Назад

Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию...

   Как на самом деле развивались события, приведшие к началу Великой Отечественной войны? Кто реальные герои водружения знамени Советского Союза над Рейхстагом? Зачем и кому понадобилось переписывать историю взятия цитадели Третьего рейха?
   В книге на основе недавно рассекреченных архивных документов и авторских исследований дается реальная картина хода Великой Отечественной войны. Особое внимание уделено Берлинской операции 1945 года и восстановлению исторической справедливости в отношении настоящих героев, совершивших великий подвиг во имя мира на Земле.


Николай Ямской Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию…

Рейхстаг бравшие, без вести пропавшие… (Вместо предисловия)

   Последний аккорд Великой Отечественной войны. Кто из нас не задерживал глаз на этих полных радости и торжества снимках о Великой Победе? Группа автоматчиков, бегущая к Рейхстагу. А на его ступенях – крупным планом – молоденький, с усталым, покрытым пороховой сажей и одновременно светящимся от счастья лицом солдатик. Дальше он же, но уже укрепляющий красный флаг у подножия конной скульптуры на крыше германского парламента. И группа бойцов вместе с офицером, радостно салютующая на фоне все той же скульптурной композиции.
   Имена военных корреспондентов – авторов снимков и зафиксировавшей те же сюжеты кинохроники хорошо известны. Каждый может найти их в подписях и титрах.
   Сложнее с теми, кто запечатлен на пленке. В подписях под упомянутыми фото их фамилии – за редким исключением – почти не упоминаются. Хотя военкоры, конечно же, держали в своей памяти и имена, и обстоятельства, в которых осуществлялась съемка. Откуда возникла эта «фигура умолчания» – читатель поймет из дальнейшего повествования. А для начала ликвидируем хотя бы пробел с именами в только что упомянутых кинофотокадрах.
   Молоденький солдатик с флагом – рядовой 674-го стрелкового полка 150-й Идрицкой дивизии Григорий Булатов. Той самой, два батальона которой вместе с третьим, но уже из другой, 171-й дивизии, во время штурма Рейхстага находились в первом эшелоне.
   Бегущие и салютующие на его крыше бойцы – в основном однополчане Булатова, разведчики из группы лейтенанта Семена Сорокина. На групповом снимке, сделанном у скульптуры на крыше Рейхстага, он стоит вместе со своими ребятами, вскинув вверх руку с пистолетом.
   Справа от Сорокина точно в такой же позе, но с маузером в поднятой руке, еще один офицер. Это капитан Степан Неустроев – командир первого батальона другого полка уже упомянутой нами 150-й дивизии: под номером 756. Бойцы именно этого подразделения вместе с приданной батальону штурмовой группой из разведчиков-артиллеристов первыми ворвались через главный вход в Рейхстаг. И первыми вступили в многочасовую кровопролитную схватку с его гарнизоном. Вот только на снимках, о которых мы ведем речь, искать их бесполезно. Да и вообще – в официальной фотолетописи многие особо отличившиеся при штурме представлены очень скупо или не представлены совсем…
   Не меньшую загадку оставила кинохроника. Хоть и не сразу, но все больше и больше зрителей стали со временем подмечать в ней некую странность. В сюжете, отснятом знаменитым фронтовым оператором Романом Карменом, все та же группа, что и на фотографиях, бежит по ступенькам к главному входу в Рейхстаг, прилаживает над ним красный стяг и, радостно салютуя, кричит «ура». На протяжении более полувека диктор, комментируя это действо, торжественно сообщал, что Знамя Победы над фашистским логовом водрузили сержанты Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Но в группе-то их нет! И это очевидно, поскольку уж кого-кого, а этих двух современники ни с кем перепутать не могли. Ведь не одно десятилетие их боевой путь и подвиг прославляли в газетных статьях и книгах. Они прочно прописались в энциклопедиях, укоренились на киноэкране и в мемуарной литературе. Да и кто из военного и послевоенного поколения не знал растиражированный в миллионах экземпляров, ставший хрестоматийным фотоснимок с подписью: «Разведчики 756-го полка 150-й стрелковой дивизии М. А. Егоров и М. В. Кантария со Знаменем Победы. Берлин. Май 1945». Более точно определить дату съемки позволяет белеющая за их спинами надпись на победном стяге. Ее нанесли в двадцатых числах мая, готовя к отправке в Москву, на парад Победы. А за три недели до того знамя развевалось над Рейхстагом лишь со звездой и серпом и молотом на полотнище. Именно в таком виде доставили его туда два бравых сержанта, ворвавшись, как нам сообщалось, в здание германского парламента вместе с передовыми частями 3-й ударной армии. Почему же демонстрировавшаяся позже кинофотохроника зафиксировала совсем других солдат?
   И – что совершенно очевидно – совсем другое знамя?
   Забегая вперед, сразу же скажем: пытливые военные историки ответы на эти вопросы уже давно знают.
   Сложнее с информированностью широкой общественности. Слишком долго ей морочили голову мифами, пряча правду о настоящем подвиге за правильной, но очень уж удобной для умолчаний общей фразой: «Великую Победу завоевал весь советский народ!»
   Весь, да не каждый! У любого события есть время и место. А у поступка – имя. Забывать это – на войне ли, в миру – значит снова и снова обрекать многих лучших сынов Отечества на участь «неизвестных солдат». Но мы по этому показателю и без того впереди планеты всей…
   Так что уйдем от патетики к конкретике. И отдадим должное факту.
   А выводы читатель сделает сам…

Глава 1
Увертюра войны

Кто виноват и что же сделали…

   Нарушив ранним утром 22 июня 1941 г . государственную границу СССР и оккупировав за первые четыре месяца войны почти всю европейскую часть страны, германская военная машина подкатила к самой Москве. К этому времени в Красной Армии от ее кадрового состава осталось лишь восемь процентов. Размер потерь до сих пор не укладывается в сознании: почти два миллиона убитых, сотни тысяч раненых. Только за лето – осень первого года войны еще около двух миллионов советских солдат и офицеров оказались в плену.
   С тех пор вот уже какое десятилетие спорим: кто в этом «блицкриге» виноват? И как, несмотря ни на что, победили?
   Одни, если убрать полутона, обвиняют во всем Сталина: слишком поверил в свою гениальность, очень уж с Гитлером заигрался. Другие – опять же отвлекаясь от деталей – истошно кричат: только с ним и могли победить.
   А спорить-то, между прочим, не о чем. Сам Генералиссимус на оба вопроса и ответил.
   Ответ на первый дал уже на седьмой день войны, когда 29 июня 1941 года после посещения Наркомата обороны в сердцах бросил: «Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…»[1]
   На второй вопрос Вождь ответил через четыре года войны – 24 мая 1945 г ., когда на торжественном приеме, посвященном Победе, провозгласил тост «за здоровье русского народа», за его «ясный ум, стойкий характер и терпение» [2].
   Горькое «мы… просрали» у Сталина вырвалось в весьма трагичный для всей страны час. Потому что, сумбурно отбиваясь, но так и не преодолев до конца шок от чудовищных первоначальных потерь, Красная Армия все никак не могла прийти в себя. Ее по-прежнему раздирали бестолковщина, неразбериха и паника. От наркома обороны С. Тимошенко и начальника Генштаба Г. Жукова к Сталину все время поступали какие-то явно запоздалые, путаные доклады. И это как раз тогда, когда для принятия решений была жизненно необходима пусть очень горькая, но точная информация.
   Собственно, именно за ясностью Сталин и отправился в Наркомат. Но вместо этого вдруг обнаружил, что командование Красной Армии не только не имеет никаких более или менее внятных планов ведения боевых действий, но и в значительной степени утратило контроль над ситуацией.
   Именно тогда на выходе из Наркомата у Сталина и вырвался краткий ответ на витавший в воздухе вечный российский вопрос: «Кто виноват?»
   Ответ, правда, размывался в множественном местоимении «мы». И за ним в первую голову вроде бы скрывалось армейское командование, а именно – маршал С. Тимошенко и его заместитель Г. Жуков.
   Но ведь и тот, и другой в момент, когда Вождя прорвало, не присутствовали. Тимошенко остался «завивать горе веревочкой» в своем наркомовском кабинете, а Жуков еще раньше, во время нахождения в этом самом кабинете высоких гостей и резких тирад вождя, со слезами на глазах пулей вылетел из него вон…
   Нет! Не в безвоздушное пространство бросал свой горький упрек Сталин. За его спиной понуро переминались члены Политбюро: Берия, Маленков, Молотов, Микоян (как раз двое последних, не сговариваясь, описали потом этот эпизод в своих мемуарах). И именно на них, своих самых верных, принадлежащих к так называемому «ближнему кругу» представителей высшего политического руководства страны, возлагал Вождь ответственность за обрушившуюся на страну беду.
   Сложнее вопрос: включал ли он в этот ряд безусловно виноватых самого себя?
   Судя по ситуации и тону, похоже, что включал.
   Но если так – то это был один из редчайших случаев, когда он себе такое позволил…

Странности политической любви

   Если верить официальной (при жизни вождя) советской историографии, Сталин поражений не знал. И до Великой Отечественной войны, и в ходе ее, и уж тем более после Победы он неизменно считался вдохновителем и организатором всех наших побед, в том числе и ратных.
   С кончиной Вождя все перевернулось. Тогда и политики, и историки наперебой заговорили о сталинских преступлениях и непростительных промахах. Пошли критические комментарии по поводу его «полководческого таланта». Оказывается, «Вождь всех народов», без которого еще вчера была «невозможна наша Победа в войне», был сугубо гражданским человеком, о войсковых операциях «судил по глобусу» и даже вряд ли мог уверенно, без посторонней подсказки разобрать затвор винтовки-трехлинейки.
   Не знаю, как насчет «трехлинейки», но в схватке за власть Сталин был игроком «вышей лиги». Не зря же, заняв в 1924 г . поначалу весьма скромный пост генсека, он в итоге переиграл всех, в том числе самых серьезных соперников. И сосредоточил к середине 30-х годов ХХ века в своих руках невероятную власть. В борьбе за нее Сталину совсем не потребовалось самому передергивать затвор «трехлинейки». Для этой – как и для всякой другой «черновой» работы – у Вождя имелись специалисты. Его же миссия заключалась совсем в другом: указывать мишени. Вершить суд. И определять главные задачи.
   В области международной в предшествующие войне полтора десятилетия важнейшим приоритетом для Сталина были отношения с Германией. Еще Лениным эта страна, проигравшая Первую мировую войну и униженная грабительским Версальским договором 1919 г ., рассматривалась как весьма удобный объект для стравливания ее с главными обидчиками на Западе – Францией и Англией. Основатель советского государства видел в такой схватке «империалистических хищников» замечательный шанс для победы «революции мировой». Логика у Ленина была «железной»: сцепившись, они в конце концов обескровят друг друга. А из этой резни «вырастет революция», которая при активной помощи Советской России (в том числе и военной) приведет к победе социализма сразу в нескольких капиталистических государствах Европы[3]. Надо только Германии «помочь».
   «Помогать» из Советской России начали сразу же, отказавшись широким жестом от соответствующей части репараций, которые Германия, в соответствии с подписанной ею статьей 116 мирного договора, обязана была выплатить[4]. Потом появилось советско-германское торговое соглашение от 6 мая 1921 г ., по которому из опаленной засухой и охваченной голодом России повезли «братским немецким рабочим» хлеб. Пролетариату Германии от этих поставок, понятное дело, достались крохи. Ведь распределением ведали госчиновники и биржевые спекулянты. 16 апреля 1922 г . в итальянском местечке Рапалло дружеские отношения были закреплены восстановлением дипломатических и консульских соглашений. А главное, в августе усилены секретным соглашением о военно-техническом сотрудничестве[5]. Почему секретным? Да потому, что по условиям Версальского мира Германии запрещалось иметь военную и морскую авиацию, любые дирижабли. А Страна Советов заявляла о своей готовности предоставить в ее распоряжение аэродромы и персонал, необходимый для испытания немецких воздушных судов и авиационного оборудования. Сама родина Ильича в накладе вроде бы не оставалась. Берлин обязался предоставить русским техническую информацию, полученную в ходе этих испытаний, и поделиться достигнутым.
   Так что Сталину, ставшему в одночасье «Великим», вместе с ленинской политтехнологией «стравливания и подкармливания» перешла вполне конкретная материальная структура. Начиная с 1924 г . и до начала 1930-х годов в Липецком летном центре прошла подготовку большая часть будущих гитлеровских воздушных асов во главе с Г. Герингом. В основанной в 1926 г . танковой школе «КаМа» в Казани интенсивно поучились будущие мастера германских «бронированных клещей», в том числе генералы Гудериан и Гоппнер. А в сверхсекретном центре химических войск «Томка» в Саратовской области немецкие специалисты настойчиво трудились над новейшими методиками применения боевых отравляющих веществ.
   Если добавить к уже названным хотя бы еще несколько фамилий слушателей Академии Генштаба им. Фрунзе – будущих фельдмаршалов Браухича, Кейтеля, Манштейна, Моделя, то станет ясно, кто больше всего извлек пользы из «двустороннего» военно-технического сотрудничества.
   Между прочим, им – будущим высокопоставленным разработчикам и исполнителям плана «Барбаросса» – было что подсмотреть у тогдашней Красной Армии. На общевойсковых маневрах 1935 г ., проходивших под названием «Борьба за Киев», присутствующие на них весьма компетентные в военных вопросах иностранные наблюдатели пережили настоящий шок. Они были поражены появлением и четкой слаженностью действий в Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА). И широко раскрыв глаза, наблюдали за невиданно массированным тогда применением танков, а также воздушно-десантных частей и соединений.
   Однако самым большим откровением для загранвоенспецов оказалось совсем другое. Абсолютно уверенные доселе в своей гегемонии в области оперативного искусства, они вдруг обнаружили, что советская военная мысль по части стратегии и тактики не только шла в ногу со всей Европой, но и в чем-то ее опережала.
   Действительно, основы теории «глубокой операции», заложенные в 20-х годах группой способных стратегов во главе с маршалом Тухачевским, на многие годы вперед стали необходимым элементом организации и управления наступательными операциями сильнейших армий мира.
   Не менее ценной, как показало время, оказалась теоретическая работа преподавателя Военной академии А. Свечина. Прозорливо предугадав, что будущая война будет войной тотальной, требующей предельного напряжения всех сил, Свечин детально разработал принципы стратегической обороны. Ее суть заключалась в том, чтобы с наименьшими для себя потерями измотать противника на промежуточных оборонительных рубежах. А затем, сохранив силы для решающего массированного удара, в удобный момент бросить их в контратаку. Именно так на уже упомянутых маневрах 1935 г . действовал командующий войсками Киевского военного округа, видный практик отечественного военного строительства И. Якир. Действовавшие под его командованием соединения «красных» с минимальным для себя уроном вымотали рвавшегося к Киеву условного противника. А затем, «перемолов» его основные силы, нанесли «агрессору» сокрушительное поражение.
   Дальнейшее, к сожалению, подтвердило, что нет пророков в родном Отечестве. И когда в июле 1941 г . грянула настоящая война, всеми этими замечательными разработками воспользовалась не Красная Армия, а гитлеровский вермахт. В начале военных действий немцы эффективно применили тактику, обкатанную еще Тухачевским, – стремительное наступление с максимальной концентрацией сил на главном направлении и энергичным вводом на оперативную глубину обороны противника бронированных механизированных корпусов. А в 1943 г ., когда сложившаяся обстановка вынудила вермахт перейти к стратегической обороне, его командование весьма эффективно воспользовалось теоретическими наработками репрессированного и потому всеми в родной стране забытого Свечина. Особенно убедительно это «работало» там, где ширина и глубина фронта соответствовала имеющимся у немецкого командования силам. В этом случае они успешно отражали удары, несмотря на шестикратное, а иногда и двенадцатикратное превосходство противника. Не случайно, воюя, по существу, в одиночку с превосходящими силами союзников, вермахт ухитрился продержаться целых два года. Наша же армия в схожих условиях лета 1941-го оказалась лишенной организации, воли и военной мысли. В результате чего всего за несколько месяцев откатилась до рубежа Москва – Ленинград.

Финская подсечка

   Сталин о такой перспективе даже не подозревал. Всю вторую половину 1930-х годов он был всецело поглощен затеянной им глобальной игрой, основанной все на той же ленинской идее подталкивания «мировой революции». Приход в Германии к власти Гитлера, развязавшего в Европе войну, открывал, как считал Сталин, новую перспективу для дальнейшего перевода «войны империалистической в войну революционную» [6]. Пусть сцепившиеся с гитлеровской Германией Франция и Англия – а затем и неизбежно вовлеченные в конфликт США, как можно больше вымотают друг друга в кровопролитной схватке. Тем гарантированней будет успех СССР, когда он вступит в борьбу. А пока главное – «тянуть резину» с англо-саксами и подпитывать сильную в военно-экономическом отношении, но бедноватую сырьевыми ресурсами Германию. Переговорный процесс с Англией и Францией для Сталина кончился сразу же, как только был найден общий язык с Гитлером по территориальным вопросам. В результате подписанного 23 августа 1939 г . советско-германского пакта о ненападении (а точнее, укрытым в нем секретным протоколам) СССР почти без особых хлопот присоединил к себе Эстонию, Латвию, Правобережную Польшу, Молдавию (позднее к этому списку добавилась и Литва). Эти добытые без единого выстрела, а только за счет сговора приобретения невероятно воодушевили Сталина. После этого он абсолютно уверился, что и далее ситуация будет развиваться исключительно по его хитроумным планам. На радостях Вождь не удержался и попытался силой прирезать к уже имеющемуся «немного Финляндии»…
   За это «мероприятие» СССР исключили из Лиги наций. Зато место «поджигателей войны» на страницах советской печати прочно заняли Франция и Англия. А вот слово «антифашизм» оттуда исчезло еще раньше – после заключения советско-германского пакта. Более того, Председатель Совнаркома В. Молотов, выступая 31 октября 1939 г . перед Верховным Советом СССР, заявил: «Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма“, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за „демократию“».
   При такой логике советская «подпитка» гитлеровской Германии, усиленно раздувающей пожар Второй мировой войны, не только не сбавила, а набрала новые обороты. В соответствии с первым Хозяйственным договором от 25 октября 1939 г . своими массированными поставками зерна, нефти и другого сырья Советский Союз в немалой степени помог Берлину подготовиться к широкомасштабной европейской войне. Еще больше получила Германия по второму соглашению от 11 февраля 1940 г . – экспорт стратегического сырья из СССР в третий рейх возрос более чем в 10 раз. В процессе заключения очередного, уже третьего, Хозяйственного договора, СССР своими поставками хлеба просто выручил Гитлера: в наступающем 1941 г . закрома Третьего рейха были катастрофически пусты, а новое зерно кроме как с Востока получить было неоткуда.
   А вот ответный поток в виде промышленного оборудования и военных материалов немецкая сторона сознательно сдерживала, в результате чего образовался крайне обременительный для СССР дисбаланс. Ситуация с хлебом всполошила германское внешнеполитическое ведомство. У «Советов» появилась прекрасная возможность очень чувствительно наказать Гитлера за саботаж. Не говоря уже о способности перекрыть проходящий по советской территории единственный путь, с помощью которого Германия осуществляла в то время хозяйственные связи со странами Азии и Южной Америки. Однако Сталину его стратегия была дороже. Так что эшелоны с отборным российским зерном шли в Германию бесперебойно вплоть до рассветных часов 22 июня 1941г. …
   А между тем недвусмысленные сигналы о том, что Гитлер ведет свою собственную игру, что в его планах – не только вернуть подаренные СССР территории, но и проглотить самого «одариваемого», начали поступать от нашей разведки в Кремль еще перед нападением на Францию в 1940 г . Первое такого рода донесение было связано с неким предупреждением Гитлера командованию вермахта о том, что после похода на Запад оно должно быть готово «к большим операциям на Востоке». Почти молниеносный разгром Франции создал новую стратегическую ситуацию в Европе. Взвешивая шансы двух возможных вариантов следующих ударов – высадка в Англии или нападение на Советский Союз, – Гитлер сделал выбор в пользу «быстротечной кампании» против нашей страны. Уверенность в том, что она будет «быстротечной», фюрер почерпнул, сравнив с помощью своих военных экспертов результат триумфального похода вермахта по Европе с вымученной победой мощного Советского Союза над маленькой Финляндией. Результат показал, что при примерно равной численности советских и германских войск за вермахтом оставалось преимущество в качестве. Причем в отношении техники, оперативного искусства, умении управлять боем и обученности рядового состава – подавляющее.
   Куда за год—два до «Зимней войны» с Финляндией подевались те блестящие командиры РККА, под боком у которых так успешно в российских боевых центрах подросла и налилась силой германская армейская элита, Гитлер был в курсе. Знал он и то, чем бы грозило столкновение с такими «серьезными ребятами» на поле брани. Ведь некоторые из них – например, командующие крупнейшими в стране военными округами И. Уборевич, И. Якир, А. Корк, В. Примаков и другие – стажировались по обмену в Академии Генштаба Германии. А будущий первый зам. наркома обороны СССР М. Тухачевский (первый раз под именем «генерал Тургуев») приезжал для участия в маневрах и учениях германских ВС аж шесть раз. Но то было в конце 20-х – начале 30-х годов. А к 1940 г . никто из этой плеяды в списочном составе Красной Армии уже не числился.

