и партийных боссов. Едва ли, на весь миллионный Новосибирск, наберется сотня таких безделушек. За них заламывали бешеные деньги спекулянты на барахолке.
   – Я не понял – вы предлагаете мне купить что-то у вас? – осторожно спросил я, прикидывая в уме, сколько бы я мог нагреть на этом деле, с учетом моей новой цели. У меня не было опыта в спекуляции, но, кажется, Судьба подкинула мне шанс заработать, послав мне этого чернокожего.
   – Нет, – негр снова сцепил на груди руки. – Я хочу вам дать мои вещь за один деликатный услуга…
   Моиз прервал разговор и, приложив палец к губам, многозначительно кивнул мне куда-то за спину. Я обернулся – к нам приближалась уборщица, орудующая шваброй – тощалая дылда с мускулистыми мужскими ногами, выглядывавших из-под голубого халата и обутых в сандалии, с волевым лицом немецкой спортсменки, обрамленного черными, завитыми мелким бесом, кудельками. Добравшись до нас, она, будто была безголосой, попросила жестами, чтобы мы на минутку поднялись.
   Я всмотрелся в ее лицо, которое ни разу не обратилось на меня, и мне показалось, что оно мне знакомо, но где и когда я его видел – припомнить не мог.
   Протерев под столом и креслами, уборщица стала удаляться от нас в противоположенный конец коридора, все так же методично, как солдат в казарме, шаркая шваброй.
   – Тут может ваш КГБ следить. Тут каждый розетка, каждый радиоприемник боишься. Что за страна? Да, на счет, оказать услуга…
   – Какую услугу? – насторожился я, особенно после его высказанных страхов, полагая, что меня хотят завербовать в шпионы. Такими сценками, какая у нас была сейчас с Моизом, пестрили наши фильмы о шпионских детективах.
   Моиз замялся, вытащил из кармана пиджака сигареты, предложил мне. На впервые увиденной мной пачке, я прочел марку: «Chesterfield». Мне очень хотелось попробовать эти незнакомые мне иностранные сигареты, но, ведь, даже в стихах говорится: «…у советских собственная гордость», и я, помедлив, достал пачку «Феникса», хотя и те были не наши – болгарские, и взаимно предложил их Моизу. Тот скривился и закурил свою, поблескивая огромным золотым перстнем на руке. Я, наконец, решился и осторожно, как из заряженной мышеловки, вынул чужеземную сигаретку для себя и тоже затянулся, наслаждаясь необычным ароматом.
   – Услуга – так себе, пустяки, – продолжил Моиз и оглянулся, будто нас реально мог кто-то еще прослушивать в опустевшем холле – впрочем, у КГБ такие возможности были, здесь я был с Моизом согласен, ибо наша гостиница была единственной, где тогда принимали интуристов – и, пригнувшись ко мне, негромко сказал: – Я люблю одна девушка, я хочу, чтобы она стать моя жена. Вы быть у нее сегодня ночью… – Его лицо приняло страдальческое выражение, а на коровьи газа набежали слезы. – Но я ей все прощать. Она такой красивый, она такой белый, она такой птица, как это, говорить по-русски – лебедь! Все племя мне будет завидовать дома, а папа подарить нам двухэтажный дом. Он имел видеть фотография Софья. Он восхищаться, он очень любоваться. Оу!
   Негр цокнул языком и мечтательно закатил глаза, обнажив синеватые белки, все еще полные слез.
   – А причем здесь я? – раздраженно вопросил я, поняв, наконец, в чем дело. – Сделайте ей предложение, вот и все.
   – Николай, вы не понимать. Она вас любить! Я, сказать откровенно, давно следить за ваш парочка. Когда я здесь поселиться, вначале мне тут имели дать другой номер. Но потом я специально поселиться в номер напротив Софья. И я там заказал сделать глазок. Я сегодня ночь имел следить, что вы остаться у Софья до утро. Я не иметь спать совсем. Вы ночевать вместе! Это такой горе для я! – наконец, из его левого глаза выкатилась прозрачная слезинка. – Я вас умолять – не ходить к ней больше. Остальное – мой дело! И тогда я отдать для вас все мой хороший и дорогой вещь. О, как я вас умолять!
   Негр, вдруг, сгорбился и стал таким жалким, будто его должны были, вот-вот, утопить.
   – Знаешь что, Моиз? У вас в Африке, может, и меняют девушек на бананы, но тут Советский Союз. Свобода воли! – я сказал это нарочито громко и крутя головой, чтобы все жучки, которые тут могло бы расставить КГБ, зафиксировали мою политическую ориентацию. – Да и будь мы в Африке, даже там, все твои вещички не стоят ТАКОЙ девушки, как Софья. Ты и не знаешь, не представляешь себе, дорогой Моиз, сколько она стоит! И это, кроме, собственно, ее самой – бесценной, – сказал я ему со скрытым смыслом, понять который, он все равно бы не смог.
   – Это есть заблуждение, уважаемого у вас, товарища Карл Маркс. У нас и на Запад – так не считать. Дорогой Николай, любой человек можно оценить. Как вам это? – он снял с руки золотые «Rolex», с золотым же браслетом, и подал мне.
   Я повертел их в руках, оценив только золотую составляющую иностранной штучки, не представляя в то время, что главная стоимость заключается в брэнде часов и их качестве.
   – Часы стоить три тысяча пятьсот долларов! – многозначительно сказал Моиз. – И еще пятьсот – браслет.
   – Это сколько всего будет в рублях, если брать по девяносто копеек за доллар? – я понизил голос почти до шепота.
   Моиз скривил скептическую физиономию.
   – Это вы сам мочь посчитать. Только у нас, на Запад, ваш рубль ничего не стоит – просто бумага, фантик, – тоже поубавил голосовой мощи негр, и дальше весь наш разговор так и продолжился – втихушку.
   – Значит, получается, где-то три с половиной тысячи рублей. Что ж, на хороший «Урал» с коляской и даже на «Яву» – хватит, а на нормальную машину – нет, только на хохляцкую или инвалидку, и я, нехотя, вернул часы негру.
   – Вы хотите машина? – Моиз встрепенулся, видно мои слова зацепили в нем что-то.
   Он, наклонившись вбок, пристально посмотрел мне за спину, вглубь коридора, потом, зачем-то, оглянулся на окно за своей спиной, за которым был один только мелкий дождик, колотивший в стекла, и расстегнул в портфеле крышку. Он придвинул портфель ко мне и сказал совсем шепотом:
   – Вы, пожалуйста, приоткрыть портфель и посмотреть туда. Только, ради бога, ничего не вытаскивать. Только посмотреть.
   Я тоже зачем-то оглянулся и придвинул к себе портфель. Заглянул внутрь. Там, в самом широком его отделении, лежала упакованная банковской лентой пачка зеленых – десять тысяч долларов! Ого! Это же девять тысяч полновесных советских рубликов! А то и все двадцать, если поменять где надо, и если не заметут. Вот тебе и машина с квартирой! Сами в руки идут! Второй раз за день я почувствовал мокроту в пальцах и сухость во рту. Я облизнул, неожиданно вспыхнувшие огнем, губы. Живут же некоторые!
   Вид несметных, как мне казалось, богатств – золота, драгоценных камней, долларов, которые я сегодня лицезрел, заставили меня по-другому посмотреть на нашу советскую счастливую жизнь.
   Как тебе известно, милый читатель, живу я в двухкомнатной квартире, со смежными комнатами, вместе с моими родителями, если не сказать бедно, то – бедственно, в порядочной нужде – это точно. Да и с чего нам было роскошествовать с нашими доходами и с болезнями отца, которому нужны всевозможные дорогие, по тем временам, лекарства? Я получал стипендию – тридцать пять целковых, отец – восемьдесят рублев пенсии и мать сто двадцать зарплаты. Итого – двести тридцать пять рубликов мы имели на троих в месяц – по семьдесят восемь, с малым хвостиком, на брата. На солдатское постное питание нам еще, кое-как, хватало; скромную одежду, с планируемым износом лет на пять – десять – тоже. Но о большем думать не приходилось. Новый телевизор «Рубин» в рассрочку мы купили, а катушечный магнитофон «Яуза», за сто восемьдесят рублей, который я присмотрел в нашем универмаге – пока не можем. В местный дом отдыха, за речкой, по профсоюзной путевке, за тридцать процентов стоимости, смотаться отдохнуть, в гуще народных низов – это еще нам по силам. А на Черноморский курорт – надо пару-тройку лет подкопить, либо залезть в порядочные долги – слава богу, тогда люди занимали деньгу, у родственников и знакомых, без процентов, а должники и кредиторы не имели привычки мочить друг друга.
   Правда, в кино сходить было не накладно, как и купить мороженное, литр молока или булку хлеба – основные продукты питания; но посетить театр, так чтоб с буфетом, увы – не всегда. Общественный транспорт был недорог, но, зато, своих колес, практически, ни у кого не было. Жизнь в бедламе коммуналок – было обычным делом, хрущевки только-только начали строить, но, глядя правде в глаза, следует заметить, что квартплата была вполне приемлемой. С другой стороны, любое образование – бесплатно, правда, дипломы наши на Западе не признавались, ввиду ничтожности полученных прикладных знаний, ибо само образование было сильно разжижено множеством различных никчемных предметов вроде «Истории КПСС» и «Марксистско-Ленинской философии». Да нас-то и готовили чисто для внутреннего употребления, какая уж там работа за кордоном! О простом заграничном путешествии – и то мечтать не приходилось, особенно в капстраны. Мало того, что дорого, еще и через колючее сито спецслужб не один месяц проверки проходить надо было. Если ты связан с каким-нибудь оборонным заводом или институтом, а тогда их было большинство – в стране любили все секретить до опупения, то тебе путь за железный занавес заказан даже через много лет после того, как ты оставишь это «секретное» заведение. Причем, странно получалось: какой-нибудь «Сибсельмаш», с сорока тысячами рабочих и служащих, делавший, в каком-то одном цехе, снаряды для «катюш», которые давно уже штампуют, по нашим технологиям и чертежам, где-нибудь в Китае или Румынии, а в остальных цехах изготовлявший сеялки и веялки, целиком весь подпадал под невыездную статью. То есть, пять процентов работников делают, давно известную в остальном мире и, фактически, рассекреченную, устаревшую продукцию, а всем остальным тридцати девяти тысячам рабочим и служащим – выезд в загранку закрыт. И так – повсеместно.
