Назад

Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Есть только миг

   Пожалуй, нет в нашей стране человека, не знакомого с творчеством замечательного актера театра и кино, поэта и исполнителя песен Олега Анофриева. Его роли – это целая эпоха в истории русской культуры, а с его «Бременскими музыкантами» выросло уже не одно поколение детей нашей страны.
   И вот, наконец, эта книга, в которой вы найдете не только изумительные поэтические произведения, но и удивительно меткие зарисовки автора о себе и людях, с которыми ему доводилось встречаться.


Олег Андреевич Анофриев Есть только миг

Приглашая нас к раздумью

   Не знаю, как в других областях человеческой деятельности, но в искусстве даже очень большое природное дарование лишь повод для надежды на успех. Здесь нужно еще по меньшей мере пять – десять различных слагаемых, которые в итоге дали бы желаемый результат. Среди них, конечно, и счастливый случай, удачное стечение обстоятельств, но главное – усердие, трудолюбие, выносливость.
   Олег Анофриев хорошо окончил Школу-студию при МХАТе и получил приглашение в Центральный детский театр – в середине 50-х годов один из самых популярных в Москве. С первых же дней оказался плотно занят в репертуаре. Детские театры всегда испытывают острую нужду в молодых актерах. Сложнее здесь оставаться в зрелые годы: ролей все меньше, претендентов все больше. Вот почему те, кому это удавалось, взяв удачно старт, затем уходили отсюда во взрослые театры, уступая без боя место более молодым, разумно обеспечивая себя работой на будущее. Достаточно вспомнить Н. Черкасова, Б. Чиркова, О. Ефремова…
   Другие оставались в ТЮЗах на всю жизнь, мучительно искали переход на новые роли. Иногда фортуна оборачивалась к ним лицом. Тогда они начинали все сначала. И были счастливы сами, и приносили радость окружающим. Так случилось почти одновременно с двумя лучшими нашими травести – Л. Чернышевой и В. Сперантовой, когда они стали играть мам и бабушек.
   Но ведь не все оказываются готовыми к такой трансформации.
   Правда, О. Анофриев говорит, что ушел из ЦДТ вовсе не потому, что на пятом году работы здесь, играя в знаменитом спектакле «В добрый час!», начал опасаться за свое будущее. Просто Николай Павлович Охлопков пригласил его на роль Хлестакова. Режиссер в каждой премьере открывал новых и новых актеров.
   Это он доверил Михаилу Казакову в 22 года Гамлета! Евгении Козыревой – Екатерину. По-своему пересказал «Иркутскую историю» Алексея Арбузова и заодно представил Светлану Мизери – Вальку, Эдуарда Марцевича – Сергея и Александра Лазарева – Виктора.
   Театр имени Вл. Маяковского в середине 50-х годов, как и ныне, один из самых интересных творческих коллективов, где разные, но очень яркие индивидуальности Н. Охлопкова и А. Гончарова раскрывались и раскрываются через актеров, которых они пестуют, ругают и снова пестуют.
   Однако так бывает: режиссер предлагает, а жизнь располагает… Н. Охлопков не успел осуществить многие свои замыслы, и в их числе остался «Ревизор». А в это время Ю. Завадский и А. Шапс искали исполнителя на роль Василия Теркина. Так в трудовой книжке О. Анофриева появилась новая запись. Теркина он сыграл хорошо. Спектакль Театра имени Моссовета имел успех. Позже были и другие роли, но… О. Анофриев переходит в Театр-студию киноактера при «Мосфильме» и с той поры почти двадцать лет снимается в кино, выступает на концертной эстраде, выпускает пластинки, работает на радио и студии «Мультфильм», сочиняет музыку, пишет стихи, но больше не играет на сцене.
   О. Анофриев снялся в шестидесяти (!) фильмах. «Секрет красоты», где он дебютировал в образе Эдика, неудачливого клиента парикмахера Кукушкиной, до сих пор остается, на мой взгляд, лучшей его работой в кинематографе, после которой Н. Охлопков и сделал ему предложение. В этой короткометражке О. Анофриев заявил о себе как актер, остро чувствующий форму, способный к гротеску, эксцентрике. Но кто из режиссеров кино и театра воспользовался столь редким его качеством? Да, ему предлагают центральные роли, он снимается, потому что это его работа. А к работе О. Анофриев всегда относится добросовестно и профессионально. Но чудо попадания на роль, увы, пока больше не повторилось…
   У другого, возможно, опустились бы руки… Но, судя по премьере в Театре-студии киноактера, О. Анофриев находится в отличной форме. Моноспектакль «Тебе одной и об одной тебе» позволил проявиться всем граням дарования О. Анофриева, который в течение двух часов безраздельно занимает внимание аудитории.
   О. Анофриев почти ничего не говорит о себе, о «тайнах» своей профессии. Но вводит зрителя в свой мир поэзии и музыки, стараясь не просто познакомить, но по-настоящему подружить нас с теми строчками, что особенно дороги ему. И здесь совершенно не важно, идет ли речь о Пушкине, Твардовском или поэтессе из Вологды Ольге Фокиной, – О. Анофриев объединяет их в своей программе только по той причине, что нашел в их сочинениях образы и мысли, волнующие его самого, не могущие не волновать. И это волнение артиста передается и нам. И мы уже тоже не можем оставаться равнодушными, будь то история грустная или веселая – все равно.
   О. Анофриев много поет, часто сам себе аккомпанирует на рояле. И это его авторское исполнение – большинство песен принадлежит О. Анофриеву – открывает еще один дополнительный угол зрения на все творчество актера. И теперь мы пребываем в полной растерянности: так кто же он такой – Олег Анофриев?!
   Актер, снимающийся в кино, а в свободное от работы время сочинитель стихов и песен? Отчего же многие из них до того известны, что мы и не подозревали об авторстве О. Анофриева? Знаете ли вы, что он написал свыше пятидесяти песен, многие из которых постоянно звучат по радио, телевидению, с киноэкрана.
   Это он автор текста и музыки таких песен, как «Река – судьба», «Одуванчики», «Колыбельная», «Весенняя», «Водолаз»… «Какая песня без баяна» давно считается народной, а ведь ее тоже сочинил Олег Анофриев.
   Но может быть, он поэт?
   Или композитор?
   В том-то и дело, что путь к себе – самый долгий, самый сложный, самый неисповедимый. Не думаю, что О. Анофриев специально задавался целью стать профессиональным поэтом или композитором. Тем более вряд ли он надеялся, что после премьеры моноспектакля и те, и другие признают его своим, пригласят вступить в творческие союзы писателей и композиторов.
   Просто он вышел к нам, чтобы поделиться своими радостями и горестями. И оказалось, что поэзия и музыка – чужая и собственная – помогли ему найти самый короткий путь к нашим сердцам. А заодно определили его собственный – Олега Анофриева – путь к себе, в свой мир, как выяснилось, широкий, многокрасочный, добрый, светлый… Так ведь тоже бывает!
   Борис Поюровский

Самобиография

   Пунктиром, как велел редактор – очень коротко и по возможности с юмором.
   Ну, что ж… Поплыли: родился ровно шестьдесят семь с половиной лет тому назад в Геленджике в командировке. Уже смешно. Надо объяснять, что в командировке был отец? Не надо… и то хорошо.
   Сколько помню себя, столько и жил в Москве, на Смоленской площади. Отец – врач, мать – домохозяйка. Слово-то какое отличное – домохозяйка. Так оно и было, все подчинялось матери, красивой, талантливой хозяйке дома. А дальше все очень просто, и короче не скажешь:
Москва дала мне серый цвет лица.
Война дала – в развитии отсталость.
Коль благородство есть – так это от отца.
А чувственность – от матери досталась.
Сознательность – мне привила жена.
Ответственность – от внучки появилась.
От долгого общенья с тещей – седина.
Талант – дал Бог.
Лукавый дал – хвастливость.