Огонь по собственным штабам

   Официально вычеркивание всех поименованных выше военачальников плюс начальника Военной академии им. Фрунзе Р. Эйдемана, Б. Фельдмана, военного атташе в Лондоне В. Путны, а также не пожелавшего оказаться в руках сталинских палачей и потому застрелившегося начальника Политуправления РККА Я. Гамарника – состоялось 11 июня 1937 г . Тогда центральные советские газеты опубликовали сообщение Прокуратуры СССР об их аресте. В этот же день Военная коллегия Верховного суда обвинила арестованных в предательстве и шпионаже в пользу Германии, Японии, Польши и приговорила к высшей мере наказания.
   На самом деле судьба этих людей, стараниями которых росла и крепла мощь Красной Армии, была предрешена еще 1—4 июня, на Военном совете, где столь страшные обвинения в их адрес выдвинул лично Сталин. Никаких доказательств при этом он не предъявил. Да и нечего, как выяснилось после смерти Вождя, было предъявлять. Как ни искала современная историческая наука подтверждающие их «вину» факты, но так и не смогла их обнаружить ни в захваченных в 1945 г . архивах немецкой разведки, ни – тем более – в папках сталинских следственных органов. Единственной правдой в гуще неряшливо сфабрикованных чекистскими дознавателями дел было только то, что обвиняемые действительно выезжали в служебную командировку в Германию. Но как раз эти поездки помогли Тухачевскому и его товарищам лучше понять, куда клонит Гитлер. Именно там они пришли к однозначному выводу, что агрессия со стороны фашистской Германии неминуема и к ней надо без проволочек готовиться. В своей статье, опубликованной 31 марта 1935 г . в «Правде», Тухачевский, анализируя агрессивные планы Гитлера, без всяких экивоков предсказал, что Германия, несомненно, скоро развяжет войну нападением на европейские страны и Советский Союз. Статья Тухачевского вызвала бурю протестов в Берлине. Германские правительственные круги и печать обвинили его в подогревании международного конфликта. Реакция Сталина была, как тогда казалось, более чем странная. Вскоре после опубликования статьи Тухачевского один из сталинских приближенных заявил на приеме в германском консульстве в Киеве, что «было бы абсурдным для Советского Союза вступить в союз с такими дегенеративными странами, как, например, Франция». На самом деле ничего странного в этом не было. Просто таким окольным путем Сталин тайно заверял Берлин, что вот-вот начнется новая эра советско-германского сближения.
   Разумеется, ни Тухачевский, ни близкие ему по духу и взглядам другие высшие командиры РККА долгое время не подозревали, что для нацелившегося на сближение с Гитлером хозяина Кремля оказались досадной помехой. Сразу же по возвращении – с учетом увиденного и опираясь на собственный уникальный боевой опыт, полученный во время тяжелых, но, в конечном счете, победоносных сражений Гражданской войны, – они взялись за реформирование всего военного дела в стране. В духе новой стратегии и тактики перестраивалась боевая учеба в войсках. Предпринимались энергичные меры по перевооружению армии современным оружием. Тухачевский и Эйдеман принимали непосредственное участие в создании первых боевых ракет, новых типов самолетов, в формировании еще не существующих в зарубежных армиях авиадесантных войск. Якир организовал сеть школ по подготовке партизан-диверсантов, способных быстро развернуть настоящую войну в тылу противника. Примаков принял участие в укреплении подступов к Ленинграду и в разработке прообраза танка Т-34.
   Однако то, что Тухачевский и его единомышленники делали для армии и Родины, для Сталина большой цены не имело. Он был совершенно убежден, что на международном фронте ему хватит ума и хитрости, чтобы методом «столкновения соперничающих лбов» сразу убить двух зайцев: и внешнюю опасность от страны отвести, и «лагерь социализма» расширить. А вот то, что кто-то столь уверенно и амбициозно распоряжался у него под носом, да еще в таком силовом «хозяйстве», как армия, Сталина неимоверно напрягало. По его разумению, это нарушало единство внутренних рядов, расшатывало ту монолитность, без которой (он был абсолютно уверен) ничего путного в России не построить. Ведь ради этой монолитности, став в 1924 г . генсеком и постепенно превращаясь в Вождя, Сталин терпеливо, изо всех сил и не стесняясь в средствах подминал под себя партию, жестко ставил под личный контроль госаппарат. Теперь, когда не за горами «наша Варшава и наш Берлин», подошло время заняться и «человеком с ружьем» – надежно, так сказать, поставить его по стойке смирно под портретом «Великого Сталина». Для пользующихся огромным авторитетом в стране и армии «реформаторов» это был не достойный сознательного бойца революции культ. Для самого Генсека – стальной стержень всей властной конструкции. Не зря же он так зорко следил, чтобы у «Великого Сталина» все его ипостаси были одинаково великими: Великий Вождь, Великий Отец и Учитель, Великий Полководец…

Укрывая прошлое

   Над закреплением своего полководческого образа Сталин немало потрудился, легендируя и продвигая на высшие военные посты слепо преклонявшихся перед ним выходцев из Первой Конной армии, с которой был связан его личный, не такой уж и богатый военный опыт. Что с того, что выдвинутый им еще в 1925 г . на пост наркома обороны бывший «первоконный» политработник К. Ворошилов так и застрял в своих военных познаниях на уровне «красноармейской тачанки»? Хватило же ему сообразительности еще в 1919 г . преподнести Сталину шашку с надписью «Великому полководцу Гражданской войны». Теперь этот образ должна носить в своем сердце вся страна. А тут какие-то своевольные, независимо мыслящие военачальники! Да еще к тому же хорошо знающие о действительных его, Сталина, «военных подвигах». Вождю уже не раз докладывали, что в их среде «военачальника с такой фамилией не знают» и здравицы в честь «великого полководца Сталина» встречают с неприкрытой иронией.
   Так что «потрошить зарвавшихся армейских наполеончиков» Сталин взялся с особой энергией…
   Самое трагичное, что многие командиры, занесенные своим главным экзекутором в черный список «внутреннего оппортунизма», абсолютно не подвергали сомнению его политический вес. Почти все они – до своего самого последнего часа – не переставали считать Сталина хоть и не без греха, но несомненным лидером страны, старшим товарищем по партии.
   Даже на судилище в Главной военной прокуратуре, где по иезуитскому сталинскому замыслу одних «красных генералов» – оклеветанных, замордованных на Лубянке – судили другие, которых вскоре тоже расстреляли, среди арестованных бытовало убеждение: «Сталин ни при чем! Кто-то ввел его и партию в заблуждение!»
   Пожалуй, только у нескольких «фигурантов» из числа первых лиц не было на этот счет никаких иллюзий. Это в первую очередь относилось к Тухачевскому и пустившему буквально накануне ареста себе пулю в лоб Я. Гамарнику. Последний застрелился после того, как узнал, что во время обыска на квартире одного из арестованных офицеров Красной Армии чекисты обнаружили фотокопию документа из досье царской охранки. Досье представляло собой агентурную папку из петербургского архива Охранки на своего многолетнего сотрудника по кличке «Коба-Рябой», или «в миру» – «Иосиф Виссарионов Джугашвили». За этой чудом все время ускользавшей от него папкой Сталин охотился с 1912 г ., когда в своей двойной карьере жандармского агента и быстро двигавшегося в гору функционера РСДРП сделал однозначный выбор в пользу политической карьеры в стане большевиков. Пробежав глазами переданный ему чекистами текст, Сталин мгновенно понял, что сведения о его темном «революционном прошлом» наверняка попали в руки армейской верхушки, которую он мысленно укладывал в понятие «гнездо Тухачевского». И, надо отдать должное, угадал. Потому что материалы из его агентурной папки несколько дней спустя были обнаружены в стальном сейфе при обыске квартиры Гамарника. Теперь Сталину стало совершенно ясно, какая опасность и откуда ему грозит. Поэтому он решил не оставлять в живых ни одного из тех, кто видел или мог видеть уличающие его документы…
   Так что кто-кто, а Тухачевский уже знал, кого на самом деле имел он и его единомышленники в главных судьях. Рассчитывать при этом на пощаду было наивностью. Не зря маршал демонстративно отказался на суде что-либо говорить.
   Отказался склониться на этом мероприятии и Примаков, который не только сам отказался выступать, но и резко оборвал горячо оправдывавшегося Якира: «Брось, Иона, перед кем бисер мечешь!» Примакова, бывшего лихого командира корпуса червонного казачества, которому в Гражданскую будущий Вождь помог разжиться конской сбруей, еще до суда привезли к Сталину. После «беседы по душам» бывшему комкору стало ясно: всех их приговорили еще до ареста…
   А Якир, известный своей беспримерной храбростью и самообладанием в бою, все пытался втолковать кремлевскому «небожителю», что его совесть чиста. Даже осознавая, что его казнят, Якир написал Сталину: «Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей. Я умираю со словами любви к Вам, партии, стране, с горячей верой в победу коммунизма».
   Ровно через два десятилетия этой сохранившейся в партархиве запиской Г. Жуков на июньском 1957 г . Пленуме ЦК прижал «к стене» сталинских соратников из Президиума. Потому что зачитал три резолюции на ней: «Подлец и проститутка. Сталин»; «Совершенно верное определение. Молотов»; «Мерзавцу, сволочи и бляди одна кара – смертельная казнь. Каганович».
   Интересно, вспомнил ли тот же Молотов свою резолюцию, когда в июне 1941 г ., на седьмой день войны вместе с тремя другими членами Политбюро на выходе у дверей Генштаба услышал гневное сталинское: «Просрали!»?

Взбесившийся конвейер

   За противоестественную для «шпиона» непоколебимую любовь к партии командарма Якира расстреляли сразу же в день вынесения приговора. Остальных на рассвете 12 июня. Тела вывезли на Ходынку, где шла какая-то стройка, свалили в траншею и засыпали негашеной известью, чтобы даже следа от праха не осталось. Сверху все заровняли землей…
   Казалось, благословив расправу над восьмеркой наиболее амбициозных командиров высшего ранга, Сталин остановится. Трудно представить, что с самого начала в его планы входило учинить широкомасштабный кадровый разгром всей РККА. Все же наиболее важным для Вождя было пресечь «утечку» сведений о своем темном прошлом. И заодно выкорчевать из армейской среды ростки инакомыслия, чтобы все остальное в ней подравнялось под уже установившийся в обществе порядок, основанный на неукоснительном подчинении и абсолютной в него вере.
   Однако запущенный самим Сталиным и ранее обкатанный чекистами на четырех тысячах «троцкистов» и «зиновьевцев» чудовищный механизм охоты за «врагами народа» уже жил по своим собственным истребительским законам. В соответствии с ними – и при общенародном, можно сказать, энтузиазме – волна репрессий с фантастической быстротой распространилась и вглубь, и вширь. Так что Сталину, выпустившему в очередной раз этого «злого джина из бутылки», только и осталось, что привычно возглавить движение «бдительных масс». В результате «лавина» всеобщей ненависти, подозрительности и исполнительского психоза сначала поглотила «вредоносную верхушку». Потом накрыла уже более многочисленный отряд «их скрытых пособников». Затем взялась за «нерадивых судей», в одночасье тоже оказавшихся нежелательными свидетелями и даже «пособниками».
   В конце концов стали брать просто так, для плана… Вместе с военными в чекистских «воронках» повезли арестованных изобретателей, конструкторов, инженеров – создателей передовой военной техники.
   Уцелеть в этой чудовищной молотилке можно было лишь по воле случая. Особенно когда к везению подключалась еще и личная находчивость. Юрий Витальевич Примаков – сын расстрелянного комкора, многое в период «реабилитанса» узнавший из уст уцелевших сослуживцев отца по червонному казачеству, рассказал мне о генерале Сергее Борисовиче Козачке. Тот и после Гражданской остался в кавалерии, где одно время служил под началом у верного «ворошиловского стрелка» Щаденко. Потом их пути разошлись. В самый разгар репрессий Казачок уже был командиром дивизии. А Щаденко – зам. наркома Ворошилова по кадрам. И вот вызывает Щаденко комдива, с которым у него вообще-то были хорошие отношения, и говорит:
   – Слушай, Сергей! Вот на тебя пришел донос, что ты служил у Примакова. Верно?
   – Верно. Служил. Я ж – червонный казак. Щаденко:
   – Ну а что ты на допросе-то скажешь?
   – А что я скажу! Скажу, что сначала служил у Примакова, потом у тебя служил, у Щаденко…
   Щаденко:
   – Вот сукин сын! На тебе направление и вали на Дальний Восток. Чтобы твоего духу к утру не было…
   Казачок мгновенно понял, чем дело пахнет. Скоренько собрался – и на другой край страны. А там у чекистов и на «своих-то» уже рук не хватало. В общем, забыли про Казачка в суете расстрельных дел…
   В обратном направлении – с Дальнего Востока на Запад – «потерялся» от компетентных органов генерал Николай Эрастович Берзарин. До конца 30-х он блестяще командовал стрелковым полком в Особой Дальневосточной армии (ОКВД), участвовал в боях с японцами близ озера Хасан ( 1938 г .), за что получил орден Красного Знамени и очень скоро был выдвинут комбригом. Однако в самом начале 40-го года из-за неважного состояния здоровья старшей дочери (дальневосточный климат оказался ей вреден) написал рапорт и был срочно переведен в Прибалтику. Вот этот-то перевод и сыграл роль счастливого случая. Потому что к данному моменту все армейские учителя и начальники комбрига, начиная с командующего ОКВД Блюхера и кончая непосредственным командиром, героем Гражданской войны Федько, тоже, по несчастью, поучившемся в Академии германского Генштаба, оказались «врагами народа». Да и на самого Берзарина все у того же зам. наркома обороны Щаденко уже давно ждала своего часа убойная бумага от полковника «И» (в архивном документе чья-то ответственная рука деликатно вымарала остаток его фамилии). В ней любовно засекреченный аноним сообщал, что комдив «защищал людей, впоследствии уволенных из РККА, идя вразрез с мнением политаппарата». В те времена комдивов и комбригов в расход отправляли и не за такое. Однако Берзарину повезло. Срочная, за восемь тысяч километров переброска с запада на восток, а затем разразившаяся в одночасье война выхватили комбрига из-под стылого чекистского ока…
   А вот история еще одного собеседника Юрия Примакова.
   Генерал-лейтенант Батороль Степан Федорович тоже когда-то участвовал в дерзких рейдах червонного казачества по белым тылам. Во второй половине 30-х – уже комдив – Батороль возглавлял целое авиационое соединение.
   Юрий Примаков: «Спрашиваю Степана Федоровича, как у Вас в 1937-м сложилась судьба?
   Он говорит:
   – Мне так повезло, Юрко! Так повезло! Я в Москве служил, в наркомате обороны. Отца твоего уже взяли. Наших, из червонных казаков которые, тоже почти всех похватали. Ну, думаю, вот-вот моя очередь подойдет. А тут вдруг срочный вызов в Ленинград. Так, думаю, вот меня там и загребут, как всех… Переведут. И загребут. Но приказ есть приказ. Я летчик – сел за штурвал. Самолет, слава Богу, в районе Бологого терпит аварию. Свалились более или менее удачно. Я только ногу сломал. Месяц лежу в горбольнице. Выписываться не тороплюсь. Мне ни к чему. Пока лечился, пока выписывался, то-се. Вижу: волна спала. Наверху дальше пошли, а на Лубянке закрутились. Словом, повезло мне… »
   Вот так! Попал в авиакатастрофу, чудом остался жив, ногу сломал. И при всем при том, оказывается, «повезло».
   А как же? Ведь очень многим даже такого «везения» не досталось. Характерное на этот счет свидетельство можно обнаружить в воспоминаниях маршала С. Бирюзова: прибыв после окончания академии по распределению в 30-ю Иркутскую дивизию, он с изумлением обнаружил в кабинете комдива… старшего лейтенанта. Оказалось, что все старшие офицеры дивизии арестованы. По этой причине командование по боевому расписанию вынуждены были принять командиры рот и отделений штаба.
   И это тогда, когда в воздухе уже попахивало порохом. Сталин потом кивал на «внезапность нападения», сваливал на разведку, которая «проспала». Но Гитлер подписал директиву о ведении войны против СССР по плану «Барбаросса» в середине декабря 1940 г . А уже через полтора месяца довольно обстоятельная информация о главных положениях этого плана, добытая берлинской резидентурой советской разведки, поступила в Москву. Потом в течение всей первой половины 1941 г . она детализировалась, дополнялась и многократно перепроверялась другими источниками. В архивах эти разведданные хранятся вместе с данными по рассылке, где имя Сталина, естественно, стоит первым. А на некоторых есть и написанные рукой Вождя резолюции, из которых следует, что читать-то их он читал, да только посылал источники – процитируем один из его автографов в смягченном варианте – к «такой-то матери». По этой реакции видно, как Сталина выводило из себя все, что противоречило его же непоколебимой вере в свое умение предвидеть, хитрить, выжидать и внезапно нападать.
   Только с кем он собирался нападать, после того как столь славно потрудился на ниве «пропалывания» армейских рядов?
   Получалось, что вермахт еще только готовил боевое соприкосновение с Красной Армией, а она уже потеряла пять первых маршалов. А за ними 643 человека из высшего командного состава – большинство командующих округами и флотами, членов военных советов, командиров корпусов. Наконец – все с той же нелегкой генсековской руки – отправили в небытие сотни и даже тысячи командиров частей, многие из которых, между прочим, не только овладели тактикой стратегической обороны, но и были вполне подготовлены к маневренным наступательным действиям.
   Потом, уже после Победы в Великой Отечественной войне, ученые поклонники Вождя будут взахлеб расписывать мощь десяти знаменитых «сталинских ударов» по врагу. Но стыдливо умолчат о самом первом, наиболее опустошительном – по собственной армии. Другие, претендующие на большую объективность историки, не преминут вспомнить, что, спохватившись, Сталин лично притормозил процессы, обвинив наркома внутренних дел Ежова и его подручных «во вредительском перегибе». Но на кого же еще он мог спихнуть собственную вину, как не на своего недавнего любимца и его опасно опьяневший от большой крови аппарат? Да и что это меняло в уже содеянном?
   Ведь пока в ослепленном тяжелым недугом подозрительности Вожде просыпался вполне Вменяемый Прагматик, он уже успел поставить такой рекорд, которого история вообще не знала. Конечно, случалось, что полководцы, проигрывая на полях сражений, теряли почти всю армию. Но так, чтобы буквально накануне войны кто-либо из них сам перебил лучшее свое воинство, такое удалось только Сталину.

Что с воза упало, то пропало

   Все случившееся дальше продолжило убедительно его опровергать. «У нас незаменимых нет!» – любил повторять Вождь, в стране, где уже давно под совершенно незаменимым подразумевался лишь один человек – он сам. Но хочешь не хочешь, а те чудовищные пробоины, которые проделали репрессии в кадровом составе армии, требовалось срочно заделывать. В армии шло создание новых частей, поступала новая техника, обстановка требовала срочного принятия мобилизационного плана. Катастрофическую ситуацию в высшем комсоставе Сталин принялся решать еще в процессе репрессий. Посты убиенных по его указке где только возможно занимали все те же командные кадры из
   Первой Конной армии, которым Вождь доверял больше других. Остальные вакансии принялись судорожно заполнять людьми, большинство из которых почти не имели опыта штабной работы и никогда не командовали более или менее крупными соединениями. Попадались и просто малообразованные в военном отношении.
   Впрочем, что удивляться, если таковым был сам нарком обороны К. Ворошилов, который сначала попортил много крови Тухачевскому и другим военным реформаторам, а затем лично приложил руку к расправе над ними. Вновь назначенные заместители наркома – И. Проскуров и П. Рычагов, мало чем могли подкрепить его профессионально. Еще в 1937 г . оба были лейтенантами. А уже через два года, то есть буквально накануне нападения фашистской Германии, обоих спешно сделали генерал-лейтенантами и «правой – левой рукой» министра обороны.
   Подобным же образом формировались «полководцы» на уровне родов войск.
   В июне 1937 г . из Испании срочно отозвали комбригов Я. Смушкевича, Н. Воронова и Д. Павлова. Их быстренько, через очередную ступень, повысили в звании. И назначили: первого – заместителем начальника ВВС, второго – начальником артиллерии РККА, третьего – заместителем начальника Бронетанкового управления.
   Не вина, а беда этих лично храбрых и отнюдь не бесталанных в военном деле людей заключалась в том, что они еще были слабо подготовлены к вынужденно занятым ими высоким постам, что с трагичной очевидностью обнаружилось в первые же дни войны. Тот же Д. Павлов, головокружительно проскочивший за три предвоенных года путь от комбрига до генерала армии и ставший в 1941 г . командующим Западным Особым военным округом, в ходе первых же боестолкновений с вермахтом оказался совершенно не в состоянии предпринять какие-либо действенные контрмеры. Он полностью потерял управление войсками. В результате вверенные ему соединения и части Западного округа оказались обреченными почти на полное уничтожение, а самого командующего, объявив изменником Родины, расстреляли.
   На тех же основаниях и мотивах всех остальных вышеупомянутых (кроме Воронова), кого в 1940-м, а кого – в 1941 г . – также назначили «козлами отпущения» и поставили к стенке.
   Как и в 1937 г ., перед самой войной и в ее начале Красная Армия продолжала нести потери отнюдь не от вражеских пуль.
   В своей книге «Спецоперации» один из руководителей разведки советских органов безопасности, генерал-лейтенант Павел Судоплатов вспоминает довольно любопытный эпизод:
   «В мае 1941 года немецкий „Юнкерс-52“ вторгся в советское воздушное пространство и, незамеченный, благополучно приземлился на центральном аэродроме в Москве возле стадиона „Динамо“. Это вызвало переполох в Кремле и привело к волне репрессий в среде военного командования: началось с увольнений, затем последовали аресты и расстрел высшего командования ВВС. Это феерическое приземление в центре Москвы показало Гитлеру, насколько слаба боеготовность советских вооруженных сил» [7].

Фактор времени в эпоху большого страха

   Но кадровая чехарда и перспектива схлопотать «высшую меру» только усугубляли дело. Они подрывали боевой дух, сеяли страх, душили инициативу. И уж тем более никак не могли вернуть главного: вместе с расстрелянной верхушкой в РККА была уничтожена военная культура. Еще в 1936 г . в перечне обязательных дисциплин для изучения на оперативном факультете Академии им. Фрунзе значился курс стратегии. Но чуть позже из преобразованной из факультета Академии Генерального штаба этот курс, являющийся базовым для овладения оперативным военным искусством, был исключен.
   И действительно – зачем? Стратегией безраздельно владел сам товарищ Сталин, доверивший ее восторженно озвучивать и воплощать таким «корифеям» военного искусства, как Ворошилов или Буденный. Стараниями последних еще совсем недавно весьма эффективная с учетом конкретных условий «стратегия сокрушения» оказалась доведенной до идиотизма, выродившись в лубочную, хвастливую агитку: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью могучим ударом».
   «Могучий удар» по Финляндии осуществился так позорно и принес столь вымученную победу, что сам Сталин счел необходимым по ходу дела отстранить показавшего свою полную несостоятельность маршала Ворошилова. Однако сменивший его несравненно более состоятельный С. Тимошенко и даже новый амбициозный начальник Генштаба Г. Жуков уже ничего радикальным образом изменить не могли. И не только потому, что время для этого было упущено. При всем своем уме, воле, военных талантах и Тимошенко, и Жуков были классическими сталинскими генералами. В том смысле, что тот был для них во всем абсолютным авторитетом, чуть ли не Богом, с которым можно было в чем-то внутренне не согласиться и даже открыто поспорить, но только до той черты, за которой звучало его последнее слово. И тогда можно было даже не вспоминать о печальной судьбе расстрелянных предшественников, а всего-навсего сказать себе: «Он – Сталин! Он разбирается глубже и видит дальше!» Поэтому, конечно же, и тот, и другой не раз и не два пытались что-то предпринять. Зная, что на западной границе уже сосредоточилось до 180 немецких дивизий, они то готовили директивы по превентивному развертыванию советских вооруженных сил (Тимошенко), то даже предлагали планы опережающего удара (Жуков). Однако каждый раз, натыкаясь на сталинское равнодушие, раздражение, а то и строгое предупреждение не провоцировать своими действиями немцев, сникали. О том, что Вождь по-прежнему предпочитает больше верить в непогрешимость своих политических расчетов, чем хотя бы самому себе признаться в их полном крахе, они и помыслить не могли. Но набив несколько раз «шишки» и, может быть, даже решив, что у гениального Сталина есть какие-то особые, не постижимые умом простых смертных резоны, Тимошенко и Жуков в конце концов стали маневрировать между указаниями Вождя и необходимостью исполнять наконец-то утвержденный в феврале 1941 г . мобилизационный план. Однако и этот документ, составляющий одну из основ обороноспособности государства и предусматривающий своевременный, планомерный переход с организации и штатов армии мирной поры на организацию и штаты военного времени, нес на себе каинову печать организационной раздвоенности и чисто военных просчетов. Достаточно сказать, что с мая 1940 г . он перерабатывался четыре (!) раза. Согласно первому варианту, Вооруженные силы после отмобилизования должны были насчитывать 8,7 млн человек (206 дивизий). Однако эти цифры, учитывая, что в 1939 г . в стране была введена всеобщая воинская повинность и Красная Армия утроила свой состав, вскоре увеличили до 8,9 млн человек (303 дивизии). На качестве это никак не сказалось: армии по-прежнему не хватало образованных, профессионально обученных людей. Зато само увеличение совпало с реорганизацией большинства соединений, в результате чего в большинстве войсковых частей и соединений возник большой недокомплект. Среди них появилось большое количество небоеготовых или ограниченно боеготовых. Полное обеспечение вооружением новых соединений последним вариантом мобплана предусматривалось… лишь через пять лет.
   А война началась через четыре месяца. Причем сразу же выявила принципиальную, роковую ошибку его создателей, предполагавших, что противнику после нападения на СССР потребуется для своего стратегического развертывания до 15 суток. В действительности вермахт напал в состоянии уже произведенного полного развертывания. Связанные с этим расчеты, что первый эшелон советских войск будет иметь на отмобилизование 1—3 суток, а второй эшелон (все танковые части, большинство стрелковых дивизий) – от 8—15 суток, оказались сразу же опрокинутыми.
   Ошибочным оказался и сталинский прогноз о главном направлении будущего удара противника. Ближе к лету 1941 г ., задумавшись под давлением очевидных фактов о вероятной войне, Сталин решил, что главный удар агрессор направит на юго-запад, на Украину с ее богатейшими ресурсами и нефтеносный Кавказ. Логика, в общем-то, была правильная: поступи так Гитлер – и Красная Армия осталась бы без горючего. Однако это совершенно противоречило разведданным армейской разведки и зарубежной агентуры НКВД. Согласно им, вермахт планировал основную мощь обрушить по центру, через Белоруссию. Так оно потом и произошло. Нарком обороны и начальник Генштаба разведке доверяли. Но в конечном итоге руководствовались мнением Сталина. После чего можно было уверенно готовиться к большому, долгому кровопролитию. Командование и готовилось. Правда, весьма своеобразно. 15 марта 1941 г . Тимошенко подписал в этом плане достаточно красноречивый приказ. Согласно ему, до 1 мая весь личный состав должен был получить пластмассовые пенальчики-медальоны. Каждый боец обязан был вложить в них листок бумаги с краткими биографическими данными и адресом родных. Но примерно половина солдат, погибших в первые недели войны, таких медальонов не имела. Те же, кто уцелел, поспешили избавиться от них, как от «черной метки». И в общем-то, оказались правы. Тем более, что потом, в декабре 1942 г ., по личному указанию Сталина спецмедальоны были вообще отменены: при невероятных потерях, понесенных Красной Армией в первый год войны, Вождю весь этот «социалистический учет» был совершенно излишен. Между тем, эта отмена до сих пор аукается жуткой итоговой цифрой наших «без вести пропавших» солдат.
   Впрочем, что тогда, перед самой войной, могло запрограммировать «похоронную ситуацию» лучше, чем сведение всей предвоенной подготовки к имитации и полумерам? Ведь и Гитлера в нападении не упредили, и к обороне должным образом не подготовились. А только сами создали условия, в которых нападение вермахта оказалось внезапным.
   Грустно об этом повествовать, но в те предшествующие большой войне месяцы на весь высший командный состав армии нашелся лишь один человек, который не спасовал перед сияющим авторитетом Вождя и мужественно выполнил свой профессиональный воинский долг. Речь идет о флагмане 2-го ранга, наркоме Военно-морских сил Н. Г. Кузнецове. Именно он создал и начиная с 1939 г . отработал на флоте систему оперативных готовностей. Согласно ей, по одному-единственному переданному сверху сигналу каждое соединение, корабль, матрос знали, где следует находиться, что делать. Характерно, что все попытки Кузнецова увязать действия флота с высшим армейским начальством оказались тщетны. И Тимошенко, и Жуков отговаривались крайней занятостью. В итоге эта дипломатическая «занятость» уже в первый день войны обернулась большой бедой. 22 июля 1941 г . директива Жукова о начале боевых действий добралась до западных приграничных округов только тогда, когда их уже вовсю бомбили и атаковали. Флот же, загодя подготовленный Н. Г. Кузнецовым, не позволил застать себя врасплох. И по одному-единственному условному сигналу из штаба флота встретил массированные налеты вражеской авиации организованным огнем. В те первые трагические для Красной Армии часы на флоте не были потеряны ни один корабль, ни одна база…
   Кроме всего прочего, пример адмирала Кузнецова убедительно показал, что если бы Красная Армия с имеющимися на конец июня силами и средствами была заблаговременно приведена в боевую готовность, война с самого начала могла бы приобрести совершенно иной ход.
   Так что лукавили потом в своих мемуарах и статьях высшие армейские чины предвоенной поры, когда в вопросе вины за разгром летом 1941 г . все спихивали только на Сталина. Послушно внимать Вождю и учить армию по планам войны – не совсем одно и то же. Последнее можно и нужно было делать независимо от поведения политического руководства. Конечно, для этого надо было быть Тухачевским. Или Кузнецовым.
   Но как раз за такого рода независимость первый был расстрелян. А второму – Сталин в Кремле, Жуков в Минобороны – все припомнили после Победы…