   Таким образом, мало кто, даже имея средства, реально мог претендовать на заграничную турпоездку, хотя бы, в соцстраны. Например, моя мать находилась именно в таком положении, работая на предприятии, типа, «Сибсельмаш». А, значит, и остальным членам ее семьи – то есть, мне и отцу, путь за кордон был заказан.
   И что же я мог сделать в свете тех, так сказать, задач, которые поставила передо мной Софья? Я бы с удовольствием перешел на вечернее отделение института и пошел работать, но меня бы сразу загребли в армию на три года, и тогда меня б ждал тот же финал: прощай любимая! Но если бы и не загребли? Много бы я сумел заработать всего за несколько месяцев? Полтыщи – на мотороллер? Мысль, пойти и что-нибудь купить-продать, не приходила мне в голову всерьез из-за моего, донельзя, советского воспитания, к тому же, из-за моей неосведомленности в этом вопросе, я мог запросто оказаться в следственной камере за спекуляцию. Одним словом, я не знал, как, без посторонней помощи, мне выправить мое финансовое положение.
   И вот, теперь, откуда ни возьмись, как черт из табакерки, появляется Моиз со своими денежками. Вот они – квартира и машина! Но только… без Софьи! Но как же без нее? Ведь Софья, это не только любимая женщина, это несметно богатая женщина. Женщина-мечта! Вот именно – мечта. О ней остается только мечтать, если я не выполню ее воли. А, взяв на это деньги у Моиза, я распрощаюсь с мечтой, она будет продана ему. Вот какая головоломная складывается ситуация! Или птичка в руке – иль девица вдалеке…
   Нет, у меня еще есть время побороться, чертов негр!
   – Вот что, дорогой мой Моиз! С твоей капустой меня тут мигом заметут лет на десять за решетку, а то и вышку припаяют, стоит только пронюхать об этом любой свинье. Статья у нас тут есть в СССР одна валютная. Так что извини, доллары меня не устраивают, – придумал я для негра откаряку, подвигая к нему назад портфель, который, вдруг, показался мне таким тяжелым, что его впору было толкать бульдозером.
   Моиз снисходительно улыбнулся:
   – Май диэ Николай, эта проблема легко решаться. Я мочь сегодня звонить в наш посольство в Москва, и завтра один дипломат привезет мне эквивалент в советский рубль – девять или десять тысяч рубль. Так пойдет? – Моиз посмотрел на меня, словно шулер, побивший мою карту козырным тузом, невесть каким образом, появившимся в его руках из ниоткуда.
   Мне было крыть нечем, и я сказал:
   – Вот что, Моиз. Я подумаю. А пока – отложим нашу сделку до Нового Года. До этого времени я здесь вряд ли появлюсь еще раз. А, может, уже не появлюсь никогда. Так что, насчет Софьи, у тебя появились хорошие шансы – девяносто девять из ста. Попробуй их не упустить.
   Я поднялся, но неожиданно был остановлен: Моиз упал передо мной на колени и, ухватившись за кисть правой руки, стал исступленно и благодарно целовать ее.
   – Не надо! Не стоит…
   Я вырвал руку и, резко развернувшись, молча и быстро пошел прочь. За моей спиной слышались всхлипывания и какие-то молебные бормотания, явно – не на русском, английском или французском.
   Выйдя из гостиницы, я, на какое-то мгновение, почувствовал себя полным идиотом – глубинная человеческая природа, на этот миг, взяла вверх над моим советским воспитанием. Но это быстро прошло. Все проходит…
   Я пошел на трамвайную остановку, как сказал поэт – «полный дум».
   На улице уже расползся угрюмый день. Ветер гнал по небу черные и серые клочья облаков, сыпавших холодными, мелкими, колючими каплями, охлаждавшим мою, разгоряченную сегодняшними впечатлениями, голову. Под ногами мешались желто-бурые кучки опавших, измочаленных дождем и ботинками прохожих, листьев, и хлюпала вода.

Глава IV
Черный человек

   Оперный театр – открывавшийся передо мной в перспективе улицы – возвышался за площадью мрачной, мокрой крепостью, готовой отразить любые набеги врагов – там сейчас репетирует Софья. Сам театр безобразно загораживался мрачной скульптурной полувоенной группой. Это был, живее всех живых, вождь мирового пролетариата – Ленин, нависший над площадью серой, гранитной огроминой, вместе с еще двумя такими же мрачными каменюками. Слева от него стоял мужик с ружьем – видимо телохранитель, положенный главе первого советского государства по статусу, справа – тетка, похожая базедочным лицом и, вываливающимися из орбит, глазами на Крупскую, с решительно зажатым в кулаке серпом, но без лукошка с яйцами. Видимо секретарь, такого донельзя молодого, как поется в песне, каменного мертвеца…
   Сам Ленин, извернув вбок лысую голову на короткой шее, щуроглазо смотрел в загоризонтную даль и туда же указывал обосраной голубями рукой – на главный вокзал города – путь к Коммунизму, в который рядовому гражданину СССР не суждено было добраться, когда-либо, вообще. Но тогда я этого еще не знал. И еще надеялся…
   Дойдя до конечной остановки, которая находилась как раз за Оперным, я сел в полупустой трамвай – четвертый номер – и поехал домой. В это послеутреннее время в вагоне ехали, в основном, пенсионеры, школьники, работники вторых и третьих смен, больные и прочий люд, кому по статусу не положено было быть на рабочем месте.
   Я обосновался на сиденье у окна, с правой стороны трамвая, Напротив меня, на деревянном, холодном сиденье – трамвай еще не отапливали – ехала интеллигентного вида женщина полувековой древности, в шерстяном тонком плаще болотного цвета, в шляпке, с приподнятой вуалью, и в тонких роговых очочках, которые то и дело сползали с ее остренького носика. В сухеньких, неестественно белых, руках, украшенных изящными серебряными, но явно недорогими, колечками, она держала какую-то книженцию и упоенно читала, пошевеливая бровями и ртом, очевидно, в наиболее интересных местах повествования.
   Я уткнулся лбом в холодное стекло окна и опять задумался, ушел внутрь себя и своих проблем, сразу потеряв из виду окружающее. Длилось это, видимо, не слишком долго, поскольку меня вернул в реальность кондуктор, требовавший плату за проезд. Рассчитавшись, я заметил, что женщины, сидевшей напротив, уже нет, – наверное, вышла. Но, вот, книжечка, в фиолетовом коленкоровом переплете, которую она до этого с упоением читала, осталась ею забытой на деревянном сиденье. Я огляделся – да, в трамвае ее уже не было, только запах ее цветочных духов еще витал по салону.
   Я взял в руки книгу и открыл ее в том месте, где лежала закладка. Прочел несколько строк – так, чисто из спортивного интереса: что же такого интересного читала незнакомая мне мадам? И увлекся, прочел весь рассказ от начала и до конца. Сейчас, по прошествии многих лет, я уже не помню ни автора, ни названия книги, ни названия того рассказа. Но зато хорошо помню его содержание, прочитанного тогда мною в пути.
   Суть сего повествования сводилось к тому, что некий молодой человек заключил договор с Дьяволом. Согласно договору, он получал на Земле всевозможные, какие только захочет, блага в течение двадцати лет. В обмен же продавал свою душу навечно, которая, по истечении этого времени, переходила во владение Дьявола. И все так и случилось: этот малый получил в своей жизни все, что было оговорено договором, но по прошествии двадцати лет попытался увернуться от когтей Сатаны и избежать вечных мучений с помощью придуманной им уловки. Впрочем, в конце концов, это ему не удалось, и бедняга вкусил все прелести Ада.
   Отложив книгу на сиденье рядом с собой – впрочем, я ее так и забыл и оставил в трамвае – я предался мечтам: вот, хорошо бы, мол, было, если бы и я смог так же договориться с Нечистым и получить от него хорошую мзду за свою душу. Пусть и на двадцать лет, но они прошли бы вместе с Софьей, а там – будь что будет! Двадцать лет – это такой огромный срок, еще одна такая же жизнь, которую я прожил. Вспомнилось, по-моему, Пугачевское: лучше прожить тридцать лет соколом и пожирать свежее, горячее мясо с кровью, чем триста лет вороном, питаясь гнилой мертвечиной.
   Да, но как мне подступиться к Дьяволу, да и существует ли он, на самом деле? Партия учит: раз нет Бога, то нет и Дьявола. А если, эта наша, родная и бесконечно любимая, партия ошибается? Кто не ошибается? И если Нечистый реален, то что же я должен сделать такого, чтобы договориться с ним? С чего начать?
   Все эти сказочные мысли, скорее, подспудно и неосознанно, отвлекали мой ум от напряженной работы, давая ему возможность немного передохнуть и просто помечтать. И тут я услышал позади себя, глухой, хрипловатый голос, похожий на недовольное ворчание вороны: «А купи-ка ты, парень, лотерейные билеты…».