   P. S. Писано в 1998 году от Рождества Христова.

ПРОЗА

Часы

   Мы жили на первом этаже, поэтому мусоропровода у нас не было.
   Почти ежедневно мне приходилось выносить ведро, и потому я уже ничему не удивлялся, подходя к мусорному контейнеру.
   Иногда из него прямо в лицо выскакивала перепуганная кошка, не понимая того, что я тоже могу до смерти испугаться.
   Иногда торчала чья-то задница и ноги в грязных, стоптанных сапогах.
   Но чаще всего я находил возле свалки самые неожиданные вещи.
   Валенки, из которых я вырезал замечательные стельки для рыбачьих сапог, детские коляски, от которых я тут же отворачивал необходимые мне детали, толстую медную проволоку, из которой я делал замечательные браслеты, помогающие при гипертонии, и многое другое.
   Все это я тащил в свою мастерскую, которую оборудовал в лоджии и где царствовал единолично и круглосуточно.
   На этот раз находкой оказались часы. Обыкновенные каминные часы в корпусе из фанеры, с красивым большим циферблатом под старину.
   Удивительным было то, что часы были абсолютно новыми, как будто их прямо с прилавка магазина взяли и поставили на мусорный контейнер.
   А поскольку время было мирное, никаких «чеченских следов» еще не существовало, я спокойно взял часы, зная наверняка: что-нибудь из деталей мне обязательно пригодится.
   Придя в мастерскую, я первым делом открыл заднюю дверцу часов.
   Внутри лежал ключик, транспортировочный замок не был снят, и часы не могли ни ходить, ни отбивать положенное время.
   Я завел обе пружины, снял замок и приготовился посмотреть и послушать свою находку.
   Часы послушно затикали, и, когда большая стрелка оказалась над цифрой 12, часы начали бить.
   Такого боя я не слышал никогда! Глубокий, мощный, мелодичный и какой-то торжественный бой прокатился по всей квартире, а трезвучие оказалось таким чистым, что по нему можно было настраивать инструменты, – видимо, мастер, который устанавливал механизм боя, обладал абсолютным слухом.
   Жена прибежала из кухни и слушала вместе со мной этот гимн уходящего времени, а я (человек, на которого музыка действует гипнотически) просто не понимал, как три тоненьких латунных прутика, по которым били молоточки, могут издавать такую божественную мелодию.
   И несмотря на свой очень скромный вид, часы с помойки заняли в доме самое почетное место.
   Потом я украшал их, отделывая переднюю панель янтарем, который я насобирал на съемках под Калининградом, потом я чинил их несколько раз, потому что часовой механизм оказался никудышным, но всякий раз, когда часы отбивали положенное время, в душе моей поднималась волна радости, как будто я слушал гимн, гимн радостного расставания с прошлым, зная, что он прозвучит в будущем!

   От времени отломился один прутик, издающий третий звук.
   Осталось два. Мелодия оборвалась. Волшебство ополовинилось.
   А чудо не может быть половинчатым.
   Потом в очередной раз лопнула пружина.
   И перестав бороться со временем, я купил новые, дорогие часы, которые били и четверти, и каждые полчаса, и, наконец, каждый час, отбивая мелодии Биг-Бена.
   А старые часы я отнес в театр и отдал в реквизит.
   А с ними вместе ушли: мирное время, при котором не было никаких «чеченских следов», мастерская в лоджии, где я делал замечательные браслеты от гипертонии для моих друзей и где я впервые услышал волшебный гимн прошлому, который исполняли простенькие часы с помойки.
   14 февраля 2001 г.

Актер

   Ругаю того, кого люблю. Хвалю того, к кому равнодушен.
   Отвратительный характер у моего друга, еще хуже, чем у меня.
   Самодоволен и хвастлив, сластолюбив и ветрен, завистлив, жаден и корыстолюбив, лишен взаимности и благодарности – в общем, человек никудышный.
   Но я люблю его – за то, что умен, талантлив, честен и независим.
   С ним интересно спорить, работать в одном спектакле, сидеть за одним столом – словом, сосуществовать.
   Да кто же это? кто? – торопите вы, желая поскорее узнать имя и удивленно вознегодовать, сразу же возвысившись над моим другом своим совершенством.
   Не спешите, осадите свой гнев и презрение.
   Имя я все равно не назову, сохранив и интригу, и порядочность.
   Просто я расскажу о нем, а вы послушаете.
   Я был инициатором приглашения моего друга в наш театр.
   За это несколько лет спустя, когда я решил вернуться в театр после нескольких лет жизни свободного художника, мой друг, к тому времени ставший одним из членов худсовета, с холодным презрением отверг всякую возможность моего возвращения.
   Известный кинорежиссер «Ленфильма» искал актера на главную роль, и я с остервенением уговаривал взять моего друга на эту роль.
   Он был утвержден и тут же посоветовал режиссеру не брать меня на небольшую роль в этом фильме, сказав ему, что я певец, а не актер.
   Я был популярен и востребован; он был талантлив и никому не нужен.
   Он уговорил взять его на мои гастроли, чтобы хоть немного заработать на жизнь, обещал не пить, и, надо сказать, сдержал слово, хотя в концерте был совершенно излишен.
   В последний день напился как сапожник. Наговорил мне кучу гадостей, опоздал на самолет, и только благодаря мне задержали рейс, и мы вместе вернулись домой.
   Благодарности я не ждал – я знал его.
   Более того, если бы он попросил прощения, я бы его запрезирал.
   Но он даже не понимал своей вины. За это я любил его.

   Прошли годы. Он стал знаменит. Любим публикой и признан властью.
   Роли, звания, любовь женщин – все было у него. Он стал меньше пить. Посолиднел, поседел. Перестал звонить мне, да и я никогда не докучал ему своим вниманием.
   Но в состоянии тяжелой депрессии он звонил только мне – знал, что я никогда не смешивал два понятия: актер и человек. Знал, что люблю его за талант, который давал ему право быть негодяем в поступках и оставаться большим актером, общаться с которым и в жизни, и на сцене было так прекрасно!
   И в этот раз раздался звонок, и в трубке раздался скрипучий голос моего друга:
   – Привет… живой? А я умираю… что делать-то?
   – Бери такси – и ко мне.
   – А денег-то нет…
   – Но у меня есть.
   – А выпить?
   – Пока доедешь, куплю.
   Звонок. Открываю.
   – Все-таки ты человек…

   На столе шампанское. Закуска не нужна. Будем только пить и читать стихи.
   Потихоньку приходит в себя.
   Руки уже не дрожат.
   Появляется вальяжность и нагловатость. Похотливо смотрит на дочь, которая пришла из школы.
   Устало поднимается:
   – Денег на такси нет…
   Даю денег и бутылку с собой: без этого не уйдет.
   Смотрит на дочку и говорит:
   – Нос у нее длинный. Совсем на тебя не похожа. Уверен, что твоя?
   – Уверен… уверен… чеши домой, проспись.

   Через пару дней встречаемся на киностудии.
   Проходит мимо с кем-то из великих, не замечает – боится, что потребую деньги за такси.