Глава 2
Германское правительство объявило нам войну

Конец большой игры. Начало народной беды

   Ну а тогда, в первые часы и дни разразившейся катастрофы, Вождю уже было не до «укрощения строптивых». «Большая сталинская игра» закончилась полным крахом. В ночь на 22 июня иссиня-белый, с погасшей трубкой в руке Вождь мрачно сидел в своем кремлевском кабинете и вместе с членами Политбюро слушал доклад военного руководства. Вот как описывал эту встречу Г. Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления». Фрагмент этот назначенные в ЦК бдительные консультанты вымарали еще при подготовке первого издания. Восстановлен он был только в 10-м издании 1990 г . Так что приведем его полностью: «Мы доложили обстановку. И. В. Сталин недоумевающе сказал:
   – Не провокация ли это немецких генералов?
   – Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация?.. – ответил С. К. Тимошенко.
   – Если нужно организовать провокацию, – сказал И. В. Сталин, – то немецкие генералы бомбят и свои города…– И, подумав немного, продолжал: – Гитлер наверняка не знает об этом… »
   После разговора с германским послом графом фон Шуленбургом В. И. Молотов быстро вошел в кабинет и сказал: «Германское правительство объявило нам войну.
   Наступила длительная, тягостная пауза.
   Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.
   – Не задержать, а уничтожить, – уточнил С. К. Тимошенко.
   – Давайте директиву, – сказал И. В. Сталин. – Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушили немецкую границу» [8].
   Невероятно, но факт! Война уже была свершившимся фактом. Враг наступал на всех стратегических направлениях. А Сталин все никак не мог преодолеть себя и как-то перестроиться.
   Директива № 3, подписанная Сталиным, Жуковым и Тимошенко сразу же после начала войны, говорила о том же самом. Без твердого знания обстановки и состояния войск, так до конца и не уяснив для себя планов противника, без сосредоточения достаточных сил Вождь и высшие военные лидеры страны выступили с абсолютно невыполнимой задачей. Они бездумно требовали наступать и «к исходу третьих суток захватить Люблин». Гитлер и его генералы, с самого начала опасавшиеся, что организованно отошедшая Красная Армия сохранит свой боевой потенциал и, сжавшись, как пружина, обретет способность нанести мощный контрудар, только того и ждали. Ведь запрещая отступления и постоянно понуждая войска переходить в ничем не обеспеченные контратаки, советское командование буквально затаскивало советских солдат в немецкий плен.
   Чуть позже, придя в себя, Сталин, по обыкновению, о своей собственной ответственности даже не заикнулся. Максимум, на что его хватило, это уже упомянутый эпизод в Наркомате обороны на седьмой день войны. Там он, упрятав себя в множественную форму первого лица, еще хоть как-то делил свою личную ответственность с членами Политбюро. Отчасти именно это обстоятельство помешало ему тогда строго спросить с утративших управление и закопошившихся перед накатившейся вражеской силой Тимошенко и Жукова. Зато чуть позже ни с поиском виновных, ни с их наказанием не задержался. И того же командующего войсками Западного фронта Д. Павлова, который скрупулезно исполнял вышестоящие распоряжения, без колебаний распорядился поставить к стенке…
   О народе Сталин вспомнил лишь в начале третьей недели войны, когда нашел нужным 3 июля обратиться к нему по радио. В самый же для этого важный момент – первый день войны он перепоручил эту миссию наркому иностранных дел В. Молотову. И тот, выполняя малоприятную роль гонца, оглашающего страшную весть, говорил о «вероломном, ничем не спровоцированном нападении», о необходимости сплотиться вокруг «родной партии большевиков». Но запомнился людям только первым страшным словом «война» и последней фразой: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

«Мы будем сражаться…»

   Слова, которые мог бы сказать сам Сталин и которых народ ждал от него 22 июня, произнес лидер совсем другой страны.
   Узнав о нападении фашистской Германии на СССР, Уинстон Черчилль немедленно выступил с радиообращением к нации, в котором сказал: «Мы будем сражаться на суше, на море и в воздухе». Но британскому премьер-министру было проще. Он, конечно, был бы не прочь поиграть с Гитлером в те же игры, что и Сталин, то есть столкнуть СССР и Германию лбами и отскочить в сторону. Был за плечами его предшественников и позорный мюнхенский сговор, в результате чего Чехословакия была просто отдана фашистской Германии на растерзание. Но все же так цинично, как Сталин, Черчилль с Гитлером Европу не делил. Его страна вступила – пусть сначала лишь формально, пусть в какую-то странную, но все же войну еще 3 сентября 1939 г . И когда Гитлер напал на нашу страну, Черчилль не стал двуличничать, а прямо заявил: «Никто не был более упорным противником коммунизма, чем я, в течение последних 25 лет. Я не возьму назад ни одного из сказанного мною слова, но сейчас все это отступает на второй план перед лицом развивающихся событий. Опасность, угрожающая России, – это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам».
   Итак, война пришла на нашу землю. Пришла во многом из-за невероятного самомнения хозяина Кремля, уверенного, что в собственной стране кроме него незаменимых нет, а на международной арене он может переиграть кого угодно. Но первые же залпы обнаружили, что подлинное сталинское «величие» заключалось совсем в другом. В безрассудной жестокости, с которой он уничтожил перед войной цвет Красной Армии. В невероятном упрямстве, с которым – когда уже бомбили наши города – продолжал считать, что Гитлер играет по его, а не по своим собственным планам. Признавать это на всю страну, да еще в первый день войны? Нет, Сталин не был безумцем. Да и не было в том уже никакой нужды. Теперь народу уже было не до выяснения причин и истоков. Теперь гражданам страны надо было идти «сражаться на суше, на море, в воздухе». Защищать свой дом, своих близких, страну. И личными жертвами, собственной жизнью, судьбой своих близких оплачивать «прозорливую деятельность» заигравшегося Вождя.
   Выплата эта продолжалась до самого последнего дня войны. Но самая большая цена была заплачена в самом начале. Уже к исходу лета 1941 г . от состава тех батальонов, полков, дивизий, которые приняли на себя первый удар, осталось, по существу, одно название. Да и тех, кто чудом уцелел, война добивала еще четыре года. Поэтому до Победы дожили очень немногие. А уж тех, кому посчастливилось дожить, дойти до Берлина, штурмовать Рейхстаг и водружать над ним знамя, вообще остались единицы. Наш дальнейший рассказ как раз о них. Но начнем мы его все же с истории о других. Которые погибали, но выжили. Дошли, но не до Берлина. Водружали, но не над Рейхстагом.
   Словом, коснемся судьбы того абсолютного большинства, которое, тем не менее, ко всему этому оказалось причастно самым непосредственным образом. Потому что в любой войне, а уж тем более нашей, боевое знамя с самого первого до самого последнего выстрела передается от уже мертвых к еще живым. И в конце концов победно развевается на древке, отшлифованном не одной тысячей натруженных рук.
   Итак, вроде бы обычная судьба обычных солдат. И даже с фамилией у первого, на которой, как говорится, Россия держится.
   …О том, что фашистская Германия напала на нашу страну, 23-летний лейтенант, досрочный выпускник Томского артиллерийского училища Николай Иванов узнал в Москве, по пути следования к месту службы в Прибалтийский военный округ.
   Когда добрался до Риги, город уже бомбили. Однако в гарнизоне, возглавляемом тем самым генерал-лейтенантом Н. Берзариным, который с такой редкой удачей потерялся для дальневосточных чекистов, никакой паники не наблюдалось. На железнодорожном вокзале вновь прибывших встречали представители округа и сразу же распределяли по частям и подразделениям.
   Свежеиспеченного лейтенанта определили в артиллерийский дивизион 183-й стрелковой дивизии, которая в ходе «присоединения» Прибалтики целиком, со всем своим говорящим исключительно по-латышски штатом стала частью сухопутных сил Рабоче-Крестьянской Красной Армии.
   В составе этой дивизии, переодетый в латышскую военную форму (желтые кожаные сапоги, рыжеватая шинель, коротенькая плащ-накидка), и начал Николай Иванов отход под напором превосходящих сил противника к старой границе СССР. Стрельбой из не ведомых ему доселе 120-мм английских гаубиц овладевал по ходу дела. А молниеносный карьерный рост (будучи всего-навсего лейтенантом, принял батарею) совершил благодаря своему предшественнику, капитану-латышу. Тот тихой безлунной ночкой, прихватив лошадь (артиллерия в полку была на конной тяге), убыл в неизвестном направлении.
   Вообще-то, латыши в своей массе оказались надежными, упорными в бою вояками. И не доходя до родных хуторов, сражались достойно. Дальше, правда, с Красной Армией расставались так же, как их учили и вооружали (то есть по-английски, не прощаясь). Не забыв, однако, прихватить с собой оружие и конский состав…
   Русскоговорящий комдив и латыш-комиссар оказались людьми мужественными, не боящимися смотреть фактам в лицо. И потому как-то в перерыве между боями под предлогом разбора минувших сражений собрали офицеров-латышей поодаль от остальных и попросили определиться. Большинство тут же прямо заявило, что будет добросовестно оборонять родимый край. Но только до его границы. За такую обезоруживающую честность их тут же разоружили и отпустили на все четыре стороны.
   На следующий день у Гульбене дивизию ожидал сюрприз. Миновать этот живописно расположившийся в окружении лесов и болот городок никак было нельзя: через него пролегала единственная ведущая на восток дорога. Так вот: на подходе к Гульбене дивизия была встречена убийственной по точности и кучности стрельбой.
   Кто так исключительно метко поливал их огнем, так и осталось до конца не выясненным. Говорили о заброшенном в наши тылы немецком десанте. Однако сам Иванов никак не мог избавиться от каверзной мыслишки, что не обошлось тут без отпущенных накануне бывших сослуживцев. Уж больно хорошо они знали, что, сколько и где в дивизии находится. И с поразительной точностью предугадывали все действия батареи Иванова.
   Однако хуже всего дело обстояло в пехоте. Буквально накануне в дивизию поступило пополнение. Новобранцы – в основном мобилизованные из Рыбинска и Ярославля – успели лишь получить оружие. Но при этом все равно остались необученными, необстрелянными и даже не обмундированными.
   В первом же бою вся эта наспех раскиданная по взводам масса в белых рубашечках под цивильными пиджаками густо перемешалась с латышскими мундирами и штатным красноармейским обмундированием. И создала при перемещениях такую сумятицу, что разобраться, кто куда бежит и что делает, стало решительно невозможно.
   Дабы восстановить управление, комдив вынужден был пойти на экзотический шаг: приказал всему подчиненному воинству оголиться по пояс. Однако ни солидная численность идущих в бой (дивизия была 10—12-тысячного состава), ни полугладиаторский, способный вызвать у слабонервных оторопь вид атакующих нужного результата не дали. Люди рвались вперед, гибли десятками, но не то чтобы ворваться в город, даже зацепиться за его окраину не смогли…
   От полного уничтожения личный состав спасло другое решение. Буквально за ночь вымостив натруженными солдатскими руками колонный путь в обход мало гостеприимного городка, дивизия обошла Гульбене по лесам и топям, чтобы затем снова выйти на шоссе и с боями продолжить свой отход на восток…

«Смерть врагу» на конной тяге

   Кое-как отбиваясь от по-бульдожьи наседающих немецких мехколонн и одновременно быстро тая, дивизия на двенадцатый день войны дошла до Пскова.
   Древний русский город, служивший когда-то форпостом на пути наступавших из Ливонии псов-рыцарей, запомнился Иванову расклеенными повсюду бумажками с текстом радиовыступления товарища Сталина. Впервые с начала нападения фашистской Германии на страну Великий Вождь и Учитель обращался к своему воюющему народу. И как! Почти по-христиански: «Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К Вам обращаюсь я, друзья мои!»
   Это горестно-задушевное «друзья мои» вместе с признанием, что над страной нависла смертельная опасность, просто обдавали сердце холодком…
   Под Псковом оставшиеся без боезапаса и потому бесполезные английские гаубицы Иванов утопил в реке. А взамен получил новенькие 76-мм пушки. При своем сравнительно небольшом весе они были весьма удобны для маневрирования. Но в то же время обладали мощностью, достаточной для того, чтобы подбить танк…
   С этого момента в военной судьбе лейтенанта Иванова наступил удивительный период, когда ему пришлось делать такое, что не предусматривалось никакими уставами, не описывалось ни в каких наставлениях. Но где легло «в масть», сошлось как в прицеле многое. И уже кое-какой поднакопленный боевой опыт. И изначально имевшийся в наличии бойцовский, не страшащийся сближения с противником характер. И волевая, не теряющаяся в самой критической ситуации натура…
   Батарею Иванова включили в специальный подвижной отряд, состоящий из пехотинцев, саперов, минеров. И забросили за спину немецкого мотопехотного авангарда – резать транспортные коммуникации, сбивать гитлеровцев с бодрого марша по шоссе в направлении Сольцы – Новгород Великий – Ленинград.
   Как показало дальнейшее, отряд для подобного рода задачи оказался слишком громоздким. И по ходу дела естественным путем распался на небольшие самостоятельно действующие группы. Чему командир отряда майор Чернов по-воински мудро не препятствовал. И даже благословил прибывшего к нему за указаниями Иванова репликой:
   – Ты парень неглупый – решай сам!
   Лейтенант и решал. Переправился со своими пушками на конной тяге глухой ночью через речку Шелонь. Поставил орудия на прямую наводку. И как только забрезжил новый день, вдарил по населенному пункту Боровичи, в котором на ночь разместилась какая-то крупная немецкая часть.
   Отвыкшие от такого гитлеровцы, бросив более сотни машин с различным имуществом, несколько подбитых танков и десятки покалеченных мотоциклов, бросились из Боровичей в диаметрально противоположные стороны. Одна группа – поменьше – решила искать нападавших впереди и бросилась на восток, к Сольцам. Другая – самая многочисленная – предпочла отходить на запад, под крыло выдвигавшихся навстречу подкреплений.
   Вот она-то и стала легкой добычей артиллеристов батареи Иванова. Потому что с грамотно выбранной командиром позиции на много километров открывался шикарный вид: убегающее на запад шоссе, прилепившиеся к нему населенные пункты, а главное – спешно ретирующиеся гитлеровцы.
   Для почина Иванов приказал бить зажигательными по «голове» и «в хвост» колонны. Потом перенес огонь батареи по всем видимым с позиции целям – мостам, переправе, населенным пунктам: там наверняка стояли гарнизоны. А затем, используя для быстрой смены позиции отечественных «саврасок» и трофейные грузовики, пустился в преследование, не позволяя противнику разорвать дистанцию и перевести дух.
   И долбил, долбил, долбил… Да так основательно, что еле поспевающая за батареей пехотная часть десантного отряда прошла за артиллеристами 12 километров без единого выстрела…
   В течение следующих двух недель, приказав подцепить орудия к трофейным грузовикам и пересадив расчет на лошадей, Иванов обходными проселками выводил по ночам батарею к трассе. А днем дерзкими огневыми налетами терзал тянувшиеся к передовой вражеские подкрепления.
   Теперь лейтенант по личному опыту знал, что пользы от таких маневренных, сбивающих противника с темпа действий было во сто крат больше, чем от нашей традиционной, выстроенной эшелонами обороны. Ведь уже не немцы своими бронированными кулаками заученно дубасили «рус иванов» с флангов. А его, командира Красной Армии Иванова, пушки чувствительно били тевтонов под дых.
   Но вот она, драма войны на своей территории! Стрелял-то он по проклятым завоевателям. Да стволы разворачивал на родные просторы и веси. Сейчас в этих уютных деревеньках и тихих городках отдыхал, хозяйничал, укрывался смертельный враг. А значит, не было, не могло быть там для лейтенанта ни родной стороны, ни места, которое могло бы вызвать в его душе чувства сомнения или пощады.
   …Решение пробиваться к своим Иванов принял только тогда, когда расстрелял почти все снаряды.
   Выходить наметил в ночное время, разделив батарею пополам. Противника подловил на «распылении внимания»: пока два расчета вели беглый огонь по врагу, два остальных с подцепленными к грузовикам пушками незаметно для немцев проскочили передний край. А там, «спешившись», начали уничтожать фрицев с другой стороны. В то время, как вконец запутанный противник крутил головой, пытаясь разобраться, откуда по нему бьют, оставшиеся, расторопно подцепив орудия к машинам, без особых помех повторили маневр своих предшественников.
   Полковник Кажеухов – начальник артиллерии корпуса, в расположение которого вышла батарея, удивился несказанно:
   – Неужели все живы?
   Только после этого «неужели» до Иванова дошло, что командование, отправив их отряд на задание, обратно никого особенно не ждало. Главное, чтобы посланные, «пережав» раз-другой тыловые артерии противника, хоть на день, хоть на ночь, хоть на час ослабили его наступательный порыв. А дальше – обычное дело – могли сгинуть. Или вернуться. Но при этом все равно остаться в масштабном полководческом сознании уже списанными, снятыми со всех видов довольствия единицами неизбежных на войне потерь…