   Я оглянулся. На заднем сиденье, лицом ко мне, сидел мужчина, неопределенного возраста, в черном плаще и черной же шляпе, из-под которой на лоб выбивался одинокий завиток иссиня-черных волос. Его мертвенно-белые, в синих прожилках вен под тонкой кожей, руки опирались на ручку резной, лакированной трости, которую он поставил между колен. Непроницаемо темные круглые очки и неподвижное положение головы выдавали в нем слепого. Это позволило мне бесцеремонно рассмотреть мужчину. И тогда я заметил, что черный человек, на самом деле, был не так уж и молод – в годах. Однако лицо его выглядело довольно гладким, без морщин, но с, натянутой до глянца, синеватой кожей, как это бывает у старух, регулярно омолаживающих себя пластическими операциями.
   Я покачал корпусом в разные стороны, пытаясь уловить его реакцию и окончательно удостовериться: слеп он, все же, или нет? Но мужчина продолжал сидеть, прямой, как палка, и недвижный, как статуя. Тогда я решил, что голос, который я услышал, мне просто померещился, но для достоверности, неуверенно спросил незнакомца:
   – Вы, кажется, что-то сказали?
   Человек снял очки, и я увидел два бельма, вместо зрачков, словно два пятна желтоватой пены. Эти ужасные бельма недвижно были направлены на меня, и мне даже показалось, что они пронизывают меня насквозь, влазят в мои мозги и прощупывают мои мысли, словно холодные, скользкие щупальца.
   – Что-с? – сказал он, все тем же глухим голосом, в котором совершенно не чувствовалось никакого участия или заинтересованности.
   Где-то я уже слышал или читал про это «что-с», кажется, у Лермонтова. Странно все это.
   – Вы, насчет лотерейных билетов, ничего не обмолвились, часом?
   Я помахал из стороны в сторону ладошкой перед его бельмастыми глазами, почему-то думая, что незнакомец, все-таки, что-то видит.
   – Не надо махать руками перед моим носом, – проговорил пассажир и, упреждая мой вопрос, добавил: – Я ветерок ваших взмахов на лице почувствовал… А билетики лотерейные советую, все ж, прикупить.
   Он встал и, деревянным шагом прямых, негнущихся ног, направился к выходу, мерно постукивая тростью по реечному полу вагона. Тут трамвай остановился, хотя до остановки было еще довольно далеко, дверь открылась, и черный человек навсегда исчез из моей жизни. По крайней мере, так я подумал.
   И тут я всерьез задумался, а почему бы и, правда, не купить мне лотерейных билетов и не заключить с Нечистым договор на солидный выигрыш? Заключу договор, выполню Софьин наказ и поживу с любимой женщиной, как при обещанном нам некогда партией коммунизме лет, этак, двадцать, а там можно и помирать с музыкой и отправляться на сковородку прямехонько в Ад. Причем, я совершенно не буду зависеть от Софьиного богатства. Конечно, в то, социалистического реализма, время эта моя скороспелая идея любому могла показаться бредовой, но, наверное, так оно и было – это было бредом моего отчаяния.
   Я определенно решил, что с помощью Сатаны теперь уж обязательно выиграю в лотерею по-крупному. Вот, возьму да и выиграю машину. Тогда разыгрывались «Москвичи» и «Волги». Я даже стал строить планы от реализации выигрыша.
   Допустим, я выиграю по максимуму – «Волгу». Стоит она девять тысяч рублей, на барахолке можно загнать за все двадцать. Купим трехкомнатную кооперативную квартиру за пять тысяч, обставим ее, на это уйдет еще пару тысяч, накупим одежонки – тыща, «Москвич» возьмем, пусть с переплатой – за восемь штук. Итого получается шестнадцать тысяч. Сухой остаток составит четыре тыщи. Учиться мне еще останется почти три года, то есть по полторы тысячи в год добавки к стипендии. Вместе с ней получается, по сто пятьдесят рубликов в месяц – как нормальная зарплата. Отлично можно будет прожить до поступления на работу!
   Ну, а что получится по минимуму, если выиграю только «Москвичок» за четыре тысячи? Продаем, опять же, на барахолке – за восемь. Считаем: однокомнатная квартира – две штуки, скромная обстановка – тыща, одежонка – еще одна. Тут, конечно, нового «Запорожца» не купить. Но такой, чтобы был на ходу, самой первой модели, в простонародье именуемый «горбатый», пусть и подержанный малость, – за пару штук взять вполне можно. Итого расходов: пять с половиной тещ. Правда, останется только две с половиной тысячи. Это выйдет дохода лишь по семьдесят рубликов в месяц. Со стипендией – больше ста. Как небольшая зарплата. Это, конечно, похуже, чем выиграть «Волжанку». Но скромно жить можно – перекантуемся, как-нибудь, три года. Главное, я докажу Софье свою, так сказать, профпригодность, а там – дела пойдут!
   Задумка, правда, реально была бредовая, прожектерская. Но, так ли иначе, задумано – сделано.
   Итак, не теряя времени, я начал действовать.
   Для реализации моего плана мне нужен был собственно текст договора. Но где его взять? В книжном магазине – не купишь. Далее, мне нужно было знать таинство обряда вызова Дьявола. Этому тоже нигде не обучают…

Глава V
Писарь

   На следующий день, пропустив занятия в институте в очередной раз, я отправился в ГПНТБ – самую большую библиотеку города. На первом этаже, уставленного рядами шкафчиков с каталогами книжного фонда, я несколько часов подбирал карточки с изданиями на искомую мной тему.
   Отыскать то, что мне было нужно, оказалось невообразимо трудно. В советское время подобной литературы по колдовству и чернокнижию не выпускалось. Но я все же с помощью консультанта этого отдела – молодой женщины со строгой прической с шиньоном, шишкой обосновавшейся на макушке ее головы, и в черном, строгом костюме своей бабушки – нашел несколько работ по исследованию русского народного фольклора и пару книжечек дореволюционного издания. Поднявшись на четвертый этаж в читальный зал, я заказал библиотекарю подобранные издания и сел на один из свободных столиков в ожидании заказа.
   В читальном зале – просторном, с высоченными потолками и огромными, вымытыми до блеска, квадратными окнами – было немного народа: за двухместными столиками, стоящими в три ряда, на каждом из которых была закреплен черный светильник с металлическим абажуром, занималось, едва ли, с полтора десятка человек. Здесь было тихо, как ночью в склепе. Иногда, правда, эта наполненная знаниями тишина прерывалась, когда кто-то с кем-то тихо или шепотом переговаривался или шуршал страничками серьезных книжек.
   Наконец, поступил и мой заказ, и я занялся исследованием своей проблемы. Проработав над бумагами часа два, я убедился, что ничего подходящего для себя не найду. Был там, конечно, кое-какой материал, который бочком касался моей темы – всякие заговоры-наговоры, поверья о домовых и кикиморах, но и – только. Напрямую того, в чем я нуждался – не оказалось.
   Время близилось к обеду, когда я понял, что здесь мне делать больше нечего и надо пробовать искать в других местах – в Областной библиотеке и районных. Сегодня у меня в институте был вечером перезачет на кафедре математики, который пропустить никак было нельзя, но в Областную, пожалуй, на часок-полтора, я еще сегодня заглянуть успею. И я стал собираться. Сдав свой заказ пожилой библиотекарше в толстых роговых очках, прикрывавших дальнозоркие глаза, и похожей своим начитанным видом на задумчивую сову, я спустился в гардероб, где образовалась очередь из девяти или десяти человек.
   Передо мной в очереди оказался один дедок весьма древней наружности, с какой-то парой книг подмышкой. От него за версту несло странной смесью запахов – вековой пыли, погребной прелости, нафталина и… дремучей лесной чащи! Когда же он, колыхнув воздух, снимал свой серый прорезиненный плащ, еще, наверное, дореволюционного выпуска, то от этого изделия почти неуловимо, но отчетливо пахнуло тухлыми яйцами, словно он раздавил одно из них в кармане плаща в позапрошлом году, и теперь засохшие ошметки его все еще давали знать о себе. Какой-то профессор кислых щей – решил я.
   Подавая плащ гардеробщице, старик положил свои книги на парапет гардеробной стойки. Я мимолетно бросил взгляд на его томики и оцепенел: на верхней книжке, в сером, замусоленном переплете, читалось ее название, выведенное серебряными тиснеными буквами, шрифт которых не оставлял сомнения в их принадлежности еще к царским временам: «Служебникъ Дьявола».
   Черт побери! Ведь там могло быть именно то, что мне нужно!
   Я не стал забирать свое пальто из раздевалки, а, словно завороженный, последовал за стариком. Догнав его через пару шагов, я вежливо сказал:
   – Можно мне у вас кое-что спросить, профессор?
   Старик, одетый во все серое, словно залезший в стриженую шкуру волка, повернулся ко мне всем корпусом и внимательно осмотрел меня с головы до ног, будто в чем-то убеждаясь. Я заметил, что лицо его, хоть и выдавало незримый налет времени, но не было уж слишком испещрено морщинами, и возраст выдавали лишь множественные пигментные старческие пятна на нем. А зеленые, глубоко посаженные глаза выглядели свежо, поблескивая чудной белизной белков, словно у ребенка, и, в то же время, в них угадывалась затаенная временем мудрость. Однако была в этих глазах и какая-то льдистость, заставлявшая, при их взгляде на собеседника, бегать холодным мурашкам по коже.