Арбат

   Он шел по Арбату и удивлялся всему тому, чего не было в прошлом: и новым кафе, и памятнику Окуджаве, броским, вызывающим названиям заведений и тому, что старый Арбат выглядел как дешевая декорация «Мосфильма».
   Почему-то подумалось: старый Арбат…
   А разве есть новый? Нет никакого нового; есть проспект Калинина, который кипит и дымится на развалинах забытых домов и переулков, примыкавших к Арбату. И есть Арбат его детства, юности, первой любви и славы, и в голове вертелись строчки песенки, которая совсем недавно вошла в его новый альбом:
И память мою затуманить нельзя,
И грезы мои никогда не растают;
Ты в жизни моей, словно путь в небеса,
Где все, кто с Арбата, как птицы летают,
Мой старый Арбат…

   А главное, он удивлялся тому, как долго держится его популярность. И сегодня, как и сорок с лишним лет назад, люди поворачивали головы в его сторону и перешептывались с улыбкой. Это доставляло ему… нет, не удовольствие, а скорее удовлетворение. Только теперь он был уверен, что это уже до конца жизни.
   Это успокаивало, давало возможность спокойно делать то, что он считал достойным.
   – Олег Андреич, здравствуйте… Не узнаете? А я вас сразу узнала, хотя и не была лично знакома с вами.
   Что-то близкое было в ее лице, фигуре, манере держаться. Заработала память.
   – Как же не была знакома, когда я был влюблен в тебя, моя близорукая, голубоглазая Иришка?
   В голове происходило что-то непонятное.
   Это же было в той жизни, когда Арбат был еще тем Арбатом, Арбатом его юности.
   Она придвинулась вплотную к нему и пристально глядела близорукими глазами в его душу.
   Перехватило дыхание, заколотилось сердце.
   – Здравствуй, Ирка… – Он сжал ее руки в своих руках. – Ты совсем не изменилась. Только чуть повзрослела.
   – Здравствуй, Олег. Ты тоже.
   Мысли путались, пытаясь сопоставить времена.
   Не обращая ни на кого внимания, он стал целовать ее лоб, глаза, губы.
   Она затихла в его руках, и казалось, что все это происходило во сне. Только это был не сон, это была явь. Страстная, чувственная явь, согретая любовью.
   Оторвавшись от него без особого усилия, она снова пристально взглянула близорукими глазами в его душу:
   – Я с детства завидовала вашей любви… к моей маме. Она так и не разлюбила вас до последних дней. А зовут меня, на всякий случай, Ольга, в вашу честь.
   Она повернулась как-то резко и скрылась в толпе.
   Стоявшие рядом люди сочувственно улыбались, расценивая каждый по своему их размолвку.
   И в голове его снова зазвучали слова песенки:
И если остался один человек
В холодном, бездушном, бушующем мире,
Мой старый Арбат, словно Ноев ковчег,
Поднимет на борт своего пассажира,
Мой старый Арбат…

Смоляга

   Так неуважительно и несколько презрительно мы называли нашу Смоленскую площадь. Причем это не относилось к смоленским переулкам, а только к самой площади. Так вот, на эту площадь и выходили два окна нашей квартиры, в которой и прошли все детство, юность и ранняя зрелость.
   Площадь была огромна, хотя и сейчас она не так мала, но тогда… тогда все с высоты моего маленького роста казалось большим.
   Шестиэтажный дом напротив выглядел громадной серой скалой с бесчисленным количеством окон, а витрины первого этажа, словно сказочные панно, звали вас в райские кущи из дорогих продуктов.
   И все это было настоящим, свежим и вкусным до головокружения. И называлось все это одним словом: «гастроном» Я до сих пор не могу понять, как удавалось сохранять все это изобилие свежим и таким красивым.
   Окна нашей комнаты и гастроном разделяла широкая темно-серая река асфальта, по которой изредка проезжали «эмки», ломовики или полуторки.
   Хотя уже тогда я помнил, что так было не всегда.
   Я знал, что асфальт положили недавно, а перед этим выкорчевали большие деревья, которые росли в два ряда, образуя бульвар, огражденный чугунными заборчиками, с калитками для прохода, а вдоль тротуаров тянулись булыжные мостовые, по которым с грохотом катились телеги, запряженные здоровенными жеребцами, да изредка побрякивали железными молотками трамваи, которые презрительно назывались «букашками».
   Но это было уж совсем давно.
   Да, если бы не память, никто бы не узнал, что поперек Смоляги на пересечении с Арбатом стоял большой дом. А место это называлось Сенная, оттого что именно там шла когда-то бойкая торговля сеном.
   Это то, что видели мои глаза из окон, выходящих на площадь. А из окон другой комнаты я видел двор.
   Это царство моего детства, страна моих друзей и врагов, место маленьких трагедий и войн, школа любви и ненависти, верности и измен. Это был огромный мир величиною в детское футбольное поле.
   Это тоже была Смоляга, потому что жители этого государства и дали название нашей площади.
   В глубине двора был круглый скверик из тополей. Под тополями стояли скамейки и стол, за которым взрослые играли в «козла», а мы дулись в карты.
   Все это сопровождалось образным дворовым языком, от которого вяли уши.
   Раннее утро двора начиналось с милицейских построений. Это было замечательное, поучительное зрелище, ради которого стоило проснуться пораньше.

   Несколько десятков милиционеров, одетых в белые гимнастерки, перепоясанные кожаными ремнями и портупеями, в таких же белых касках, которые назывались «здравствуй-прощай», из-за того что они имели два козырька: спереди и сзади, выстраивались в шеренгу плечом к плечу, и командир тихим голосом, чтобы не разбудить кого-нибудь из жильцов дома, подавал команды: равняйсь, смирно, руки вперед ладонями вверх!
   Команда тотчас выполнялась, и командир придирчиво рассматривал чистоту белых перчаток на руках своих подчиненных. Потом перестраивал их в колонну по два и тихо выводил на Смолягу. Я переходил к окнам, выходившим на площадь, и видел, как милиционеры занимали свои посты: на перекрестке с Арбатом, возле «Гастронома» и в других местах.
   Потом наступала скучная пауза, так как в школу было еще рано, и я шел досыпать.
   Площадь оживала, и на тротуарах появлялись люди. Машин было мало, но сигналили они часто.
   Звуковые сигналы тогда еще не были запрещены, так что сигналили и по делу, и без дела.

   Иногда меня посылали в «Гастроном» за колбасой и в булочную за хлебом. Нужно было переходить на другую сторону Смоляги. Никаких разметок для пешеходов не было, но мы знали, что переходить надо на перекрестке с Арбатом, иначе штраф. И конечно, никто из пацанов не доходил до перекрестка, а бежал напрямую, наслаждаясь и нарушением, и пронзительным свистком милиционера.
   Изредка со стороны Бородинского моста, минуя Смолягу, на Арбат проезжал кортеж из трех машин неизвестной нам марки. Мы считали, что это был «линкольн» или «бьюик». И только теперь я узнал, что это был «паккард». Издавая хриплые звуки, которые мы изображали так: «А-ууу-а!», они неспешно, я бы даже сказал – осторожно, двигались в сторону Арбатской площади. Люди делились шепотом: «Сталин поехал».
   И снова покой.
   На первом этаже нашего дома была парикмахерская, из которой всегда пахло тройным одеколоном. Потом похоронное бюро, потом наша парадная и, наконец, хозяйственный магазин, где можно было купить мыло, фитили для керогаза, бельевые веревки, защипки и многое другое. Но мы редко заходили туда: денег не было. Зато в следующем двухэтажном доме была пивная, где стояли круглые столики, – дым столбом, и мужики с кружками в руках и четвертинками в карманах. На полках, кроме банок с крабами, не было больше ничего, но крабов никто не брал: недорого, но невкусно.
   По левую сторону от нашего дома возвышалась Большая Орловка, шестиэтажный дом, на углу которого находилась булочная, а дальше на повороте магазин «Обувь», где мне к первому сентября покупали «ботинки на целый год». Все остальное перешивалось из отцовских вещей.