Отбивная по-генеральски

   Будучи всего-навсего лейтенантом, Иванов не знал, да и не мог знать, что в эти драматичные дни совсем другие, гораздо более глобальные вопросы занимали наши верховные умы. Ведь заканчивался всего-навсего первый месяц войны. А немцы уже вовсю хозяйничали на землях Украины, Белоруссии, в Прибалтике. Так что срочно требовалось эту страшную военную машину как-то и чем-то остановить.
   Но легко сказать «как-то»! А на деле не только мечущийся по фронтам и участкам Г. Жуков, но даже сам Верховный, еще недавно строго-настрого всех предупреждавший, что Германия на нас ни за что не нападет, испытывал очевидные затруднения. А тут еще в конце июля нависла угроза сдачи Киева и полного окружения обороняющих столицу Украины войск. Чтобы не потерять и то и другое, на срочном докладе у Сталина начальник Генштаба предложил эти войска – пока еще они не оказались в одном мешке с Киевом – срочно перебросить на самый слабый и потому самый опасный участок – Центральный фронт. Далее произошла сцена, которую Жуков в своих воспоминаниях описывал так:
   «– А как же Киев? – в упор смотря на меня, спросил И. В. Сталин.
   – Киев придется оставить, – твердо сказал я… Наступило тяжелое молчание… Я продолжал докладывать,
   стараясь быть спокойнее.
   – На западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа…
   – Какие еще там контрудары, что за чепуха? – вспылил И. В. Сталин. – Опыт показал, что наши войска не умеют наступать…– И вдруг на высоких тонах бросил:
   – Как вы могли додуматься сдать врагу Киев? Я не смог сдержаться и ответил:
   – Если вы считаете, что я, как начальник Генерального штаба, способен только чепуху молоть, тогда мне здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине.
   Опять наступила тягостная пауза.
   – Вы не горячитесь, – сказал И. В. Сталин. – А впрочем, если вы так ставите вопрос… »
   Далее следовала фраза, которую советская редактура из жуковской рукописи вычеркнула, и ее восстановили только в 10-м издании 1990 г .: «…мы без Ленина обошлись, а без вас тем более обойдемся…» [9]
   Без Ленина, действительно, обошлись. За два дня до кремлевской размолвки самую дорогую советскую реликвию – тело «вечно живого» вождя эвакуировали из Москвы на Урал. Судя по этому мероприятию, сам Сталин беспокоился уже не за Киев, а за Москву. Да и Жукова без своего внимания не оставил. В Генштаб, правда, не вернул. Но всю войну посылал туда, где должна была решаться судьба самых важных сражений.
   Забегая вперед, следует признать, что присылка подобного рода дополнительных контролеров, которые ни за что не отвечали, а только создавали лишнее напряжение и суету, лишь мешала делу. Оторванные от своих прямых обязанностей, посланцы Ставки обязаны были докладывать Сталину каждые два часа и еще раз в день составлять итоговое донесение. Это помимо того, что командующие фронтом и даже армией тоже регулярно докладывали. Вся эта излишняя опека со стороны Вождя преследовала одну главную цель – самое важное в начале войны решение об отходе могло быть принято только с его разрешения. Из-за этого под Киевом, где командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. Кирпонос не смог вовремя получить письменного приказа об отступлении, Красная Армия потеряла сотни тысяч солдат. Несколько позже командующий Западным фронтом И. Конев в самый критический момент из-за нарушений связи не смог доложить Сталину. А самостоятельно отвести войска не имел права. В результате около 600 тысяч красноармейцев попали под Вязьмой в окружение.
   Как это ни страшно звучит, но эти сотни тысяч окруженных были лишь малой толикой жертв, подготовленных сталинским командованием к уничтожению и плену. Уже в первые недели войны счет плененных гитлеровцами наших солдат и офицеров шел даже не на десятки, а на сотни тысяч. Еще около миллиона оказались за немецкой колючкой после «котлов» под Вязьмой, Харьковом, Волховом, на Керченском полуострове. Правительство Сталина ухитрилось предать этих солдат и в плену, отказавшись поставить подпись СССР под Международной конвенцией о военнопленных. Из-за этого только они – из представителей всех воюющих стран – не получали через Международный Красный Крест помощи. И были обречены умирать от голода в германских концентрационных лагерях.
   А ведь война только набирала обороты.
   Так что пока штабная мысль ждала высочайшего благословения, а будущие полководцы набивали руку на разрешенных свыше отходах да на утвержденных в Ставке прорывах из котлов, перелом в войну пытались внести традиционным на Руси способом – обильным мобилизационным призывом. Начиная с третьей декады июня и вплоть до конца сентября Ставка ГК ежедневно бомбардировала командующих Северным и Северо-Западным фронтами директивами. В одной сообщалось о срочной отправке «20 маршевых батальонов всего двадцати тысяч разных специальностей». В другой требовала подтвердить получение «12 батальонов из Вологды и 12 из Казани», направленных «для доукомплектации». Третья подымала дух сообщением о «командировании 100 человек командного состава».
   И нигде ни одного намека на существование какого-то плана, помогающего осознать, как всем этим кадровым богатством потолковее распорядиться. Только однообразно-директивные «об исполнении доложить», «ни шагу назад», «задержать на рубеже…», «перейти к активным действиям».
   В ответ «кутузовы» всех уровней – от фронта до армии, от дивизии до полка – конечно же, старались. И в своих ответных докладах наверх «переходили», «задерживали» и «сообщали». Однако на практике все неизбежно сбивались на одно: получив пополнение, тут же затыкали им очередную брешь, а затем «недомолотые» немцем, отступающие в беспорядке остатки лично хватали за грудки, чтобы гнать их снова на передовую для «доиспользования».
   Удостоился такой «чести» и лейтенант Иванов. Хотя не отступал, не бежал, а организованно следуя во главе батареи в распоряжение своего полка для пополнения людьми и боеприпасами, ступил на дорожный мост через реку Ловать.
   И тут же напоролся на окрик: «Куда рвешь, подлец?» Да еще и сильно, с оттягом получил по спине палкой. Хозяином палки и зычного командирского голоса оказался невысокий, с гладкой, как бильярдный шар, головой дядечка в кожаной комсоставовской куртке.
   Все попытки Иванова предъявить разрешение на проход, которое предусмотрительно выдал ему полковник Кажеухов, все старания объяснить, что вверенная ему батарея сутки как вышла из длительного рейда по немецким тылам, разъяренный чин пресекал одной фразой: «Назад!»
   И только лейтенантская реплика о том, что «у батареи боезапаса нет – только два снаряда осталось», заставила его немного «сменить пластинку»:
   – Как нету? – заорал он. – Иди на передний край, с чем есть! Может, там хоть один немецкий танк подобьешь! Или машину! И тем оправдаешь свою дурацкую смерть…
   Оправдывать свою смерть лейтенант Иванов считал делом несправедливым и глупым. Он предпочитал жить и сражаться. Но обострять ситуацию не стал. Мало ли он за это время таких погонял повидал. До войны, небось, только со взводом управлялся. Да и то – лишь по строевой. А тут вылезло: умение – не по уму, ответственность – не по чину. Сколько с начала войны воюет – ни одного генерала не встречал: полками командовали капитаны, дивизиями – полковники…
   Словом, развернул без лишних разговоров свое невеликое воинство, отошел по берегу реки на полтора-два километра вниз до полуразрушенной запруды старой мельницы, да и перетащил там с ребятами свои орудия на руках на нужную сторону.
   Эх, лейтенант, лейтенант! Знал бы он, рядовой труженик войны, что предотвращал на мосту массовый уход в тыл не кто иной, как лично генерал-лейтенант Павел Алексеевич Курочкин. Командарм 43-й армии, который очень скоро, а точнее с августа 41-го, возглавит весь Северо-Западный фронт…

Эшелон отложенной смерти

   Впрочем, спроси в те дни у того же Г. Жукова, кого более всего сейчас не хватает ему на огромной, протянувшейся от Кольского полуострова на севере страны до отрогов Карпат и Черноморского побережья на юге фронтовой полосе, он скорее всего сказал бы не о генералах, а о полковниках, лейтенантах и даже сержантах. То, что Красной Армии остро не хватает как раз грамотных, толковых командиров среднего и младшего звена, стало очевидным еще на Финской войне. Сам Жуков в не пропущенном цензурой варианте мемуаров вспоминал: «…На сборах командиров полков, проведенных летом 1940 г ., из 225 командиров полков ни один не имел академического образования. Только 25 окончили военные училища и 200 – курсы младших лейтенантов». Что же после этого можно было сказать о лейтенантах и сержантах!
   Ликвидировать этот нетерпимый для любой армии пробел взялись только перед самой войной. И стали чуть ли не в массовом порядке направлять в центры военной подготовки не только выпускников школ, но и срывать с учебы студентов младших курсов. Об одном из них – призывнике 41-го, нам придется, ненадолго оставив лейтенанта Иванова и его расчеты на берегах реки Ловать, сказать несколько слов.
   Девятнадцатилетнего студента механико-математического факультета МГУ Валентина Чернышева призвали в армию за полтора месяца до войны. Круглого отличника, еще совсем недавно окончившего с «золотым» аттестатом школу, записали в пехоту и отправили на Украину, в армейские Краснянские лагеря под Черниговом. Здесь в учебном взводе из таких, как он, собирались быстренько наштамповать ставшие столь дефицитными в Красной Армии свежие кадры для нижнего и среднего командирского звена.
   Ну надо, так надо. Полстраны тогда шагало и пело: «Если завтра война, если завтра в поход…» Хотя если уж начистоту – душа лежала совсем к другому: к философии, литературе, языкам. А более всего к любимым математике с радиотехникой.
   Казалось, с мечтами и планами придется лишь немного повременить. Кто же мог предположить, что это «немного» растянется на целых четыре года.
   …22 июня, в первый же день войны, их полк отправили пешим ходом на передовую. Почти весь путь колонна шла навстречу нескончаемому потоку беженцев и неоднократно попадала под бомбежку. Несмотря на всеобщую неразбериху и даже панику, видно, отнюдь не везде организационные начала в армии были подавлены. Потому что на подходе к передовой тех из рядовых, у кого было среднее, среднеспециальное и незаконченное высшее образование, сбили в отдельную группу и отправили в Харьков, в школу сержантов.
   По окончании оной новоиспеченного младшего сержанта Чернышева откомандировали на крупный артиллерийский склад. А уже оттуда, назначив начальником караула, с целым эшелоном боеприпасов отправили на Западный фронт.
   От Харькова до пункта назначения – станции Новодубинская – состав тащился… два месяца. И все это время сопровождавший эшелон караул находился в невероятном напряжении. По сторонам все время возникали какие-то душераздирающие, давящие на психику сцены: то беспомощно мечущаяся по привокзальному перрону толпа гражданских, то окутанные дымом пожарищ поселки и города, то полевой аэродром с закопченными остовами уничтоженных еще на земле краснозвездных самолетов.
   Конечно, больше всего напрягали налеты вражеской авиации. Безнаказанная наглость, с которой она хозяйничала в нашем небе. А еще понимание того, что попади в их эшелон хоть одна, самая маленькая бомбочка – от всего караула даже пуговицы от гимнастерки не останется.
   Однако, как ни странно, но всю дорогу им почему-то фантастически везло. Даже тогда, когда эшелон попал под жуткую бомбежку в Вязьме. Как на грех, к этому моменту все многочисленные пути этого крупного транспортного узла были буквально забиты железнодорожными составами. Впритык друг к другу, словно сельди в бочке, на станциях Вязьма-1, Вязьма-2, Вязьма-3 и т. д. стояли бесконечные вереницы вагонов, в которых наряду с другими крайне необходимыми фронту грузами находились сотни, тысячи тонн взрывчатых и горюче-смазочных материалов. Позже поговаривали, что среди эшелонов затесался даже целый состав с ОВ – боевыми отравляющими веществами.
   И вот все это гигантское взрывоопасное хранилище на колесах средь белого дня и при ярком солнечном свете, без всякого противодействия с земли или воздуха бомбили и расстреливали проносящиеся на бреющем полете «Юнкерсы».
   Вокруг, казалось, полыхало и взрывалось все, даже небо…
   Спасение от этого ада караул во главе с младшим сержантом Чернышевым нашел поначалу в небольшом примыкающем к обочине крайнего железнодорожного пути болотце. Пересидев там налет, чуть ли не на ощупь перебрались сквозь пелену густого дыма на противоположный сухой берег. И побрели к ближайшему неразрушенному жилью. Таковое обнаружилось лишь в виде полупустой деревеньки. Переночевав там, бойцы поутру решили на всякий случай вернуться на пепелище. К их полному изумлению, состав стоял цел и невредим. Вагонов с ОВ вообще не было. Как потом выяснилось, какой-то машинист – отчаянный, видно, парень – успел к своему паровозу подцепить страшный состав и в самый последний момент «выдернул» его из адского пекла…
   Однако в самой Вязьме спасать, собственно, было нечего. Перед тем, что раньше было зданием вокзала, прямо по земле змеились скрученные невероятно высокой температурой рельсы. Шпал под ними не было – они выгорели начисто.
   Но за вокзальными руинами картина была еще более страшной. Там, где еще вчера был город, жилье, люди, насколько охватывал глаз, простиралась дымящаяся пустыня. Ее «оживляли» лишь основания стен да сиротливые ряды одиноких печных труб…
   Сказать, что сержанту и его подчиненным в очередной раз редкостно подфартило, значит ничего не сказать. По одному из наскоро восстановленных путей их под завязку забитый не одной тысячей отложенных на время смертей эшелон продолжил свой многодневный бег к конечному пункту назначения – арт-складу Западного фронта.
   Камень с души у Чернышева и его ребят свалился только после передачи груза. Задание было выполнено. Однако после этого стало сразу же ясно, что здесь до них больше никому дела нет. И надо как-то самим добираться до своей части. Другого способа, кроме как идти пешком, не нашлось. Вот так и шагали походным порядком, преодолевая усталость и легкое головокружение от голода, до самой Москвы. Харьков к тому времени уже сдали. И с родным полком им помогли воссоединиться уже на марше: его поредевшие батальоны уходили в направлении Сталинграда. Сколько еще частей и даже соединений отходило с ними, сержант Чернышев точно сказать не мог. Но очень много. Потому что в память врезались картинки, напоминающие перемещение знаменитого «железного потока» времен Гражданской войны в описании писателя Серафимовича. Орудие на конной тяге с пристроенной на лафете детской коляской. Измученные командиры во главе своих подразделений и с домочадцами в обозе. Сами бойцы (кто поймал в степи лошадь – верхами, кому меньше повезло – пешим порядком) целыми днями месили жирную, противно чавкающую под ногами осеннюю грязь.
   Но бездорожье бездорожьем, а километров по 80 в день, тем не менее, проходили. Правда, с постоянной текучестью в составе. Дезертирство, особенно когда шли по Украине, носило весьма распространенный характер. По родным хаткам разбегались в основном призывники из местных. Многие потом ушли в партизаны – поняли, что такое под немцем куковать…
   До Сталинграда еще оставалось шагать и шагать, когда откуда-то с самого командного верха пришел очередной приказ по кадрам. В соответствии с ним, тем рядовым и сержантам, кто имел законченное среднее и неоконченное высшее образование, приказали выйти из строя, посадили в теплушки и отправили аж за Урал, в военные училища – «осваивать науку побеждать».
   Валентин Чернышев попал в артиллерийское училище, расположенное в небольшом городке Сухой Лог Свердловской области. Курс на разведфакультете этого эвакуированного из солнечной Одессы училища был ускоренный. Уже через восемь месяцев бывший младший сержант примерял гимнастерку с лейтенантскими отличиями.

Рассеяны, окружены, забыты

   Пока одни, как Чернышев, ускоренно готовились в тылу в качестве фронтового офицерского пополнения, для таких, как Иванов, уже по горло навоевавшихся в рассекаемой по частям, попадающей из окружения в окружение Красной Армии, Ставка Верховного Главнокомандования подготовила «подбадривающий» документ.
   Ставший печально известным приказ № 200 был озаглавлен «О случаях трусости и сдачи в плен и мерах по пресечению таких действий». Согласно ему, всех отступающих легко можно было зачислить в дезертиры, а военнопленных объявить предателями и изменниками. Предполагалось, что позорная участь попавших под этот веющий могильным холодком документ сразу же всколыхнет всех остальных. И впредь каждый предпочтет получить пулю в бою, а не перед строем. Однако коренной причины поражений Красной Армии документ не касался, а следовательно, и не решал. Это главное заключалось отнюдь не в трусости тех или иных конкретных лиц. Дезорганизованная еще в мирное время армия оставалась таковой и в бою. В ее действиях отсутствовали элементарный порядок и должное управление. Потому что там, где оно реально присутствовало, реально не в виде начальственной палки, а как элемент воинского искусства – сразу же обнаруживалось, что даже отступление, даже полное окружение еще «не вечер». И тот же приказ № 200, хотели того его высокопоставленные сочинители или нет, в части, где пропагандировалось нечто безусловно положительное, это доказывал. Позитив содержался в действиях командующего 3-й армией генерал-лейтенанта В. Кузнецова, который, отступая от города Гродно вместе с подчиненными ему командирами, «умело, с уроном для врага вывел из окружения 498 вооруженных красноармейцев». А заодно «помог пробиться из окружения частям 108-й и 64-й стрелковых дивизий» [10].
   В атмосфере всеобщего хаоса и организационной неразберихи такое поведение дорогого стоило. Поскольку сохраняло в войсках боевой настрой и создавало потенциал к переходу в контрнаступление. Что, между прочим, генерал-лейтенант В. Кузнецов убедительно продемонстрировал уже через два месяца под Москвой.
   О том, что Москва вот она, считай, уже за спиной, лейтенант Иванов не то чтобы задумывался – на то у него не было ни сил, ни времени – а скорее чувствовал. Будто с каждым шагом назад все ближе и ближе подступал к какой-то невидимой черте, за которую, хоть умри, но переступать нельзя. Впрочем, в его ситуации как раз умереть-то было легче всего. Сложнее было выдергивать себя и свои расчеты из свинцового плена страшной усталости. Обгонять действия противника на три шага вперед, чтобы отступить только на один. Менять позиции. Засекать цели. И бить прямой наводкой. Огрызаться осколочным, фугасным, бронебойным. Долбить по врагу из шипящих на дожде раскаленных стволов. Долбить до пороховой рези в глазах. До почти полной глухоты и сочащейся из ушей крови…
   Думать в масштабе фронтов и участков было не его работой. Такими категориями могли мыслить Жуков, Кузнецов другие командиры высоких рангов. Иванову на войне была выделена всего лишь маленькая делянка, на которой он был един в двух лицах: воевал, отдавая, как командир, приказы другим, но при этом сражаясь на передовой лично, по-солдатски.
   Зачем было в этих условиях гадать, скажем, на неделю вперед, если поутру не знаешь, доживешь ли до вечера?
   В боях у городка Парфино близ озера Ильмень Псковской области у батареи Иванова работы оказалось ну просто невпроворот. Лейтенант дерзко, даже можно сказать нагло, выдвигал расчеты на самые танкоопасные направления. И оставлял позицию только тогда, когда был уверен, что те, чей отход прикрывали его пушки, зацепились за новый рубеж. Сама батарея при этом каждый раз оказывалась в условиях круговой обороны.
   Иванова это не смущало. Он заранее готовил на данный случай маршруты выхода. И поэтому из западни, как правило, выскальзывал.
   К сожалению, в ходе боестолкновения у реки Ловать сделать этого не удалось. Внезапным фланговым ударом немцы отсекли передний край от второго эшелона. А заодно и наблюдательный пункт Иванова, откуда он направлял огонь оставшейся у него за спиной батареи. Натасканные лейтенантом батарейцы успели с позиции сняться. А вот отпрянувшую назад пехоту немцы кинжальным фланговым огнем перебили почти всю. Сам же Иванов уцелел только потому, что с двумя прибившимися к нему солдатами пошел не назад, а вперед, где темнела стена большого соснового бора. Там с наступлением сумерек можно было надежно укрыться от преследования…
   Ночью в занятом гитлеровцами Парфино аппетитно задымили полевые кухни и загорланила на всю округу радиоустановка. Предложенный ею репертуарчик был явно рассчитан на окруженцев. Программа началась с песни «Широка страна моя родная». А продолжилась текстами типа «Сдавайтесь в плен. Мы вас накормим. У нас уже находятся ваши товарищи такие-то, такие-то… Они подтвердят!».
   Видно, что-то из этой «лирики» сработало. Потому как вырвавшись поутру из глубокого, словно обморок, сна, Иванов своих спутников не обнаружил. Зато начавшие спозаранку прочесывать лес немцы как-то на удивление плотно стали его обкладывать со всех сторон.
   К счастью, у преследователей почему-то не оказалось собак. Благодаря чему лейтенант, петляя средь стволов и отстреливаясь, сначала оторвался от погони. А потом, перекантовавшись до ночи в укромном местечке под поваленным деревом, кружным путем побрел в направлении озера Селигер.
   К своим вышел в районе Полы. На родной батарее обрадованные ребята вручили своему командиру свеженький номер армейской газеты «Знамя Советов» с посвященной ему заметкой. В газете лейтенанта Иванова называли «Героем Отечественной войны», а также «бесстрашным» и «неуловимым». После этого «всезнающий солдатский телеграф» понес слух, что наверх пошло представление на награждение Иванова чуть ли не Золотой Звездой Героя Советского Союза.
   Каких-либо следов того представления в дальнейшем так и не обнаружилось. Зато заметка просто выручила. Потому что спасла лейтенанта от серьезных неприятностей.
   Случилось это после драматичного окружения в районе Демянска, где приписанная к 27-й армии батарея Иванова вместе со всем соединением оказалась в жутком котле.
   Получив приказ пробить из него «коридор», лейтенант под покровом темноты вывел свою батарею в первую траншею. И в меру имевшихся у него возможностей попытался расчистить огнем дорогу для мотострелкового полка. Однако цели разведка указала неверно. Да и фрицы разгадали маневр.
   Так что пехота, поднявшись было в атаку, снова залегла. А оказавшимся в ее сильно поредевших рядах артиллеристам пришлось с потерями, под шквальным огнем противника оттаскивать свои пушки назад, во второй эшелон. Сам же раздосадованный неудачей лейтенант задержался в боевых порядках и стал разбираться с пехотным начальством. Это-то и спасло ему жизнь. Потому что отошедшую назад батарею буквально «заутюжили» прорвавшиеся в тыл немецкие танки…
   Из очередного окружения Иванов с группой чудом уцелевших красноармейцев выбирался… больше месяца.
   Голодные, холодные, они сутками тащились по дремучим демянским лесам, обходя обширные гибельные топи. Изредка кормились у сельских теток – как правило, сердобольных, жалостливо готовых отдать «сынкам» последний кусок хлеба.
   Но случалось и по-иному. Один ласковый, говорливый дедок чуть не заманил их прямо карателям в лапы.
   А дело было так: столкнулись в узкой лощине лоб в лоб с немецким дозором: не увернуться, не разминуться. Схватились врукопашную – молча, страшно… Злее оказались наши. Те, кому не повезло, вповалку с немцами остались лежать на первом, уже в октябре выпавшем снежку. Уцелевшие побрели дальше.
   К своим вышли в районе города Осташков на озере Селигер. Тут уже фронт установился – немцам пришлось притормозить.
   На сборе в Бологое, где родной Иванову 623-й полк, по существу, формировался заново, армейская контрразведка дотошно разбиралась, кто, как, почему… Артиллеристов особенно пристрастно пытали на один предмет: не забыли ли они при отступлении снять и похоронить замки от своих орудий. Успели ли забить стволы песком и, выстрелив, их разворотить.
   Забывчивых карали безжалостно. Одного из подчиненных Иванова – офицера Сарычева – трибунал без лишней волокиты приговорил к высшей мере наказания.
   Поставив осужденного перед строем и зачитав: «За трусость и невыполнение приказа…», приговор тут же привели в исполнение.
   Обреченный на позорную смерть Сарычев только успел выкрикнуть: «Прощай, Ро…» Полностью «Родина» уже не договорил – пуля прервала.
   Вот так добавилась еще одна «единица» к тем 17 тысячам человек, которых мы в те страшные, казалось совершенно беспросветные, дни ежедневно теряли убитыми на бескрайних полях сражений.
   А ведь мог бы еще воевать…

Рецидивы «большой игры»