   – Я вовсе не профессор, молодой человек, я простой писарь… Что вас интересует? – спросил он глуховатым голосом, и даже хохолок его серо-седых, слегка вьющихся волос, казалось, обрел форму вопросительного знака.
   – Видите ли… – начал мямлить я, не зная, как к нему обратиться, поскольку решил, что, назвав себя писарем, он имел в виду под этим значение «переписчик», переписчик каких-то старых рукописей и манускриптов, – видите ли… товарищ… э-э…
   – Баал Берита… – подсказал мне старичок свою то ли фамилию, то ли имя, то ли и то, и другое вместе, звучавшее как-то по-древнееврейски, и разделяя слово посередине нечеткой паузой.
   Возникла небольшая заминка, так как я все равно не мог понять: как к нему обращаться: «Баал Берита» – в смысле, по имени и отчеству – или товарищ «Берита», подразумевая под этим одну фамилию.
   – Видите ли, товарищ Берита… – сказал я и посмотрел на старика: не встречу ли с его стороны возражения на такое обращение? Но тот молчал, не раздражаясь на это. – Я тут занимаюсь немного народными разными преданиями, разными там заговорами, короче, фольклором. И я заметил у вас книгу, вроде, «Служебник Дьявола», а я как раз сейчас интересуюсь этими материалами про всякую нечисть. Меня, в частности, очень волнуют такие темы, как вызов Дьявола, составление с ним договоров…
   Старик оправил свой серый, в полоску, костюмчик, пошитый, видимо, в очень хорошей мастерской, ибо не просто хорошо на нем сидел, но и франтовато, и даже как-то делал его фигуру стройнее, впрочем, он и не выглядел согбенным, и спросил, смотря мне пронзительно в переносицу, словно простреливая мою голову своим взглядом насквозь:
   – Вы диссертацию пишите, молодой человек?
   Боясь нарваться на серьезный разговор по навязанной мною тематике, в которой, я, по сути, ничего не смыслил, и в которой старик мог быть большим докой, я осознанно понизил уровень, якобы, моей осведомленности в этом вопросе:
   – Ну, до диссертации мне еще далековато… Так просто, пока готовлю лишь реферат – я студент.
   – А что, партия-то не против? В смысле, в институте вашем эту тему не запрещают к разработке?
   Своим вопросом и слегка наметившейся усмешкой Баал Берита обескуражил меня, но я быстро нашел выход:
   – Вот именно, это все опиум для народа. Но чтобы победить опиум надо его попробовать. Как говорил товарищ Ленин: нельзя победить врага, если не знать его оружия.
   – Ну, господин Ленин сказал несколько иначе, но сути это не меняет, – удовлетворился моим ответом старик. – Но то, что вы ищите – именно в этой книге и есть. И договор, и заклинание на вызов – все в лучшем виде, – он ласково погладил переплет книги, словно голову своего любимого Бобика.
   Меня несколько смутило, что товарищ Берита назвал Ленина на западный манер господином, но я решил, что дедок наверняка родился еще до революции, и сказал так, используя старинные приемы обращения. Впрочем, эта мысль была мимолетна, главное, у него было то, что мне нужно. И, из-за близости цели, у меня даже затормозилось дыхание.
   – Послушайте, дорогой Баал Берита, а нельзя ли как-нибудь купить эту книжку у Вас или, по крайней мере, взять на недельку почитать?
   – Милый Коля, этой книге нет цены, ее купить нельзя… Во всяком случае, простому смертному.
   Старик назвал меня по имени, чем меня несказанно поразил. Но я тут же допер, что во время разговора с ним я мял в руках свою тетрадь, на обложке которой были написаны мои имя и фамилия.
   – Этот «Служебник», межу прочим, был отпечатан по заказу одного английского придворного дворянина в Париже в самом начале двадцатого века, – между тем продолжал серый человек. – На трех языках напечатали – русском, французском и немецком, причем, в очень ограниченном количестве – по тринадцать, на каждом языке. Представляете себе теперь, насколько это раритетное и дорогое издание? Вообще-то книга предназначалась для внутреннего пользования в одной конторе: Центурии Зеро. Не слышали о такой?
   Я отрицательно помотал головой.
   – Да, это такое тайное собрание разных там… – дедок запнулся и проглотил чуть не сорвавшееся с его губ слово. – В общем, неважно. Скажу только, что это тайное общество третьей, а может, теперь уже и второй категории…
   – Это как понять, в смысле категории? – спросил я старика.
   – Нехорошо перебивать старших, молодой человек, – недовольно и официально сухо проговорил старик, по-прежнему любовно поглаживая серую книженцию музыкальными пальчиками, с длинными, хорошо ухоженными, полированными ногтями, зеленоватыми на цвет и похожих на лапки кузнечика. – Ну, ладно, коль уж вы такой любознательный, слушайте. Так вот, все тайные общества делятся на три категории: первую, вторую и третью. Первая категория, Коля, это низшие тайные общества. Они широкой публике довольно известны, если не по своим целям, то, хотя бы, самим фактом существования. Среди них можно назвать «синее» франкмасонство, Теософическое общество; сюда же можно отнести кое-какие политические группы, вроде, монархистов. По большому счету, эти общества вообще нельзя назвать тайными. И надо сказать, что члены этих организаций – весьма активные люди, и вербуют неофитов самыми разными способами. И что бы там ни говорили руководители этих низших сообществ, туда принимаются почти все желающие.
   Старичок, казалось, был воодушевлен собственной речью, он принялся расхаживать передо мной, как иной лектор у трибуны, глядя себе под ноги и только изредка взглядывая на меня, чтобы удостовериться во внимании «аудитории».
   – Вторая категория, – продолжал Баал Берита, – это кадровые тайные общества. Сии общества, Коля, и являются по-настоящему тайными, поскольку лишь несколько человек знают или подозревают об их существовании и целях. Эти организации не заявляют о своем существовании и часто прячутся под прикрытием внешне безобидных общественных групп. Решение о принятии нового члена принимает внутренний совет. Причем, как правило, избранные проходят испытательный срок в низшем тайном обществе. Руководители разрабатывают тактику вербовки, они раскрывают себя лишь в последний момент, приняв меры предосторожности и безопасности, и соблюдают жесткую конспирацию. Новый член выбирается авторитарным путем; его отказ вызовет суровое наказание. В соответствии с обстоятельствами, кадровые общества изменяют свои названия и даже структуру. Они становятся известными лишь после ликвидации или утери самодостаточности. В список кадровых обществ попадают Братство розенкрейцеров, иллюминаты Баварии, германское общество «Эдельвейс» и иные им подобные.
   Я слушал и одновременно внимательно рассматривал серого писаря – своими познаниями он явно тянул на нечто более высокое, нежели то, кем он назвался. Причем, сами его познания являли собой уже тайну, необычную для нашего закомплексованного коммунистического общества. Впрочем, как и он сам: весь серый и во всем сером, вроде, неприметный издалека или в толпе – как стукач или шпион – если лично с ним не общаться. Кто он на самом деле – этот «писаришка штабной»: такой ли уж и неприметный серый мышан, каким хочет казаться?
   – Коля, ты меня слушаешь, я не зря перевожу на тебя время? – между тем, перейдя на «ты» и не глядя на меня, спросил старичок, продолжая все так же взад-вперед прохаживаться передо мной.
   – Да-да, конечно, это так интересно! – вполне искренне отозвался я.
   Я не заметил, как и сам встал и включился в движение с рассказчиком, и теперь старик прогуливал меня по фойе библиотеки.
   – Ну, хорошо, я сейчас закончу. Наконец, – третья категория – высшие тайные общества. Знаешь, Коля, люди даже не предполагают об их существовании. Они неизвестны низшим тайным обществам, а для кадровых разговор на эту тему – табу. Лишь случайная находка какого-либо таинственного документа или вырвавшееся откровение могут навести на след. Во время предсмертной агонии после покушения на него в 1922 году, Вальтер Ратенау, германский промышленник и финансист, министр иностранных дел, сказал: «Миром управляют семьдесят два человека…» Я это слышал собственными ушами, поскольку был среди прочих у его смертного одра, и когда он усоп, самолично прикрыл его веки.
   – Я вижу, товарищ Берита, вы бывали за границей и вращались в обществах знаменитых людей?
   – Бывал, Коля, бывал и знал многих, как ты изволил выразиться, знаменитых людей, очень многих. От фараонов – до президентов.
   – Наверное, вы сейчас на пенсии, есть, что вспомнить? – с уважением к прошлому старика, сказал я. – Мне-то, пока нечего. Президента я видел только одного – Шарля де Голля, когда он приезжал в Новосибирск, и то – издалека. Занятия в институте тогда отменили и отправили нас с флажками на проспект Маркса встречать кортеж де Голля. А вот, мумию фараона в саркофаге повидать пока не удалось, только на фотографии в «Огоньке».
   – Мне на пенсию, Коля, еще очень не скоро, – со странной усмешкой сказал Баал Берита, посмотрев на меня прохладными зелеными глазами.
   – А вы из этих, ну, тех семидесяти двух, которые правят, кого-либо знали?
   – Знавал, только не могу сказать кого именно, я, думаю, ты меня понимаешь – почему.
   – А, например, Гитлер, Сталин – туда входили?
   – Я уже ответил тебе на твой вопрос… Могу только сказать так: если и не входили, то были прямо или опосредованно причастны к этой человеческой верхушке. Возможно, в качестве марионеток…
   Я вытаращил глаза:
   – Такие великаны в политике – и простые марионетки?!