   Сколько же всего можно было увидеть из наших окон.
   Вот милиционер переводит старуху через площадь. Вот опять тот же милиционер штрафует женщину за то, что та перешла площадь не в том месте.
   А вот событие: какой-то пьяный, переходя площадь, разбрасывает какие-то бумажки…
   Наша домработница, видя это, тут же летит к выходу и через секунду оказывается на площади и лихорадочно собирает бумажки! И только тут до меня доходит, что это деньги! Ноги в руки и… поздно – ни мужика, ни Нюры, ни денег. Зато я получаю мороженое за пять копеек в качестве взятки за молчание. Мы любили с Нюрой сидеть у окна и ждать событий.
   Иногда из «Гастронома» выбегал какой-нибудь парень и пытался скрыться в ближайшей подворотне.
   Следом за ним выбегал пострадавший, и, если догонял вора, начиналось самое интересное. Сначала он дубасил его чем ни попадя, потом раздавался свисток милиционера, подбегавшего к месту события, и начиналась пантомима: карманник прикрывал голову, милиционер что-то выговаривал пострадавшему, а тот тряс кулаками и бил себя в грудь, требуя справедливости и возврата кошелька или портмоне.
   Кошелек, конечно, никогда не находился, милиционер, вежливо держа за шиворот виновника, вел его в отделение, а пострадавший шел сзади, подстраховывая милиционера. Каждый раз это был целый немой фильм с одинаковым концом: у ближайшей подворотни воришка ловко вырывался из рук милиционера и мгновенно исчезал в ней. Страж порядка разводил руками и всячески доказывал пострадавшему, что не надо быть ротозеем, а вор все равно никуда не денется.
   И всякий раз мы с Нюрой спорили, сбежит мошенник или нет, и каждый раз он сбегал. Видимо, вести вора в отделение, составлять протокол и доказывать недоказуемое милиционеру не нравилось.
   Но все это доставляло нам удовольствие только тогда, когда окна были закрыты и ничего не было слышно.
   При открытых окнах было совсем не то: пропадало ощущение немого кино, – и мы, не досмотрев до конца, отходили от окна.
   Сколько было разных названий площадей и улиц: Плющиха, Проточка, Новинка, Варгунихина гора, Дурновский и много других дорогих сердцу прозвищ, но самой родной и близкой оставалась Смоляга. Через эту площадь и Дурновский переулок я бегал в школу учиться и заниматься в драмкружке.
   По этой площади морозным декабрем сорок первого летели обрывки газет и металась из стороны в сторону тощая борзая, потерявшая и дом и хозяина.
   Через эту площадь проводили огромную шеренгу грязных и оборванных военнопленных. После которых по всему фронту шли водовозы, смывавшие всю эту дьявольскую нечисть обыкновенной хлоркой.

   В день большого военного праздника по Смоляге шли танки. Много разных танков и танкеток. Дым и вонь стояла страшная, даже в комнатах нечем было дышать.
   А в другие праздники по Смоляге шли демонстрации, яркие, многолюдные, с музыкой.
   И только один раз за всю мою жизнь, да и то по телевизору, я видел, как по Смоляге двигалась огромная толпа мужчин с палками, прутками и камнями, с какими-то плакатами. А навстречу толпе, прикрывшись щитами, шла такая же масса мужчин, одетых во что-то серое. Потом была драка.
   Но это была уже не моя Смоляга. Это была площадь, на которой в три ряда возле «Гастронома» паркуются автомобили, на которой на месте моего дома вырос огромный торговый центр «Калинка Стокман», на которой постоянные пробки и такой же ядовитый дым, как от танков. И совсем другие люди, о которых я ничего не знаю. Да и знать не хочу.

Актер и песня

   Два понятия, которые могут безболезненно существовать друг без друга.
   Актеру совсем не обязательно иметь музыкальный слух и певческий голос, певцу совсем не обязателен драматический талант.
   Так и было до поры: певцы пели, актеры играли на сцене.
   Пока не появились так называемые теперь поющие актеры.
   Хорошо это или плохо?
   Если талантливо – хорошо; если бездарно – плохо.
   Я прожил длинную творческую жизнь, видел и слышал многих.
   И если замечательные актеры Андровская и Яншин пели в спектакле простенькую песенку «Голубок и горлица никогда не ссорятся…», на душе у зрителя становилось тепло и радостно, потому что пели они не фальшивя, музыкально и талантливо.
   И если чистый, как божественная флейта, голос Георгия Виноградова был актерски невыразителен, можно было наслаждаться его пением, закрыв глаза.
   А вот если нынешние киногерои фальшиво ноют, пытаясь передать свое душевное волнение, то их не могут спасти ни Ахматова, ни Цветаева, ни Дунаевский, ни Петров, ни Сидоров!
   За них прекрасно спели бы за кадром люди, обладающие музыкальным слухом и красивым тембром голоса.
   Мне не раз приходилось петь и в спектаклях, и в кинофильмах, в кадре и за кадром, но всегда меня заботили чистота звука, голосовая выразительность, а уж потом «душевность» и актерское мастерство.
   Зато и краснеть не приходится за свое актерское пение.
   Надо помнить, что, каркая во все воронье горло, сыр, конечно, не потеряешь, а вот уважение к себе потерять можно.

Снежок

   По утру выпал первый снег, и все вокруг заулыбалось. Стало радостно оттого, что грязь и пыль спрятались под снегом и жизнь стала чище.
   А люди тут же стали лепить снежки.
   Снежки, побывав в руках человека, темнели и становились жесткими.
   Но людей это не заботило. Зато снег уже не чувствовал себя новорожденным. Человеческие руки крепко сжали его и оставили на нем свою грязь. Это бы еще ничего. Но когда снежками стали швырять друг в друга, снег взмок от боли и стыда и превратился в серое месиво, которое люди стали сгребать лопатами в кучи. Но не все снежки ударялись обо что-то. Те, кому повезло, превращались в снежные комья, из которых люди стали катать снежные скульптуры, уродливые, безногие и короткорукие. А чтобы совсем унизить снежные творения, на голову им надевали старые, ржавые ведра, а на место носа втыкали грязные морковки. И называли их бабами!
   Скатывая такую бабу, люди снимали с земли тонкий слой белого снега, и на свет появлялись снова грязь и пыль.
   Так в жизни и бывает. Пройдя через человеческие руки, белый снег становится серым жестким снежком, светлые, красивые купюры – грязными взятками, юные девочки – ночными жрицами любви.
   И люди привыкли к этому, потому что так было всегда!