   Иванова ретивые бойцы невидимого (с передовой) фронта теребили не меньше других. И кто знает, чем бы весь этот их энтузиазм для лейтенанта закончился, если бы не газетная вырезка с рассказом о его геройстве. Да еще ох как вовремя поданная реплика члена Военного Совета генерала Веревкина, у которого хватило совести и мужества заявить дознавателям:
   – В том, что батарея была не подорвана, а раздавлена и брошена – не только их вина. Это вина всех. Так что же теперь – всех карать?
   Действительно, по логике приказа № 200 получалось, что покарать можно любого. Того же Иванова, который хоть и отбивался и пробивался, но все же из окружения, а главное – отступал. Или, например, тех чудом уцелевших командиров и солдат, которые не удержали Минск, Смоленск, Ельню. Но именно тогда, в тех хоть и проигранных, но упорных боях к середине сентября в Красной Армии родилась гвардия. Сотая, сто двадцать седьмая, сто пятьдесят третья и сто шестьдесят первая стрелковые дивизии стали соответственно 1-й, 2-й, 3-й и 4-й гвардейскими. Да, они отошли. Но сражаясь за Смоленск, почти на месяц выбили немецкое наступление из графика. Не в конце августа, как планировалось, а только 30 сентября войска германской группы «Центр» под командованием фельдмаршала Бока начали наступление на Москву. Правда, уже через две недели гусеницы фашистских танков вовсю залязгали по Подмосковью. Другие бронированные колонны вермахта двигались на фланге с севера в направлении Калинина. С юга противник угрожал захватом Тулы и продолжением движения в целях захвата Москвы с востока. Начальник генштаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Ф. Гальдер сообщал в Берлин: «Операция „Тайфун“ развивается почти классически». Казалось, еще несколько дней – и гитлеровские армады ворвутся в пригороды столицы СССР. Под прессом именно этого ощущения Сталин стал задумываться о пусть грабительском, пусть кабальном, но немедленном замирении с Гитлером. Речь идет об эпизоде, свидетелем которого оказался Г. Жуков и который произошел 7 октября (по другим данным – в июле и даже июне), когда Сталин вызвал к себе Берию и дал ему указание через свою агентуру прощупать возможность быстрого заключения с Германией сепаратного мира. О том, что он действовал по приказу Сталина и с полного одобрения Молотова, подтвердил и сам Берия на допросе в августе 1953 г ., когда он был арестован и обвинялся, кроме всего прочего, в подготовке плана свержения Сталина[11]. Отвергая это, Берия на следствии объяснил, что задание ему было дано с целью забросить дезинформацию противнику и выиграть время для концентрации сил и мобилизации имеющихся резервов. Несколько иную интерпретацию дал впоследствии тоже арестованный по аналогичному обвинению непосредственный исполнитель задания Павел Судоплатов, который действовал через болгарского посла в Москве Стаменова, завербованного НКВД еще в 1934 г . Слух этот якобы был рассчитан на то, чтобы припугнуть англичан и подтолкнуть их поэнергичнее вмешаться в борьбу[12].
   Версия о «дезе» для англичан, которые с нападением на СССР сразу же превратились из «поджигателей войны» в союзников, малоубедительна. Антигитлеровская коалиция и без того развивалась необычайно быстро. Уже 12 июля 1941 г . в Москве было подписано советско-британское соглашение о совместных действиях против Германии. 2 августа было продлено еще на один год советско-американское торговое соглашение, подписанное еще в 1934 г ., но «приторможенное» из-за сталинской разборки с Финляндией.
   Более реальной можно было бы считать версию некоего продолжения – с вынужденной корректировкой, разумеется, – «большой игры» Сталина с Гитлером. Если бы не одно «но», ставшее известным уже в наши дни. Речь идет о свидетельстве германского посла в СССР Ф. Шуленбурга по поводу того, что ему перед отъездом из Москвы было вручено некое «предложение о компромиссном мире», которое он должен был передать А. Гитлеру. Посол по прибытии в Берлин это предложение фюреру передал, однако получил от него отрицательный ответ. Но если подобный «зондаж» не сработал в условиях, когда гитлеровские войска были еще только в начале своего пути к Москве, на что рассчитывал Сталин в те дни, когда они стояли уже у стен столицы?
   Не будем гадать: вспомнил ли он при этом присланную ему еще 15 мая 1941 г . главой НКВД записку, в которой цитировались слова некоего авторитетного берлинского источника о том, что если Сталину после захвата Германией европейской части страны «удалось бы спасти социалистический строй в остальной части СССР, то Гитлер этому не мешал бы» [13]. Достаточно аналогии с «похабным» Брестским миром, по которому в 1917 г . за небольшой кусочек «Советской власти» в Центральной России Ленин отдавал той же Германии полстраны. Сталин, как его верный ученик, был готов сделать то же самое. Это, собственно, подтверждает и Судоплатов. В своей объяснительной записке от 7 августа 1953 г . в Совет Министров СССР в перечне вопросов для Стаменова, которые Берия, без конца заглядывая в свою записную книжку, зачитал Судоплатову, значился следующий: «Устроит ли немцев передача Германии таких советских земель, как Прибалтика, Украина, Бессарабия, Буковина, Карельский перешеек?» [14]
   Чтобы предлагать фюреру в качестве «дезинформации» земли, которые и без того уже находились под его сапогом, – Сталин не был так наивен. Просто-напросто он ощущал, что приперт к стене здоровущим бандитом. И спасая самую важную часть своей «собственности» – власть, скидывал ему другие, менее дорогие для себя ценности: авось клюнет, отвлечется, ослабит свою волчью хватку и даст передых…
   Что же касается трактовок Судоплатова и уж тем более Берии, то им в их ситуации летом 1953 г . никакого варианта, кроме игры в «дезу», не оставалось. Самого Главного Игрока с того света в свидетели не позовешь. А новые хозяева Кремля уже и так – по делу, без дела – шили им «планы уничтожения советского руководства с помощью ядов». Брать при этом на себя еще и «измену Родине» – это же самого себя под расстрел подвести…

НКВД уходит в подполье

   Получивший соответствующее поручение шеф НКВД Берия решил, что и ему, со своей стороны, нужно готовить Москву к худшим временам. По его отмашке был приведен в действие так называемый «Московский план». В соответствии с ним и по замыслу чекистских начальников в занятой гитлеровцами столице должна была действовать специальная агентура. Для этого соответствующим образом готовили людей, создавали тайники, куда закладывались рации, боеприпасы, взрывчатка.
   14 октября заместитель Берии Б. Кобулов положил на стол шефу «совсекретную» справку, из которой следовало, что агенты уже переведены на нелегальное положение и получили задания. Их нацеливали на внедрение в ряды и организации оккупантов, разведку, диверсионно-террористическую деятельность. Для осуществления последней подготовили даже специальную группу «Лихие», состоящую из бывших воспитанников Болшевской трудкоммуны НКВД – в прошлом уголовных преступников. Особое значение придавалось конспиративному прикрытию. Людей НКВД планировалось задействовать повсюду: в дирекции Прохоровской мануфактуры (агент «Лекал), в слесарно-технических мастерских (группа „Рыбаки“), на железнодорожном транспорте (группа „Преданные), в ресторане (агент „Коко“), печатных изданиях (агент – журналист „Шорох“), драмтеатре (видный театральный деятель, агент „Семенов“) и даже в божьем храме (тергруппа «Семейка“ из бывших духовных лиц)… [15]
   На самом деле, в случае захвата Москвы все эти хлопоты с организацией подполья пошли бы прахом. Фюрер готовился к полному уничтожению города. Директивой главного командования сухопутных войск вермахта от 12 октября 1941 г . предписывалось: «…Должно действовать правило, что до захвата города его следует громить артиллерийским обстрелом и воздушными налетами…
   Всякий, кто попытается его оставить и пройти через наши позиции, должен быть обстрелян и отогнан обратно». Далее говорилось о создании небольших незакрытых проходов для гражданских беженцев. «Чем больше населения, – пояснялось в директиве, – устремится во внутреннюю Россию, тем сильнее увеличится там хаос и тем легче будет управлять оккупированными восточными районами и использовать их». Для доистребления уцелевших после арт– и авианалетов жителей планировалось введение в блокированный город специальной зондеркоманды «Москва».
   Похоже, что ни руководство страны, ни спецы из НКВД об этом не знали. А если и знали, то упорно продолжали жить и руководить страной по какими-то своим особым, весьма оторванным от реальности представлениям.

«Народ и партия едины. Но только разное едим мы…»

   А тучи над столицей продолжали сгущаться. 15 октября в 9 часов утра Сталин собрал у себя в кремлевском кабинете членов Государственного Комитета Обороны (ГКО) и Политбюро. Он сообщил, что до подхода наших резервов из Сибири и с Урала немцы попытаются раньше подбросить свои, и фронт под Москвой может быть прорван. Вождь предложил немедля эвакуировать правительство, важнейшие учреждения, видных политических и государственных деятелей. В этот же день в соответствии с постановлением ГКО саперы приступили к минированию крупнейших заводов, электростанций, мостов, систем жизнеобеспечения метрополитена. Руководство Моссовета приняло решение продавать рабочим и служащим сверх нормы по одному пуду муки или зерна, выдать вперед месячную зарплату.
   16 октября в сводке Совинформбюро появилось сообщение о прорыве фронта под Москвой. Это был, пожалуй, самый черный день в ее истории. Не работало метро, не ходили трамваи, закрылись булочные. Уходящее на восток шоссе Энтузиастов было забито автотранспортом – разнообразное начальство в панике покидало город. Простые москвичи смотрели на это с возмущением. Многие это открыто выражали. А в ряде случаев дело словами не ограничилось. Из справки начальника УНКВД г. Москвы и Московской области М. Журавлева: «…16 октября 1941 г . во дворе завода „Точизмеритель“ им. Молотова в ожидании зарплаты находилось большое количество рабочих. Увидев автомашины, груженные личными вещами работников наркомата авиационной промышленности, толпа окружила и стала растаскивать вещи. Раздались выкрики, в которых отдельные части рабочих требовали объяснения, почему не выданы деньги и почему, несмотря на решение правительства о выдаче месячного заработка, некоторым работникам выписаны деньги только за две недели…» [16]
   Но многим очень большим начальникам было уже не до разъяснений. Из совершенно секретного рапорта заместителя начальника 1-го отдела НКВД СССР Д. Шадрина о результатах осмотра здания ЦК ВКП(б) после эвакуации персонала: «… В кабинетах аппарата ЦК ВКП(б) царил полный хаос. Многие замки столов и сами столы взломаны, разбросаны бланки и всевозможная переписка, в том числе и секретная, директивы ЦК ВКП(б) и другие документы… Вынесенный совершенно секретный материал в котельную для сжигания оставлен кучами, не сожжен… Оставлено больше сотни машинок разных систем, 128 пар валенок, тулупы, 22 мешка с обувью и носильными вещами, несколько тонн мяса, картофеля, несколько бочек сельдей и других продуктов… В кабинете тов. Жданова обнаружено пять совершенно секретных пакетов» [17].
   Сам Сталин Москву 16 октября так и не покинул. Уже приехав на вокзал, он неожиданно приказал развернуть машину и вернулся в Кремль. Этот поворот потом советская историография преподносила чуть ли не как подвиг Вождя, который решил остаться и разделить судьбу с народом. На самом деле тот факт, что Сталин не убежал, а остался в Москве, говорит лишь о том, что до него наконец-то дошло главное: хоть армады Гитлера и докатили до Москвы, это еще далеко не конец.
   А вернее – только начало. Потому что на защиту страны поднялся весь народ. А Красная Армия, хоть и продолжает пятиться, но сражается все отчаяннее, все упорнее. И это уже поломало график агрессора, обещая ему вместо теплого постоя в отвоеванных местах долгие тяжелые сражения в суровых зимних условиях. «Блицкриг» явно не вытанцовывался. Германская военная машина все больше увязала в Великой Отечественной войне, где исход сражений предрешали не вожди, не генералы и даже не количество танков, а неброский каждодневный героизм и сила духа тех самых «дорогих братьев и сестер», о которых сам Сталин вспомнил и нашел нужным обратиться по радио лишь в начале третьей недели войны.

Кто не сдается, тот побеждает

   Надо отдать должное основной массе москвичей. Они не поддались психозу и панике. В столице началось формирование 16 дивизий народного ополчения. Эти народные добровольческие формирования, состоящие в массе своей из ограниченно годных к строевой по возрасту или здоровью людей, были слабо обучены и кое-как вооружены. В чисто военном отношении они, конечно же, сильно уступали опытным профессионалам из вермахта. Но в тяжелейшие дни конца октября и весь ноябрь дрались отчаянно, гибли сотнями, буквально перегораживая своими телами дорогу на Москву. Сразу же после прохождения по Красной площади 7 ноября участвовавшие в праздничном параде войсковые колоны превратились в маршевые. Морозы в том году ударили рано. И участники парада, прошагав по заметенным снегом московским улицам к уже очень недалекой от них передовой, в этот же день вступили в бой.
   Обильно полили своей кровью подмосковную землю и моряки. Осенью 41-го Сталин вспомнил об их знаменитой храбрости и предложил перебросить 25 морских бригад на самые уязвимые для вражеских прорывов подмосковные участки. Сидеть в окопах моряки не любили. При малейшей возможности бросались вперед. И хотя до сближения с противником тоже несли страшные потери, но, дорвавшись до рукопашной, даже в малом количестве не оставляли гитлеровцам никаких шансов на спасение. Именно так, например, воевали моряки 71-й Тихоокеанской бригады. В бой они вступили 1 декабря, в самый, можно сказать, переломный момент битвы за Москву. Армии группы «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока хоть и с вынужденным сбоем в сроках, но уже почти обойдя двумя группами Москву с юга и севера, вот-вот должны были замкнуть танковые клещи за ее восточной окраиной. Однако чем дальше, тем больше каждый шаг к этому «вот-вот» давался агрессору все труднее и труднее. Г. Жуков, возглавивший непосредственно обороняющий столицу Западный фронт, очень расчетливо упреждал действия противника. И точно маневрируя достаточно скромными силами, каждый раз успевал перекрыть самые опасные направления. Германскую военную машину это не останавливало. Но тормозило и изматывало изрядно. Ведь немцам приходилось ввязываться в изнурительный процесс преодоления исключительно упорной, вязкой обороны. Силы обороняющих Москву войск Красной Армии при этом тоже таяли. Но Жуков, стиснув зубы, сколько мог, тянул с вводом резервов до последнего: отыгранное у противника по дням, часам и даже минутам время необходимо было для формирования мощного контрнаступательного кулака. Первыми эту ситуацию неустойчивого равновесия пробили немцы. В ночь на 27 ноября, нащупав неприкрытый стык в нашей обороне, 7-я танковая дивизия вермахта захватила в районе Яхромы мост и перемахнула через канал Москва – Волга. Накатывавшим за ней основным силам 3-й танковой армии до столицы оставалось от силы час-полтора ходу. Казалось, никаких естественных или искусственных преград, никаких сопоставимых с германскими бронированными колоннами сил на их пути уже нет. Командующий соединением генерал Гальдер вздохнул облегченно: его подвижные группы уже начали просачиваться в направлении Загорска и Пушкина. Узнав об этом, на срочно собравшемся совещании в Ставке Верховного Главнокомандования Жуков сказал: «Пора!» Ближайшие к месту прорыва силы из резерва Ставки формировались северо-восточнее Яхромы. Это была 1-я Ударная армия генерал-лейтенанта В. И. Кузнецова – того самого, о котором всего два месяца назад в приказе № 200 упоминалось как о специалисте по выводу войск из окружения. Теперь, находясь во втором эшелоне и принимая пополнение из Сибири и с Урала, он готовился к наступлению. Участок одной из его будущих бригад находился неподалеку от захваченного немцами Яхромского моста. А один из батальонов бригады уже дрался в окружении. Обо всем этом Кузнецов со своего основного КП в Загорске немедленно сообщил в Ставку. Спустя несколько минут в аппарате ВЧ-связи раздался обеспокоенный голос Сталина. Подчеркнув, что захват противником плацдарма на восточном берегу канала представляет серьезнейшую угрозу для Москвы, он приказал принять все меры к нанесению контрудара по прорвавшейся группировке и отбросить ее за канал.
   – Об исполнении доложите! – сказал он на прощание и положил трубку.
   В бой, лично поставив задачу, Кузнецов 28 ноября бросил все, что на тот момент у него было укомплектовано и вооружено: бронепоезд, две стрелковые бригады, танковый батальон из 35 единиц, которые командарм берег пуще глаза для будущих сражений, и дивизион передвижных установок залпового огня («катюш»). Против немецкой танковой дивизии и посаженной на бронетранспортеры пехоты это было не бог весть что. Тем не менее, 29 ноября к 9.00 на восточном берегу канала Москва—Волга не осталось ни одного живого гитлеровца. К 1 декабря командарм уже смог подтянуть еще три бригады в первый эшелон и столько же – во второй. Для участка в 30 километров это тоже было маловато. Но в этот же день, только-только разгрузившись в Дмитрове, к атакующим действиям присоединились моряки 71-й бригады. Переправившись через канал, они с ходу, побросав в глубокий снег шинельки и оставшись в одних фланельках, пошли на немецкие танки. Пораженные этим самоубийственным действом гитлеровцы решили их подпустить поближе. Но, зазевавшись, открыли огонь только тогда, когда «черная смерть» уже ворвалась в зону штыкового боя. Подожженные бутылками с горючей смесью немецкие танки растерянно крутились на месте, не понимая, что делать и куда стрелять. В «Европах» они такого мордобоя не видели. Впечатление оказалось столь сильным, что, растеряв всю свою самоуверенность, противник сначала откатился от одного села, потом оставил и другое. Опомнились немцы только у деревни Языково. И уж здесь-то, наученные горьким опытом, делали все, что могли, чтобы не доводить дело до рукопашной. Но без этого все равно не обошлось. Несколько дней деревня по несколько раз за сутки переходила из рук в руки, пока 5 декабря хваленая боевая машина тевтонов окончательно не спасовала перед знаменитым флотским куражом.
   А на следующий день заговорила артиллерия всего Западного фронта, за которым двинулись в наступление Калининский, правое крыло Юго-Западного, а позднее и Брянского фронтов.
   Перевес в технике и организации все еще оставался за вермахтом. Но миф о его непобедимости уже трещал по всем швам. Жестоко битая, но так и не добитая Красная Армия стала явно умнее воевать, яростнее атаковать и смелее окружать.
   Получалось, что боевой дух солдат, их воинское умение крепли совсем не от сталинских рецептов «исправления расстрелом». Что нормальная организация и толковый командир были несравненно более полезны для атакующих батальонов, чем нацеленные им в спины пулеметы заградотрядов НКВД.
   Отрадно, что на этот раз прогресс в управлении войсками шел с армейских верхов. Назначив Жукова командовать Западным фронтом 10 октября, то есть в самые драматичные, по-настоящему судьбоносные дни, Сталин непрестанно выдергивал его на доклады, но от обычного вмешательства, а то и диктата отошел. Это развязало руки Г. Жукову, который к тому же под влиянием безжалостных фактов начала войны уже довольно далеко отошел от беззаветной веры в чрезвычайную осведомленность и полководческие качества Вождя. Словом, он наконец-то смог полностью отдаться тому, что знал и умел лучше очень многих: в полной мере проявить свой полководческий талант. Да при этом он оставался по-сталински жестким, даже жестоким военачальником, любящим дожимать противника солидным численным перевесом и не страшащимся ради победы никаких солдатских жертв. Но в битве под Москвой такой возможности у Жукова просто не было. Во время наступления на столицу войска противника обладали превосходством по людям в 1,4 раза, по артиллерии – в 1,8 раза, по самолетам – в 2 раза. Так что Жуков, точно разгадав все замыслы противника, начисто переиграл фон Бока и в тактике, и в стратегии, и даже в умении управлять войсками.
   Ну а наш мобилизационный ресурс как всегда не подвел. В стратегическом плане очень скоро после проигранной гитлеровским вермахтом битвы под Москвой стало ясно, что для развития «блицкрига» людские резервы Германии весьма ограничены. А СССР еще мог поставить под ружье не менее 12 миллионов.

Себестоимость родной пяди

   Видимо, успех под Москвой и эти резервные «миллионы» вновь вскружили Сталину голову, потому что, несмотря на скрытый ропот военачальников и открытые возражения Г. Жукова, тот настоял на развертывании к лету 1942 г . широкого наступления на всем советско-германском фронте. Но противник не был разбит. Он закрепился на новых позициях. И все стратегические угрозы сохранялись. Да, командование Красной Армии бросало в бой все новые и новые «тысячи штыков», однако многие неоспоримые плюсы организационного и технического плана по-прежнему оставались в распоряжении вермахта. Гитлеровская авиация, например, полностью хозяйничала во фронтовом небе. Что, в общем-то, неудивительно: своих воздушных асов Германия продуманно, не один год натаскивала в специальных центрах, в том числе типа Липецкого, где им, кроме всего прочего, была предоставлена прекрасная возможность доподлинно изучить не только потенциального противника, но даже будущие цели. Позже немецкие летчики набирались боевого опыта в небе Испании и в воздушных боях над Европой. А наших «испанцев» погубили: кого еще на земле, объявив «врагами народа», кого в воздухе, посадив вместо самолетов на бракованные, не доведенные «до ума» машины. О том, что военная приемка гнала в армию авиационную технику, которая имела серьезные конструктивные и производственные дефекты, Сталин прекрасно знал. Буквально накануне войны он провел заседание, на котором спросил тогдашнего командующего Военно-Воздушными силами Героя Советского Союза П. Рычагова об аварийности в ВВС. Тридцатилетний главком, с блеском воевавший в небе Испании, в Китае, командовавший авиацией в боях на озере Хасан и не боявшийся ни противника в воздушном бою, ни начальства в больших кабинетах, дерзко ответил: «Аварийность и будет высокая. Потому что вы нас заставляете летать на гробах!» Сталин ни эту дерзость, ни эту правду главкому не простил. В июне 1941 г . Рычагов с санкции вождя был арестован и в октябре того же года, когда немецкие танки вышли к Химкинскому водохранилищу под Москвой, в числе других столь нужных на фронте видных военачальников был расстрелян. Положения с качеством в отечественном авиастроении это, конечно, мгновенно не выправило. Немецкие же истребители на протяжении первых трех лет Великой Отечественной войны по совокупности боевых качеств серьезно превосходили истребители ВВС РККА, уступая лучшим советским образцам разве что по маневренности. У нашей фронтовой авиации по-прежнему больше всего «хромало» качество моторов и уровень культуры производства. Из-за этого приходилось брать количеством: летный состав частей, воевавших осенью 1942 г . на самых распространенных тогда в ВВС истребителях Як-1 и Як-7, считал, что для успешного исхода воздушного сражения под Сталинградом «на каждого немца необходимо иметь пару „Яков“». Но главным все равно оставался человеческий фактор. Потому что в небе 1941—1942 гг. навстречу германским асам, у которых боевой счет сбитых машин противника, как правило, подваливал к сотне, чаще всего выскакивали, в основном, наспех обученные «сталинские соколы». Доучиваться им приходилось непосредственно в воздушных схватках. «Зачеты» сдавать ценой собственной жизни. Самые отчаянные шли на таран, чтобы таким, как правило, смертельным образом разменять свою жизнь с врагом хотя бы один на один. В конце концов, этот быстро распространившийся с воздуха на море и сушу персональный размен и накрыл фашистскую Германию гробовой крышкой.
   Но до той – главной, бесповоротной, окончательной победы было ох как далеко. К весне 1942 г . наступательный потенциал Красной Армии, выложившейся в битве за столицу, был еще слабоват. На северо-западном и, в частности, на Вяземском направлении бои в основном приняли затяжной позиционный характер. Все наступательные операции под Харьковом, Ленинградом и Ржевом провалились с колоссальными потерями. Последняя, под кодовым названием «Марс», проводившаяся Г. Жуковым в районе Ржева и Сычевки с 24 января по 15 декабря 1942 г ., по своим масштабам, количеству задействованных войск и танков была равна операции «Уран» во время Сталинградской битвы. Но по результатам сравнялась с ней только в количестве потерь.
   Что касается южного направления, то там немцы сами перешли в мощное наступление, стремясь как можно скорее выйти на берега Волги. В эту тяжкую пору нового вынужденного отступления Сталин решил в очередной раз, да посильнее, подстегнуть советского солдата. По его инициативе нарком обороны СССР подготовил приказ за номером 227. Под угрозой самой суровой кары он требовал до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый клочок земли. «Подбадривание» страхом (штрафбатами, заградительными отрядами, виселицами для собственных солдат) больших успехов ни в обороне, ни тем более в наступлении не принесло. Оно лишь в очередной раз обеднило тактику, понуждая командиров «упираться рогом» даже там, где выгоднее было отойти на более выгодную позицию для обороны или, скажем, для удара в обход. Собственно, немцы так и поступали. А наши ветераны потом долго вспоминали свою войну, в основном примерно так: «Фрицы на высотке, мы – в болоте; они – в укрепленном населенном пункте, мы – в чистом поле». Соответственно этому пядь родной земли на передовой обходилась бойцам дополнительно пролитой кровью и новыми «похоронками» домой. Так потом и сложилась очень неприятная и потому засекреченная Советской властью арифметика Великой Отечественной войны. По ее окончании сам Сталин лимит наших безвозвратных боевых потерь определил в «7 миллионов человек». По высшей математике Вождя – примерно столько же, сколько потеряла армия противника. Но на Восточном фронте, то есть против Красной Армии, потери вермахта составили 2,8 млн. Таким образом, даже опираясь на расчеты Вождя, но отбросив его «милое лукавство», получается: на одного немца – два с половиной наших…
   К счастью, таранным разменом, расстрельными приказами и лобовой тактикой дело не ограничилось. После тяжелых уроков первых месяцев войны, и особенно в ходе битвы под Москвой, в командирской среде Красной Армии худо-бедно, но все же постепенно стало укореняться стремление действовать не навалом, а «по уму».
   Забегая немного вперед, следует в этой связи напомнить, что сам Сталин данное качественное изменение не оставил незамеченным. Правда, по-своему, по-сталински. 6 марта 1943 г . он произвел себя в маршалы Советского Союза, а советская пропаганда провозгласила его «величайшим стратегом всех времен и народов».