   – А что тут такого? Хотя они и могут мнить себя кукловодами. Возьми, например, Эриха Хоннекера, нынешнего немецкого вождя. Он что, самостоятелен? Нет, им управляют из Москвы. Или тот же Хо-Ши Мин из Вьетнама – тоже кукла Мао-Цзе Дуна. И так – часто. Знаешь, я, пожалуй, добавлю еще кое-что, для ясности картины. Эти семьдесят два человека составляют некий международный штаб. Во времени численность этого штаба не меняется – меняются только лица. И входит в него лишь ограниченное число посвященных, к тому же большинство из них являются руководителями стран или видными государственными деятелями. А некоторые живут в подполье, вроде аскетов, как Центурион, так что никто и не подозревает об их влиятельности или об истинном лице. Среди этих семидесяти двух, есть верхушка из девяти человек. И эти девять неизвестны даже остальным шестидесяти трем. Девять Неизвестных… Они правят миром вкупе с Внешними Силами…
   – А что это за силы?
   – Самые разные, те кот хочет влиять на ситуацию на Земле. Гитлер, например, контактировал с Умами Внешними, Сталин, по некоторым данным, считался одним из последних адептов ордена Креста и Розы. Кто-то уповает на Бога, а кто-то ищет поддержки у Дьявола… – при этих словах старичок испытывающе глянул на меня так пронзительно, как будто проколол своим взглядом мои мозги, вместе со всеми роящимися там мыслями, словно шампур – кусок шашлычного мяса.
   Мне стало не по себе, казалось, дедок читает меня, как газету. У меня разом пропала охота задавать ему вопросы, хотя я о многом хотел его еще порасспросить: о Центурии и Центурионе, Ананербе и Гитлере, Сталине и розенкрейцерах, Умах Внешних и Дьяволе. Похоже, Баал Берита многое мог рассказать. Он, без сомнения, много знал, был мудр, и, несмотря на относительную моложавость, видимо, очень стар. Сколько ему, на самом деле, лет? Может, девяносто? Даже сто? Мне даже на мгновение почудилось, что где-то там, в глубине веков, этот старец смотрел, как нарождается младенец Иисус.
   Между тем Баал Берита остановился у скамьи, сел на нее и жестом пригласил меня присесть рядом.
   – Вот что, Коля, мне тут особо некогда с тобой лясы точить, я пришел сюда в отдел скупки у населения раритетных изданий, принес, вот пару книжек. А этот отдел… – старик достал карманные золотые часики на золотой же цепочке и в очередной раз поразил меня: это были «Borel Fils & Cie», точно такие же, как и в шкатулке Софьи! – …закрывается через полтора часа, – закончил он.
   – Но вы же сказали, что тому же «Служебнику» цены нет!
   – Все так. Я и не собираюсь ничего продавать, где они возьмут на это деньги? Все книги библиотеки, вместе с ней самой, не стоят этих двух моих. Это просто повод встретиться с одним специалистом для консультации. Но я не об этом. Ты просил меня дать почитать тебе «Служебник». Вот я и дам, но только… здесь и только минут на сорок, не больше, иначе я опоздаю на встречу с консультантом, потому что вечером я уезжаю к себе…
   – А вы не из Новосибирска?
   – Увы. Вот только не всякий может прочитать «Служебник», для этого надо обладать особым зрением – астральным, иначе ничего подходящего для себя в этой книге без этой способности человек не найдет.
   – А что это за зрение? – недовольно буркнул я, полагая, что Баал Берита ищет предлог, чтобы не давать мне заветную книгу.
   Старичок положил книжки на лавку, на которой, словно на обычной уличной скамейке у рабочего общежития, какой-то студент Антон, крестьянский сын родом из Быдлово, уже успел вырезать ножичком признание в любви некой, наивной и ни в чем не повинной, горожанке Вере. Он расположил кисти рук на уровне груди и наставил пальцы друг против друга на расстоянии нескольких сантиметров.
   – Посмотри, ты видишь что-нибудь между моими пальцами? – спросил он.
   – Нет, ничего не вижу.
   – А так? Только смотри внимательней, расслабь мысли, не думай ни о чем, только смотри.
   Баал Берита начал смещать кисти рук одну относительно другой и разводить их в стороны и сводить почти до соприкосновения. Я последовал его совету и кое-что заметил.
   – Знаете, между кончиками пальцев пробегает как бы туман, как бы паутинка. У самих кончиков пальцев она шире, а между ними сужается.
   – Молодец, правильно. Это астральная энергия, мои руки работают здесь как приемо-передающие устройства. А теперь попробуй и ты так поделать со своими руками.
   Я проделал рекомендуемые мне манипуляции и обнаружил то же самое, возможно даже, эти потоки энергии были более явственно заметны. И я сказал собеседнику об этом.
   – Отлично! – воскликнул Баал Берита. – У тебя сильная энергетика, это очень значимый фактор. А теперь посмотри на людей в зале, видишь ли ты кроме них самих еще что-то?
   – Нет…
   – Хорошо, я дам тебе подсказку: люди – это не только физическая плоть, они имеют еще и астральные и эфирные тела. Особенно хорошо заметна аура над их головами, это – как нимб над головами святых на иконах. Расслабься мысленно, как и в прошлый раз, посмотри сначала на меня, потом на других.
   Я опять последовал совету старичка и увидел вокруг его головы едва различимый серый туман, который, как бы, раздваивался на макушке темной осью, образуя два полушария. Потом я перевел бездумный взгляд на людей, стоящих и прохаживающихся в фойе, и заметил то же самое, только в меньшей степени явственности и меньших и, при этом, неодинаковых размеров. Я доложил старичку и об этих своих наблюдениях.
   – Превосходно! – резюмировал старик. – Теперь, Коля, ответь мне на такой вопрос: эти ауры ты видишь в цвете или нет?
   – Нет, в виде очень прозрачного серебристо-серого тумана.
   – Ладно, зачатки астрального зрения у тебя есть, а если ты захочешь развить эти способности, то для этого есть специальная система тренировок. Кстати, я тебе дам адресок одного человечка, он тебя подучит. Но, на данный момент, этих твоих задатков может оказаться недостаточно, поэтому сделаем так: я тебе сейчас дам книжку, ты выбери то, что тебе нужно и запомни или запиши. Я же схожу пока пороюсь в каталоге, а через полчасика вернусь и объясню тебе, если что будет непонятно.
   С этими словами, Баал Берита всучил мне заветную книгу, а сам, подпрыгивающей юношеской походкой и прямой, как могильная кость, удалился вглубь коридора. Было довольно странным то, что он не побоялся оставить столь бесценную книгу в руках незнакомца, или он, все же, читал меня, как «Азбуку»?
   Я взял в руки «Служебник Дьявола», переплет которой был мягким, серым и ворсистым, как шкура волка, и казался прохладным, будто я взял книгу с нижней полки холодильника. Открыл ее на титульном листе, прочел имя автора, выписанное бардовыми буквами, словно засохшей кровью: ЛЮЦИФУГ РОФОКАЛЬ. Затем старославянским шрифтом было крупно написано название книги, в самом низу листа размещались две строчки: верхняя – «Издательство «Зазеркалье» и чуть ниже, и более мелкими, совсем уж витиеватыми буковками: «Выпущено по заказу и на средства сэра Эдвина Пеструхина-Хэга» Последняя строчка оповещала о месте и годе издания: Париж 1913.
   В этой предпоследней строчке была тоже некая странность: ведь Софья тоже имела девичью фамилию Хэг! И пробабка ее, помнится, она говорила, была из какого-то русского княжеского рода. Может, даже и этих самых Пеструхиных. Уж не ее ли это родственник, а то и прямой предок, этот английский дворянин? Что-то много совпадений в какой-то замысловатой цепи Бытия получалось…
   Я стал листать книгу. В ней было не так-то и много страниц – она не дотягивала и до сотни, и была напечатана крупным шрифтом с большими межстрочными интервалами. Поэтому бегло я просмотрел ее довольно быстро, но конкретно того, что искал – так и не нашел. Там были разные наставления ведьмам и колдунам: как попасть на шабаш ведьм, как приготовить всякие зелья для полета на шабаш, как навести порчу, как превратиться в оборотня, как поклоняться Сатане, как намертво приворожить и прочее, и прочее. Конечно, все это было весьма интересно и необычно, но не было для меня главным. Я еще раз внимательно перелистал книгу, проверил, все ли в ней сохранились страницы, но – увы, нужной темы так не нашел, чем был несказанно разочарован.
   Между тем, вечер спешил в библиотеку, заходящее солнце перекрасило белые стены в апельсиновый цвет. Появился и Баал Берита, сел около меня на скамью, не поворачиваясь ко мне, спросил усталым голосом:
   – Ты удовлетворен, Коля?
   Я с неудовольствием посмотрел на его профиль – его глаза были совершенно обесцвечены заходящим солнцем и казались двумя прозрачными ледышками.
   – Товарищ Берита, это, все-таки, не та книга, которую я ищу…
   – Нет, та, именно та! – снисходительно улыбнулся старик. – Обряд вызова Дьявола и текст Договора с Ним находятся прямо на центральном развороте. Открой!
   Я открыл в том месте, где указал мне старик.
   – Ну вот, смотрите, – сказал я Баал Берите, – на левой странице «Вызов покойника на кладбище», на правой – «Обретение оккультной силы с помощью Мертвой Воды».
   – Коля, ты когда-нибудь видел радиоактивные лучи или слышал ультразвук?
   – Ну, человек это не может, только приборам доступно.