Страна Мураллия

   С вечера я чувствовал себя неважно: переел сала и капусты провансаль.
   Меня подташнивало, но я мужественно досмотрел очередную юбилейную передачу королевы шоу-бизнеса и забылся тревожным сном.
   Сначала в голове звучала музыка и чей-то очень знакомый голос предупреждал, как «опасен айсберг в океане», потом он превратился в голос диктора, который объявил, что до отлета самолета осталось совсем ничего, и все пошли. Я поплелся за всеми, напевая про себя: «Салло, салло, салло-провансалло, е!»
   Перед трапом нас встречала рыжая бортпроводница в голубой униформе, с очень короткой юбкой, толстыми х-образными ножками и прической в стиле Медузы горгоны. Она властно напомнила нам, что мы летим в одну из самых богатых стран с самым бедным населением. Как называлась страна, я не помню. Самолет поднялся в воздух, и вот тут-то все и началось!
   В салон вышел красивый молодой человек с длинными волосами, обвлакивающими карими глазами, ямочками на щеках и представился: «Я – Аллкин, Первый пилот самолета, который летит в страну, где существует монархически-демократический строй. Где политикой занимаются политики, но страна знает только одну королеву, избранную народом, СМИ и даже армией. К ней не принято обращаться по имени, можно только называть ее достоинства, которых у нее не отнимешь! А сама она их никогда не отдаст. И еще: у нас в стране своеобразная грамматика; мы вроде бы говорим, как все, только удваиваем букву „Л“, и просим соблюдать эти правила во время пребывания в нашей стране».
   Я тут же вспомнил свой напевчик: «Салло, салло-провансалло, е!»
   Молодой человек скрылся за стАлльною дверью, а его место заняла рыжая бортпроводница.
   – Сейчас вы получите по бокАллу цинандАлли и по гАллете с хАллвой.
   Пассажиры скучАлли и откровенно похрапывАлли.
   Из динамиков доносился до боли знакомый напев: «Позови меня с собой…»
   Но вот бортпроводница радостно объявила, что мы пролетаем над знаменитой местностью в стране под названием Грязь, где находится летняя резиденция Первого пилота Аллкина. Все прильнули к иллюминаторам и увидели в самом центре Грязи большой рыцарский замок – частное владение Первого пилота.
   – Очень часто сюда, в это селение, наезжает королева нашей страны в сопровождении Аллкина, – пояснила бортпроводница.
   Вскоре самолет пошел на посадку, и мы благополучно приземлились.
   Нас встречАлли рыжеволосые бортпроводницы, которые тут же усадили нас в лимузины, и экскурсия началась.
   СначАлла нам показАлли Кремль и кремлевский дворец, в котором почти ежедневно выступает королева. А недавно, в связи с юбилеем королевы, в Кремле Первый политик с застенчивой радостью вручил королеве очередной орден, в надежде, что он ей понравится. Но степень оказалась не первой, а третьей, что очень огорчило королеву.
   Все это время в машинах звучАлли песни радиостанции «АЛЛА» в исполнении королевы, и наши гиды решили показать нам эту радиостанцию. Нас подвезли к большому, довольно старому административному зданию, бывшему «Гостелерадио», и пригласили внутрь. Мы поднялись на какой-то этаж в загаженном, старом лифте. И вдруг! О, чудо! Мы оказались в мраморном дворце – сАллоне, уставленном шикарной мебелью. Над головой неоном светилась надпись: «Добро пожАлловать!» Это были личные апартаменты королевы шоу-бизнеса.
   За двойным стеклом, словно в мавзАллее, мы наконец увидели Ту, чей облик не сходит со страниц журнАллов, газет и телевидения по всем программам.
   Она была проста, как сама жизнь! Там, за стеклом, текла эта жизнь. Своя! Особенная! Ни с чем не сравнимая! И всем в этом огромном государстве близкая и знакомая до мелочей!
   Она была похожа на стюардессу, на тех девушек, которые сопровождали нас в лимузинах, или наоборот: и все девушки, и стюардесса были похожи на Нее! Я постучал пальцем по стеклу, но Она не услышала, так как стекло было, судя по всему, бронированное.
   Она готовилась к вечернему концерту, на который все мы еще до полета были приглашены. (Это входило в обязательную программу поездки.)
   Наши гиды рассказАлли нам, что Она после репетиции будет отдыхать в президентском номере «Президент-отеля», и оттуда, в огромном розовом лимузине, в сопровождении Первого пилота, она прибудет прямо в Кремлевский дворец.
   Мы спустились вниз и оказАллись в служебной столовой «Радиодома», где нас покормили и отпустили погулять по городу.
   Мы погуляли. Но ровно в половине седьмого все оказАллись на Красной площади. Наши гиды посоветовали нам купить цветов (лучше Аллых роз), так как Королева очень любит, когда ей преподносят цветы. И тихо шепнули нам, что в связи с юбилеем на концерте (возможно) будет Первый политик! А может, даже вместе с Первым экономистом!!!
   Мы расселись по местам. Засверкали прожектора, заиграла музыка, и на сцене появилась Она! Она, чье имя в этой стране знают все: от младенца до ветерана войны!!! Восторг публики переходил в массовую истерику!!!!
   Кто-то стал тормошить меня за плечо и указывать на правительственную ложу.
   Кто был в ложе, я так и не увидел, потому что… проснулся.
   Слава богу! Я был дома. В своем любимом кресле, перед большим телевизором, на экране которого – в голубой униформе, с очень короткой юбкой, из-под которой виднелись толстые х-образные ноги, и с огромной рыжеволосой копной на голове – стояла Она, старательно делая вид, что поет! А за ее спиной, деликатно наклонившись вперед и тоже делая вид, что поет, стоял обладатель длинных волос, обвАллакивающего серого взгляда и средневекового замка в самом центре деревни Грязь, наш Первый пилот – верный спутник Звезды шоу-бизнеса по имени, впрочем, я вам говорил, что называть Ее имя – неприлично!!
   Прямо как во сне!

Любовь – тоска

   Ну что, малыши, хотите рассказ про любовь?
   И знаете ли вы, что любовь – это тоска?!

   Ладно, слушайте.
   Это было давно (не смейтесь, вы тоже будете стариками).
   Это было очень давно.
   Нас было трое. Трое верных, как нам казалось, друзей.
   Один был ракетчик, другой дипломат и третий, как теперь принято говорить, свободный художник.
   Мы все жили на Арбате. Когда-то учились в одной школе.
   А потом школа кончилась, а дружба осталась.
   Я никого из вас не удивлю, если скажу, что у нас все было пополам.
   И радости, и неприятности, и даже драмы.
   И если у одного умирал отец, двое других делали все возможное, чтобы как-то отвлечь его от горя.
   Так было на этот раз. Мы вдвоем уговорили нашего друга поехать с нами в Крым, отдохнуть, забыться, отвлечься. И поехали.
   Прошла неделя, и наш друг стал смеяться, увлекаться и делить все радости с нами.
   Девушки вертелись вокруг нас, а мы вокруг них. Словом, жизнь возвращалась.
   К тому моменту у каждого из нас была зазноба.
   У дипломата – замужняя на отдыхе.
   У ракетчика – разведенка.
   Ну а у художника (на зависть всем) артистка, правда неизвестная.
   И вдруг…
   Вот там и появилась Она, красивая, умная, обаятельная, а главное – неприступная и коварная.

   – Послушайте, – сказал дипломат, – какой классный вариант! Попытаюсь закрепить за собой. Помогайте.
   – А как же твоя, «замужняя»? – ревниво заметил ракетчик.
   – Отстучу ей телеграмму от «мужа», чтобы срочно возвращалась домой.
   – Да, девка классная! – сказал художник.
   – Не смей называть ее девкой. Мне кажется, она будет моей женой.
   – Так сразу? – сказал художник. – Тогда тебе и карты в руки.
   – А мы поможем как сумеем, – сказал ракетчик. – Только ты не злись, мне она тоже понравилась, но до женитьбы мне еще далеко.
   – Так что дерзай, – посоветовал художник.
   Так по-дружески и договорились.
   Стал дипломат шары под нее катать. Бесполезно. Ноль внимания.
   И показалось дипломату, что Она на ракетчика поглядывает.
   Занервничал дипломат – куда вся дипломатия делась!
   – Друг называется! Ты же обещал нейтралитет.
   – А я ни при чем. Это ее выбор.
   – Ах вот как! Значит, тебе Она тоже нравится?
   – А что ж в этом плохого? Она и мне по вкусу, – сказал художник.
   – Ты бы уж помалкивал! – закричал дипломат. – С тебя и артистки хватит!
   – И то верно. Многостаночник хренов, – добавил ракетчик.
   Вечерами были танцы. На танцах-то, в общем, и решались все проблемы.
   Этим вечером все три друга изменили себе.
   Дипломат сбрил свою «меньшевистскую» бородку и поменял очки на линзы.
   Ракетчик надел легкомысленную кепчонку на свою лысеющую голову.
   А художник начистил до блеска свои фирменные ботинки.
   И все делали вид, что ничего не произошло.
   Танцы были в самом разгаре, когда подруга «замужней» принесла ей телеграмму от «мужа», и подруга дипломата заторопилась к себе в номер, всем видом приглашая дипломата пойти за ней на последнее свидание.
   – Сработало, – сказал художник.
   – Не по-мужски, – прибавил ракетчик. И пригласил на танец «новенькую».
   Танцуя с ракетчиком, Она все время поглядывала на художника с улыбкой Джоконды.
   Но тот увлеченно отплясывал с артисткой, не обращая внимания на Ее взгляды.
   – Вот тварь! Теперь она нашего художника кадрит, – забыв всякую дипломатию, прорычал «кандидат в мужья».
   Дальнейшее я и рассказывать не стану.
   И так ясно, что к концу месяца все трое были бешено влюблены в гордячку и тихо ненавидели друг друга.
   У всех троих в кармане лежал заветный Ее телефон, о котором «не знал никто»!
   Кончилось лето. Все вернулись в Москву. Друзья как ни в чем не бывало продолжали дружить. Но все уже было не то.
   Двое взрослых мужчин, в прошлом верные друзья, каждый по отдельности, втихомолку, звонили «любимой», неохотно наговаривали друг на друга всякие мерзости и готовы были на все, только бы добиться взаимности.
   Но Она, сохраняя неприступность, принимала их ухаживания, иногда даже встречаясь то с одним, то с другим.
   Только художник не проявлял к ней никакого интереса и продолжал встречаться с «артисткой». Только дело у него пошло ходом.
   Он стал писать картину за картиной и вскоре накрапал на персональную выставку. Но он никого из друзей на выставку не пригласил.
   К осени дело совсем разладилось.
   Она накалила друзей докрасна, от безразличия художника сама раскалилась, как утюг.
   Дальше так продолжаться не могло.
   Она решила пойти ва-банк! И пригласила всех друзей на свой день рождения. Ничего не подозревая, ребята дружно явились, а художник даже со своей «артисткой».
   На пороге их встретила… Нет, не красавица, а оглушительно красивая женщина, которая одновременно напоминала и Мэрилин Монро, и Софи Лорен, и Эдиту Пьеху – одновременно!
   Эффект был сногсшибательный!
   Ребята остолбенели, и даже художник причмокнул губами и произнес:
   – Всю бы жизнь писал таких красавиц!
   А «артистка» тихонько шепнула художнику: на твоих картинах она лучше.