Лекарство от ревматизма

   На Северо-Западном фронте благая тенденция по налаживанию нормального управления войсками четко обозначилась еще в середине октября 41-го, когда в частях и соединениях шла усиленная подготовка к контрнаступлению под столицей. Понимание того, что действовать дальше, не ведая точного расположения целей, не только малоэффективно, но и гибельно, наконец-то пошло по команде сверху вниз. Об этом, в частности, свидетельствовал поступивший в 27-ю армию приказ о формировании специальной службы артиллерийской разведки. Ознакомившись с имеющим прямое к нему отношение документом, начальник всего пушечного хозяйства армии Николай Михайлович Хлебников сразу же подумал о лейтенанте Иванове. Бывший топограф, толковый, инициативный, испытанный в бою командир. Пожалуй, более подходящей кандидатуры и не сыскать.
   Иванова это совершенно неожиданное для него назначение не сильно обрадовало. На войне он свое дело уже нашел. И был в нем не последним человеком. А тут – только новая головная боль. Да еще и все время у начальства под ногами…
   Но приказ есть приказ. Приученный все делать основательно, с толком, лейтенант, получивший к прежнему званию приставку «старший», взялся за организацию отдельного разведывательно-артиллерийского дивизиона (сокращенно ОРАД). И довольно быстро увлекся. Специальность звукометристов до событий 1941 г . не имела широкой известности просто в силу того, что применялась очень ограниченно. И только начиная с описываемого момента и вплоть до последних залпов войны сыграла очень большую роль в повышении эффективности артогня. Ближе к 1944 г . на одной из звукобатарей служил в развед-дивизионе известный впоследствии писатель Александр Солженицын. Возглавлял дивизион тот же самый командир, который в 1941 г . был вместе с Н. Ивановым одним из организаторов ОРАД 27-й армии.
   Формирование этого подразделения происходило на Валдае, в селе Рождество, близ все того же озера Селигер. Для службы требовалось отобрать ни много ни мало 800 человек. С грамотными, знающими дело специалистами особых проблем не было. Не случайно посетивший часть маршал К. Ворошилов назвал артиллеристов «армейской интеллигенцией». Но для дивизиона, где результат должен был складываться из дружной совместной работы батарей звуковой и оптической разведки, наблюдателей с воздуха, топографической службы и т. д., требовались люди особого склада – не только грамотные, не просто храбрые, а хладнокровные, не теряющие способности подмечать, анализировать и рассчитывать в самых экстремальных условиях. Этот сплав был близок к натуре самого Иванова, поэтому нужных себе людей он носом чуял. А приметив, почти без осечек выхватывал под самым носом конкурентов из других частей. Наиболее удачный улов выпадал, как правило, в так называемых запасных батальонах. Здесь перед отправкой на передовую собирали только что выписанных из госпиталей, а то еще и не совсем долеченных. Народ в ротах выздоравливающих был в своей массе хоть и молодой, но уже понюхавший пороху, бывалый.
   Одного такого Иванов приметил как раз в такой роте. Впрочем, строго говоря, бывший студент Ленинградского авиационного техникума Михаил Минин попал в запасной батальон не с ранением, а после очередного острого приступа ревматизма. Муторную эту болезнь рослый, крепкого сложения сельский паренек подхватил еще в мирной жизни. А виной тому была обычная для молодости бесшабашность и общая для рабоче-крестьянского студенчества бедность. Хоть и учился Михаил почти на одни пятерки и – в соответствии с установленным тогда правилом – удостаивался стипендии, но что это были за деньги? Жить приходилось впроголодь. Сильно сэкономив на питании, можно, конечно, было купить ботинки. А тогда на носки уже не хватало. Вот и ездил на занятия до самых холодов в обуви «на босу ногу». А между прочим, ехать в студеном трамвае нужно аж двадцать остановок: именно таким было расстояние от пригородного общежития до техникума. Так что ревматизм заработал, даже не заметил как…
   На войну пошел добровольцем. Только-только 21 июня с блеском сдал весеннюю сессию. А уже 30 числа записался в народное ополчение. Медкомиссии при наборе никакой не было. Но зато без лишних церемоний выдавали винтовку и ставили в строй.
   Боевое крещение рядовой Михаил Минин принял через две недели на подступах к Ленинграду, неподалеку от Среднего Села. По свойственной возрасту наивной вере в собственное бессмертие особого страха не испытал. Но зато намаялся от дикой боли в распухших коленях. Вдобавок к этому нормально передвигаться мешал еще и тяжеленный боезапас. Обвешавшись брезентовыми патронташами и подсумками, запасливый новобранец забил их патронами по самое некуда…
   На счастье Михаила, в пехоте его долго не продержали. Еще в мирной студенческой жизни он поражал сокурсников и преподавателей редкой способностью невероятно быстро и очень точно считать в уме – сложнейшие математические задачки щелкал как орешки. В армии с таким талантом да еще зычным, под стать орудийному рыку голосом ему был прямой путь именно в артиллерию.
   Однако и там проклятый ревматизм не отцепился. Несколько раз прямо из боевых порядков Минина отсылали в медчасть. Пока, наконец, вообще не отправили для более или менее капитального лечения в Ярославский госпиталь. Оттуда после целого ряда приключений Минину удалось перебраться поближе к передовой, в запасной батальон.
   Вот тут-то уже обстрелянного бойца да с редким талантом «рассчетчика» и углядели отцы-командиры из дислоцированного поблизости артиллерийского полка. Иванова, подскочившего к ценному кадру вторым, «отцы» послали в обидное место. И были уверены, что старший лейтенант уже не вернется. Однако, видно, плохо разглядели, с кем имеют дело. Иванов что в бою, что в миру, упершись, хватался, как говорится, «зубами за землю». Словом, не просто вернулся, а ворвался, выпросил, вымолил, вырвал Минина из чужих рук. И заполучил для батареи звуковой разведки замечательного, редкой военной специальности бойца-вычислителя.

Два бойца

   Были у Иванова и другие удачные приобретения. Одно из самых ценных было им сделано уже на передовой. Среди кадровых, довоенного призыва солдат, воюющих в поле его зрения, положил он глаз на двух сержантов – Гизи Загитова и Александра Лисименко. Во время зимнего 1942 г . наступления Северо-Западного фронта оба бойца воевали в составе противотанкового артиллерийского полка. Татарин из Башкирии Гизи Загитов был наводчиком противотанковой пушки. А украинец из среднерусского городка Клинцы Александр Лисименко – связистом. Прежде чем попасть в один взвод, оба бойца прошли по фронтовым дорогам несколько сотен километров. Участвовали в прорыве немецкой обороны на озере Селигер, отличились в тяжелых боях за город Холм.
   По характеру и темпераменту закадычные, что называется «не разлей вода», друзья являли собой полную противоположность друг другу. Среднего роста, юркий, подвижный Гизи по первому впечатлению поражал неким контрастом в своей внешности. Суровое вроде бы лицо. Жесткие, цвета вороньего крыла короткие волосы, мелкие рытвинки на щеках и курносом носе – след перенесенной в детстве оспы. И вдруг почти по-ребячьи ясные голубые глаза, придающие всему облику Гизи какую-то внутреннюю умиротворенность. И даже нежность.
   Во внешности Саши Лисименко наоборот – все было увязано и гармонично. Темные пряди волос над широким светлым лбом. Густые брови вразлет. Светло-серые, излучающие доброту глаза. И забавные ямочки, которые – стоило только их хозяину засмеяться – тут же обнаруживались на его смугловатых щеках.
   Вообще, скажи постороннему, что за плечами этих, в общем-то, совсем молодых ребят и нелегкий в предвоенные годы путь к знаниям, и жестокий боевой опыт самого драматичного начального этапа борьбы с захватчиками, вряд ли кто поверил бы.
   А ведь Загитова призвали на действительную военную службу еще в 1940 г ., прямо с третьего курса Бирского медицинского училища. И хотя, как показало дальнейшее, был он разведчиком от Бога, да и курсы младших офицеров во время войны успел окончить, полученные в медучилище навыки частенько использовал на практике. За что уважительно получил от однополчан прозвище «лейб-гвардии лекарь».
   Особенно частенько пришлось Гизи использовать свои лекарские таланты летом – осенью 41-го. Тогда боец Загитов, проходивший военную службу в Таллине, параллельными с лейтенантом Ивановым дорогами с боем отходил от новых прибалтийских границ аж до железнодорожной магистрали Москва – Ленинград…
   Сашу Лисименко война тоже сорвала с учебы. И тоже буквально за год до окончания текстильного техникума. Но пришла беда – открывай ворота! В первые же недели войны Лисименко добровольцем ушел на фронт. А там науке ненависти враг учил каждый день. Чего стоило одно только увиденное и пережитое во время прорыва немецкой обороны на озере Селигер! Тогда противника пришлось штурмом выбивать из небольшого поселка, превращенного им в мощный опорный пункт. Атака была такой стремительной, что гитлеровцы не успели уничтожить следы своих преступлений. На улице штабелями лежали вымороженные трупы стариков, женщин, детей. А рядом стояли заполненные бензином бочки и валялись соломенные факелы… После такого красноармейцу Лисименко и его товарищам уже не надо было читать политотдельские листовки о бдительности и ненависти к врагу. Пленных тоже стало тяжело брать – палец сам на курок ложился.
   Впрочем, мало ли в чем на войне приходится себя преодолевать. Взять хотя бы те же выматывающие душу и тело бои за город Холм в марте—апреле 1942 г . Что с того, что по низким берегам реки Ловать, вдоль которой еще семь месяцев назад пробивался к своим лейтенант Иванов, Саша Лисименко теперь наступал. Все те же тяжелые кровопролитные бои. А еще непроходящая усталось. И грязь – она была везде и всюду. По колено в этой водяной жиже ему и другим ребятам из артполка приходилось ежедневно ходить за три—четыре километра на полковые склады и таскать оттуда к себе на передовую все, что требовалось для «поддержания огня»: от ящиков с боеприпасами до мешков с продовольствием. Между прочим, на день тогда выдавали каждому не более двух сухарей…
   От такого питания в атаку шли на ватных ногах. И на одном морально-волевом факторе, с помощью которого приходилось еще преодолевать и головокружение от голода. Единственно, на что не надо было тратить силы, так это на преодоление естественного чувства страха. Его успешно подавляла почти смертельная усталость. И все та же непреходящая ненависть к врагу.
   Со временем вопрос с питанием наладился. И даже были передышки. Вот только злость, став более привычной и расчетливой, никуда не делась. И в этом был секрет мгновенного преображения Гизи Загитова и Саши Лисименко в бою. Встретившись и подружившись на войне, эти добродушные и смешливые по натуре ребята в боевой обстановке превращались в умелых, отважных бойцов, где невероятная дерзость и находчивость Загитова удачно сочетались с расчетливой отвагой и редким самообладанием Лисименко.

Последний новичок. Прощание с Ивановым

   Надо ли удивляться, что именно этих двух бойцов в мае 1942 г . старший лейтенант Иванов перетащил к себе, во взвод оптической разведки. Там, «впереди передовой», только такие ребята и могли справиться. Ведь цели они частенько высматривали буквально на виду у противника, или, как говорили сами бойцы, «сидя у фрица на мушке».
   А как же иначе? Как еще осуществить точную засечку координат огневых позиций противника?
   Только визуально, глаза в глаза. В любых погодных условиях. В любой обстановке.
   Попробуйте-ка в мирных условиях в самый погожий летний день просидеть, замерев на час-другой на дереве, или пролежать распластанным на земле – мало не покажется!
   А если под дождем промозглой осенью? А зимой в лютую стужу? А еще под пулеметным или артиллерийско-минометным огнем, ни на секунду не прерывая наблюдения, не сбиваясь в координатах, чтобы цель была точно накрыта, и по возвращении в дивизион ребята не встречали насмешливым: «Привет, „мухобой“!»
   Тут выдержку стальную нужно иметь. Каковую, кстати сказать, проявил тот же Саша Лисименко в феврале 43-го, когда влетевший в их блиндаж снаряд ранил и самого Сашу, и всех его подчиненных с первого поста взвода оптической разведки. Отправив раненых на попутной машине в санчасть и оставшись в одиночестве, истекавший кровью Лисименко еще несколько часов корректировал огонь наших батарей. Да как! В течение всего боя безошибочно наведенные им огневые расчеты точнехонько укладывали снаряд за снарядом в местах наибольшего сосредоточения войск противника.
   Чуть позже за этот подвиг, за эту высококлассную работу Александр Лисименко первым из рядового и сержантского состава разведдивизиона был удостоен ордена Красной Звезды.
   Впрочем, лиха беда начало! Служба в ОРАД (как и вообще на войне) требовала смелых да умелых. Когда три года спустя суровой фронтовой судьбе потребовалось к трем вышеназванным героям добавить четвертого смельчака, она выбрала старшего сержанта А. Боброва – их однополчанина с батареи звуковой разведки.
   Как и Г. Загитов, Алексей Бобров начал службу в Красной Армии еще в 39-м году. В допризывном возрасте будущий разведчик успел сделать две вещи: окончить девятилетку и получить три судимости. Какая недюжинная, необузданная энергия провела его через школьные коридоры в тюремные – сказать трудно. При вовсе не злобном, но вспыльчивом, воспламеняющемся, как порох, характере и живых родителях Алексей беспризорничал, бузотерил, без устали убеждая себя и других, что любые рамки умеренности не для него. Как при этом проскакивал еще и рамки законности – сам не замечал.
   Неизвестно, что уж там предприняла вконец отчаявшаяся мать, какие в военкомате доводы приводила, но против всех существовавших тогда строгих правил обремененного судимостями Алексея Боброва в ряды Красной Армии все-таки взяли.
   Нелегкая, построенная на жесткой дисциплине армейская служба, а главное, разразившаяся вдруг война серьезно преобразили Боброва. Попав буквально с первых дней войны в кровавую фронтовую кашу, осенью 41-го он зло и одновременно расчетливо дрался под Москвой. А оказавшись в мае 42-го в «хозяйстве» лейтенанта Иванова, так и прошел с разведдивизионом по нелегким фронтовым дорогам аж до самого Берлина. Осенью 1944 г . мать Алексея получила письмо с фронта. Командование части, в которой воевал ее сын, извещало, что Алексей «награжден высокой правительственной наградой – орденом Красной Звезды». Далее в письме рассказывалось о том, как «много раз приходилось ему выполнять боевую работу в трудных условиях непосредственно под огнем противника. И он никогда не покидал боевого поста. С помощью Алексея Петровича разведаны несколько сот вражеских батарей и несколько десятков батарей уничтожены или подавлены» [18].
   Товарищи по батарее звуковой разведки Боброва действительно ценили. За дерзкое и одновременно совершенно не выставленное напоказ бесстрашие. За верность товарищескому долгу. За неунывающий нрав. И подлинно тёркинскую способность метким словом да озорной шуткой и в бой поднять, и напряжение разрядить.
   А уж в умении петь «русские народные, блатные, хороводные» равных ему не только в дивизионе – в бригаде не было…
   Впрочем, все эти плюсы нет-нет да и сметались в момент одним, но очень серьезным минусом, от которого, впрочем, больше всего проблем было у самого Алексея. Отнюдь не в боевой, а именно бытовой обстановке задетый чем-то за живое, он начисто терял над собой контроль. И поскольку в этом заведенном состоянии для него не существовало ни чинов, ни званий, он запросто мог отчебучить такое, за что его ждал трибунал и отправка в штрафбат…
   Так что начальству с Бобровым было хлопотно. Правда, и врагу – случись с ним в бою встреча – вряд ли кто позавидовал…
   Впрочем, так в те уже страшно от нас далекие дни сражались многие. Вот почему хоть и очень медленно, трудно, со скрипом, но, тем не менее, все более очевидно война начала все больше перемещаться на Запад. Только вот теперь эти так спешно оставленные в первые месяцы войны родные просторы приходилось отбивать по крохам, по шажку, щедро орошая каждую пядь земли солдатским потом и кровью.
   В конце 1943 г . старшего лейтенанта Иванова ранило. Сколько перед тем адресованных именно ему смертей просвистело мимо! А тут невесть откуда прилетевшая, явно шальная пуля прямо в руках разворотила бинокль. Разлетевшиеся от окуляров осколки не очень глубоко, но щедро исполосовали обе кисти. Раны поначалу показались пустяшными. Наспех перебинтовавшись, Иванов в горячке боевых будней провоевал еще несколько дней.
   Да только скоро аукнулись эти «пустяки» гангренозным процессом. Да еще холодные ночевки в окружении – в болотах на снегу – свое добавили: начались дикие боли в почках…
   Словом, протащили его беда да недуги по госпиталям вплоть до 1944 года…

У «Бога войны» за пазухой

   Однако вернемся в 43-й год. Пока санитарный поезд транспортировал буквально тающего на глазах лейтенанта Иванова в глубокий тыл, невольно покинутые им «крестники» из ОРАД продолжили свое поступательное движение в прямо противоположном направлении. Поступь эта становилась все более и более уверенной. Жестоко поначалу битая, но так и не добитая Красная Армия день ото дня все шире расправляла плечи, все круче наливалась могучей силой новых соединений и особых частей.
   В одну из таких в середине 43-го получил назначение уже знакомый нам бывший младший сержант пехоты, а ныне свежеиспеченный выпускник артучилища Валентин Чернышев.
   Часть носила название 322-й отдельный артиллерийский дивизион особой мощности. Командовал этим действительно особым, предназначенным для использования исключительно в наступательных операциях дивизионом подполковник Дорожкин.
   Основу огневой мощи вверенной ему части составляли пушки необычно крупного 305-го калибра. Каждая весила без малого 64 тонны. Транспортировали такую махину по железной дороге. Да и то предварительно разобрав на части. Собирали же орудия непосредственно на позиции, куда каждый раз от основного пути специально прокладывали узкоколейку. На самой позиции саперы прежде всего закладывали мощный фундамент. И уж на этом основании осуществлялся монтаж: сначала гигантская платформа, потом многотонный лафет и, наконец, огромный, того самого особого калибра, ствол.
   Все это чудо отечественной наступательной военной техники было изготовлено еще в 1916 г . на Обуховском заводе в Петрограде. Однако, несмотря на свой почтенный возраст, каждая суперпушка была способна нанести противнику прямо-таки непоправимый урон.
   Судите сами: орудия стреляли двумя типами снарядов. Первый, весивший 374 кг , назывался «граната Виккерса». Второй, именовавшийся «Русской гранатой», представлял мощнейший бетонобойный снаряд и вместе с порохом тянул на целую тонну. Оба «подарка» разносили «в мелкие брызги» любое, даже в несколько метров толщиной бетонное укрепление.
   Естественно, в основном «по бетону» дивизион и «работал». Но поскольку каждый выстрел обходился казне в весьма круглую сумму, цель надлежало поражать одним-единственным снарядом. При этом – вполне разумно – экономили и на пристрелке: ее производили батареи другого, меньшего калибра.
   Все эти условия предъявляли исключительно высокие требования к работе дивизионной разведки, в которой и занял одну из командных должностей двадцатилетний лейтенант Валентин Чернышев.
   Оно и понятно: даже небольшая неточность в определении цели обходилась очень дорого и по существу перечеркивала труд сотен людей.
   Иного другого новичка такая большая ответственность могла и подломить. Но Чернышева выручил молодой, слабо подверженный стрессам организм; обстоятельный, непугливый характер и высокий, как теперь принято говорить, коэффициент интеллекта. Над совершенствованием этого своего боевого «инструмента» молодой офицер работал упорно и даже, можно сказать, фанатично.
   Всю войну Валентин протаскал за собой в вещмешке книжки. И как только предоставлялась возможность – в теплушке, на привале в походе, в окопе во время затишья, где угодно, занимался своей любимой математикой.
   Даже в том изнурительном переходе к Сталинграду от своей переносной библиотечки за спиной не избавился.
   Не отложил учебники в сторону даже тогда, когда их приписанный к 1-му Белорусскому фронту могучий дивизион был отведен на станцию Киверцы в Западной Украине. А ведь дело молодое: рядом квартировал целый дружественно настроенный женский батальон 1-й Польской армии.
   Более того, когда еще перед Киверцами дивизион почему-то долго выдерживали под Тулой, Валентин ухитрился договориться в местном Пединституте и сдал экзамены за очередной семестр. На экзамены, между прочим, отлучался тайком, без разрешения старшего по команде. Да и кто ж ему в такое время разрешил бы? За подобную «самоволку» офицера в ту пору могли наказать восемью сутками ареста и 50-процентным вычетом из жалованья за каждый день отсидки.
   К слову сказать, потом и узнали, и наказали. Влепили аж 36 суток – ровно по восемь дней за экзамен. Да только сессия уже была позади…

«А мы с тобой, брат, из пехоты…»

   Питомцы лейтенанта Иванова тем временем тоже на месте не стояли. В конце июня – начале июля 1944 г . недалеко от города Пустошки на базе краснознаменного 455-го артполка, овеянного боевой славой еще в советско-финляндской войне и достойно сражавшегося в первые годы Великой Отечественной войны, была сформирована 136-я Артиллерийской Пушечной Артиллерии бригада (сокращенно 136-я АПАбр). Вот в нее-то и включили 832-й отдельный разведдивизион. Теперь М. Минин, Г. Загитов, А. Лисименко, А. Бобров и другие разведчики из дивизиона осуществляли гораздо более масштабную задачу. Их подразделение совместно с несколькими полками дивизионной и корпусной артиллерии вело контрбатарейную борьбу. А кроме того, обеспечивало данными инструментальной разведки штабы всех общевойсковых соединений, входящих в 3-ю ударную армию. Последняя была сформирована в первые месяцы войны на Волге и называлась вначале 60-й резервной. Осенью 1941г. отдельными соединениями принимала участие в боях под Москвой, затем была преобразована в 3-ю ударную армию и переброшена на Северо-Западный фронт. С рубежа озера Селигер сначала в составе Калининского, а потом Северо-Западного фронтов вела наступательные бои в направлении Холм, Великие Луки, вышла на ближние подступы к городу, частью сил участвовала в окружении демянской группировки противника.
   Именно в составе этой армии капризная фронтовая фортуна к концу 1944 г . начала сводить в соседние боевые ряды многих непосредственных участников штурма сначала Берлина, а потом и Рейхстага.
   Осенью 1943 г ., когда наведенная разведдивизионом Иванова артиллерия пробивала коридоры «матушке пехоте» в районе города Великие Луки, сюда же из-под района Старой Руссы перебросили 150-ю стрелковую дивизию. В одном из ее полков, носящем номер 756, командовал ротой человек, к которому полтора года спустя, в часы штурма Рейхстага не только с КП полка, но дивизии и даже корпуса по армейской связи будет нетерпеливо нестись набор одних и тех же фраз: «Где находишься? Доложи обстановку! Повтори атаку!»
   Вообще-то, следует сразу подчеркнуть, что царскими подарками судьба Степана Неустроева не больно-то радовала. Невысокого росточка, явно не богатырской комплекции. До войны мечтал стать летчиком, да медкомиссия «зарубила». Поступил в пехотное. Но вместо положенных двух лет отучился всего полгода – началась война. Пришлось обойтись ускоренным курсом и тонкости постигать на передовой.
   В «окопных университетах», если сразу не убьют, воинским наукам добре обучали. Но жестоко. Только Неустроева назначили командиром разведки полка, только притерся к этой строгой работе, как тут же и первое ранение. Два ребра сломано. А осколок в печени так на всю дальнейшую жизнь и остался. В госпитале, правда, подлатали неплохо. Но при выписке «обрадовали»: «К строевой годен. Для разведки не подходит».
   Назначили командиром стрелковой роты. Опять пошли суровые ратные будни. Это только в кино: «В атаку! Вперед! За Родину, за Сталина!» А в жизни мат-перемат, пот, кровь, грязь и сплошной недосып. Для пехоты круглый год плохая погода. То холод, то жара, то снег, то дождь. А уж в межсезонье – просто беда. Если в траншее находишься – значит, по пояс в воде. Неделями не переодевались, не переобувались. Сушиться негде. «От самого аж пар идет – собственным телом шинельку согреваешь», – вспоминал потом С. Неустроев[19].
   В бою, однако, зябко не было. Скорее в жар бросало. В феврале 43-го, когда крепко сцепились с немцем, рвущимся вызволять своих из Демянского котла, от неустроевской роты после первого же боестолкновения остались лишь он сам да еще пять бойцов. «Кровавая баня» продолжалась даже тогда, когда инициатива вроде бы прочно перешла в наши руки. За спиной армии уже были победные битвы на Курской дуге, в Сталинграде. Но на Запад по-прежнему тянулись бесконечной людской полосой сменные полки и дивизии. И по-прежнему безостановочно сновали по фронтовой зоне многочисленные эшелоны, доставляющие в тыл наши неиссякаемые санитарные потери.
   С пополнением, которое стало поступать с начала 1944 г ., пришлось повозиться. Это была в основном молодежь из тех районов, которые совсем недавно были под оккупантами. Правда, среди новичков было немало бывших партизан – людей, как правило, смелых, инициативных, хорошо владеющих стрелковым оружием. Однако много было и совсем зеленых юнцов, которых надо было с ходу обучать самым простым солдатским вещам. Но Неустроев командовал не учебной, а самой что ни на есть фронтовой ротой. Они неделями не выходили из боя. Так что в учебе пополнения доминировала практика, в процессе которой пули в первую очередь находили как раз молодых, неопытных солдат.
   Впрочем, в тяжелых наступательных боях на территории Латвии досталось и самому Степану Неустроеву. В 1944 г . он был дважды ранен. В последний раз – особенно тяжело. Обгорелого, с перебитыми ногами молоденького лейтенанта доставили в тыловой госпиталь города Осташков. «К последнему на земле пристанищу», – поначалу подумал Степан. Но военно-полевая медицина оказалась на высоте: с того света вытащила, выходила, на ноги поставила… Да еще и после выписки крупно повезло – снова направили в ту же 150-ю стрелковую дивизию, в родной 756-й полк. Причем принял уже не роту, а батальон.
   Дальше события и темп продвижения на Запад пошли примерно в одном ритме, то есть все более и более ускоряясь.