   – То есть, оттого, что наши органы чувств ограничены и не могут что-то воспринять, это не значит, что тех вещей, которых мы не можем увидеть или пощупать – не существует. Они есть, но не доступны нашим чувствам. Так и здесь. Посмотри на разворот астральным зрением, как я тебя учил, и ты найдешь желаемое. В астрале видится истинный мир, как он есть, а не его жалкое подобие, которое доступно человеческому глазу. Сравню так: обычным зрением мы видим семечко, а астральным – подсолнух. Понимаешь меня? – Баал Берита коснулся моей кисти своею – холодной и жесткой, как поднятая со снега наждачка. А его безымянный палец блеснул золотой печаткой с изображением козьей морды.
   – Угу…
   Я уставился на разворот «Служебника», все более внутренне отключаясь от окружающего и сам, как бы, растворяясь в оном.
   – Что теперь видишь, Коля? – голос Баал Бериты, казалось, теперь доносился откуда-то из замогильного далека. – Такого же белого цвета страницы на развороте, как и остальные?
   – Нет. Вижу, чуть ли не всю книгу насквозь, а каждый ее лист, если его рассматривать отдельно, и с той и с другой стороны, будто листочки сделаны из прозрачной кальки. Но все это очень нечетко, как в мутной воде. Также вижу, что левая страница, вроде красноватого цвета, а правая – темная какая-то.
   – Правильно! Левая страница – алая, а правая – черная.
   – А буквы какие? Буквы видишь?
   – Буквы, вроде, все те же…
   – А теперь вглядись между строк на развороте, что там видно?
   – О, да! – воскликнул я с изумлением. – Там идут какие-то еще строчки, какой-то золотистой вязью писанные, но очень неразборчиво, все сливается.
   – Это и есть те строчки, которые ты ищешь! Но астральное зрение твое пока слабо, не развито. Придется тебе помочь.
   С этими словами старик водрузил мне на голову какой-то металлический обруч. С этого момента мои ощущения начали радикально меняться.
   – Вот теперь все в порядке, ты попал в астральный мир, – напутствовал меня старик.
   В межбровье у меня что-то как будто взорвалось, и с этого момента начинало происходить, как мне подумалось, раздвоение личности. Я увидел самого себя, как бы, со стороны, словно посторонний наблюдатель, сидящего рядом со стариком и склонившегося над книгой.
   И все мироощущение резко поменялось. Я видел все не так, как обычно глазами – строго направленно, а сразу одновременно всё – всё, что меня окружало. Причем каждую вещь я видел со всех сторон. Например, если это была пуговица, то я видел и ее лицевую сторону и оборотную, если это были мои туфли, то я видел их сверху и, одновременно, снизу их подошвы. Человека я обозревал и со спины и спереди, мало того, я видел все его внутренние органы, словно тело просвечивалось рентгеном, читал его мысли, принимающие живые образы и разлетающиеся от человека в разные стороны и подлетающие к нему чужие, словно невообразимые птицы.
   И, вообще, дуалистический мир, в который я попал, оставался похожим на наш привычный в пределах лишь нескольких метров от меня. А далее он превращался в неузнаваемый. Он был полон каких-то посторонних сущностей, похожих на маленьких дракончиков, морских коньков и прочих невиданных существ различной плотности, размеров и формы. Неживое тут представлялось живым, думающим, со своими мыслями и прочим. Фойе библиотеки хранило память и мысли тысяч людей, которые когда-то ходили здесь. Они были видны и ощутимы. О геометрических формах и времени здесь трудно говорить и описывать обычным языком, это все невозможно, для сего, в этом астральном пространстве, надо побывать самому в моем состоянии.
   – Не увлекайся посторонним, Коля. У тебя не так уж и много времени, слишком долго здесь без специальной подготовки находиться нельзя. Можешь не вернуться вообще назад, и тогда тебя отсюда отправят прямехонько в психушку. Прочти и запомни лишь «Заклинание Вызова» и «Договор» – я знаю, память у тебя хорошая, – услышал я голос Баал Бериты, словно откуда-то из-за стены бормотал телевизор.
   Я мгновенно переключился на волшебные строчки, которые плясали огненными, словно неоновыми буковками, и они врезались мне в память неожиданно крепко, будто уже были в моей голове с тех пор, когда я родился.
   – Пора! – с этим восклицанием, Баал Берита снял с меня обруч.
   Я отходил несколько минут, возвращаясь в обычное состояние, словно после глубокого сна. Старик, терпеливо и молча, все это время сидел около меня. Наконец, я смог говорить:
   – Товарищ Берита, а в этом сеансе, ну, вызова Люцифуга, есть один нюанс такой: там надо наступить на икону, повесить на себя перевернутый крест и еще несколько моментов, которые попирают веру во Христа. Надо ли мне все это делать, коли я некрещеный?
   – Ну, если некрещеный – то не обязательно.
   – И вот еще что: мне понадобятся там разные свечи, воскурения, козлиная моча и прочее. Я все это достану. Но в сеансе вызова, для выхода в астрал, рекомендуется надеть на голову – Диадему Иуды. Это, наверное, обруч, который вы надевали сейчас на меня?
   – Да.
   – А почему ее так называют, она что – на самом деле принадлежала Иуде?
   – Говорят, что да. Христос возложил ее на голову апостола, когда брал его с собой показать Рай и Ад.
   – А в Библии об этом пишут?
   – Нет, то Евангелие, где повествуется об этом, не вошло в число четырех, избранных Императором Константином для народов Империи.
   – Ну, я в тонкостях религии и истории слабоват, все равно ничего не знаю. А откуда она у Вас?
   – Взял по случаю у одного коллекционера…
   – И она, в самом деле, настоящая!? – с недоверием спросил я.
   – Такая же настоящая, как и Копье Судьбы, – невозмутимо ответил собеседник
   – Могу я на нее взглянуть повнимательнее? Ведь на базаре такую диадему не купишь.
   – Пожалуйста…
   Старик передал мне обруч. Ничего особенного в нем не было. Обычная железяка, вышарканная до блеска, видимо, от частого употребления, склепанная на тыльной стороне двумя заклепками, зачищенных заподлицо. На лобной части ее, выгравирован треугольник, внутри которого находился человеческий глаз. По обе стороны треугольника нанесены две руны – простые и легко запоминающиеся.
   – Так его можно сделать из простого железа, которым бондари оковывают бочки? – спросил я, возвращая железяку. – У меня есть знакомый парень, Димка Печатников, он чеканщик, замастырит, поди, мне такую штуковину.
   – Конечно, с виду диадема обычна, как обычны колесо или шарикоподшипник. Только сколько тысячелетий понадобилось, чтобы изобрести колесо? Диадема проста, как и все гениальное. Но самому тебе ее не создать, даже, если ты найдешь подходящего коваля.
   – Почему?
   – Здесь нужен металл и мастер – особый! – писарь сделал ударение на последнем слове и как-то странно посмотрел на меня. – Но ты можешь взять ее взаймы. Нет, не сейчас, без разрешения хозяина я тебе Диадему дать не могу, ведь я ее тоже взял на время. Но я тебе дам тут одну наводку с инструкцией, там все прописано: когда, где и как её получить… у коллекционера. Конечно, в этом деле без сложностей не обойтись, но если ты твердо решил добиться своей цели, то они тебя не испугают.
   Баал Берита вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный в несколько раз лист старой пожелтевшей бумаги, похожей на оберточную, и передал мне. Его я, не глядя, положил в свой портфель.
   – А если я не получу Диадему, тогда что?
   – Получишь, обязательно получишь! Но для успокоения твоей души, вот тебе один адресок, который я тебе обещал. Так, на всякий случай, обратись туда, если что. Там тебя проинструктируют, – писарь, словно фокусник, не глядя, вытащил из другого кармана еще одну бумаженцию, гораздо меньших размеров, чем предыдущая – казалось, он весь был нашпигован этими листочками. – Правда, там процесс подготовки долгий, можешь к сроку не успеть, одна надежда – на твои природные способности.
   – Ну, спасибо вам за помощь, товарищ Берита!
   Я напоследок еще раз пролистал книгу и остановил взгляд на последней ее странице. Там, в самом ее низу был обозначен тираж – 39 штук – и еще одна надпись: «Редактор и составитель г-н Баал-берита».
   – Так это вы?! – вскинул я на собеседника изумленные глаза, будто увидел перед собой историческую личность, значением никак не меньшим, нежели, некогда заблудившийся в лесных дебрях, Иван Сусанин.
   Старик только скромно кивнул:
   – Да – я, ваш покорный слуга, милостивый государь…
   Если предположить, что ему сейчас лет семьдесят пять, то, выходит, он составлял и редактировал ее в таком же примерно возрасте, в каком пребывал я сейчас. Откуда в эти годы он получил такие знания, и не просто знания – а чистой воды тайны!? Нет, точно, ему никак не меньше ста лет!
   Пока я в замешательстве таращил на него глаза, старик бережно, как грудного ребенка, взял из моих рук книгу и сказал, глянув на меня глазами душевнобольного:
   – Ну вот, Коля, теперь ты все знаешь. Только, прежде чем приступить к делу, хорошенько подумай. Ведь Договор, милый мой, тебе придется подписывать собственной кровью. То есть, ты будешь нести ответственность за взятые на себя обязательства своей жизнью, синонимом которой и является кровь. Это означает, что в качестве залога своих обязательств ты передаешь право на свою жизнь другой стороне. А через двадцать лет – и бессмертную душу, и навечно станешь рабом Сатаны. Стоит ли твоя цель того? Так ли уж тебе это и надо? Готов ли ты не только к телесной, но к страшной духовной смерти?
   Его слова на миг сжали мое сердце, словно оно, как беззащитная синичка, затрепыхалась живой игрушкой в когтистых лапах сытой кошки. Но я быстро овладел собой и потопил страх в грубой усмешке:
   – Я уже все продумал и все решил…
   Впереди грезилось двадцать лет счастливой и беззаботной жизни с красавицей-певицой, богатой и умной женщиной, завораживающей мечтой любого мужчины. Двадцать лет! Целая жизнь. А потом… потом – будь что будет.
   Так я тогда думал. Наивная молодость! Поезд времени беспощаден и неостановим. Не успеешь на нем отбыть от остановки «Двадцать лет», как впереди за окном уже маячит следующая: «Сорок…», а за ней недалече и последняя. И все…
   Но только в двадцать лет бросаются на амбразуры Александры Матросовы, а в сорок те, на которых тогда не хватило этих самых амбразур, предпочитают сидеть по штабам, подальше от линии фронта. А на новые амбразуры ложатся другие Матросовы, другие бесшабашные мальчики…
   – Ну, что ж, Коля, я тебя предупредил. Тогда до скорого… – Баал-берита, так теперь правильно читалось его имя, хотя на слух оно и не изменилось, встал и, не подав руки, а только потрепав меня дружески по вихрам, собрался, было, уйти, как приостановился на мгновение и добавил: – Да, Коля, ты вот что, заруби себе на носу: ты пока Договор не заключишь, чтоб никому ни слова про эти новые наши дела, иначе все испортишь. А после, ты уже и сам никому не захочешь ничего говорить. И обязательно водички мертвой испей, это будет твоей защитой, да захвати атаме, не забудь, – уходя, бросил Баал-берита, и скрылся в лабиринтах коридоров.
   Я не успел его спросить: какой такой мертвой водички и от кого она меня защитит? И что это за «атаме» такое, и где его прихватить? Но решил, что в бумажках все прописано, да к тому же, искать Баал-бериту, по всей громаде библиотечных залов и закутков, у меня не было времени – через час у меня в институте была назначена пересдача зачета. И я, в крайнем замешательстве, поплелся в раздевалку.

Глава VI
Бумаги от писаря

   Домой из института я вернулся уже в сумерках. Мама как раз варила вареники, и мне сначала пришлось поужинать. Она села напротив меня и, подперев голову рукой, смотрела, как я ем – вкусно ли сготовила, нравится ли мне? Вареники тогда не продавались пачками в магазинах, в каждой семье их делали сами. Мама умела. У нее получалось вкусно. Вареники были большие, пузатые – с картошкой, шкварками и жареным луком. И густой, как масло, сметаной, которую она ставила рядом с тарелкой отдельно в пиале.
   Как правило, она смотрела на меня молча любящими, черными, как смоль, глазами, в которых плескалась тоска. Как в последний раз, как будто провожает на фронт или туда, откуда не возвращаются. Было в них что-то от южных кровей – цыганских ли, татарских, или ушедших вглубь времен – сарматских. Черные, волнистые волосы, с ранними седыми прядками, зачесаны назад и закручены на затылке в пучок. Прямой греческий нос. Черные брови – галочкой над переносицей. Сильные, усталые, полнеющие руки, крепкое тело женщины, рожденной в деревне, познавшей в детстве и девичестве ее тяжкий колхозный труд за пустые галочки трудодней.
   Я же при этом сосредоточенно ел, обычно, не поднимая глаз, чтобы не встретиться с ее глазами. Чем я мог ответить на ее взгляд? Да, я постепенно уходил от нее, уходил от своих родителей. Крылья уже пробно машут, они наливаются силой, и скоро-скоро вороненок вылетит из гнезда, куда больше никогда не вернется. Нет не в дом – в гнездо, в свою семью. Это она чувствовала, чувствовал и я. Конечно, мы будем видеться, может, даже я еще и жить буду здесь долго. Но я буду уже не ее, кто-то другой предъявит на меня права.
   Ах, как мне не хватает этих любящих глаз сейчас, через ушедшие десятилетия! Стонет душа …
   Я отставил пустую тарелку.
   – Спасибо мама, так вкусно! – я впервые, за весь ужин поднял на нее виноватые глаза.
   – Подожди, – придержала меня мама, положив свою ласковую ладонь поверх моей руки. – Тебе плохо? Ты осунулся весь. С девушкой своей поссорился? – уже и по ночам приходить не стал, вовремя домой возвращаешься.
   – Да куда ей девушке деваться-то? Нет, мама, просто учебу подзапустил, надо позаниматься, подтянуться малость.
   – А, вот это правильно, сыночек, иди давай, занимайся. Дай я тебя поцелую, вот так, маленький мой! – она встала и поцеловала «маленького» в темя, после чего я смог спокойно уйти, зная, что сделал маме приятное, позволив себя поцеловать, как в детстве, а не отстраниться, вроде как давно уже взрослому парню и никакому тебе не маменькиному сынку.
   На пути в свою комнату мне пришлось пройти и мимо отца. Он сидел на диване из кожзама в одних трусах и майке, еще крепкий мужчина, но уже с выпирающим животом и покрывающийся подкожным жирком, в который постепенно, с возрастом, перекочевывают мышцы тела. Перед ним стояла табуретка с бутылкой «Ессентуков» и граненым стаканом. Он пожирал глазами телевизор, подавшись всем корпусом вперед, и что-то там сам себе комментировал – шел хоккей. Играли его любимая «Сибирь» и Московский «Спартак».
   – Ну, куда ты бросаешь, хрен моржовый? Низом надо, низом, етит твою! Эх, Жора-Жора, руки тебе пооторвать надо – такой момент не использовать! – кричал отец нападающему «Сибири» Георгию Углову, очевидно, полагая, что тот без его советов обойтись никак не может.
   Заметив меня, он привстал и схватил меня за руку:
   – Садись, сынок, садись, поболеем. «Сибирь» со «Спартаком» рубятся. Два – ноль – мы впереди!
   – Некогда, папа, учеба замучила, готовиться надо, – высвободил я свою руку.
   – А, это другое дело, это профессионально, это правильно. Делу время, потехе час! Иди, учись. Молодец, сынок! Туго знаешь свое дело.
   Сказать так, что я намерен сейчас заниматься – был единственный способ отвязаться от него в данной ситуации, хотя матчи с участием родной команды я всегда посмотреть был не прочь. А ему в таком случае обязательно была нужна компашка из тех, кто в хоккее понимает какой-то толк. Мама, в нашей семье, для этого дела не годилась. Оставался один я, но мне нужно учиться, так нам завещал дедушка Ленин. В итоге, отец отпустил меня восвояси и опять ушел в свой телевизор.
   Я открыл дверь в свою комнату. За спиной раздалось клацанье стекла – отец наливал себе водички из бутылки, приводя в порядок перевозбудившуюся нервную систему и, одновременно, наставляя нашего нападающего Самохвалова, сделавшего какой-то неправильный финт своей клюшкой.
   Расположившись у себя в комнате за столом, я открыл портфель и достал бумаженции, полученные мною от Баал-бериты. Одна из них поменьше – касалась некоего Цымбалюка Александра Петровича. Другая же выглядела довольно большой простынкой – примерно формата А3. На ней оказалась подробная схема Клещихинского кладбища и написанный под схемой, почему-то печатными буквами, текст, больше напоминающий по стилю инструкцию.
   В «инструкции» сообщалось, что мне надлежит в полночь, причем обязательно одному и обязательно в полнолуние, которое по календарю настанет через три дня, явиться на кладбище и найти захоронение № 6 на квартале с таким же номером. Там мне вручат диадему и атаме. Что такое «атаме» – я тогда не знал, но в «Служебнике», при вызове Дьявола, этот предмет упоминался – жаль, что я не успел спросить об этом Баал-бериту – но я понимал, что для моего действа – это нужная вещь. Затем, с полученной Диадемой Иуды, следует пройти на прикладбищенское озерцо в сектор, отмеченный на карте, опять же под номером шесть, и там опустить ее не менее чем на десять минут в воду и, тем самым, зарядить Диадему энергией мертвой воды.
   Мертвая вода, как было написано в бумаге, образуется с появлением первой звезды и наращивает свою мощь к полнолунию и сохраняет силу до угасания последней звезды. Она придаст нужные качества Диадеме, которые остаются в ней в течение тринадцати дней. Кроме того, для защиты от потусторонних, негативных сил, при проведении ритуала вызова Дьявола, желательно и самому испить несколько глотков этой самой воды.
   Ниже я привожу некоторые выдержки из этой «инструкции», которые, милый читатель, помогут тебе прояснить ситуацию самому, поскольку лично мне многое осталось неясным. Кстати эти строки, насколько я помнил, полностью совпадали с тем, что я прочел, хоть и не слишком внимательно, в «Служебнике Дьявола»:
   «…Мертвая вода может быть не на всех кладбищах, а только особых.
   На кладбищах, где есть мертвая вода, энергетический потенциал этой воды находится в глубине кладбищенской земли. Он поднимается на поверхность тогда, когда стемнеет, а точнее, когда на небе загорится первая звезда. И уходит обратно в глубину тогда, когда рассветет настолько, чтобы последняя звезда на небе погасла. Особую силу мертвая вода имеет при полной луне.
   В любом случае, энергетический потенциал мертвой воды может быть только на тех кладбищах, где есть естественные водоемы. Такие водоемы обычно хорошо защищаемы иерархами кладбища и редко полностью исчезают или зарастают, за исключением тех случаев, когда они бывают намеренно осквернены кем-либо.
   В такие водоемы стекает трупный яд из гробов.
   Мертвую воду следует использовать для придания защитных свойств амулетам и иным предметам, а также пить после того, когда на небе загорится первая звезда, но еще не погаснет последняя.
   Желательно не использовать чаши или другие ритуальные сосуды, так как их энергетика может производить изоляцию воды от водоема…
   …Мертвую воду лучше пить прямо из водоема, пригоршнями, зачерпывая воду сложенными вместе ладонями.
   …Количество пригоршень, выпитых за один раз, может соответствовать числам силы. И тогда сила внушения необычного облегчит преобразование энергетического потенциала мертвой воды в свой собственный, и будет способствовать росту мертвой жизни внутри тебя. И тогда она защитит тебя от неподконтрольных сил Тьмы, если ты не будешь сам выступать против них. Начинать лучше всего с шести пригоршень.
   Когда пьешь мертвую воду, то энергетический потенциал мертвой воды присоединяется к тебе. И адаптируется, преобразуясь в твой собственный.
   Таким образом, в тебе появляется мертвая жизнь.
   Мертвая жизнь, в отличие от живой, не подвергается воздействию ограничений, связанных с рождением, а также зла, приобретенного в период уязвимости (от рождения до тринадцати лет).
   Когда внутри тебя появляется мертвая жизнь, то получаешь физическое бессмертие на срок тринадцать дней.
   Кроме того, мертвая жизнь способствует более быстрому проявлению с астрального плана бытия на физический и восстановлению знаний, навыков, воспоминаний и фрагментов личности из прошлых жизней.
   …Вообще, после каждого употребления мертвой воды становишься сильнее.
   …Если попытаешься в первый же раз выпить мертвой воды немеряно, то энергетический потенциал мертвой воды может попытаться присоединить твой энергетический потенциал к себе, стерев твою личность. В таком случае ты прекратишь свое существование на всех планах бытия, и обезличенный фрагмент энергетического потенциала покинет твое тело и двинется в произвольном направлении.
   …Чтобы найти кладбище, где есть мертвая вода, лучше всего пообщаться с духами посредством спиритического сеанса.
   …Вызывать лучше всего Лютобора, Сварога, Перуна либо любого другого бога или духа арийской иерархии, непосредственно связанного с войной и разрушением и поэтому находящегося в курсе дел, происходящих в Срединном мире, за который сейчас идет наиболее упорная борьба между Небом и Адом.
   …Для поиска кладбища с мертвой водой можно также воспользоваться одной из карт Канцелярии драфта Ада, выбрав оное по специальному каталогу зон.
   …Третий способ поиска кладбища с мертвой водой – это поиск с биорамкой. Мысленно задаемся вопросом о месте такого кладбища с разных точек пространства. Конец биорамки покажет направление поиска. В точке пересечения этих направлений и находится кладбище с мертвой водой.
   …Мертвую воду отличить всегда очень просто.
   Когда энергетический потенциал мертвой воды поднимается из кладбищенской земли и заряжает воду, то в воде появляется огромное множество желтых маслянистых искорок. Иногда эти искорки бывают серыми, и в таком случае вода окрашивается в, практически, сплошной серый цвет. Этот момент является определяющим для ее использования.
   …Брать с собой и хранить мертвую воду не имеет смысла, так как достаточно часа без контакта с энергетическим потенциалом, идущим из глубины кладбищенской земли, чтобы самые плотные и мощные конфигурации энергии были потеряны.
   …Мертвая вода имеет свойство уничтожать все инородное в теле. Любые заболевания, связанные с опухолями, аллергией и любыми другими инородными телами в организме, пройдут в любом случае после первых шести пригоршень. Мертвая вода просто поглотит любое инородное образование.
   …На любом кладбище, вне зависимости от его астральной иерархии, могут сильно укорениться также патологические иерархии, состоящие из мертвецов, во время жизни подвергшихся влиянию бесов, и после смерти ставших их рабами.
   И такие мерзкие мертвецы всегда могут стращать того, кто придет пить мертвую воду, пытаясь отвратить от мертвой воды. Могут появляться и призраки.
   В таких случаях не следует обращать никакого внимания на тех, кто стращает, и, несмотря ни на что, пить мертвую воду…».
   Бумага эта вызвала у меня противоречивые чувства.
   Во-первых, меня настораживало то, что на кладбище надо было идти ночью. И не так меня пугали кладбищенские духи, если таковые и были там, как возможная встреча на кладбище со всякими бичами и прочим сбродом. Тем более что по городу сейчас ползли, и чем дальше – тем больше, обрастающие невообразимыми подробностями, слухи о том, что там недавно заживо поджарили и съели таксиста два беглых преступника. Якобы таксист привез ночью с вокзала некую девицу, бывшую в Новосибирске проездом – вроде, та захотела навестить могилу своей матери. А там уже ждали прибывших беглые бандюганы – напарники той самой девицы. Еще рассказывали байки о другом каком-то любителе мертвечинки, раскапывающем по ночам могилы и питавшемся трупами. Бр-р!
   И подобных слухов распространялось немало. А поскольку времена были советские, железные, как наковальня, безо всякой там гласности и прочего, то милиция помалкивала себе, ничего не комментировала и не опровергала.
   Так что духи, по сравнению со страстями, которые творили там живые наши сограждане, казались мне намного безобиднее. К тому ж я полагал, что здоровье у меня довольно крепкое, и я вряд ли умру от разрыва сердца, если и кого там из них увижу ненароком. Тем более что вызывать духов у меня необходимости не было, поскольку для того, чтобы найти озеро, они мне были вовсе и не нужны – у меня была карта.
   Во-вторых, многое в тексте мне было непонятно. Не знаю, милый читатель, понял ли все из сего текста ты, но главное, что понял я сам, так это то, что, выпив водички, я обрету на некоторое время физическое бессмертие. Недаром мне это посоветовал Баал-берита и недаром в тексте говорится: «Когда внутри тебя появляется мертвая жизнь, то получаешь физическое бессмертие на срок тринадцать дней». И вот тогда, при вызове Дьявола, мне это может пригодиться гораздо больше, нежели чем на кладбище.
   Главным же вопросом для меня было то, кто меня должен был там встретить, чтобы вручить Диадему Иуды? Дух ли, человек ли, кто-то иной? Это оставалось для меня непостижимой загадкой…
   Затем я изучил другую бумаженцию, в коей были данные на некоего Цымбалюка Александра Петровича – начальника участка орденоносного завода «Сибсельмаш». Там был его адрес и рекомендованное время для нанесения ему визита – после семи вечера. Других подробностей в писюльке не было.
   Мне, правда, показалось, несколько странным: какое отношение имеет советский начальник к оккультному делу? Ведь он весь, до мозга костей, пропитан заботами о процентах ежемесячного плана и количестве болванок, которые необходимо сделать по этому плану к первому числу каждого месяца, чтобы получить премию на масло к хлебу, да еще суметь утаить с этой премии от жены заначку на поллитровку сорокоградусной. С другой стороны, озабоченность этого начальника перевыполнением плана по производству железяк можно понять, ведь из них делались не просто болванки, а снаряды, которые были нам очень нужны, чтобы безоговорочно погромить косоглазых китайцев, если они, вдруг, снова сунутся на русский остров Даманский.
   Однако все эти размышления суть дела не меняли – другого адреса Баал-берита не написал, хотя это было и к лучшему – все не мотыляться куда-то за город в какую-нибудь деревню Чудилово, а получить все справки на месте в городе. Тем более что время у меня было: до полнолуния целых три дня. Надо сходить к Цымбалюку, подстраховаться, поскольку, ко всему прочему, подспудно, меня снедали сомнения: а, вдруг, владелец Диадемы, не такой дурак, чтобы ночью шататься по кладбищу, и не придет со мной на встречу?
   Сказано – сделано, и на следующий день я отправился по указанному мне адресу.

Глава VII
Переводчик с китайского

   Ровно в семь вечера следующего дня я стоял у подъезда двухэтажного кирпичного дома, расположенного невдалеке от заводского трубы «Сибсельмаша», напрочь закоптившей близлежащие окрестности, вкупе с еще десятком подобных строений, где проживал советский гегемон. Зачумленный воздух задворок удачно гармонировал здесь с травой и деревьями, покрытых слоем серой сажи. Во дворе этого квартала, под тяжестью амбарных замков, коробились покосившиеся деревянные сараюшки и бугрились погреба.
   Подобные замки здесь были в моде еще с довоенных времен, когда воровитая шпана, вроде Сашки Покрышкина – ставшего, правда, потом на удивление всему СССР трижды геройским летчиком-истребителем – любила почистить эти сарайки и погреба от излишков продуктов и других полезных вещей. Сейчас же в этих сараях кто-то держал хряка или пяток кур, недорезанных еще со времен Хрущева, который, в свое время издал указ, о запрете разведения всякого там мироедского скота и бестолковой птицы внутри городской черты любого поселения, начинавшегося со статуса поселка городского типа. Вот с тех пор-то и стало дорожать мясо, масло и водка, что было недопустимо при Сталине, когда каждый год рапортовали о снижении цен на прошлогодние ботинки, противогазы, тюбетейки и прочий товар первой необходимости.
   А ведь как тогда было хорошо нам, школярам! Помню, как по окончанию пятого класса, на предпоследнем занятии мы, с классным руководителем, обсуждали, кто из учеников и сколько возьмет на летние каникулы на вырост совхозных цыплят, которых назавтра привезут в школу, с тем, чтобы осенью вернуть совхозу полноценных курочек. Намерения у учеников были всякие: кто хотел взять всего лишь пяток цыпок, а кто и все двадцать пять. Я лично, только из скромности, вызвался вскормить пятнадцать птичек.
   
Купить и читать книгу за 59 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>