   А дальше?! Дальше – она подошла к художнику и тихо сказала:
   – Я тебя люблю!
   Пауза. А потом все замельтешили, стали изображать: кто недоумение, кто справедливый гнев, кто растерянность.
   «Артистка» заторопилась домой. А художник ответил, дрожа от напряжения:
   – И я тебя!
   И вместе с «артисткой» вышел из дома. Компания распалась.
   Дружба кончилась.
   Любовь так и не осуществилась.
   Но тоска… Тоска осталась в душе каждого на всю жизнь.
   Тоска по утерянной дружбе, по неизлечимой любви, тоска по потерянной верности. Хорошо бы вам не знать такой тоски.

Эзотерическая комедия

Глава первая или вторая
   «Земную жизнь пройдя до половины» – эти строки могли бы стать эпиграфом к моему неземному рассказу, который позволила мне поведать вам Магистрисса ближнего круга, ведающая земными проблемами, – Луна. За пределами земной жизни это категорически запрещено, но Луна, обиженная тем, что именно в этот момент Земля затмила ее почти целиком, отступила от Закона и в темноте, под шумок, позволила мне отправить с одним из лунных лучей, не закрытых Землей, этот рассказ, чем я и воспользовался.
   Вот мой рассказ.
   Итак, дойдя до конца земной жизни, я и моя верная спутница, оставив на Земле все, что нам принадлежало, налегке стали подниматься в небесную высь, прекрасно понимая, что мы, словно молекулы, не имеем ни тела, ни формы, сохранив лишь великое таинство Эзотерического Пространства – сознание.
   Объяснить вам, почему мы оказались вместе, очень просто. Дело в том, что мы никогда и ни в чем не привыкли уступать друг другу. И когда со мной случилось то, что должно было случиться в конце земного пребывания, то моя верная спутница, которая прожила в незавидном положении моей супруги всю сознательную земную жизнь, не захотела уступать мне и тут же отправилась следом за мной.
   Подниматься ввысь было совсем не трудно, если бы не частые столкновения с такими же, как мы, субстанциями.
   О том, что попадем во что-то похожее на рай, мы догадались гораздо позже, а пока возносились с чувством удовлетворения, может быть, даже чуть большего, чем на Земле.
   Через некоторое время наше сознание (я говорю «наше», потому что и на Земле мы отличались единомыслием) стало интересоваться: куда это мы вздымаемся и как долго будет продолжаться наш взлет?
   Впрочем, причин для неудовольствия у нас не было, и сознание наше несколько угомонилось. Оно откуда-то знало, что впереди нас ждет вечность.

   Так как земных проблем у нас уже не возникало, то Магистрисса ближнего круга, ведавшая земными проблемами, – Луна перестала интересоваться нами, тем более что затмение почти миновало и она могла снова красоваться своим полнолунием.
   Мы были предоставлены сами себе! И сразу же пробудился интерес к окружающему.
   И кто это так стремительно рвется ввысь? И почему надо расталкивать рядом летящих, никому не мешающих молекул? И не стоит ли поприбавить скорости?
   Но не тут-то было! Оказалось, что каждой субстанции задана своя скорость и у каждой молекулы свой маршрут!
   Покидающих земную обитель набралось такое множество, что даже в космосе было тесно, порой и здесь возникали пробки, и тогда появлялась возможность перекинуться парой слов, мысленно, конечно.
   Впрочем, здесь это было ни к чему, потому что никто почти ничего не помнил.
   Однако по некоторым косвенным ощущениям можно было кое о чем догадаться.
   Откуда, например, у этой молекулы такая скорость и желание всех обогнать?
   А эта, необычно пятнистая, постоянно старается отстать от других, как будто знает наперед, что ждет ее наверху.
   Конкретно, конечно, не скажешь, кто есть кто, но кое-какие выводы сделать можно.
   – Куда вы так торопитесь? – мысленно спросили мы у молекулы, которая подпирала нас снизу, настойчиво пытаясь обогнать.
   – На прием к Солнцу, понимаешь! – дала понять молекула без слов и тут же добавила: – Я вижу у вас совсем другой, более скромный маршрут, могли бы и пропустить.
   До чего же сильна инерция земных отклонений от нормы!
   Мы искренне удивились, зная, что эта высокопоставленная субстанция оставалась еще на Земле, когда мы отправились в путь. И вот она уже здесь.
   На этом запас памяти иссяк.
   На прием к Солнцу – так вот куда стремится вся эта масса молекул!
   Неужели и здесь, как и на Земле… Но как было на Земле, мы уже потихоньку забывали.

   Мы стали оглядываться вокруг и обнаружили, что летим среди звезд по направлению к Солнцу, что совсем не означало, что на прием. Более того, мы были уверены, что нас туда не пустят. И все-таки было приятно, что мы летим в этом направлении, потому что такая же масса молекул летела и в противоположную сторону от Солнца.

   Казалось, что никто нами не интересуется и мы сами по себе летим и летим.
   Но сознание на то и сознание, чтобы пытливо выискивать по мелочам любую информацию. И вскоре мы уже осознавали, что, прежде чем пробиться к Солнцу, придется пролетать мимо разных планет, а может быть, и навсегда остаться на одной из них.
   В этом мире существовала своя, очень строгая Солнечная система. Чем ближе планета к Солнцу, тем значительнее ее положение, тем лучше на ней условия существования для субстанций. Оттого-то такой плотный поток молекул и стремился в этом направлении. Чем дальше от Солнца находилась планета, тем условия на ней хуже, суровее и труднее для существования. Но справедливости ради должен отметить, что и туда было не протолкнуться, так как я уже заметил вам: каждой молекуле заранее была задана своя скорость и у каждой молекулы был свой маршрут.

   Как на любой дороге, здесь было очень много космической пыли, сквозь которую вся лавина вновь прибывавших проникала без труда.
   Совсем другое дело – мусор, занесенный человечеством в космос и которого было не намного меньше, чем космической пыли.
   Одних только спутников-шпионов, всякого рода космических зондов и прочей космической техники попадалось великое множество. То и дело мы натыкались то на банку, то на бутылку, то на пустую бочку, что доказывало – даже райские просторы можно превратить в свалку ненужного барахла.
   Ощущения от таких встреч были не самыми приятными и безболезненными. Но смертельно опасным для нас было бы столкновение с огромной космической станцией, которая вопреки всем эзотерическим законам не стремилась к Солнцу и летала поперек нашего общего пути! Провидение нас миловало, и мы проскочили мимо ее орбиты, устремляясь ввысь.
   В течение всего полета мы постоянно ощущали негромкий гул.
   Нет, это не были голоса, это был какой-то «гур-гур»: стремящиеся к Солнцу то ли делились мыслями, то ли выясняли отношения, то ли это был звук, вызванный трением молекул друг о друга. Так или иначе, но от этого семейного гула было как-то веселее.