Комдив Шатилов

   В мае 44-го дивизию возглавил новый командир. В армейской жизни от комбата до комдива – как от земли до Бога. Так что о новом военачальнике Неустроев до поры до времени знал только то, что носил по окопам «солдатский телеграф». А этот всезнающий источник от одного к другому передавал, что полковник В. Шатилов в армии с 24-го года, окончил Военную академию, «участвовал в освободительном походе советских войск в Западную Украину и Белоруссию». А также что на фронте с первых месяцев войны…
   Однако первое впечатление при личном общении сложилось неважное. Комдив «больше говорил сам, чем слушал, – вспоминал после войны Неустроев. – Дивизия в то время вела бои в районе реки Великой…» [20]
   Эти-то бои очень скоро и поменяли мнение комбата к лучшему: «Шатилов часто покидал свой наблюдательный пункт. Обходил позиции рот, подбадривал бойцов и давал советы командирам. Он шел по траншее в полный рост, не пригибаясь… Чувствовалось, что комдив человек отменной смелости. Мы, командиры, как-то сразу изменили к нему отношение…» [21]
   В Латвии комдив Шатилов убедительно доказал, что кроме личной отваги обладает способностью находить выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций. В середине лета 1944 г . 3-й ударной пришлось наступать по Лубянской низменности – району сплошных многокилометровых болот. Через эти необозримые топи пролегала единственная грунтовая дорога. Но она прикрывалась многочисленными опорными пунктами противника, проволочными заграждениями, завалами и минными полями. Кто мог из соседей слева и справа стали искать обходы, тропки и перешейки между болотами. Но у 150-й и такой возможности не было. Перед ее полками лежало пять километров топкой, зловеще пузырящейся трясины, которую надо было преодолеть. Одно утешало: за таким болотом противник явно не ждал. Но как через эту топь перескочить? Причем не налегке, а с вооружением и боеприпасами? Шатилов нашел ответ буквально под ногами. И не выходя из штаба, который временно расположился в старой, заброшенной лесопилке. Посовещавшись с начальником разведки и дивизионным инженером, он приказал пилить бревна на доски и прокладывать из них настил. Одновременно стали готовить палки вроде лыжных, с большими опорными кругами из лозы. При передвижении по узкому настилу они помогали сохранять равновесие. Позже, когда уже начали продвижение, выяснилось, что по уложенному настилу за ночь можно переправить не только людей, но и протащить в разобранном виде тяжелые минометы. Под утро передовой полк без каких-либо осложнений преодолел топь и с ходу вступил в бой. Атака была внезапной. И это решило ее исход с минимальными для дивизии потерями…
   Период с середины августа прошел для генерала Шатилова и его дивизии почти в непрерывном наступлении. Теперь на третий год войны уже не гитлеровские военачальники, а советский генерал демонстрировал, как надо стремительно обходить и молниеносно окружать. Например, в Эгерли – важном узле дорог на пути к Риге – наши танки и пехота ворвались в тот момент, когда противник все еще был уверен, что станция находится у него в глубоком тылу. А тем временем пассажиры прибывшего из Риги пригородного поезда с изумлением смотрели на стоящие у вокзала «тридцатьчетверки» и разгуливающих по перрону солдат с красными звездами на пилотках…
   Впрочем, «именинниками» в те дни были не только шатиловцы. Большого успеха в боях на подступах к столице Латвии добились и многие другие части и соединения армии. Например, 171-я стрелковая дивизия полковника А. Негоды. Военная судьба не раз поворачивала так, что дивизии Шатилова и Негоды воевали бок о бок. А на войне прикрывающий твой фланг, как в мирной жизни добрый сосед, считай, дороже родственника. Оба комдива умело управляли боем, были весьма упорны и изобретательны в обороне, но больше все-таки любили наступать и даже в некотором роде соревновались в этом друг с другом. Правда, один раз – в июле 1944 г . при взятии Себежа и тот и другой сильно подвели командующего 79-м корпусом генерал-майора С. Переверткина. Попытка взять город с ходу не удалась. Однако Негода, чья дивизия поначалу довольно лихо ворвалась на окраины, поспешил доложить о взятии. В штабе Шатилова командиру корпуса также подтвердили, что и их дивизия вошла в Себеж. Обрадованный Переверткин тут же доложил командующему армией. И только потом, по следующим докладам из дивизий понял, что Себеж как был за немцем, так и остался. А наверх – с подачи подчиненных и его стараниями – ушла «липа». По воспоминаниям Шатилова, расстроенный командир корпуса тут же связался с ним, но не ругался, а задал только один вопрос:
   – Что же теперь делать?
   – Я думаю, надо передоложить, сказать правду… [22]
   О том, передоложил Переверткин или нет, Шатилов не пишет. А упоминает лишь о его решении штурмовать хорошо укрепленный город в тот же день. Решение командир корпуса принял, конечно, сгоряча. Но тут же получил одобрение от командующего армией.
   Новый наспех подготовленный штурм грозил обернуться большой кровью. К счастью, в ситуацию вовремя вмешалась высшая сила: узнав о неудаче, командующий бывшим Северо-Западным, а теперь Вторым Прибалтийским фронтом генерал А. Еременко приказал отойти и как следует подготовиться…
   Так что и обе дивизии – 150-я шатиловская и 171-я Негоды – получили возможность немного передохнуть, перегруппироваться и уже «на свежую голову» выбить гитлеровцев из Себежа.
   Любопытно, что очень скоро в самом центре Берлина военная судьба в очередной раз, но гораздо теснее, сведет генерала Шатилова (это звание ему присвоят 2 ноября 1944 г .) и полковника Негоду бок о бок перед одной целью. Но это будет в последний раз, потому что уже после войны, в мирной жизни они разойдутся раз и навсегда…

«Ледовое побоище» полковника Зинченко

   Не сладка и без того нелегкая солдатская доля у тех, кто ходит под азартно соревнующимися в бою командирами. Но Неустроев считал, что ему повезло: как бы ни был крут генерал Шатилов, а имелся у комбата свой непосредственный начальник. Командир 756-го полка полковник Ф. М. Зинченко просто так бросать солдат в топку войны не любил. В бою был осторожен, действовал толково, с хитрецой. У него потерь было меньше, чем в других полках 150-й дивизии. Первое боевое крещение Зинченко принял еще в 1920 г ., в частях особого назначения у себя на родине, в бывшей Томской губернии. Потом, через четыре года, продолжил службу в рядах Красной Армии. Война застала в должности зам. начальника политотдела Ленинградского военного училища воздушного наблюдения, оповещения и связи. Училище эвакуировали в Башкирию. Но молодой кадровый офицер счел себя не вправе заниматься каким бы то ни было – пусть самым ответственным и необходимым – делом в глубоком тылу. Ведь враг топтал и терзал родную землю. Поэтому после многочисленных настойчивых ходатайств в апреле 1942 г . прибыл на Северо-Западный фронт.
   Первую правительственную и сразу очень высокую награду – орден Красной Звезды – майор Зинченко получил в марте 1943 г ., когда на подступах к Старой Руссе его часть в ходе ожесточеннейших боев разгромила мощный вражеский узел сопротивления «Луиза». Разгромила, несмотря на бешеное сопротивление со стороны гарнизона, основу которого составлял батальон штрафников – бывших гитлеровских офицеров.
   Вторая награда была уже сугубо полководческой – орден Суворова 3-й степени. В самый канун Нового, 1944, года майор Зинченко получил приказ ввести свой полк в узкий, накануне пробитый в обороне противника коридор. По этой смертельной для любой воинской части «кишке» майору предстояло провести своих бойцов в довольно обширный прифронтовой район неподалеку от озера Неведро в Псковской области. Причем провести очень резво, поскольку со дня на день гитлеровцы намеривались ликвидировать образовавшуюся там партизанскую вольницу.
   В отнюдь не рождественскую погоду, под проливным дождем и в слякоть, таща на себе станковые пулеметы, минометы и по два комплекта боеприпасов на каждого, бойцы и офицеры полка совершили 20-километровый переход. И 29 декабря заняли оборону неподалеку от озера Неведро. Через день, когда наконец-то ударил благодатный морозец, подошли артиллерия и обоз.
   Далее процитирую самого Ф. М. Зинченко: «А утром 1 января гитлеровцы двинулись на партизанский район. Шли двумя цепями по 500—600 человек в каждой, без единого артиллерийского или минометного выстрела. Стало ясно: противник не знает, что перед ним регулярная часть Красной Армии, и рассчитывает на легкий успех. Оценив обстановку, принял решение: подпустить противника на 20—30 метров, забросать гранатами, прочесать кинжальным пулеметным огнем и решительно, всеми силами, ударить в штыки. В это же время одним батальоном выйти во фланг и тыл второй цепи, тем самым подсечь атакующих под корень, отрезав путь к отступлению.
   Все произошло так, как мы рассчитывали… Цепи сбились в кучу, начали откатываться назад, фашисты в смятении бросились к озеру Неведро. Неокрепший лед тут же проломился. Оказавшись по грудь в ледяной воде, гитлеровцы просто обезумели, большинство побросало оружие, над озером неслись дикие крики, вопли «Гитлер капут».
   … Я приказал прекратить огонь, отойти на сто метров и передать фашистам, чтобы они выходили на берег и складывали оружие. В плен было взято 1200 солдат и офицеров, мы же потеряли двоих убитых и троих раненых. Весь бой длился менее часа…» [23].
   Вместе с высокой правительственной наградой проявивший высокое командирское мастерство и устроивший «псам-рыцарям» новое «Ледовое побоище» майор Зинченко получил три звезды на погоны. А к ним, четыре месяца спустя, и новое назначение – в 756-й полк 150-й дивизии.
   Так потихоньку выстроилась в дивизии командирская вертикаль: комдив Шатилов – полковник Зинченко – комбат Неустроев, о которой потом будут писать и говорить более полувека, но так и не скажут самого главного…

«О родные края! Вы уже за холмом…»

   К концу ноября 1944 г ., когда войска 3-й ударной вместе с другими соединениями крепко-накрепко зажали остатки прибалтийской группировки противника в Курляндском котле, майор Иванов чуть-чуть не встретился со своими «крестниками» из дивизиона артиллерийской разведки. После долгой и трудной поправки его направили совсем в другую часть. В ее составе он победоносно вступил в Латвию – туда же, где начал воевать в первые дни войны и где теперь, где-то совсем неподалеку, двигались на Запад и его «крестники». В боях с Курляндской группировкой они еще больше приблизились друг к другу. Казалось, еще немного – и встреча обязательно состоится… Но жизнь распорядилась по-иному. Иванов так и закончил войну там, где начал, – в Прибалтике. Здесь 8 мая 1945 г . встретил капитуляцию фашистской Германии. А потом несколько дней перемещался в самой гуще выкинувших белый флаг немецких войск: изучал и принимал из рук вчерашнего противника трофеи. Так что полностью вернул должок тем, кто в 1941 г . пытался неоднократно его «окружить», «рассеять», «пленить». Вот только одно омрачало душу: из тех в дивизионе, с кем он продолжил после ранения войну и дошел до победной точки, в строю остались (считая и его)… всего трое.
   Ну, а его «крестникам» до победы предстояло проделать несколько иной, более прихотливый маршрут. В самом конце ноября 1944 г . 3-я ударная армия получила указание Ставки сдать свою полосу обороны 10-й гвардейской и сосредоточиться в районе Елгавы для погрузки в эшелоны. Куда, на какой фронт будут направлены войска, сначала в армии ведал, наверное, только ее командующий – гвардии генерал-лейтенант Н. Симоняк. С командующим 3-й ударной, конечно же, повезло. Герой Советского Союза Н. Симоняк хоть и был твердого, волевого характера человеком, но бездумных, авантюрных решений не любил. С первых месяцев войны он на удивление продуманно и эффективно командовал стрелковой бригадой, оборонявшей полуостров Ханко, а до вступления в командование 3-й ударной армией воевал на Ленинградском фронте в должности командира дивизии, а затем гвардейского корпуса. Такой стремительный рост, пожалуй, лучше всего свидетельствовал о его незаурядных способностях военачальника.
   Известие о передислокации на 1-й Белорусский фронт генерал Симоняк воспринял со смешанным чувством. Причина этой двойственности прояснится позже, когда армия окажется на старой германо-польской границе у реки Одер.
   А вот офицеры и солдаты армии, разведав, куда их перебрасывают, встретили эту весть однозначно положительно.
   Границу пересекли без пересадки: транспортники за чрезвычайно короткий срок ухитрились перешить колею для пропуска наших поездов. Без этого в осеннюю распутицу пришлось бы идти до места сосредоточения пешим маршем.
   А так разом перемахнули черту, которая в биографии наших героев отделяла родные края от чужих земель. Позади остались отступления, окружения, контрнаступление 1941-го. И 800-километровый путь на Запад в 1942—1944 гг., когда с боями по крохам и пядям пришлось возвращать то, что так быстро было утрачено в самом начале войны. Цена возврата тянулась за спиной бесконечной цепочкой братских могил однополчан…
   И вот новый поворот судьбы, все ближе и ближе подводящей героев нашей истории друг к другу. Теперь в разных литерных эшелонах, но в одном направлении двигались в разболтанных, всепогодных теплушках и доблестные воины шатиловской дивизии, и отважные артиллерийские разведчики из дивизиона, когда-то так рачительно, с «бора по сосенке» собранного, а потом вынужденно оставленного неугомонным лейтенантом Ивановым.
   Теперь уже всем стало ясно, что их перебрасывают к Варшаве. А за ней уже шел прямой путь туда, откуда война пришла, – в фашистскую Германию.

Польский вопрос и варшавский реквием

   Но Красная Армия, всего за несколько недель до того отбившая у врага около четверти территории Польши и вплотную подошедшая к столице, вдруг отказалась от концентрации сил для броска в этом, казалось бы, самом желанном для нее направлении. Оставив часть войск под Варшавой, советское командование начало широкомасштабное наступление на юго-западе, в направлении Балкан, Венгрии и Австрии. Инициатива совершения такого кульбита исходила лично от И. Сталина. И была продиктована, по крайней мере, двумя важными для него резонами. С одной стороны, тем самым Красная Армия опережала продвижение в эту часть Европы действовавших в Италии англо-американских войск. С другой – «решала польский вопрос». Суть последнего заключалась в том, что 1 августа 1944 г . в Варшаве началось восстание, которое готовила Армия Крайова, – военная организация, находившаяся под контролем лондонского эмигрантского правительства. Начало восстания было приурочено к тому моменту, когда советские войска заняли Прагу – варшавское предместье на восточном берегу Вислы. Командование Армии Крайовой стремилось освободить «столицу Ржеч Посполитой» еще до прихода Красной Армии. И это, по мнению Сталина, в намечавшихся переговорах между советским руководством и польским эмигрантским правительством могло дать последнему лишние козыри.
   Поэтому остановленные приказом сверху на варшавском рубеже советские солдаты в досадном бездействии наблюдали за тем, как немцы сначала подтянули к городу резервы и технику, а потом, к началу октября, методично и жестоко расправились не только с участниками восстания, но и гражданским населением…
   Однако фактор измотанности все-таки тоже присутствовал. Из тех войск, что остались под Варшавой, большая часть участвовала в Белорусской операции, которая развивалась без перерыва аж с конца июля. Недокомплект в составе частей и соединений хронически зашкаливал за 50% штатного состава. В полках 3-й ударной армии ситуация была ненамного лучше. И сохранялась она практически до самой зимы. Недаром комбату Неустроеву так врезался в память разговор со своим предпочитающим воевать не числом, а умением командиром – полковником Зинченко. Произошло это близ польского городка Минска-Мазовецкого в один из морозных декабрьских деньков на КП 756-го полка. «Полковник, – цитирую Неустроева, – встретил меня радушно, спросил о здоровье, о самочувствии, предложил вместе почаевничать. Я видел, что он был очень озабочен. Когда сели за стол, Зинченко сказал: „Последние бои в Латвии были тяжелыми. В полку два стрелковых батальона, в батальонах по 70—80 человек. Будем пополняться. Сформируем третий батальон. Формировать будете вы“»[24].
   Разговор о новом подразделении возник не на пустом месте. К началу перебазирования во многих полках – в том числе и у Зинченко – в связи с недокомплектом третьи батальоны были вынужденно упразднены. Но теперь в дивизию поступало пополнение численностью полторы тысячи человек. И наконец-то появилась возможность сделать все стрелковые полки снова трехбатальонными. Для Неустроева это был, по существу, вопрос восстановления нормальной боеспособности его подразделения: ведь пока у него под началом было 80 бойцов, то есть столько, сколько полагается не батальону, а роте. Правда, пополнение поступало слабоподготовленным, а если говорить о большинстве – не подготовленным совсем. Вместо обычного доучивания в запасных частях их сразу же распихивали по полкам и батальонам. Но что делать? Как и другим командирам, пришлось Неустроеву ускоренным путем дотягивать новичков до приемлемого уровня: вместо плановых в полевых условиях восьми—десяти часов подготовки в сутки комбат муштровал их по 15—16 часов подряд. Догадывался, что за спиной клял его молодняк на все лады и называл «зверюгой». Но знал и другое: плохо обученный, слабый в солдатском ремесле солдат – и в бою не боец, и на свете не жилец. А потому в преддверии грядущего наступления, не жалея ни себя, ни других, гонял новичков до седьмого пота…
   К счастью, высшая стратегия подарила ему и всей армии еще почти два с половиной месяца.
   14 января 1945 г . войска 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Г. Жукова нанесли по врагу сразу два мощных удара: главный с Магнушевского плацдарма и вспомогательный – с Пулавского. На четвертый день наступательной операции была освобождена столица Польши – Варшава. Но 3-я ударная армия к участию в наступлении не привлекалась: командующий фронтом, отдав приказ о ее перебазировании в район города Быдгощ, оставил армию в своем резерве. А вот всем подразделениям инструментальной разведки 136-й артбригады пришлось поработать от души. Еще за две недели до наступления они заняли боевые порядки на Магнушевском плацдарме и провели всю необходимую предварительную работу для котрбатарейной борьбы с немецкой артиллерией. За это время разведчики дивизиона по-снайперски точно засекли более ста немецких батарей, что позволило нашему «Богу войны» во время артподготовки успешно их подавить и тем самым расчистить путь «Царице полей» – матушке пехоте. За эту ювелирную работу Михаил Минин и Александр Лисименко были награждены медалями польского правительства «За освобождение Варшавы».
   А еще получили одобрение от Гизи Загитова. Похвала от такого матерого, авторитетного в солдатском кругу бойца дорогого стоила. Сам Гизи в одном только 1943 г ., когда еще награды давали очень скупо, последовательно получил полный набор знаков солдатского мужества: медали «За боевые заслуги», «За отвагу» и орден Славы 3-й степени…
   На четвертые сутки боев за Варшаву артиллерийская бригада со своими гаубицами и разведчиками вошла в предместья Варшавы. Картина, которая предстала здесь перед взором уже бывалых, навидавшихся и на собственной земле всякого воинов, была поистине ужасной. Всюду, куда только доставал глаз, лежали сплошные руины. Во многих местах еще дымились пожарища. В воздухе стоял тошнотворный запах взрывчатки. На зубах бойцов скрипела кирпичная пыль: она тучами поднималась из-под ног шагающих колонн. Саперы успели разминировать и расчистить грейдерами лишь несколько улиц, ведущих с востока на запад. По остальным, из-за сплошных завалов и нависающих, готовых вот-вот обрушиться остатков стен когда-то многоэтажных домов, двигаться было крайне опасно. Поэтому артиллеристы из 136-й бригады, например, сколько на своих машинах ни кружили, но так и не смогли найти подходящей улицы, чтобы пересечь Варшаву кратчайшим путем. Так что пришлось вернуться назад и объезжать город окраинами…

Надежные ребята

   Мощное наступление Красной Армии с Магнушевского плацдарма в обхват Варшавы, этот когда-то цветущий город, увы, не спасло. Но другую, собственно стратегическую, задачу выполнило: создало все необходимые условия для развития наступления на Берлинском направлении.
   Впрочем, наступление наступлением, а враг сопротивлялся умело. И даже попав в окружение, оружия не складывал, а настойчиво пробивался к своим. В середине февраля 1945 г . дивизиям и полкам 79-го стрелкового корпуса пришлось вступить в ожесточенный бой с вражеской группировкой, которая, вырвавшись из котла в районе Шнайдемюля (Пила), несколькими колоннами, с танками и артиллерией, попыталась пробиться северо-западнее города Ландек. То есть как раз там, где межфронтовой стык обороняла 3-я ударная армия. Наиболее ожесточенное сражение разгорелось в районе городка Радовнитца – на участке 150-й дивизии, где первыми вступили в бой батальоны полковника Зинченко и бойцы другого полка дивизии – 674-го, под командованием подполковника А. Плеходанова. Самое суровое испытание выпало на долю батальона С. Неустроева. Его бойцы столкнулись с гитлеровцами в лесном массиве. Вести прицельный огонь в таких условиях почти невозможно. Поэтому пришлось ввязаться с противником в рукопашные схватки. Прекрасно проявили себя в том бою старший лейтенант Кузьма Гусев и оказавшийся в то время в батальоне замполит полка Алексей Берест. В полку Плеходанова отличился батальон капитана Василия Давыдова. Поскольку через два месяца все трое сыграют важную роль во время штурма Рейхстага, скажем о каждом несколько слов. До войны Кузьма Гусев жил в Подмосковье и работал мастером на заводе «Электросталь». Боевую биографию имел богатейшую. Оборонял Могилев, участвовал в битве под Москвой, прорывал вражескую блокаду Ленинграда, прошел с боями всю Прибалтику. Несколько раз выходил из окружения. Был тяжело ранен, снова вернулся на фронт. И теперь, как и все, мечтал закончить войну в Берлине.
   Замполита Алексея Береста природа не обидела, хотя судьба не баловала. Высоченного роста, плечистый, ладно скроенный лейтенант Берест всегда был подтянут и невозмутим. Силой обладал богатырской: он легко поднимал несколько человек. Береста знал и любил весь полк. Очень уж он был примечателен как фактурной внешностью, так и боевыми делами, храбростью и отвагой. Однако мало кто из однополчан знал о его непростом жизненном пути. Еще в детстве Алексей остался без родителей. Одно время беспризорничал. Но на неверную дорожку не стал. Устроился рабочим на металлический завод в Ростове-на-Дону. Когда подошли года, призвали в армию. Служил недалеко от Ленинграда, там и школу связистов окончил. Войну встретил под Старой Руссой. Потом сражался на Волховском фронте, где его – человека с явными задатками строевого командира – стали почему-то продвигать по политчасти. Сначала сделали парторгом отдельной артиллерийской батареи. А затем послали в Военно-политическое училище имени Ф. Энгельса. После его окончания лейтенант Берест и попал в 150-ю дивизию, в батальон Неустроева замполитом. Свою лямку политработника Берест тянул честно. Но на КП никогда не засиживался. В бою всегда оказывался в первом эшелоне и – в случае необходимости – действовал как заправский строевой командир.
   Комбат Василий Давыдов в полку Плеходанова считался основательным, крепким командиром. В быту он чрезвычайно напоминал своего комполка: был человеком острым на слово, с иронией, умел не зло, но точно высмеять тот или иной недостаток, веселой шуткой поднять настроение. В бою никогда не терялся. И действовал так, словно предвидел ход событий на несколько шагов вперед…
   Впрочем, такого уровня командиров – умелых, инициативных, способных на своем участке боя решить любую самую сложную задачу, на завершающем этапе войны в Красной Армии было уже много. Страшный дефицит 1941 г . в квалифицированных кадрах в звеньях среднего и младшего состава был наконец-то преодолен. Даже – увы! – неизбежная на всякой войне частая убыль опытного младшего командира в бою на общих действиях подразделения таким роковым, как в начале войны, образом почти не сказывалась. За спиной выбывшего, как правило, оказывался вполне достойный, прошедший обкатку преемник. Так, например, во время летних 1944 г . боев под Ригой в одном из лучших батальонов 380-го полка дивизии полковника Негоды пал смертью храбрых его легендарный командир – капитан Михаил Ивасик. Капитан был из тех кадровых моряков из Тихоокеанской бригады, которые так лихо сражались под Москвой в составе армии генерала Кузнецова. Гибель Ивасика была чувствительной потерей для полка. Однако вынужденно занявший его место старший лейтенант Константин Самсонов ничуть не «испортил обедни». Бывший слесарь, бывший строитель московского метро, а с 1937 г . кадровый военный Константин Самсонов на фронт попал в 1943 г . В 1944-м окончил ускоренные командирские курсы, получил звание старшего лейтенанта и, став комбатом, с боями, но в общем-то благополучно довел свой батальон до самого Рейхстага…
   Словом, с такими ребятами можно было воевать. И не сомневаться, что победа будет за нами. Вот и бой под Радовнитцей продолжался без перерыва пять часов. И к вечеру 16 февраля рвавшаяся на Запад колонна гитлеровцев была разгромлена…
   Далее был 12-суточный бросок на север, бои в Восточной Померании и выход к Балтийскому морю. За это время войска 3-й ударной армии четыре раза отмечались в приказах Верховного
   Главнокомандующего. Указом Президиума Верховного Совета СССР в числе награжденных боевыми орденами частей и соединений оказались 150-я и 171-я дивизии, а также славные артиллеристы из 136-й пушечной бригады с ее исключительно «глазастым» и даже «ушастым» дивизионом разведчиков. Питомцы лейтенанта Иванова уверенно продолжали свой нелегкий, но победоносный путь на Запад.