   Первой представительной инстанцией Солнечной системы встала Магистрисса ближнего круга, ведающая земными проблемами, – Луна, которая, постоянно вертясь вокруг Земли, все-таки оставалась препятствием на нашем пути к Солнцу.
   Среди молекул началось нервное брожение и пространственная растерянность.
   Часть из них уверенно, сделав вираж, отклонилась в сторону Центуриона эзотерических ополчений – Марса. Другая, самая приземленная, часть недовольно осела на Луне. Третья же, самая беспокойная, неслась выше, в сторону Венеры.
   Наш торопливый сосед, обойдя Луну с другой, менее известной стороны, подмигивая всем своим бесстыжим синим глазком, вырвался сразу на несколько молекул вперед, и теперь под нами оказался тот самый пятнистый, едва поспевающий за нами субстант, который мысленно бормотал про себя: «Тише едешь – дольше будешь», а рядом с ним какая-то разухабистая молекула беззвучно, но фальшиво напевала: «Долетим мы до самого Солнца и домой возвратимся скорей…»
   Вот тут требуется некоторое пояснение. Забвение, о котором я говорил, касалось только того, кто ты, как тебя зовут, где ты жил, чем занимался, кто твои друзья, а кто враги и тому подобное.
   Но твой эмоциональный запас, духовная наполненность и самосознание оставались с тобой.
   Поэтому мы не удивлялись присутствию того же и у наших попутчиков. Оттого и ощущался этот негромкий гул.
   Мы с супругой тоже обменивались мыслями.
   – Как же тебе не стыдно! Уйти без меня в вечность. Ну представь, ты бы сейчас летел один среди незнакомых молекул!
   Я ужаснулся, представив себе свое одиночество.
   – Но это же зависело не от меня, – попытался оправдаться я.
   – Это как сказать. Не надо было перед уходом злоупотреблять!
   – Опять ты за свое.
   И дальше все в том же духе.

   Где-то позади осталась Луна, о которой мы тут же забыли, как и о Земле, потому что оборачиваться нам было некогда – очень уж велика была скорость. Того и гляди, в этой сутолоке впендюришься в какой-нибудь метеорит.
   Впереди было гладкое темное море космоса и какое-то томительное ожидание покоя, которое бывает во время долгой дороги в край обетованный.
   В наше сознание каким-то незаметным образом вплывали понятия и законы пребывания в этом новом, совсем незнакомом для нас мире. Словно кто-то давал нам понять: вы здесь никто и все, везде и нигде и ничто для вас все. А понятия и законы пребывания в Эзотерическом Пространстве укладывались в одну простую формулу: «не высовывайся».
   И если кто-то пытался нарушить эти правила, то лишался самого главного – СОЗНАНИЯ.

   Исчезновение СОЗНАНИЯ у той или иной молекулы-нарушительницы определялось едва заметной вспышкой, похожей на короткое замыкание, ведь сознание – это какая никакая, но все-таки энергия.
   И как подтверждение этого, впереди и выше вспыхнула торопливая субстанция, нахально мигавшая своим синим глазком.
   – Не долетел! – подумала прекрасная половина нашего сознания.
   Я мысленно согласился: не уверен – не обгоняй!
   А пятнистая молекула скорбно добавила:
   – Тише едешь – дальше будешь!

   Постепенно мы познавали, что каждому здесь предназначена своя планета.
   Примитивно это выглядело так. Любвеобильным – Венера, торгашам – Меркурий, любителям повоевать – Марс и т. п.
   Труднее всего было с политиками, потому что этим было свойственно все вместе.
   Обладая привилегиями на Земле, они, конечно, рассчитывали на исключительность и здесь.
   Но Солнечная система на то и была Солнечной, чтобы справиться и с этим.
   Все они (если не нарушали законов Эзотерического Пространства и не лопались как лампочки) в порядке общей очереди, что само по себе было им невыносимо, минуя Венеру и Меркурий, оказывались в конце концов на Солнце и… плавились, оставляя на нем темные пятна.
   Вот потому-то субстанция, следовавшая за нами и повторявшая «Тише едешь – дольше будешь», несомненно, была политиком и не спешила, расплавившись, увеличить собой темное пятно на Светиле.
   А разухабистая субстанция, мечтавшая долететь «до самого Солнца», явно не понимала, что, долетев, ей уже никогда не возвратиться домой, в свою «родную проходную» в Охотном ряду.
   Летело время, и вот уже впереди показалась «Пристань всех сексуально озабоченных» – Венера. И что же тут началось! Толпы молекул, пытавшихся обогнать своих спутников, лопались, как новогодние петарды, исчезая бесследно и навсегда.
   Солнечная система, сохраняя престиж, и тут была беспощадна.
   Те же, кто из последних сил выдерживал порядок, оседали на планете, становясь ее венерическими бурями мятежного оранжевого цвета. И надо сказать, бури эти и даже грозы были много страшнее, чем на Земле. Именно поэтому Венера так ярко светится на небосклоне.
   Оставив Венеру позади, мы отметили, что количество субстанций сильно поубавилось, появилось ощущение индивидуального полета, хотя стремящихся в сторону Светила все еще было очень много. И чем просторнее было в космосе, тем свободнее становилось общение.
   Уже можно было мысленно посудачить с соседями.
   – Я вот что думаю, – промыслила соседняя молекула, которая у меня ассоциировалась с песней «Ах, мамочка, на саночках каталась я не с тем…», – неужели те, кто еще ходит по Земле, не понимают, что нельзя так засирать свое будущее; я вся в синяках и шишках, а мне еще хочется любить и быть любимой.
   – Оставалась бы на Венере, там только этим и занимаются, – включилась в мысленный диалог артистического вида субстанция, которая буквально вчера, купаясь в овациях, отметила свой юбилей, нагрузилась на банкете и скоропостижно, ни с кем не прощаясь…
   – Я бы с удовольствием – но маршрут выбираю не я, хотя у меня есть маленькая, но лично моя звездочка.
   Налево от нас внезапно появилась субстанция интеллигентного вида, но явно казарменного воспитания, которая, не дожив до солидного возраста, в результате авиакатастрофы сначала недолго летела вниз, потом тут же взлетела вверх в нашу компанию, так что полет для нее как бы и не прерывался.
   – Быстрая пересадка! Вот только мой багаж и мое верхнее платье, – подумала она и вздохнула.
   – Мы все здесь без фраков, – мысленно успокоил я нашего соседа.
   А прекрасная половина нашего сознания мудро добавила:
   – Вам ведь не на прием.
   – Как знать, – загадочно промыслил новенький. – Я как раз летел на прием к этому, как его…
   – К Солнцу? – удивилась моя половина.
   – Да нет. Впрочем, это уже не важно. А вы давно летите?
   – Не очень. Вам повезло. Остались позади Луна и Венера, – поделился я мысленной информацией, а другая половина тотчас добавила: – Толчея была ужасная, сейчас гораздо просторней.
   – Везде одно и то же! Ну что же, посмотрим, куда нас поместят.
   Мимо стремительно пролетали метеориты. Звездная пыль, словно туман, окутывала нас.
   Венера становилась все меньше и меньше, впереди был еще долгий путь.
   – Странно, что меня не затянуло на Венеру, – подумал я про себя и тут же осознал свою ошибку, но было уже поздно.
   – Я так и знала! – прозвенело в моем сознании. – Мнишь себя Казановой, а на деле… тебе самое место на Нептуне, я слышала, там снаружи замерзший метан, а внутри сероводород!
   – Как хорошо было на Земле, думай что хочешь, никто не мешает, – помыслил я и снова попал впросак.
   – Тебе это только казалось! – возвестила нежная половина нашего сознания. – Я видела тебя насквозь, да все прощала, потому что любила.
   Я сник и старался больше ни о чем не думать.

   Стало бы совсем грустно, если бы не наш новенький (жертва авиакатастрофы), который, как мне показалось, с отвращением промыслил: до чего же дурно пахнет от некоторых!
   Наше сознание солидарно возмутилось, так как оно было не просто чисто, а стерильно чисто!
   – Да я не о вас! Я так вообще, чутье у меня профессиональное! А талант ведь не пропьешь.
   Мы догадались, с кем имеем дело, и тут же отогнали эту мысль. Но было уже поздно.
   – Да вы не бойтесь. Все, кроме обоняния, осталось там, – промыслила молекула и утихла.

   Долго мы летели молча. Но меня тревожила мысль: почему же мы не чувствуем никакого запаха?
   – Все очень просто, – отозвалась субстанция, – ведь вы правильно подумали обо мне: мое чутье – мое богатство. Я чувствую не только запахи, но даже следовые признаки, которые остаются на молекулярном уровне, так что я и здесь чую, кто был кто. К сожалению, по роду своего ремесла я не могу называть ни имен, ни бывших профессий.

   – Ага, – подумал я, – может, и у меня есть какое-нибудь гипертрофированное чувство, благодаря которому и я смогу отличать, кто есть кто.
   – Конечно, – мысленно подключилась другая половина нашего сознания. – У тебя же абсолютный музыкальный слух! Вот и слушай!
   Но, к сожалению, ничего нового я не услышал. Мне это показалось очень обидным.
   Ведь не назовешь же пение разухабистой молекулы, у которой мать была русской, а отец юристом, музыкальной характеристикой, по которой можно определить, кто эта субстанция?!
   Внутри нашего общего сознания было довольно уютно, но несколько напряженно.
   Единомыслие единомыслием, но кое-какие противоречия или несогласия все-таки были.
   Наши внутренние беседы не проникали наружу, они проходили на внутренней волне и никем не фиксировались. Это было удобно, можно было не стесняться.
   – Сколько же молекул окружают нас, – посетовала моя половина. – Как бы не заразиться чем нибудь.
   – Не думаю, – помыслил я, – здесь такая радиация, что ни одна бактерия не выживет, да и заразные-то все на Венере остались.
   – Ты только такие болезни и знаешь.
   – Зато ты у меня – «облико морале»!
   На том и поладили. Звезды становились все крупнее, молекулы рассасывались по разным направлениям, потихоньку приближался Меркурий – пристанище артистов, врачей, торговцев, служителей Фемиды, спортсменов и прочей предприимчивой публики.

   Но до него было еще очень далеко, а по дороге все чаще попадались то ли метеориты, то ли совсем маленькие планетки, отдаленные спутники Меркурия, и на них текла привычная жизнь субстанций, обретших здесь свое пристанище.
   Кому же стали домом эти крошечные планеты? И кто те избранные, что живут на них, словно олигархи на экзотических островах?
   Но справедливость Солнечной системы сказывалась и тут.
   Вот где понадобился мой абсолютный музыкальный слух.
   Пролетая мимо такого метеорита, я напряг свой слух и окунулся в мир волшебной музыки Моцарта, Баха, Бетховена, Грига. И хотя все звучало одновременно, это не было какофонией, но воспринималось как великий поток музыкального абсолюта, вызывая восторг и восхищение!
   – Что с тобой? – удивилась милая половина нашего сознания.
   «Проехали», – с грустью подумал я и домыслил:
   – Мне кажется, я понял. На этих крошечных метеоритах живут гении. Их так мало, что им не нужны огромные планеты, и они прекрасно уживаются на этих карликах, оставаясь великанами своего призвания.
   – А как же Моцарт и Сальери? На Земле ведь они не ужились.
   – Не знаю, но здесь за музыкой Моцарта Сальери я просто не услышал.
   – Как жаль, что у меня нет какого-нибудь гипертрофированного качества, а то бы и я пронюхала или услышала что-нибудь! – обратилась добрая половина нашего сознания к «катастрофической» молекуле.
   – Не расстраивайтесь. Это довольно противно – обонять все бывшие «прелести» большинства наших попутчиков. Я, например, до сих пор припахиваю полонием.
   Моя половинка боязливо притихла и мысленно принялась вязать для меня теплый свитер.
   А вокруг кипели нешуточные страсти, производившие тот самый гул, о котором я упоминал раньше. Начинались волнения, выливавшиеся в тревожные мысли по поводу того, например, почему нас не оставили на Луне. Все-таки это рядом с Землей…
   Или. Как же так? Грешил, грешил, а на Венеру не попал…
   Или. Я же гениален! А лечу в этой давке вместе со всякой…
   Но все это превращалось в тот самый гул, от которого было ни жарко ни холодно.

   Жаль, что за всем этим многие не замечали красоты Эзотерического Пространства, по которому они летели к своему пределу, уготованному им Солнечной системой.
   А посмотреть было на что: Большая Медведица была здесь просто огромна, Кассиопея покоряла своим изяществом, Млечный Путь был виден до каждой молочной капельки, а в созвездии Гончих Псов можно было различить каждую собаку! И все эти созвездия сверкали и переливались, словно бриллианты. И все это было Великим Мирозданием, существовавшим вне времени и пространства, по которому текли ничтожно малые частицы, отжившие свой век на одной из песчинок под названием Земля.
   До Меркурия было все ближе, и волнение все возрастало: выпадем в осадок или туда же, куда и политики?
   – Жаль, что у Меркурия нет спутников, – промыслила жертва авиакатастрофы, – все-таки какой-то суверенитет.
   – Что вы, что вы! – поразилась признанная на Земле молекула. – Хотя у меня и есть моя крошечная звездочка, без поездок по провинциям я долго не выдержу!
   – Нет, нет! Только Меркурий! – домыслил юбиляр. – Там будет кому меня поздравить!
   – Судя по запаху, вы еще от вчерашнего не отошли, – заметила обонятельная наша знакомая.
   – Два Штирлица на одном квадратном сантиметре космоса – это нонсенс! – огрызнулся юбиляр.
   – Мне бы хотелось туда, где попрохладней. – Это промыслила моя половинка.
   – А мне бы – где пожарче! – подумал я.
   Планета артистов, врачей, судей и адвокатов, субстанций умственного, спортивного труда и прочей разношерстной молекулярной смеси, стремительно приближалась.
   Последнее, что мы увидели, опускаясь на поверхность Меркурия, это был полет к Солнцу тех, для кого стремление к Светилу было сильнее чувства самосохранения!
   – Жаль Солнца! – подумал я.
   – А мне их жаль, – отозвалась моя половина.
   На этом послание прервалось.
Глава вторая или наоборот – первая
   Был день как день, обычный во всем, кроме разве неполного лунного затмения, да и оно продолжалось недолго, оставив все-таки на душе какое-то беспокойство. Я возвращался домой.
   Когда я подошел к почтовому ящику, первое, что бросилось мне в глаза, был свет, какой-то мерцающий лунный свет, исходящий из отверстий самого ящика. Я даже подумал: может, кто-то прислал световое письмо, такие теперь делают из светящихся красок для праздничных поздравлений, – и даже не удивился. Открыв дверцу ящика, я достал конверт, который оказался чем-то вроде пленки прозрачного голубовато-серебристого цвета, а в конверте лежало что-то похожее на дискету, тоже прозрачную и какую-то неземную.
   Что-то подсказывало мне, что я должен прочесть ее с помощью компьютера, который подарил мне мой самый близкий друг, недавно ушедший в мир иной почти одновременно вместе со своей супругой.
   Положив дискету в карман, я стал не спеша подниматься на свой этаж, встретив по пути соседа с собачкой. Мы раскланялись, как обычно, я хотел потрепать собачку по голове, но пес задрожал и, встав на задние лапы и поскуливая, стал обнюхивать мой карман. Сосед грубовато одернул собачку и, не глядя на меня, стал спускаться. Я посмотрел на свой карман – и увидел, что из кармана, так же как и из почтового ящика, струился голубовато-серебристый свет. Чертовщина какая-то, подумал я и пошел к своей двери.
   
Купить и читать книгу за 75 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

<>