Командарм-ударник и комкор-плановик

   Еще в ходе развернувшейся Висло-Одерской операции и одновременного уничтожения Померанской группировки противника не только высший командный состав, но и мыслящая солдатско-сержантская масса все чаще и чаще стала прикидывать: а не их ли соединения или даже часть будут брать Берлин?
   Каждый при этом руководствовался тем, чем, собственно, сам и располагал. Бывалые штабные умы на корпусном и армейском уровне внимательно оценивали кадровые перемещения, происходящие в высших командных кругах, а также спускаемые оттуда директивы.
   А изменения происходили симптоматичные. 21 марта 1945 г . в 3-й ударной армии сменился командующий.
   Замена командующего в столь ответственный момент стала полной неожиданностью. Генерал-лейтенант Н. Симоняк был вполне на своем месте. В армии его уважали и даже, несмотря на довольно крутой характер, любили. Однако рапорт о переводе на другой фронт генерал собирался подать давно – еще тогда, когда стало известно, что армия передислоцируется на 1-й Белорусский фронт. А все потому, что с командующим фронтом Г. Жуковым, получившим в 1943 г . маршальское звание, отношения у командарма не сложились. Генерал Симоняк отдавал должное его полководческим качествам. Но категорически не принимал излишнюю, с его точки зрения, жесткость и даже жестокость маршала. На дворе все же стоял не 41-й и даже не 42-й год. Другой теперь была армия. Гнать да погонять большой нужды не было. А вот доверять и, конечно, проверять, можно было бы и больше. Словом, несколько раз схлестнувшись с Жуковым и трезво оценив ситуацию, Симоняк посчитал более полезным для общего дела самому уйти из состава 1-го Белорусского фронта. В Ставке его рапорт удовлетворили. А Жуков, получив копию приказа, только удовлетворенно хмыкнул: баба с воза – кобыле легче.
   Армии, между тем, стало не легче, а сложнее. Потому что место сурового, но гибкого Симоняка занял генерал-полковник В. И. Кузнецов. Тот самый, что ни в контратакующих действиях под Москвой в 41-м, ни на только что оставленной им высокой должности заместителя командующего 2-м Прибалтийским фронтом не изменял своей славе типичного генерала-ударника, любящего и умеющего пробивать самую глухую защиту противника.
   В этом плане между новым командармом и командиром наиболее крупного соединения армии – 79-го стрелкового корпуса – генерал-полковником С. Переверткиным сложился более гармоничный тандем. В армии комкор Переверткин провел большую часть своей сознательной жизни. И начал сразу с практики: шестнадцатилетним пареньком, на фронтах Гражданской войны. В 1937 г ., подведя под уже богатый армейский опыт основательную теоретическую базу, окончил Военную академию имени М. И. Фрунзе. Суровой проверкой для молодого офицера стала советско-финская война 1939—1940 гг. Осадок от нее остался весьма горький: в обстановке идущей с самого верха управленческой безалаберности и сведения оперативных действий только к одной методе – навалу, никаких особых знаний, никакого мало-мальски полководческого таланта проявлять не требовалось. Для того чтобы «уговорить» маленького, но строптивого северного соседа «отодвинуть» советско-финляндскую границу подальше от Ленинграда (она в то время проходила от города всего в 32 километрах ), огромная, но неуклюже управляемая, недостаточно – как сразу же выяснилось – обученная в своей массе Красная Армия заплатила страшную цену: 70 тыс. убитых, 170 тыс. раненых и обмороженных. Потери и позор военных могли бы быть еще большими, если бы их не перекрыл успех отечественной дипломатии, сумевшей-таки и в столь драматических условиях заключить весьма выгодный для нас мир.
   Полтора месяца спустя при совершенно ином по масштабности уроне, но уже от подкатившего под самую Москву вермахта, о повторении дипломатических игр нечего было и думать. Шла Великая Отечественная война. Над страной нависла смертельная опасность. И решать ее судьбу – хоть числом, хоть умением – можно было только на поле брани.
   Генерал Переверткин предпочитал умением. И именно так пытался воевать, начиная с 10 июля 1941 г ., когда вступил в свой первый бой под Витебском, а затем в изматывающих тело и душу оборонительных боях отступал на Восток к Смоленску, Вязьме, Гжатску. Потом достойно держал суровый командирский экзамен на знаменитом Бородинском поле под Можайском у самых ворот Москвы. И упорно оттачивал ратное мастерство в процессе возвратно-поступательного движения на Запад через тот же Смоленск, через Идрицу, Себеж, Латвию, Литву, Польшу и, наконец, здесь, в Померании.
   Но умение умением, а прижатый к стенке начальством и обстоятельствами, любящий и умеющий красиво переиграть противника, командир корпуса Переверткин мог не постоять и за «числом».
   Впрочем, изначально он все же не бросался сломя голову исполнять приказ. А обдумывал и планировал. Вот почему, уже располагая на своем уровне информацией о направлении главного удара, объявил о проведении корпусных тактических учений с преодолением большой водной преграды.
   Сама преграда, естественно, не называлась. Но перед корпусом находился только один подобного типа рубеж – река Одер. А за ней – немецкий городок Кюстрин.
   А вот уж оттуда шла прямая дорога на Берлин…

Приметы прямые и косвенные

   Неуклонное движение 3-й ударной в этом направлении вроде бы сулило неплохие шансы для участия.
   Правда, такой удачи вполне заслуживали своими действиями и многие другие. Например, воины той же 5-й ударной армии генерал-полковника Н. Э. Берзарина.
   Еще во время январского 1945 г . наступления они захватили на западном – «вражеском» – берегу Одера несколько небольших плацдармов. Несмотря на отчаянные контратаки противника, эти небольшие прибрежные клочки в районе города Кюстрин были не только удержаны, но и расширены. В результате к концу марта здесь образовался сплошной, до 45 км по фронту и 10 км в глубину, плацдарм, имеющий неоценимое оперативное значение для дальнейшего продвижения на Берлин.
   Потому что именно с этой довольно внушительной площадки, накопив грозную силу и запустив мощный наступательный механизм, можно было решать задачу окончательного разгрома гитлеровской Германии.
   150-я дивизия к тому времени еще находилась в 5 км восточнее Одера, в районе небольшого городка Клосов. Именно здесь в ее полках и батальонах произошло то, что сразу же дало однозначный ответ на заветный вопрос.
   А началось-то все вроде с весьма обычного дела: днем 8 апреля начальника штаба 756-го полка А. Казакова вместе с топографом вызвали в штаб дивизии для получения новых карт.
   Казалось бы, ну что такого? За последние полгода частых наступлений подобные выдачи стали обычным делом. И в любой другой ситуации немногие обратили бы на данный факт внимание.
   Но не теперь. Ведь карты-то выдаются именно той местности, по которой данная часть или соединение будут вести боевые действия! Значит, в них и содержится точный ответ, куда дальше ляжет путь дивизии, полка, батальона…
   Отсюда понятно, как взбаламутило полк известие об убытии начштаба за картами.
   Вот как вспоминает этот эпизод комполка Ф. М. Зинченко: «У штабной землянки собрались офицеры, внимательно присматривались и прислушивались к ним бойцы. Неустроев просто сгорал от нетерпения:
   – И где этот Казаков? Может, послать кого-нибудь навстречу? Кто-то из офицеров пошутил:
   – Что ты, Степан, вертишься на месте? Снял бы сапоги – и вперед! За то время, что ты туда-сюда бегаешь, уже, поди, под Берлином был бы!
   Неустроев сокрушенно покачал головой:
   – Не могу терпеть больше. Уж несколько ночей подряд во сне вижу, как фашиста по Берлину гоняю.
   Майор Казаков вернулся веселый, улыбающийся. И всем стало ясно: идем на Берлин!» [25]
   С этого момента в подготовке войск стала просматриваться определенная направленность. На 12 апреля генерал Переверткин назначил у себя сбор командиров дивизий и полков. Цель сбора – штабные занятия «Бой усиленного стрелкового полка при прорыве сильно укрепленной и глубокоэшелонированной обороны противника». Для того чтобы максимально приблизить учения к реальной обстановке, занятия проводились на ящике с песком, где топографы в уменьшенном масштабе, но скрупулезно воссоздали местность, на которой корпусу предстояло разворачивать свое наступление.
   Незадолго до наступления в 150-ю дивизию с проверкой прибыл сам командарм В. Кузнецов. Комдив Шатилов, еще до войны одно время служивший под началом генерал-полковника и знавший о некоторой его склонности к разносам, на всякий случай готовился к неприятностям. Но все прошло на удивление гладко.
   Небольшой занозой остался в памяти лишь один эпизод, который Шатилов в своих мемуарах описывает так: «Мы с Василием Ивановичем обходили строй дивизии. Солдаты – старые и молодые – браво выпячивали грудь, застыв в положении „смирно“. Вдруг взгляд командарма задержался на двух пулеметчиках. Они стояли рядом – молодой парнишка и пожилой, степенный боец. На гимнастерке молодого красной эмалью и тусклым отблеском благородного металла светились три ордена и две медали. У старого не было ни одного отличия.
   Кузнецов остановился перед этой парой.
   – Вот, товарищ ефрейтор, – обратился он к старику, – посмотрите на своего соседа. Видите, сколько у него наград? А у вас ни одной. Хоть он гораздо моложе вас, а вам у него надо учиться мужеству.
   У старика кровь прилила к щекам.
   – Разрешите доложить, товарищ генерал? – произнес он сдавленным голосом. – Насчет того, кому у кого учиться, это вам, конечное дело, виднее. Только Васька – мой сын, и два года мы вместе с ним в одном расчете воюем. Я первый, а он второй.
   – Так почему же вас ни разу не наградили? – спросил Кузнецов.
   – А это уж, товарищ генерал, кому какая планида. После боя я завсегда в медсанбат или в госпиталь. А Васька целехонек. Ему и ордена идут. Чего ж там, воюет он здорово, по-нашенски.
   – Что ж, будут и у вас награды, – пообещал Василий Иванович. – Желаю вам отличиться в первом же бою, но ран не получать.
   Он двинулся дальше вдоль строя. Я за ним.
   – Шатилов, – сказал командарм вполголоса, – этого солдата надо наградить.
   – Разрешите вашей властью?
   – Нет, незачем. Наградите сами…
   Вскоре старый солдат был удостоен ордена Красной Звезды…
   …Но и сейчас стоят у меня перед глазами эти два бойца – сын, впитавший отцовскую науку воина, и отец, принимавший на себя все пули, предназначенные им обоим» [26].
   А уже два дня спустя под интенсивным обстрелом противника 150-я дивизия начала переправу через Одер, чтобы занять предназначенную ей позицию на Кюстринском плацдарме.

Смекалка для бойца – второе счастье

   Была еще одна примета, о которой не ведали не только ушлые штабисты из выдвигающихся на боевые позиции частей, но и глазастые разведчики из дивизиона инструментальной разведки.
   Не знали, потому что, во-первых, происходило данное «мероприятие» – понятное дело – без лишней огласки.
   А во-вторых, хоть и разворачивалось близ все того же Одера, да только в нескольких десятках километрах выше по течению.
   Но если бы знали, то и без всех остальных уже ими «вычисленных» примет с уверенностью бы сказали: впереди – штурм Берлинского оборонительного района.
   Потому что в эти дни на «наш», восточный берег Одера подтянул по железной дороге свои суперпушки и начал их установку 322-й отдельный артдивизион особой мощности.
   Тот самый, в разведке которого служил неукротимый в освоении математических и прочих любимых им наук и ставший из младших лейтенантов старшим Валентин Чернышев.
   За тот период, пока дивизион двигался по территории нашей страны с востока на запад, лейтенант на своей непростой должности вполне освоился.
   Более того, когда из Западной Украины дивизион перебросили под Варшаву, Чернышев уже командовал исключительно серьезным подразделением. Называлось оно взвод дистанционного управления. И включало в себя, ни много ни мало, отделения собственно разведки, топоразведки, проводной связи и радиосвязи. В итоге в руках ученого молодого человека вдруг сосредоточилось почти все, что необходимо для управления артогнем.
   Бетонобитным, напомним, дорогим… Таким, что случись какая промашка – сразу станут «стружку снимать».
   Однако даже в самых сложных боевых ситуациях старший лейтенант и его взвод работали надежно. Не хуже сокрушительных залпов дивизионных суперпушек, которых он со своими ребятами «делал зрячими» сначала на плацдармах в районах Магнушева, Пулавы, Сандомира. А потом, перейдя с польской земли на германскую, на Лебушском «пятачке» и на подходах к Берлину.
   …Когда богатырский, особо крупного калибра дивизион укоренился на «нашем» берегу Одера и через его полноводную ширь уперся своими мощными стволами в расположенный на другой стороне франктфуртский транспортный узел, лейтенант Чернышев получил приказ: вместе с группой своих «управленцев» переправиться через реку и развернуть на Лебушевском плацдарме наблюдательный пункт.
   Легко приказать «переправиться»! Но на чем? Через вольно разлившийся по весне Одер и на понтоне-то перебраться нелегкое дело. А у них под рукой не то что понтона – даже утлой лодчонки не предвиделось. К тому же надо было не только самим через реку переправиться, а еще и проводную связь к будущему НП протащить!
   Ну, дело командования – поставить задачу. А озадаченного исполнителя – искать решения. И находить…
   К берегу Чернышев со своей командой притопал «налегке», то есть не только без всякого решения, но даже намека на таковое. Зато уж тут наметанный глаз разведчиков быстренько засек хоть и чужое, но крайне им сейчас необходимое имущество в виде нескольких лодок. А около них – каких-то незнакомых, явно приставленных к данным плавсредствам солдат.
   Остальное решили фронтовой блат и не по годам мудрая армейская предусмотрительность комвзвода Чернышева.
   «Предусмотрительность» висела на лейтенантском ремне и бессовестно побулькивала чистейшим медицинским спиртом. За перспективу, хоть и весьма умеренно, но припасть к такой благодати мгновенно подобревшие «хозяева» не только подогнали разведчикам лодку, но и великодушно отрядили с ними небольшой отряд «перевозчиков».
   Последний жест стоил дороже любой выпивки. Потому что и добровольные «перевозчики», и озадаченные «пассажиры» не на водную прогулку в Парк культуры и отдыха отправились. Несмотря на наш очевидный перевес, немцы цепко держали контроль над переправами. И при любой возможности старались взять на мушку все, что плыло к ним с востока.
   Но обошлось! Свою пулю, как известно, не услышишь. А те, что слышали, переправляющиеся предпочитали не замечать. Да и заняты были до крайности. «Перевозчики» энергично скрипели уключинами. А разведчики тянули связь. Перед отходом от «родных берегов» по приказу своего командира ребята подобрали бесхозную бочку с какой-то трофейной смазкой. Лейтенант собственноручно пропустил через нее кабель, навязал на него в качестве грузил кирпичи и теперь, продвигаясь поперек реки, не суетясь, опускал его в воду.
   Уложенный таким образом на дно Одера, а потом протянутый до самого НП кабель служил разведчикам верой и правдой. Связь, во всяком случае, работала бесперебойно. Жаль только, что в этот раз целей, достойных для их дивизиона, у противника не оказалось: пришлось ограничиться лишь отслеживанием вражеских передвижений…

Клещи для «берлинского орешка»

   Впрочем, далее, за Одером, наши войска ждали серьезнейшие испытания. Большую проблему для наступающих создавал сам природный ландшафт, который противник – надо отдать ему должное – использовал с максимальной для себя пользой. Из воспоминаний Ф. М. Зинченко: «Еще во время рекогносцировки, которую проводил накануне переброски дивизии на плацдарм генерал Шатилов, все мы обратили внимание на местность, по которой предстояло наступать. Это был низменный, ровный как стол луг, тянувшийся километров на 15, с едва заметным понижением перед Кунерсдорфом – первым крупным населенным пунктом на нашем направлении, имевшим на карте отметку 4,8. К тому же весь район изрезан густой сетью водоотводных каналов» [27].
   О том, что было дальше – за первой, второй и третьей линией гитлеровской обороны, полковник Зинченко, конечно, имел весьма приблизительное представление. Не его это был уровень. Точно об этом знал командующий фронтом, Генштаб, Ставка. А более всего тот, кто вообще все знал обо всем – лично товарищ Сталин. По поводу большой прочности последнего, самого мощного барьера, который стоял теперь перед Красной Армией на пути к Победе, Сталин имел возможность судить вполне объективно. И не потому, что сам себе в 1943 г . присвоил высокое звание маршала, а в 1945-м милостливо разрешил пришпандорить к сему еще и титул единственного в СССР Генералиссимуса. Полководцем – что бы там ни пела подобострастная советская историография – ни в Гражданскую, ни тем более в Великую Отечественную войну Сталин все же не стал. Иное дело, что для такой незаурядной, цепкого ума личности каждодневное общение с крепкими профессионалами ратного труда и судьбоносная необходимость вникать в суть предлагаемых ими решений просто не могли пройти бесследно. Поэтому на четвертый год войны И. Сталин без особых затруднений читал армейские карты, достаточно уверенно ориентировался в штабных расчетах по той или иной операции, вполне профессионально судил по поводу правильности поставленных задач и средств их обеспечения. Так что никаких иллюзий относительно «легкой прогулки» на Берлин у него не было. Согласно представленным наземной и воздушной разведкой данным, за Одером на протяжении нескольких десятков километров до Берлина раскинулась мощная оборонительная система. Все естественные водные препятствия – реки, озера, каналы – гитлеровцы включили в общую систему обороны. Все высоты, холмы и лесные массивы превратили в опорные узлы сопротивления, окружив их минными полями, ощетинив надолбами и проволочными заграждениями. Здания в населенных пунктах, имевшие в своем большинстве прочные каменные стены, приспособили для оборудования мощных огневых точек. На оттисках аэрофотосъемки хорошо просматривалось, как все эти сооружения выстраивались в три прикрывавших германскую столицу кольцевых обвода: внешний (в 25—40 км от города), внутренний и центральный. На этих рубежах разместились четыре армии численностью до миллиона человек, около 10 тыс. орудий и минометов, полторы тысячи танков и самоходок, свыше трех тысяч самолетов воздушного прикрытия.
   

notes

Примечания

1

   Микоян А. Так было. М.: Вагриус, 1999. С. 390.

2

   Сталин И. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 196-197.

3

   Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 139-140.

4

   См.: История дипломатии. М.; Л.: ОГИЗ, 1945. Т. 3. С. 52.

5

   См.: Хроники человечества. Изд. «Слово», 2000. С. 892.

6

   Из речи И. Сталина на заседании Политбюро от 19 августа 1939 г . Текст на французском языке был обнаружен в трофейных (немецких) фондах Особого архива СССР – ныне Центр хранения историко-документальных коллекций – в 1994 г . ученым-историком Т. Бу-шуевой. Источниковедческий анализ в том же году провел историк А. Арутюнов.

7

   Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. С. 181.

8

   Жуков Г. Воспоминания и размышления: В 3-х томах, дополненное по рукописи автора. 10-е изд. М.: АПН., 1990. Т. 2. С. 9-10.

9

   Там же. С. 121-122.

10

   Российский государственный военный архив (РГВА), ф. 4, оп. 12, д. 98, л . 617-622.

11

   См.: Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. С. 229.

12

   Подробно об этом см. Объяснительную записку П. Судоплатова в Совет Министров СССР от 7 авг. 1953 г . – Архив Президента РФ (АПРФ), ф. 3, оп. 456, л . 204-208.

13

   Центральный архив ФСБ (ЦА ФСБ РФ), ф. 3ос, оп. 57, л . 1500—1504.

14

   Из объяснительной записки П. Судоплатова. АПРФ, ф. 3, оп. 456, л. 204-208.

15

   ЦА ФСБ РФ, ф. К-1ос. Оп. 6, д. 84, л . 28-36.

16

   ЦА ФСБ РФ, ф. 1-1ос. Оп. 6, д. 84, л . 38

17

   ЦА ФСБ, РФ, ф. 3, оп. 8, д. 7, л . 7.

18

   До Первомая оставалось 90 минут // Газета «Смена». 1.05.77.

19

   Неустроев С. Русский солдат: на пути к Рейхстагу. Краснодар: Советская Кубань, 1997. С. 23.

20

   Там же. С. 66.

21

   Там же. С. 73.

22

   Шатилов В. Знамя над Рейхстагом. 3-е изд. М.: Воениздат, 1975. С. 43.

23

   Зинченко Ф. Герои штурмуют Рейхстаг. М.: Воениздат, 1983. С. 37.

24

   Неустроев С. Русский солдат: на пути к Рейхстагу. С. 78.

25

   Зинченко Ф. Герои штурмуют Рейхстаг. С. 28.

26

   Шатилов В. Знамя над Рейхстагом. С. 216.

27

   Зинченко Ф. Герои штурмуют Рейхстаг. С. 41.
Купить и читать книгу за 49 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать