Назад

Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

КГБ и тайна смерти Кеннеди

   Автор этой книги, полковник КГБ в отставке, ветеран внешней разведки Олег Нечипоренко, по долгу своей службы встречался с различными людьми. Был среди них и убийца американского президента Ли Харви Освальд. Так что занимаясь расследованием трагических событий в Далласе, автор использует не только результаты аналогичных зарубежных и отечественных исследований, но собственные воспоминания и впечатления. В книге представлены ранее засекреченные материалы, уникальные советские и американские документы, касающиеся техасского убийства, рассмотрены новые версии покушения на Джона Кеннеди.
   Кем был Ли Харви Освальд: агентом советских спецслужб или убийцей-одиночкой? Полковник КГБ приподнимает железный занавес над этой тайной, которой уже 50 лет.


Олег Максимович Нечипоренко Убийство президента. КГБ и тайна смерти Кеннеди

От автора

   В 1993 году в США на английском языке вышла моя книга «Паспорт на убийство». Настоящее издание представляет собой ее переработанный и дополненный вариант.
   Книга едва ли состоялась бы без участия и помощи многих людей. Поэтому пользуюсь случаем, чтобы выразить глубокую благодарность за оказанное содействие руководству Службы внешней разведки России, тогдашнего российского Министерства безопасности и КГБ Беларуси, а также сотрудникам перечисленных организаций, уделившим мне свое внимание и время в период работы над архивными материалами.
   Сердечно признателен всем друзьям-коллегам, которые дополнили книгу живыми воспоминаниями о событиях, так или иначе связанных с далласской трагедией.
   Также премного благодарен экспертам в отдельных областях знаний, особенно специалистам по баллистике ГУВД Москвы. Они своими оценками помогли мне лучше осмыслить суть ряда вопросов.
   Мой поклон авторам, чьи работы в той или иной мере использовались при подготовке книги. Независимо от того, разделяю ли я теории различных исследователей, они были для меня весьма важны, поскольку позволяли смотреть на проблему Далласа с разных, подчас прямо противоположных, точек зрения и тем самым стимулировали творческую мысль.
   Я в большом долгу перед Джозефом Ричи – бывшим представителем американской телекомпании «Си-би-эс ньюс» в Москве и бывшим московским корреспондентом этой компании Энтони Мейсоном, с пониманием отнесшимися к моим информационным нуждам и снабдившими меня изданиями, которые, как мне известно, очень непросто найти в США. Сравнительный анализ этой литературы был для меня не менее важен, чем исследование архивных материалов советских органов госбезопасности.

Трагическая загадка Далласа

(вместо предисловия)
   В конце ноября 1963 года в техасском городе Далласе в течение трех дней прогремело восемь выстрелов, жертвами которых стали три человека: тридцать пятый президент США Джон Фицджералд Кеннеди, патрульный полицейский офицер Типпит и предполагаемый убийца их обоих, бывший морской пехотинец Ли Харви Освальд. Тяжело был ранен также находившийся в одном автомобиле с президентом губернатор штата Техас Джон Коннелли.
   Если прибегнуть к театральной терминологии, потрясшее Америку (да и не только ее) «представление наяву», которое началось с далласской трагедии и продолжается по сей день, распадается как бы на три действия.
   В действии первом, самом скоротечном, происходит завязка и развязка трагедии. Все развивается по канонам древнегреческого театрального искусства: единство места, времени и действия. Главные герои одновременно появляются на авансцене, исполняют свои роли и уходят навсегда не только с подмостков, но и из жизни. Все события укладываются в несколько дней.
   В четверг, 21 ноября, посещением города Хьюстон президент Кеннеди начинает свой давно планировавшийся визит в штат Техас.
   В тот же день Ли Харви Освальд, работавший в Далласе на складе школьных учебников и живший отдельно от семьи, после смены просит своего сослуживца подбросить его к жене – благо сослуживец обитал по соседству с домом в пригороде Далласа, где она квартировалась. Поскольку такой визит не вписывается в обычные посещения семьи по пятницам, Освальд объясняет поездку необходимостью забрать «палки для занавесок», чтобы перевезти их в снимаемую им в городе квартиру. Вечер и ночь он проводит в кругу семьи, играет с детьми, какое-то время находится в гараже хозяев дома – здесь у него, завернутая в одеяло, хранится ранее приобретенная винтовка с оптическим прицелом. Вечером происходит разговор с женой, которая отвергает его предложение снять квартиру и съехаться. По существу, разговор заканчивается ссорой.
   Утром 22 ноября Освальд с тем же сослуживцем возвращается в город, имея при себе бумажный самодельный сверток продолговатой формы, который он проносит на склад учебников.
   С небольшой разницей во времени в Даллас прибывает президент. На аэродроме перед посадкой в машину, как бы предчувствуя судьбу, он произносит пророческую фразу: «Если кто-нибудь действительно желал бы застрелить президента Соединенных Штатов, это не составило бы труда: единственное, что убийце нужно было бы сделать, – это найти высокое здание и винтовку с оптическим прицелом, и никто не смог бы ничего предпринять, чтобы защитить президента от такого покушения».
   С аэродрома автокортеж начинает движение по улицам города, направляясь на противоположную окраину, где запланирован официальный прием и обед. Поскольку шедший всю ночь дождь прекратился и выглянуло солнце, прозрачный верх из стекла не был поднят над кузовом автомашины президента, что позволило собравшимся техасцам увидеть его воочию в непосредственной близости. Маршрут проходил по центральной деловой части Далласа, улицы которого были заполнены встречающими президента горожанами. Кеннеди дважды останавливал машину и выходил для приветствия. Неоднократно кортеж, и так двигавшийся с малой скоростью, практически останавливался: толпа почти перекрывала пространство для продвижения.
   Около половины первого пополудни автомашина с президентом выехала на площадь Дили-Плаза, проследовала мимо здания склада школьных учебников и стала удаляться от него. Один за другим, с промежутком в несколько секунд, сзади сверху прогремели три выстрела. Одна пуля поразила президента в спину, вышла через шею и ранила сидевшего впереди губернатора. Последний выстрел стал роковым – пуля пробила голову Кеннеди. На часах было 12:30.
   Первым, кто вбежал в здание склада, оказался полицейский патрульной службы Бейкер. На втором этаже около буфета он заметил и остановил человека, державшего в руках бутылку кока-колы. Шедший следом администратор склада Трули признал в нем своего служащего, о чем сказал Бейкеру, и они побежали на шестой этаж, откуда предположительно стреляли по президенту. Этим служащим был Ли Харви Освальд, и встреча произошла спустя минуту-полторы после третьего выстрела.
   Еще через полторы минуты Освальд беспрепятственно покидает склад, пешком, а затем на автобусе и такси добирается до своей комнаты, снимаемой в городе, быстро переодевается, берет с собой револьвер и направляется в сторону малолюдной жилой зоны города. В это время по полицейской радиосети уже передают описание внешности предполагаемого убийцы президента. На одной из пустынных улиц около Освальда тормозит полицейская патрульная машина, и офицер просит его остановиться, после чего следует краткий разговор через окно. Патрульный полицейский Типпит выходит из машины и начинает огибать ее, чтобы подойти к Освальду. Последний трижды в упор стреляет в приближающегося полицейского и четвертый раз – в уже лежащего на земле. Прошло сорок пять минут с момента покушения на президента.
   Освальд, перезаряжая револьвер, бегом удаляется с места происшествия и на ходу снимает и бросает в кусты куртку. Пройдя несколько кварталов, он, не взяв билета, проскальзывает в зал кинотеатра. Заподозривший неладное свидетель его поведения предлагает кассирше вызвать полицию. Прибывшие полицейские не без борьбы задерживают Освальда и доставляют в городское полицейское управление. Принадлежащая ему винтовка, найденная на шестом этаже склада, уже находится здесь.
   Освальд упорно повторяет, что он непричастен к покушению на президента, проходя мимо телекамер, выкрикивает, что ни в чем не виноват, что он козел отпущения. На допросах полностью отрицает свою вину. Тем не менее в ночь на 23 ноября ему официально предъявляется обвинение в убийстве президента. В тот же день проводится короткая пресс-конференция с его участием, Освальд стоит на своем. Властями принимается решение о переводе его утром в воскресенье, 24 ноября, из камеры полицейского управления в муниципальную тюрьму.
   В воскресное утро подвальное гаражное помещение полицейского управления Далласа заполнили полицейские в форме, детективы в штатском, шерифы в знаменитых техасских шляпах, сотрудники ФБР. В нетерпеливом ожидании толпились допущенные журналисты, над ними возвышались юпитеры и телекамеры на треногах. Все пришло в движение, когда из глубины гаража, у лифта показался Освальд в сопровождении двух дюжих шерифов, с одним из которых он был скован наручниками. Вспыхнули юпитеры, заработали камеры, репортеры тянули к приближающимся микрофоны, выкрикивая вопросы. Шла прямая трансляция, миллионы американцев прильнули к экранам телевизоров. Внезапно в кадре возникла рука с револьвером, направленным в сторону конвоируемого, затем спина и голова в серой шляпе. Выкрикнув: «Ты убил президента, крыса!» – человек выстрелил Освальду в живот. Началась свалка, сбитый на пол стрелявший кричал: «Я Джек Руби, вы все знаете меня».
   Освальд умер, не приходя в сознание, в том же Парклендском госпитале, где за двое суток и семь минут до этого скончался президент Кеннеди. Обоих похоронили в один день, 25 ноября 1963 года, с разницей в два часа. Опустился занавес, завершилось первое действие…
   29 ноября тридцать шестой президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон, до покушения бывший вице-президентом и принявший присягу в самолете в день гибели Кеннеди, своим указом учредил специальную государственную комиссию по расследованию его убийства. Комиссия, состоявшая из семи видных государственных деятелей Америки, получила название «Комиссия Уоррена», по имени ее председателя, судьи Верховного суда Эрла Уоррена. Большой аппарат сотрудников, приданный комиссии, приступил к делу.
   Прозвенел звонок. Началось второе действие.
   Девять месяцев продолжалась повседневная кропотливая работа по восстановлению истинной картины происшедшего в Далласе 22 ноября 1963 года. В расследовании принимали участие ФБР, ЦРУ, Служба разведки Военно-морского флота, Секретная служба (охрана президента), полиция Далласа и Нового Орлеана. Были осуществлены сотни экспертиз, взяты показания у 552 свидетелей, приобщены многочисленные вещественные доказательства, проведены следственные эксперименты. Итоги проделанной работы сконцентрировались в заключительном докладе комиссии, опубликованном 27 сентября 1964 года. Помимо тома основных выводов было издано 26 томов, содержащих показания свидетелей и другие рабочие материалы.
   Заключение Комиссии Уоррена звучало однозначно: убийство президента Кеннеди совершено одним лицом – Ли Харви Освальдом. Иностранный или внутренний заговор не имел места.
   Второе действие формально завершилось, но зрители не думали расходиться. Теперь они превратились в действующих лиц, и стало разворачиваться действие третье – самое продолжительное, длящееся вот уже более 30 лет.
   Третье действие зарождалось в ходе второго: параллельно с работой Комиссии Уоррена начались многочисленные независимые расследования, выдвигались версии «широко разветвленных» иностранных и национальных заговоров, росло количество стрелков и число выстрелов на Дили-Плаза, разыскивались свидетели с сенсационными показаниями. Американцы любили президента Кеннеди. Они видели в нем воплощение американской Идеи: свободное демократическое государство, способное защитить свои национальные интересы по всему миру. Убить такого президента – значит посягнуть на американскую Идею. Как можно было поверить заключению Комиссии Уоррена, что это сделал неврастеничный фантазер-одиночка, вооруженный старой винтовкой, преодолев мощную президентскую охрану? Нет, нужно искать тайные силы, подрывным антиамериканским интересам которых противостоял президент. Положительно восприняла выводы комиссии меньшая часть американского общества. Большинство же весьма критически оценивало их. Преобладало мнение, что расследование велось тенденциозно, главной целью было доказать, что действовал убийца-одиночка, и в интересах правительства скрыть от общественности подлинных вдохновителей и исполнителей покушения.
   В последующие годы вал неофициальных расследований и исследований нарастал, сторонники существования заговора довели число версий до трех десятков. За истекшие десятилетия по этой теме вышли тысячи и тысячи публикаций – от газетных заметок до фолиантов в несколько сот страниц. Время перемешало добросовестных искателей истины с предприимчивыми производителями «новых доказательств» и «сенсационных разоблачений». Но главным является то, что все, кто занимался исследованием далласской проблемы, работали практически на основе одного и того же информационного массива. Одни и те же факты служили «подтверждением» взаимоисключающих версий, в зависимости от аналитических способностей и личных пристрастий их авторов. В результате вокруг отдельных эпизодов, в частности из биографии Освальда, накопилось огромное количество неимоверных домыслов и спекуляций. И в их ряду, пожалуй, первое место принадлежит «версии» о «русском следе» Освальда – ведь он два с половиной года жил в СССР.
   Весть о «русском следе» предполагаемого убийцы президента с молниеносной быстротой разнеслась по всему миру уже на следующий день после покушения в Далласе.
   Газетчики ринулись в советские учреждения за рубежом за дополнительной информацией. Но их встретила… стена молчания. Советские должностные лица понятия не имели, кто такой Освальд, когда и что он делал в СССР, имел ли контакты с его представителями после возвращения в США.
   Московское руководство само находилось в шоке, стремилось разобраться, что к чему, и понять, чем все это может кончиться. Никаких указаний или разъяснений из столицы в первые дни не поступало. Естественно, недостаток или неопределенность информации по тому или иному вопросу всегда порождает слухи, домыслы, спекуляции. Так произошло и на сей раз. Немедленно появилась «версия» о причастности Советского Союза к событиям в Далласе: Освальд и его русская жена – агенты КГБ, он прошел специальную подготовку в России и был направлен в США с целью убийства президента. Ажиотаж немного спал после приезда на похороны Кеннеди первого заместителя председателя Совета министров СССР Анастаса Микояна, который передал администрации США некоторые официальные документы, касающиеся пребывания Освальда в Союзе, и сделал устные заверения о непричастности СССР к покушению.
   В ходе работы Комиссии Уоррена белое пятно в биографии Освальда (проживание в Советском Союзе) постепенно исчезало по мере того, как выслушивались показания его вдовы Марины, изучалось содержание «политического дневника», предположительно написанного им уже после возвращения в Америку, анализировались отдельные материалы американских спецслужб и других официальных учреждений США. В ответ на обращения американской стороны в условиях той политической ситуации советские власти предоставили лишь отрывочные данные о жизни Освальда в Союзе. И это притом, что недостатка в них не было. Ведь практически с первого дня появления Освальда на советской земле он попал в поле зрения органов государственной безопасности, а с декабря 1959-го вплоть до дня отъезда в мае 1962 года находился под колпаком КГБ, разрабатывался по оперативному делу «Шпионаж американский». На день сдачи дела в архив (в связи с отъездом его фигуранта) оно насчитывало шесть объемистых томов.
   В феврале 1964 года изменил Родине и перебежал на Запад руководящий работник советской контрразведки Юрий Носенко. На допросах в США он заявил, что имел непосредственное отношение к делу Освальда (это соответствовало действительности) и что КГБ не рассматривал его ни как источник разведывательной информации, ни как потенциального кандидата на вербовку в качестве агента. Он охарактеризовал его поведение в Союзе и негативное в целом отношение к нему со стороны органов госбезопасности. Однако ЦРУ, в распоряжении которого находился Носенко, отнеслось к сообщению с большим недоверием, считая перебежчика подставой (агентом) КГБ, а его сведения – кознями Советов с целью дезинформации американцев по делу Освальда. В результате Носенко не вошел в число свидетелей по покушению в Далласе, не был официально допрошен Комиссией Уоррена и его информация по Освальду, то есть по «русскому следу», не нашла отражения в заключительном докладе Комиссии. ЦРУ, изолировав Носенко в одиночном бункере на три с половиной года, безуспешно пыталось разоблачить его как подставу, применяя физическое и психологическое воздействие.
   Так, в обстановке холодной войны и жесткого противоборства спецслужб, сложилась ситуация, когда в течение 30 лет на одной стороне плодились фантазии об отношениях предполагаемого убийцы президента США и советского КГБ, а другая, располагая подробной и достоверной информацией об этих отношениях, не спешила сделать ее достоянием гласности, подчас и в ущерб себе. И здесь особое место занимают сведения о двух визитах Освальда в советское посольство в Мехико за два месяца до покушения в Далласе. Поскольку подробности посещения и содержания бесед с ним в консульском отделе никогда за 30 лет не оглашались, этот эпизод оброс многочисленными антисоветскими измышлениями. В то же время сведения о поведении визитера и характере разговоров с ним безболезненно для советской стороны могли быть переданы Комиссии Уоррена и иметь определенное значение при анализе действий Освальда в Далласе. Но общеизвестно, что История не терпит сослагательного наклонения. Прежние решения, кажущиеся неразумными сейчас, принимались в конкретной обстановке с учетом и под воздействием определяющих факторов того момента. Ну а что же теперь?
   Завершилось двухполюсное противостояние мира: социализм – капитализм. Понятие «холодная война» воспринимается как исторический отрезок времени, закончившийся во второй половине 1980-х, с 1991 года стали достоянием истории Советский Союз и КГБ, прекратившие свое существование как действующие реальности. В новых условиях появилась возможность устранить некоторые белые пятна далласской трагедии, в частности «русский след» Освальда, достоверно поведав о нем и на документальной основе показав истинный характер его взаимоотношений с КГБ. В 1993 году в США вышла моя книга «Паспорт на убийство» (Passport to assassination. New York, 1993), как мне кажется, закрывшая тему «русского следа». Но сложилась парадоксальная ситуация: теперь американская сторона продолжает держать в строгом секрете большой объем материалов по делу о покушении. А это означает, что сохраняется основа для подозрений, домыслов и спекуляций. Сохраняется источник подпитки психологической травмы американского общества, которую унаследуют даже новые поколения. Иллюстрацией могут служить результаты социологического опроса американцев, проведенного телекомпанией «Си-би-эс» в октябре 1993 года. Ответы на вопрос «Кто был причастен к убийству Джона Кеннеди?» распределились следующим образом: «Ли Харви Освальд в одиночку» – 11 %; «ЦРУ» – 49 %; «мафия» – 37 %; «кубинцы» – 22 %; «Советский Союз» – 13 %.
   Следует подчеркнуть, что только 8 % американцев, родившихся после 1963 года, считают Освальда убийцей, а двое из троих подозревают в содеянном ЦРУ
   Размышляя над всем этим, невольно задаешься вопросом: а что, если в третьем действии в течение более 30 лет меньше усилий действительно направлялось на прояснение истинной картины покушения, а больше на то, чтобы мистифицировать события, придать очевидным фактам «тайный» смысл, подбросить головоломные «версии», подогревая свойственную американцам тягу к детективным сюжетам? Ведь это давало некоторым лицам неплохие дивиденды. Возможно, здесь и кроются причины незавершенности действия третьего? Тем более что судьба клана Кеннеди может претендовать на роль самой трагической в истории уходящего века. Прошло всего полтора года после гибели племянника президента Джона Кеннеди, разбившегося на горнолыжной трассе, как последовали новые смерти! В авиакатастрофе гибнут 38-летний Джон Кеннеди – младший, его жена и ее сестра. А всего месяц спустя после этой катастрофы, потрясшей мир, новое сообщение: в возрасте 40 лет скончался от рака его двоюродный брат Энтони Радзивилл, сын сестры Жаклин Кеннеди. Именно он три года назад был свидетелем на свадьбе погибших Кеннеди-младшего и его жены Кэролин…
   Но не все смерти списаны на рок. Не успели близкие и друзья погибших в авиакатастрофе снять траур, как в США поползли слухи: падение самолета, который пилотировался Кеннеди-младшим, – результат «заговора с целью убийства единственного сына бывшего президента». Появились версии: Кеннеди-младший, издатель и главный редактор журнала «Джордж», приступил к расследованию обстоятельств гибели своего отца и тем самым разбудил страшных врагов. Якобы сын убитого в Далласе президента получал открытые угрозы и настоятельные предложения не ворошить ту трагедию…
   Близится к концу четвертое десятилетие со дня «убийства века». Уже подросли новые поколения, не очень осведомленные об обстоятельствах того покушения, но его эхо периодически прокатывается по всей планете, и всякий раз с ошеломляющими сенсационными отзвуками. «Теория заговора» снова и снова выплывает на поверхность.

Глава 1
ФАКТЫ

КТО КОГО?

   Этот раздел написан как предисловие к книге «Паспорт на убийство», вышедшей в США в 1993 году, и первоначально был рассчитан только на американского читателя: ведь в США очень мало знают о быте и обстановке в СССР 1950–60-х годов.
   Однако я решил включить его и в это издание, так как для молодых читателей сегодня СССР того времени почти такая же terra incognita, как и для американцев.
* * *
   За окнами поезда мелькали припорошенные свежим снегом деревеньки, перелески, дачные поселки родного Подмосковья. Было утро одного из первых дней декабря 1959 года.
   Около двух недель назад, когда поезд уносил меня в обратном направлении – из Москвы на Запад, снега еще не было, стояли довольно хмурые осенние дни ноября, и настроение мое было под стать погоде, хотя я старался этого не показывать.
   Дело в том, что я, как оперуполномоченный одного из отделов Московского управления КГБ, был включен в состав группы молодых выпускников советских высших учебных заведений, выезжающих в Шотландию по линии недавно организованного Бюро молодежного туризма «Спутник». Официально являясь заместителем руководителя группы, на самом деле я должен был, как тогда говорили, «осуществлять обязанности по ее контрразведывательному обслуживанию». В те времена такое «обслуживание» туристских групп только-только внедрялось в практику, но впоследствии, по мере расширения зарубежного туризма в составе группы (индивидуального туризма, если дело касалось поездок за пределы Союза, тогда фактически не существовало), оно стало привычной рутинной практикой советских органов госбезопасности.
   Мне уже довелось в течение нескольких месяцев поработать в составе персонала советского павильона на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году, так что кое-какой контрразведывательный опыт в условиях заграницы был приобретен. Но там я работал в оперативной группе, рядом с опытными старшими коллегами, в постоянном контакте с резидентурой КГБ, а сейчас на меня ложилась полная ответственность за любые ЧП, которые могли произойти с каждым отдельным туристом или с группой в целом, причем я был оторван от советского посольства и резидентуры в Лондоне плюс было известно, что английские спецслужбы проявляют пристальное внимание к приезжающим советским гражданам.
   Действительно, такое внимание мы ощущали на себе в течение всей поездки. Начать хотя бы с того, что, как случайно выяснилось, сопровождавший нас гид изучил русский язык во время службы в частях специального назначения английской армии. Общаясь с нами, «обкатывали» русский язык слушатели разведшколы, расположенной то ли в окрестностях города Данди, то ли вблизи Абердина. Позднее некоторые из них с ответным визитом приехали в Москву в составе такой же молодежной группы шотландских туристов. От общения с нами «не удержались» и преподаватели этой школы, часть которых была из числа русских эмигрантов, а часть – из так называемых перемещенных лиц, бывших советских граждан, осевших на Западе после Второй мировой войны. Очевидно, они испытывали потребность в пополнении языка свежими российско-советскими словообразованиями для использования в своей преподавательской деятельности. Кстати, при проверке уже в Москве по учетам КГБ выяснилось, что некоторые из тех, кто общался с нами, во время войны сотрудничали с нацистами.
   Любопытные эпизоды происходили при нашем размещении в отелях. Однажды мы остановились в типично английском старинном особняке из тех, что описаны в классической литературе: со скрипучими лестницами и просторной гостиной с темной деревянной обшивкой стен. Нам объяснили, что этот дом полностью предоставлен в наше распоряжение и находиться в нем будет только наша группа. Вечером того же дня из одного из помещений, примыкавшего к холлу первого этажа, до нас донеслись какие-то звуки и человеческие голоса. Кто-то из наших, памятуя, что в большинстве старых английских домов обитают привидения, решил полюбопытствовать и приоткрыл ведущую туда дверь. В комнате наподобие небольшой гостиной в свободных позах расположились несколько бравых молодых людей вовсе не призрачного вида, которые с удовольствием потягивали пиво. Стороны обменялись изумленными взглядами, после чего «привидения» притихли и шум за дверью прекратился. Вероятно, таким образом кто-то решил попрактиковаться в русском языке, но на сей раз – без прямого контакта.
   В целом поездка проходила в обстановке гостеприимства и доброжелательности, обоюдным дружеским контактам способствовали и некоторые познания ряда членов группы в английском языке. Но без ЧП все же не обошлось. В середине поездки во время одной из ночевок впала в истеричное состояние одна участница группы, к тому же жена высокопоставленного комсомольского лидера из Московской области (сам он оставался дома, в Союзе). Хорошо, что в группе оказались супруги-медики, которые полночи приводили ее в нормальное состояние, однако предупредили, что сильная депрессия может повториться, и с более серьезными последствиями. Так как они считали, что для предотвращения рецидива было бы полезным, чтобы мужская часть группы уделяла ей максимум внимания, мне пришлось попросить моих доверенных лиц из числа ребят, чтобы в оставшееся время они во имя общих интересов поочередно ухаживали за этой особой. Надо признать, что они молодцы: действительно окружили ее заботой, в глаза и за глаза, но так, чтобы она слышала, говорили в ее адрес комплименты. И это сработало – до конца поездки, вплоть до пересечения советской границы, улыбка не сходила с ее лица.
   В последний день пребывания в Великобритании, пока члены группы знакомились с достопримечательностями столицы и тратили шиллинги на сувениры, мне пришлось провести полдня в лондонской резидентуре КГБ, отчитываясь по результатам увиденного и услышанного во время поездки.
   Я позволил себе расслабиться только тогда, когда на обратном пути наш поезд пересек советскую границу в Бресте и каждый мог убедиться, что поголовье вверенного мне «стада» такое же, что и при выезде.
   Пока на вагонах меняли колесные тележки для перехода на другую ширину железнодорожной колеи (в Советском Союзе она отличалась от европейского стандарта), в привокзальном ресторане я расправился с двумя порциями шашлыка и доброй дозой коньяка. Потом, забравшись на верхнюю полку, со спокойным сердцем и чувством выполненного долга завалился спать, пожелав своим соседям по купе спокойной ночи. Теперь каждый из них сам отвечал за себя, любой мог впадать в истерику, бегать по крышам вагонов или прыгать с поезда на ходу, сойти и остаться на любой станции – мое «контрразведывательное обслуживание» закончилось.
   Наутро, подъезжая к Москве, я был в приподнятом настроении – предстояла встреча с женой, радовало наступление лыжного сезона и благополучное завершение миссии «туриста».
   Все эти воспоминания всплыли в моей памяти, когда летом 1992 года, работая над материалами к этой книге, я сидел в архиве Службы внешней разведки России и с интересом читал совершенно секретный документ одного из отделов внешней разведки КГБ, подготовленный в ноябре 1959 года и озаглавленный «Справка о пребывании в Москве американского туриста Ли Харви Освальда». Очевидно, ассоциации, которые вернули меня в прошлое, были связаны со словом «турист» и совпадением сроков проживания Освальда в Москве со сроками моей «туристской» поездки в Шотландию.
   Листая пожелтевшие страницы старого дела, я настроился на философский лад. Как интересно, думал я, что в те же далекие дни, когда я усиленно пекся о том, чтобы никто из вверенных моим заботам молодых советских туристов не стал перебежчиком на Запад, молодой американский турист, гражданин государства – оплота империализма, отчаянно, даже с риском для собственной жизни, прилагал усилия, чтобы стать гражданином государства – оплота социализма.
   Мог ли я представить, если бы даже знал тогда о нем, что волею судьбы в будущем не только встречусь с этим человеком при странных обстоятельствах, причем не на его или моей родине, а в третьей стране, да еще за два месяца до того, как он станет не разгаданной до сих пор загадкой и американской, и мировой истории, но и всерьез займусь исследованием этой загадки и к тому же публично выскажу свое мнение на этот счет.
   Но прежде чем начать повествование о появлении в Советском Союзе странного туриста и его «московском следе», остановлюсь на оперативной обстановке в Москве той поры, чтобы читателю было понятней, на каком фоне разворачивались события, связанные с главным персонажем книги – Ли Харви Освальдом.
   Сразу оговорюсь: я не политолог, и мои рассуждения – всего лишь ретроспективный взгляд на прошлое бывшего кадрового контрразведчика и разведчика КГБ, основанный на некоторых личных впечатлениях об отдельных событиях, в которых мне пришлось поучаствовать. 1950-е годы можно назвать десятилетием перепадов на шкале градусника холодной войны: международные отношения напоминали состояние больного лихорадкой, когда температура то неожиданно резко повышается, то снова падает.
   С одной стороны – события в Иране (1953), Гватемале (1954), Венгрии (1956), египетско-израильская война (1956), другие локальные кризисы. С другой – перемирие в Корее (1953), Женевские соглашения по Индокитаю (1954), первая послевоенная встреча глав четырех великих держав в Женеве (1955), хотя и не приведшая к конкретным результатам, но породившая «дух Женевы» и характеризовавшаяся как «первый из серии периодов детанта в американо-советских отношениях». Большой международный резонанс получило и разоблачающее культ личности Сталина выступление Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС в феврале 1956 года, которое положило начало антисталинской кампании в Советском Союзе и расколу в мировом коммунистическом движении.
   Здесь, очевидно, необходимо пояснить, что именно политический фактор, включающий два аспекта – международный и внутренний, определяет ту «оперативную обстановку», в которой отдельным спецслужбам приходится решать как «свои», национальные, задачи, так и «общие», на полях сражений, совместно с коллегами из противоположного лагеря.
   В период описанных выше перепадов, когда политические лидеры разных государств то произносят конфронтационные речи, то прогуливаются друг с другом по газонам резиденций, мило улыбаясь и выступая с совместными миролюбивыми декларациями, разведкам и контрразведкам этих государств приходится туго. Такой падеграс никак не меняет в принципе функциональных обязанностей указанных служб, поэтому нередко бывает, что, в то время как они проводят операции по решению задач, поставленных перед ними политиками в период конфронтации, те же самые политики, встретившись, поднимают тосты за мир и дружбу. В таких случаях малейший прокол спецслужб – и они превращаются в мальчиков для битья и громоотвод для разгневанных государственных мужей.
   Но за долгие годы существования у спецслужб выработалось своеобразное профессиональное «косоглазие». Оно отличается от обычного тем, что не имеет характерных внешних признаков. Но в чем же его специфика?
   Представьте, что вы, побывав на матче по водному поло, который наблюдали с трибуны бассейна, хлопая красивой корректной игре ватерполистов, вернулись домой и смотрите трансляцию этой же игры по телевизору, но в записи, причем идет показ как надводных сцен, так и схваток, зафиксированных телекамерой через иллюминатор, расположенный ниже уровня поверхности воды. И теперь вы отчетливо понимаете, где и каким образом во многом решался исход поединка. Так вот, сотрудники спецслужб постоянно видят с двух точек самые различные политические события – как международные, например государственные визиты на высшем уровне, с их теплыми рукопожатиями, публичными объятиями и велеречивыми обоюдными заверениями в верности, так и происходящие в собственной стране. Такое «косоглазие» помогает им выжить, держать нос по ветру, по возможности гибко и оперативно реагировать на перепады температуры в политической бане во избежание подзатыльников и даже класть на стол правителям любезную их взору информацию о противниках.
   Правда, иногда, чтобы выбрать себе ту или иную хорошую точку для обзора, работникам спецслужб приходится строить головоломные комбинации и в полном смысле слова спускаться под землю или под воду, а то и взмывать в небесную высь, что, как известно, связано с большим риском и не всегда кончается благополучно.
   Именно такие истории и произошли в 1950-е годы и занесены яркими эпизодами в летопись холодной войны.
   В середине 50-х английская и американская разведки задумали осуществление масштабной и сложной, и не только по тем временам, операции, впоследствии ставшей известной под названием «Туннель», и приступили к ней. Это было действительно сооружение подземного туннеля, ведшего из Западного Берлина на территорию бывшей ГДР, к месту прохождения проложенных под землей коммуникаций советских воинских подразделений и других учреждений. Подключение к ним состоялось, и туннель превратился для западных разведок в «золотую информационную жилу».
   Ощущение эйфории от результатов этой операции красочно описано в мемуарах бывшего заместителя директора ЦРУ по информационной работе Рэя Клайна: «В середине 50-х годов ЦРУ затеяло грандиозный проект, который обошелся ему в миллионы долларов, но зато принес горы ценной информации (здесь и далее в цитатах все выделения курсивом мои, кроме особо оговоренных случаев. – О.Н.) о Советском Союзе. Это был проект берлинского туннеля.
   …Технические возможности позволяли прорыть такой туннель так, чтобы его не заметили понатыканные на каждом шагу часовые и патрули противника.
   Для работы был выбран заброшенный дом поблизости от границы. В него тайком, под покровом ночи, доставили все необходимые инструменты, и работа закипела.
   …Сочетание мастерства разведчиков и техников (специалистов по связи) с профессионализмом ученых дало отличные результаты, став одним из ярчайших примеров того, чего может достичь ЦРУ».
   Надо отдать должное авторам проекта – операция может быть отнесена к категории высшего пилотажа в разведывательной деятельности. И сам замысел, и его техническое воплощение были блестящими. Меры безопасности обеспечили скрытость работ от «понатыканных на каждом шагу» часовых и патрулей противной стороны. Но, как нередко случается в разведке, никогда не знаешь наперед, где найдешь, а где потеряешь.
   Пока исполнители проекта в строгой секретности прокладывали подземный ход на Восток, наземный «крот» из числа посвященных в их среде имел более короткий путь для связи с Востоком.
   Ставший широко известным советский «крот» в британской разведке Джордж Блейк, являвшийся в то время сотрудником резидентуры МИ-6 в Западном Берлине, тоже вспоминает об операции «Туннель» в своих мемуарах: «Ночью 22 апреля 1956 года советские связисты, осуществляя срочный ремонт начавшего провисать телефонного кабеля, наткнулись на ответвление. Они обнаружили туннель, ведший к американскому пакгаузу по ту сторону границы сектора.
   …В западной прессе операция «Туннель» расценивалась в основном как один из самых выдающихся успехов ЦРУ периода холодной войны. Хотя и отмечалось, что большая часть найденного оборудования была английского производства, никто не высказал предположения, что англичане участвовали в операции или хотя бы знали о ней. Для Питера Ланна (резидент МИ-6 в Берлине. – О.Н.) это было уже слишком. Как только новость попала в газеты, он собрал весь персонал берлинской резидентуры сверху донизу и рассказал эту историю от ее зарождения до развязки, пояснив, что идея операции принадлежит Интеллидженс сервис и ему лично. Участие американцев сводилось лишь к предоставлению большей части необходимых сумм и средств обслуживания. Конечно же, они участвовали и в дележе результатов.
   До этого вряд ли кто-нибудь в резидентуре знал о существовании туннеля. Помимо Питера Ланна и его заместителя я являлся единственным сотрудником, бывшим в курсе, да и то лишь благодаря моей прежней работе в отделе «У»».
   Далее Дж. Блейк рассказывает, как он опасался за свою безопасность после обнаружения туннеля, но «последовавшее за этим совместное расследование Интеллидженс сервис и ЦРУ обстоятельств провала операции пришло к выводу о его чисто технических причинах, об утечке информации и речи не шло». В мемуарах также сказано: «Только в 1961 году, после моего ареста, разведке стало известно, что советские власти были детально ознакомлены с операцией «Туннель» еще до того, как первая лопата вонзилась в землю».
   Таким образом, то, что с радостью извлекалось из-под земли западными разведками в качестве «гор ценной информации», в свою очередь разбавлялось на «кухне» советской разведки немалой дозой дезинформации, при этом прилагались значительные усилия, чтобы скрыть осведомленность о канале утечки и не засветить ценный источник. Так что и для КГБ «Туннель» превратился в грандиозную операцию, также требовавшую больших трудовых и материальных затрат.
   Вторая нашумевшая история, тоже развивавшаяся ниже уровня, но уже не поверхности земли, а моря, поэтому, естественно, в ней принимали участие не «кроты», а «крабы», имела место в Великобритании практически одновременно с «обнаружением туннеля».
   18 апреля 1956 года (туннель «нашли» 22 апреля) в Англию с государственным визитом на высшем уровне прибыли лидер КПСС Н.С. Хрущев и премьер советского правительства маршал Н.А. Булганин. Прибыли они на борту крейсера «Орджоникидзе» в сопровождении двух эсминцев.
   Пока государственные деятели обеих стран миролюбиво общались между собой, советские военные корабли «припарковались» не где-нибудь, а в ее величества королевском доке в порту Портсмут. Английское политическое руководство на Даунинг-стрит во избежание каких-либо осложнений издало секретную директиву, адресованную своим спецслужбам, чтобы они «оставили в покое» советскую делегацию на период ее пребывания в Великобритании.
   Однако британская разведка, очевидно, не находила себе места – ведь прямо у нее под носом был пришвартован советский крейсер новейшего типа! И «зуд» был настолько силен, что вопреки указаниям свыше смельчаки из МИ-6 решились на отчаянный шаг. Для тайного обследования подводной части крейсера «Орджоникидзе» они «зафрахтовали» опытного морского аквалангиста, капитана 3-го ранга в отставке по фамилии Крэбб (произносится так же, как «краб», хотя пишется с двумя «б»), который погружался в воду два раза – 18 и 19 апреля.
   19 апреля на обеде, который давал британский премьер в честь высоких советских гостей, Н.С. Хрущев отпускал какие-то шутки, но хозяин стола никак не мог понять, по какому поводу.
   Из своей второй «экспедиции» аквалангист так и не вернулся, что потом, когда эта история (в отличие от Крэбба) всплыла на поверхность, породило множество различных версий и спекуляций.
   В одной из книг, посвященных тайным операциям английской разведки, авторы, ирландские журналисты, так описывают это событие: «Крэбб, имевший слабое сердце и страдавший от злоупотребления алкоголем, сделал два погружения под корабль. Из второго он не вернулся. Русские, обнаружившие, что их корабль подвергается обследованию, заявили резкий протест. Разгневанный премьер-министр Энтони Иден приказал выяснить, кто санкционировал эту акцию. Оказалось, что, хотя некоторые сотрудники МИДа были осведомлены о плане, на соответствующем уровне он не обсуждался. В результате генеральный директор разведки Джон Синклер был уволен».
   Только 9 июня 1957 года на большом расстоянии отбывшей стоянки советских кораблей был выловлен облаченный в легкий водолазный костюм обезглавленный труп, к тому же без кистей рук, который по ряду признаков был опознан как тело Крэбба. По мнению экспертов, его голову и руки объели крабы.
   Но появилась и другая версия, согласно которой русские изловили ныряльщика, увезли его в Союз, где он под другой фамилией стал работать по специальности в советской военной разведке. Публиковались даже фотографии, «подтверждавшие» эту версию, где мнимый Крэбб изображен в советской военно-морской форме.
   Вся история с «крабами» на Западе до сих пор считается одной из неразгаданных загадок времен холодной войны.
   Удобные точки для взгляда на происходящее, особенно в стане противника, разведчики искали не только на земле, но и под землей и под водой. Во второй половине 1950-х ЦРУ приступило к реализации нового, теперь уже «высотного», проекта.
   Архисекретная операция «Перелет» по проведению разведывательных полетов самолета У-2 над территорией СССР продолжалась до 1 мая 1960 года, когда он был сбит под Свердловском, а его пилот, Гэри Фрэнсис Пауэрс, захвачен, судим на открытом процессе в Москве и приговорен к десятилетнему заключению. И хотя потом тогдашние американские политики – президент Эйзенхауэр и вице-президент Никсон – сами признали, что они не только были осведомлены об этой операции, но и санкционировали ее, все шишки свалились на разведывательную службу США.
   Справедливости ради надо признать, что перечисленные операции западных разведок все же носили наступательный характер, и КГБ приходилось в этих случаях прибегать к контратакующим действиям.
   Но и сам КГБ подыскивал подходящие точки на вражеской территории, чтобы «давить косяка» (то есть подсматривать, наблюдать) за всем там происходящим.
   21 июня 1957 года в Нью-Йорке был арестован скромный фотограф по имени Мартин Коллинз, он же Каютис, он же Гольдфус, назвавшийся на одном из допросов Рудольфом Ивановичем Абелем.
   На самом деле это был полковник советской нелегальной разведки Уильям Фишер, имевший в КГБ псевдоним Марк.
   В августе 1957 года, работая переводчиком на конгрессе Всемирной федерации демократической молодежи (ВФАМ), проходившем в Киеве, я просматривал американские газеты примерно месячной давности и впервые прочитал об аресте в США советского разведчика-нелегала по имени Абель. На сопровождавшей заметку фотографии был запечатлен человек в наручниках, сидевший в автомашине. Помню, что даже на газетном снимке меня поразил его пронзительный колючий взгляд хищной птицы, попавшей неожиданно в ловушку.
   Провал Рудольфа Абеля произошел в результате предательства направленного ему в помощники другого советского нелегала по фамилии Хэйханен – Вика. Впервые в истории американские власти получили фактическое свидетельство того, что советская внешняя разведка имеет на территории США нелегальные резидентуры, руководимые кадровыми офицерами КГБ.
   Судебный процесс над Абелем осенью 1957 года в Нью-Йорке проходил так же шумно, как три года спустя процесс над Пауэрсом в Москве, в Колонном зале Дома союзов. Правда, американская Фемида оказалась менее милосердной к Абелю, чем московская – к пилоту: полковник получил 30 лет тюрьмы.
   День 10 февраля 1962 года вписан в историю противоборства двух Главных Противников как событие, которое тоже произошло впервые. В этот день на мосту Глиникербрюкке, соединявшем тогда Восточный Берлин с Западным, был произведен обмен полковника Абеля на пилота Пауэрса. Этот прецедент положил начало «джентльменскому взаимодействию» между враждующими разведками и привел к целой серии последующих обменов «сгоревших» шпионов обеих сторон. Но все это – уже в другие десятилетия.
   Как-то, после возвращения из Мексики в самом начале 1970-х, в столовой в здании КГБ на Лубянке я с тарелками на подносе приблизился к столику, за которым, склонившись над едой, сидел пожилой человек. Пожелав сидевшему приятного аппетита, я спросил, могу ли присоединиться к нему. Он поднял голову, и я увидел те же глаза, которые поразили меня своим выражением на газетном снимке в 1957 году. Взгляд полковника Абеля – а это оказался он – был по-прежнему пронзительно пристальным, но в то же время в нем сквозила какая-то затаенная грусть. Кивнув в знак согласия, Абель вновь склонился над тарелкой. Видя, что он погружен в свои раздумья, я не решился затевать какой-то банальный разговор и тоже принялся за еду. Закончив трапезу, Рудольф Иванович в свою очередь пожелал мне приятного аппетита, собрал за собой пустую посуду, отнес ее на специально отведенный для этого стол и, сутулясь, направился к выходу из столовой. Это было мое первое и единственное общение с «живым экспонатом», как в последние годы с грустью шутливо называл себя в узком кругу Рудольф Иванович. Спустя несколько месяцев, 15 ноября 1971 года, полковника Абеля не стало. Но, уйдя из жизни, он стал символом классического советского разведчика-нелегала.
   «Визави» полковника Абеля по обмену на германском мосту, американский пилот-разведчик Г.Ф. Пауэрс пережил его на шесть лет и погиб в вертолетной катастрофе близ Лос-Анджелеса 2 августа 1977 года.
   Увлекшись лирикой, я отклонился от рассматриваемого периода и перепрыгнул в другие десятилетия. Поэтому вновь вернусь в 1950-е.
   В те годы в средствах массовой информации и политических декларациях два понятия – «холодная война» и «железный занавес» – почти всегда стояли рядом. Первое определяло жесткое противостояние двух лагерей на грани применения военного арсенала, включая ядерное оружие, второе – закрытость советского общества и изоляционистскую политику его руководителей. Но именно на этом историческом отрезке стало меняться содержание второго понятия, что в определенной степени сказалось и на содержании первого.
   В 1953 году советское общество перенесло шок – смерть «великого вождя» Иосифа Сталина. Спустя три года новый политический лидер и недавний близкий сподвижник Сталина Н.С. Хрущев разоблачил культ «гения всего человечества» и представил его как тирана, проводившего политику геноцида в своем государстве. Это был еще больший шок.
   Началась эра десталинизации, и железный занавес постепенно начал приподниматься.
   В 1957 году впервые в Москве проводился Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Десятки тысяч молодых людей из других стран, придерживающихся различных идеологических убеждений, политических и религиозных взглядов, буквально лавиной хлынули в советскую столицу, вызвав своего рода «диффузию». Помимо семян политических сомнений гости посеяли и другие семена. Через девять месяцев московские родильные дома пожинали урожай новорожденных с цветом кожи, совершенно несвойственным жителям наших географических широт. Врачи-венерологи схватились за голову значительно раньше, еще в ходе обширной культурной программы фестиваля. Что ж, интернационализм – это не только обмен идеями за круглым столом, как представлялось тогда нашим штатным пропагандистам.
   В 1958 году на Всемирной выставке в Брюсселе был сооружен громадный советский павильон, персонал которого насчитывал несколько сот человек. Как участник этого события, могу засвидетельствовать, что интерес к жизни и людям из-за железного занавеса был огромный. Пожалуй, наш павильон был одной из достопримечательностей выставки. По утрам, еще до открытия, у входа уже скапливалось немалое число жаждавших посетить его.
   Понятно, что и западные спецслужбы рассматривали павильон и его сотрудников как объект своих интересов и разведывательных устремлений. В действовавшую в составе персонала контрразведывательную оперативную группу от наших источников поступало немало сигналов о повышенном интересе к биографиям советских специалистов, работавших на стендах, переводчиков и других служащих павильона. Особую активность в этом плане проявляли участники антисоветских эмигрантских организаций типа НТС, ОУН и других. Но кадры павильона были основательно отфильтрованы в Москве, и не помню, чтобы в период работы выставки возникли серьезные проблемы с точки зрения государственной безопасности, хотя мелкие ЧП и имели место.
   В то же время брюссельскую выставку посетило немалое число туристских групп из разных регионов СССР, которые, напитавшись большой порцией знаний о «западном образе жизни», представленном в концентрированном виде в павильонах многих стран мира, повезли эти знания к себе домой.
   Но самый смелый шаг, еще выше приподнявший железный занавес, был предпринят летом 1959 года, когда состоялся обмен национальными выставками между США и СССР. Американская была открыта в московском парке «Сокольники», а советская – в центре Нью-Йорка, в зале «Колизеум». На открытие американской выставки в СССР приехал с большим сопровождением вице-президент Никсон, который встречался в Москве с советским руководством, а затем побывал в Ленинграде, на Урале и в Новосибирске. Тогда же состоялись обоюдные визиты других весьма представительных делегаций, начались гастроли театральных трупп, рост туризма из США в СССР и обратно, наметилось расширение спортивных связей.
   Если внешней разведке КГБ увеличение просвета в железном занавесе сулило даже некоторые преимущества, поскольку расширяло каналы разведывательного общения с Западом, то для контрразведывательных подразделений наступили непростые времена. Резкое возрастание количества прямых контактов советских граждан с иностранцами как за рубежом, так и на территории Советского Союза меняло обстановку, требовало новых подходов, определенной перестройки в тактике и методах оперативной деятельности.
   Американская выставка 1959 года в Москве для многих подразделений КГБ явилась серьезным испытанием на прочность и одновременно хорошим полигоном для приобретения новых навыков работы в изменяющейся оперативной обстановке. И хотя кое-какой опыт был уже накоплен в ходе контрразведывательной работы на московском фестивале и на брюссельской выставке, теперь складывалась ситуация с особой оперативной спецификой. Для Брюсселя, например, было достаточно заранее подобрать, а затем направить надежную команду персонала советского павильона и с ее помощью гасить все разведывательные устремления и вербовочные усилия спецслужб противника и эмигрантских организаций. Здесь же, наоборот, требовалось квалифицированно нейтрализовать довольно многочисленную американскую команду, десантированную в советскую среду, которая проявляла большую любознательность к проводимому мероприятию. Было ясно, что противоположная сторона попытается воспользоваться представившейся возможностью для достижения максимального пропагандистского и оперативного эффекта. Соответственно, задачей хозяев было свести этот эффект к минимуму. Короче говоря, ситуация на американской выставке отличалась от всех предыдущих тем, что, говоря языком боксеров, стала «ближним боем» с Главным Противником, причем в нашем углу ринга.
   В «обеспечении» американской выставки принимали участие различные подразделения органов госбезопасности, но, поскольку она проходила в Москве, вся повседневная оперативная работа легла на плечи Московского управления КГБ, где в одном из отделов начиналась в то время моя карьера офицера контрразведки.
   Специальная группа наших оперработников несла круглосуточное дежурство в помещении отделения милиции, расположенного непосредственно на территории парка «Сокольники», и поддерживала постоянную связь со штабом, размещавшимся в здании управления на Малой Лубянке. Штаб, в свою очередь, координировал все возникавшие вопросы с центральным аппаратом КГБ и его другими службами.
   Помимо кадровых оперативных сотрудников выставку «обслуживал» многочисленный аппарат помощников – агентура и доверенные лица. Диапазон их функций был весьма широк: от работы в составе персонала, например переводчиками у стендов в павильонах, до регулярных ежедневных визитов на выставку в качестве посетителей. Задачи помощникам ставились как общего, так и вполне конкретного характера – изучение американских сотрудников и наблюдение за их контактами с советскими гражданами. Встречи с агентурой и «доверенными» проходили по учащенному графику, полученная информация быстро анализировалась, и по острым сигналам немедленно принимались оперативные меры.
   Не обошлось и без курьезов. Однажды в штаб сообщили, что задержан и находится в милиции молодой человек, имевший подозрительную беседу на выставке с одним из американских служащих, в ходе которой последний опустил в портфель задержанного пачку денег. Срочно меня еще с одним офицером направили в «Сокольники», чтобы на месте выяснить подробности. Мы ознакомились с рапортом двух сотрудников службы наружного наблюдения, в котором они детально описывали «конспиративную встречу», и опросили перепуганного иногороднего парнишку, оказавшегося в Москве, кажется, по случаю сдачи вступительных экзаменов в один из институтов. Он подтвердил, что на выставке попросил у кого-то из американцев рекламные проспекты, но категорически отрицал получение денег от кого-либо из них. При себе он имел небольшую сумму денег, полученную, по его словам, в этот день переводом от своей тетки из другого города. Дальнейшая проверка и разбирательство эпизода показали, что двое «наружников» (сотрудников службы наружного наблюдения), увидев, как парень расплачивался в кафетерии в парке, понаблюдали за ним на выставке и полностью «слиповали» его «конспиративную встречу» с вымышленным американским шпионом. Уличенные во лжи, они объяснили свои действия стремлением «отличиться и заработать поощрение за бдительность». Их обоих «поощрили» увольнением из органов КГБ.
   Теперь уже с улыбкой можно вспоминать острую «борьбу», с первых дней открытия выставки развернувшуюся между нашей службой и американской стороной у стенда с печатной продукцией, выпускаемой в США. Велась она упорно и молчаливо с обеих сторон. Части нашей агентуры с целью пресечения распространения организаторами выставки «идеологически вредной пропагандистской литературы» было поручено, посещая этот павильон и знакомясь с книгами, прихватывать их с собой и тем самым ограничивать доступ к ним других советских граждан.
   Спустя несколько дней после открытия выставки в здании управления, в одном из кабинетов нашего отдела, скопилась довольно внушительная гора американских издании по самой разнообразной тематике. Учитывая мои познания в иностранных языках, начальство поручило мне просматривать литературные «поступления», чтобы можно было решить, что с ними делать. Какая-то часть была передана на курсы иностранных языков, что-то отправили в макулатуру. С разрешения руководства отдельными интересующими меня книгами я пополнил свою библиотеку. До сих пор на книжных полках у меня стоят несколько томов воспоминаний Уинстона Черчилля и некоторые издания по истории и государственному устройству США.
   Припоминаю, что через какое-то время поток литературы иссяк – кажется, устроители выставки ужесточили контроль над стендом, усложнив тем самым работу нашей агентуры. Но и это было нам на руку – другие советские граждане тоже не могли уносить «подрывную» продукцию.
   В 1958 году, работая по прикрытию в разделе «Культура и искусство» советского павильона в Брюсселе, мне пришлось участвовать в обратном процессе: там уже мы усиленно подкладывали на стенды нашу «вредную» печатную продукцию, которую охотно разбирали иностранные посетители из разных стран. Правда, не знаю, оседала ли она тоже в кабинетах спецслужб или служила широкому распространению наших самых передовых идей среди западного общества.
   Неожиданно в Москве натолкнулся на один «брюссельский след». По какому-то поводу просматривая списки американских служащих выставки в «Сокольниках», я обнаружил среди них фамилию знакомой по Брюсселю. Это была сотрудница павильона США, вместе с которой мы состояли членами Международного молодежного клуба служащих Всемирной выставки. Я доложил об этом начальству, и было решено организовать «случайную» встречу с ней и заняться ее изучением. По каким-то признакам она к тому времени уже попала в категорию подозреваемых «в принадлежности к американским спецорганам» и находилась под наружным наблюдением в отеле, при передвижениях по Москве и на самой выставке. Пришлось некоторое время в составе бригады НН (наружное наблюдение) поучаствовать в наблюдении за моей знакомой, а затем «случайно» узнать ее на выставке, где она работала стендистом у машин для голосования.
   При встрече она тоже выразила «искреннюю» радость, мы обменялись телефонами и договорились созвониться. Интересно, что во время нашей милой беседы, как только я сделал движение достать ручку, стоявший невдалеке посетитель поспешно приблизился ко мне, любезно протягивая карандаш и старательно заглядывая, что я буду записывать. «Да, наши люди не дремлют», – подумал я про себя.
   Чтобы у читателя не сложилось впечатление, что контрразведывательная работа на выставке носила скорее опереточный, чем оперативный характер, расскажу об одном из эпизодов, который мог бы украсить собой любой остросюжетный детектив и в котором умело проявил себя один из наших негласных помощников. Сложись все по-другому, случай мог иметь далеко идущие негативные последствия для нашей стороны.
   В один из дней служащий выставки, в какой-то момент оказавшийся в павильоне лицом к стенду, у которого он постоянно работал, услышал за своей спиной сказанную вполголоса и явно обращенную к нему фразу:
   – Не оборачивайтесь, положите руки за спину. То, что я вам вручу, передайте по назначению.
   Стендист послушно выполнил просьбу и почувствовал, как ему в руки был вложен пакет. Не оглядываясь, он опустил его в карман и спокойно оставался на рабочем месте, предполагая, что за его поведением после вручения конверта могут наблюдать. Спустя некоторое время, отлучившись в туалет, он достал и осмотрел заклеенный пакет, на котором было написано по-русски: «Передать в американское посольство».
   Через пару часов конверт и его содержимое лежали на столе у руководства Московского управления КГБ.
   Забегая вперед, скажу, что автор послания вел наблюдение за стендистом в течение нескольких посещений выставки и, только придя к твердому убеждению, что это американский сотрудник, передал конверт в руки… советского гражданина – агента КГБ, прекрасно владевшего английским языком.
   Так началась операция, которую условно назову «Дело Романа».
   В своем послании анонимный автор, обращаясь к представителям американской разведки, сообщал, что располагает секретными сведениями, в частности о системе противовоздушной обороны Московского региона, и готов за материальное вознаграждение передать эту и другую информацию, которая может представлять интерес. Он писал, что передаст сведения только в случае последовательного выполнения ряда условий, которые убедят его в том, что предложение попало по назначению и принято адресатом.
   В качестве первого выдвигалось условие, чтобы в определенный день и час в определенном месте высокопоставленный чиновник посольства США в Москве произвел определенные действия, оговоренные в письме. На выполнение этого условия автором письма отводился короткий срок.
   Прибегнув к средствам и методам театрализованного шоу, КГБ выполнил поставленное условие. Место проведения спектакля при этом не «обкладывалось» службой наружного наблюдения, чтобы Роман не заподозрил что-то неладное.
   Вторым условием Роман поставил, чтобы из окна вагона электропоезда, когда он отойдет в обозначенное время от платформы одной из подмосковных станций, был выброшен пакет с названной им суммой денег в банкнотах определенного достоинства.
   Было подготовлено исполнение и этого желания анонимного автора. Правда, на этот раз местность контролировалась службой наружного наблюдения и в помощь был брошен «десант» из оперативных сотрудников нашего управления, так как предусматривался захват «доброжелателя» в случае его обнаружения в зоне засады.
   Поскольку действия Романа выдавали в нем человека, достаточно хорошо знакомого с принципами конспирации и, по всей видимости, как-то связанного с системой органов безопасности, в работе по этому делу участвовал весьма ограниченный круг лиц и все операции проводились при соблюдении строгой секретности.
   Роман, соблюдая предосторожность, прибыл на назначенную им станцию в обусловленное в письме время. Приблизившись к месту, куда, по его расчетам, должен был упасть пакет с деньгами, он заподозрил опасность и поспешно вернулся на платформу железнодорожной станции.
   И тут, как нередко случается в оперативной практике, сработал закон подлости. Был теплый летний вечер, и в кустах, к которым направлялся Роман, молодая парочка занималась любовью, а он, испугавшись ловушки, немедленно ретировался. Вообще, давно известно, что при проведении ответственных операций спецслужб наибольшую угрозу их срыва создают вездесущие мальчишки и страстные любовные пары – практика показала, что чаще всего все три названные категории облюбовывают одни и те же места для своих забав.
   В тот вечер сотрудники НН засекли на малолюдной платформе Романа, однако и он, вычислив их, быстро прыгнул в отходящий электропоезд за мгновение до закрытия дверей и ушел. Но так как описание его внешности все же появилось, вскоре он вновь попал «под наружку» в Москве и в конце концов спустя некоторое время был арестован. Перед арестом при негласном осмотре в его рабочем столе были обнаружены средства, с помощью которых он изготовил послание, переданное «американцу» на выставке в «Сокольниках». На следствии и в суде он признался в своих преступных намерениях, мотивы которых были сугубо материальными – необходимость покрыть карточные долги.
   Как и предполагалось по одной из версий, потенциальный шпион оказался оперативным сотрудником одного из подразделений КГБ в Московской области, был судим и понес, как говорят в таких случаях, заслуженное наказание.
   Безусловно, масштабы противоборства спецслужб во время национальных выставок в «Сокольниках» и «Колизеуме» были значительно более широки, чем моя осведомленность, ограниченная рамками скромных обязанностей начинающего рядового сотрудника контрразведки.
   Но, видимо, тогда противники, чтобы не создавать осложнений политикам, вынуждены были вести себя достаточно достойно, и оба мероприятия – в Москве и Нью-Йорке – завершились без серьезных ЧП.
   А между тем политическое руководство обеих стран продолжало тянуться друг к другу. По приглашению президента США Эйзенхауэра в сентябре того же 1959 года Соединенные Штаты посетила советская правительственная делегация во главе с Н.С. Хрущевым. В президентской резиденции в Кэмп-Дэвиде была достигнута договоренность об организации новой встречи глав правительств СССР, США, Англии и Франции в мае 1960 года. Испарившийся дух Женевы сменил возникший в результате переговоров дух Кэмп-Дэвида.
   Десятилетие 1950-х политические лидеры США и СССР завершали первой репетицией детанта в двусторонних отношениях и, следовательно, общей надеждой на снижение «жара» холодной войны.
   Ну а их спецслужбы по-прежнему тянули свою лямку.
   Американский пилот Пауэрс на специальном самолете новейшей конструкции У-2 продолжал совершать разведывательные полеты над территорией Советского Союза.
   Советский разведчик-нелегал полковник Абель томился в американской тюрьме, а его место в строю на территории США готовился занять новый боец невидимого фронта.
   В сложившейся ситуации основной принцип деятельности специальных служб – «не проколись» – приобретал особое значение. Лучше в таких условиях поступиться какими-то оперативными результатами, чем вызвать на свою голову гнев властей предержащих и стать без вины виноватым.
   В таком потеплевшем климате холодной войны из Финляндии за железный занавес, в Москву, шел поезд, в одном из вагонов которого ехал со своей заветной мечтой недавний морской пехотинец, одинокий двадцатилетний американский турист по имени Ли Харви Освальд.

НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ ТУРИСТ, или ПЕРВЫЙ РАУНД

   Итак, какие же события предшествовали появлению на московской земле американского туриста Ли Харви Освальда?
   4 сентября ввиду предстоящего увольнения с военной службы морской пехотинец США Освальд обратился в суд Санта-Аны, штат Калифорния, с просьбой выдать ему заграничный паспорт. В заполненной анкете было сказано, что он собирается уехать из Соединенных Штатов 21 сентября для поступления в колледж имени Альберта Швейцера в Швейцарии и затем в университет в городе Турку в Финляндии, а также съездить на Кубу, в Доминиканскую Республику, в Англию, Францию, Германию и в СССР. Паспорт был выдан на общих основаниях в шестидневный срок.
   После увольнения с военной службы Освальд отправился прямо домой и прибыл в Форт-Уэрт 14 сентября. Матери он сказал, что хочет найти работу на корабле или, может быть, в конторе «по экспортно-импортным операциям». Пробыв три дня дома и навестив брата, Освальд отправился в Новый Орлеан.
   17 сентября, заполнив в бюро туризма в Новом Орлеане «анкету для выезжающих за границу пассажиров», где свою профессию указал как «экспедитор экспортной конторы», Освальд приобрел билет на грузовой пароход от Нового Орлеана до Гавра во Франции. Отчалив 20 сентября 1959 года на борту парохода «Марион Лайке», 8 октября он высадился в Гавре и в тот же день уехал в Англию, куда прибыл 9 октября. Таможенным чиновникам Освальд заявил, что намерен оставаться в Англии неделю, а затем уехать в школу в Швейцарию, однако в тот день вылетел в Финляндию, в Хельсинки, поселился в гостинице «Торни», а на следующий день переехал в отель «Клаус Курки».
   По-видимому, 12 октября Освальд просил советское консульство в Хельсинки выдать ему визу в СССР. Виза была выдана 14 октября на срок до 20 октября и давала право на въезд в Советский Союз и пребывание в нем не более шести дней. Он также купил 10 советских «туристических купонов» стоимостью 30 долларов каждый. На следующий день Освальд уехал из Хельсинки, пересек советско-финляндскую границу в Вайниккала и двинулся на поезде в направлении Москвы.
   Так в отчете Комиссии Уоррена (ОКУ) будут описаны похождения американского туриста в течение месяца с небольшим до того, как его имя впервые было произнесено на советской территории. Обращает на себя внимание то, как конспиративно обставлял свой вояж Освальд – в четырех местах дал четыре разные «легенды» и о целях, и о маршрутах своей поездки.
   Впоследствии обстоятельства получения Освальдом советской визы в Хельсинки породили ряд спекуляций и предположений, нашедших отражение и в отчете Комиссии Уоррена: «Предположение. Возможно, что еще до приезда в СССР в 1959 году Освальд уже имел связи с советскими агентами, потому что его прошение о выдаче визы было рассмотрено и удовлетворено в необычно короткий срок.
   Заключение комиссии. Нет никаких доказательств, что Освальд до приезда в СССР состоял в связи с советскими агентами. Время, затраченное им в Хельсинки на получение визы для въезда в Советский Союз, было меньше обычного, но в пределах нормального срока для выдачи подобных виз. Если бы Освальд был завербован в качестве советского агента в бытность его в Корпусе морской пехоты, то маловероятно, чтобы его стали поощрять к переходу. Для русской разведки он был бы гораздо полезнее в качестве оператора радара в морской пехоте США, чем в качестве перебежчика».
   Естественно, что любой человек имеет право на любое предположение. Что касается ответа комиссии, то он представляется разумным и вполне обоснованным. Что еще можно добавить? Как удалось выяснить автору у одного из ветеранов «Интуриста», в то время, чтобы получить въездную визу в СССР, иностранный турист должен был в той же фирме, где он приобрел тур, заполнить две анкеты и приложить к ним две фотографии. Виза оформлялась фирмой. Непосредственно в посольство фирма отправляла своих клиентов крайне редко, только в случае непредвиденно большого наплыва клиентов. Судя по срокам, маловероятно, чтобы тот сезон был отмечен особым наплывом туристов.
   Советское консульство в Хельсинки выдавало визы быстро. Связано это было с географической близостью двух стран, что позволяло оперативно доставлять анкеты иностранцев в Москву, и с хорошими деловыми отношениями «Интуриста» с местными туристическими компаниями.
   В 1992 году в Минске автор внимательно изучил анкету Освальда, хранящуюся в его архивном деле в КГБ Белоруссии. В графе 5 «Место работы в настоящее время, занимаемая должность и основная профессия» указано: «Студент».
   О цели, продолжительности пребывания в СССР и маршруте следования в другой графе написано: «Хельсинки – Выборг – Москва. 5 дней. Турист». Здесь же по-русски: «Турпоезда (вместо «турпоездка». – О.Н.) в Москву поездом на период 15/10–22/10». Вообще, все ответы анкеты написаны на английском языке почерком Освальда, а рядом следует русский перевод, но, судя по ряду признаков, выполненный нерусским человеком. Это может означать, что анкета заполнялась и переводилась в финском турбюро до отправки в советское консульство. В деле нет данных о том, сам ли Освальд посетил консульство для получения визы, или это было сделано фирмой. В графе «Дата заполнения анкеты» опять же почерком Освальда проставлена дата – «13 октября 1959 года».
   Что касается упомянутых «туристических купонов», приобретенных Освальдом в Хельсинки в турбюро, в их стоимость входило размещение в гостинице в Москве, завтрак, одна экскурсия в день, встреча на вокзале и проводы туриста.
   16 октября американский турист Ли Харви Освальд впервые ступил на платформу Ленинградского вокзала столицы Советского Союза.
   «На вокзале в Москве он был встречен представителем «Интуриста». Его отвезли в гостиницу «Берлин», где он прописался как студент. В тот же день произошла встреча Освальда с гидом «Интуриста», молодой женщиной Риммой Широковой, которая была назначена сопровождать его во время пребывания в СССР» (ОКУ. Прил. 13. С. 690).
   Все происходило именно так, как изложено в отчете комиссии.
   Всюду в СССР, куда прибывали иностранные туристы, существовали бюро «Интуриста». В аэропортах, на вокзалах и в морских портах туристов встречали сотрудники таких бюро и отправляли их в гостиницы, где туристов уже ждали гиды-переводчики, занимавшиеся ими до самого дня отъезда из страны.
   В отчете Комиссии Уоррена относительно последней категории лиц имеется обобщение, которое нуждается, на мой взгляд, в пояснении с учетом реальностей обстановки того периода: «В 1959 году почти все гиды «Интуриста» являлись осведомителями КГБ, и нет причин полагать, что гид Освальда составлял исключение» (ОКУ. Гл. 6. С. 255).
   Массовый обмен туристами начался году в 1956-м, когда в результате политики Хрущева слегка приподнялся железный занавес между Востоком и Западом. Легкое потепление в межгосударственных отношениях, впрочем, отнюдь не сопровождалось изменением в противостоянии спецслужб. И спецслужбы обеих сторон, естественно, не могли оставить без внимания обмен туристами, предполагая использовать его в своих целях.
   Государственный комитет СССР по иностранному туризму («Интурист») был в те годы единственной организацией, занимавшейся советским туризмом за границей и иностранным – в СССР.
   В КГБ иностранными туристами занимались два основных подразделения – Первое главное управление, ПГУ (разведка), и Второе главное управление, ВГУ (контрразведка).
   Разведку интересовали возможные кандидаты на вербовку с последующим использованием агентов за границей. Контрразведка занималась выявлением агентуры противника среди туристов и пресечением ее подрывной деятельности. В ПГУ туристов изучал отдел под номером 15, функцией которого было осуществление разведки с территории СССР, в контрразведке – отдел под номером 7. Эти подразделения КГБ имели полный доступ ко всей информации об иностранных туристах, начиная с анкет и кончая отчетами о работе с туристами, которые составлялись всеми гидами-переводчиками.
   Отчетность гидов в «Интуристе» была поставлена хорошо. Все отчеты, в которых также содержалось большое количество информации для работы самого «Интуриста», пожелания, рекомендации и замечания туристов стекались в экскурсионно-методический отдел (ЭМО), где они фильтровались КГБ, который вылавливал сведения, необходимые для решения своих специфических задач.
   Однако основным средством проверки поведения туриста, выявления его контактов среди советских граждан, осуществления оперативных комбинаций по «подводу» к нему «нужных людей» была, естественно, собственная агентура, которую КГБ вербовал среди сотрудников «Интуриста». Отбор кандидатур для вербовки шел по очень жестким критериям пригодности для участия в оперативной деятельности. Едва ли половина «интуристовцев» отвечала этим требованиям.
   Работа по интуристам велась разведкой и контрразведкой по-разному. Контрразведка отталкивалась в первую очередь от поведенческих признаков, которые давали основания полагать, что турист выполняет поручение спецслужбы противника, а разведка – от анкетных данных. Предварительная селекция возможных кандидатов на вербовку шла по таким признакам, как указанные в анкете социальная и профессиональная принадлежность туристов, место работы и место жительства. Место жительства изучалось с точки зрения досягаемости для наших заграничных резидентур, поскольку передвижения советских официальных представителей за рубежом и западных в СССР были ограничены определенными зонами. Это необходимо было учитывать при организации разведывательной работы «легальными», то есть находящимися под официальными прикрытиями, резидентурами.
   Примерно так же работали с советскими туристами спецслужбы Запада. Они поддерживали с владельцами туристических компаний доверительные отношения, имели агентуру среди их сотрудников. В свою очередь, зарубежные резидентуры разведки КГБ изучали такие компании по линии внешней контрразведки, а вся полученная информация о выявленной агентуре спецслужб противника немедленно направлялась во Второе главное управление. Разведка и контрразведка КГБ взаимодействовали на этом участке очень тесно.
   Недавний морской пехотинец США, а ныне «студент» Ли Харви Освальд оказался не совсем обычным туристом и, едва ступив на советскую землю, повел себя совершенно неожиданно. Вновь обратимся к ОКУ: «На следующий день они (с гидом. – О.Н.) отправились осматривать достопримечательности города. Почти сразу же Освальд сообщил ей, что он хочет порвать с Соединенными Штатами и стать гражданином Советского Союза. Как видно из «Исторического дневника», который вел Освальд, Римма позднее сообщила ему, что она поставила в известность о его намерениях Главное управление «Интуриста», которое, в свою очередь, передало эти сведения в Отдел паспортов и виз (вероятно, Отдел виз и регистрации Министерства внутренних дел СССР). Ей было поручено помочь Освальду составить прошение на имя Верховного Совета СССР о предоставлении ему советского гражданства. Это письмо Освальд послал в тот же самый день» (ОКУ. Прил. 13. С. 690).
   Естественно, что столь серьезное и поспешное заявление только что прибывшего в СССР молодого американца немедленно стало достоянием КГБ. Вот как были отражены те же события в документе 15-го отдела ПГУ – справке о пребывании в Москве «американского туриста Ли Харви Освальда»:
   «Справка о пребывании в Москве американского туриста ЛИ ХАРВИ ОСВАЛЬДА.
   16 октября 1959 года в Москву в качестве туриста прибыл американский гражданин ЛИ ХАРВИ ОСВАЛЬД. В первый же день своего пребывания в Москве в беседе с переводчицей ШИРОКОВОЙ Р.С. он заявил, что приехал с намерением остаться в Советском Союзе и принять советское гражданство, и в связи с этим интересовался, кому и куда направить соответствующее ходатайство.
   Вскоре он известил ее, что направил в Верховный Совет Союза ССР заявление и ждет решения.
   Объектами показа Освальд совершенно не интересовался и весь был поглощен мыслью остаться в Советском Союзе.
   О себе он рассказал, что одинок, родителей или других близких родственников не имеет; до 17-летнего возраста учился в средней школе в Техасе, в 1956 году, в связи с тяжелыми материальными условиями, поступил в армию, военную службу проходил в Калифорнии, Японии и на Филиппинах. Мысль о поездке в Советский Союз и принятии советского гражданства, по его словам, он вынашивает давно. По убеждениям своим является коммунистом, хотя в организации не состоит, в силу своих убеждений не хочет и не может оставаться в капиталистической Америке и желает жить и работать в первой в мире коммунистической стране».
   Очевидно, сам того не ведая, заокеанский гость, как говорится, попал с корабля на бал.
   Вряд ли он, обращаясь в Верховный Совет СССР со своей просьбой, знал, что менее чем за две недели до его приезда в Союз, 4 октября, в газете «Правда» были опубликованы «Призывы ЦК КПСС к 42-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции», в одном из которых было заявлено: «XXI СЪЕЗД КПСС ОЗНАМЕНОВАЛ ВСТУПЛЕНИЕ НАШЕЙ РОДИНЫ В ПЕРИОД РАЗВЕРНУТОГО СТРОИТЕЛЬСТВА КОММУНИЗМА. НАРОДЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА! ВСЕ СИЛЫ, ВСЮ ЭНЕРГИЮ – НА ВЫПОЛНЕНИЕ ВЕЛИКИХ ЗАДАЧ КОММУНИСТИЧЕСКОГО СТРОИТЕЛЬСТВА!»
   Так что «новый строитель коммунизма» в лице американского туриста мог оказаться весьма кстати, да и возможностей для приложения его молодых сил и бьющей энергии на этом поприще в Союзе было хоть отбавляй.
   Обращение Освальда с ходатайством о получении советского гражданства активизировало работу кровеносной системы государственного бюрократического организма, словно инъекция.
   Уже 17 октября из Канцелярии Президиума Верховного Совета СССР с пометкой «Срочно» на имя заместителя председателя КГБ СССР А.И. Перепелицына поступило письмо номер 435 следующего содержания: «В соответствии с договоренностью, направляю Вам поступившее в Верховный Совет заявление американского гражданина Ли Харви Освальда, в котором содержится просьба о его приеме в советское гражданство». Письмо было подписано заместителем начальника Канцелярии Президиума Верховного Совета СССР В. Высотиным.
   На письме в КГБ наложили резолюцию: «Срочно. Тов. Прокопенко А.В. Совместно с ПГУ и ВГУ рассмотрите и внесите предложения. Перепелицын. 17.10.59» (Дело Освальда. Т. 1. С. 87). В тот же день Учетно-архивный отдел КГБ (УАО), в обязанности которого входила переписка по подобного рода вопросам с различными организациями за пределами КГБ, запросил Первое и Второе главные управления и немедленно завел на Освальда «дело спецпроверки».
   «Дело спецпроверки» в то время обычно заводилось на каждого советского гражданина, кто хоть раз выезжал за рубеж по так называемому каналу частного выезда, то есть по приглашению родственников или знакомых (последнее было тогда крайней редкостью). «Дело спецпроверки», или, как мы его называли, «выездное дело», представляло собой досье, в котором содержались «установочные» и краткие биографические данные человека, сведения о причинах его поездки, результаты его проверок по специальным картотекам КГБ и МВД, справки с места работы о степени осведомленности его в государственных секретах, переписка органов госбезопасности и другие документы. Оперативные документы попадали туда редко, в основном через ПГУ, когда из резидентур поступали сообщения о «плохом» поведении «фигуранта» за границей.
   «Дело спецпроверки» сопровождало «путешественника» всю жизнь и пополнялось в случае его последующих поездок. Эти дела велись и хранились в УАО, и, когда началась официальная переписка о предоставлении Освальду гражданства, там появилось новое «дело спецпроверки», чтобы в нем собирались все материалы.
   Спустя всего три дня, что свидетельствовало о воздействии пометки «Срочно», в УАО поступили ответы из обоих главных управлений.
   «Совершенно секретно
   Заместителю начальника УАО КГБ
   Служебная записка
   Второе главное управление КГБ при СМ СССР заинтересованности в отношении американского гражданина Ли Харви Освальда не имеет.
   Принимать его в советское гражданство считаем нецелесообразным.
   Заместитель начальника ВГУ (подпись)
   20 октября 1959 г.».
   Судя по приведенному ответу, в ВГУ, ознакомившись с первичными данными на туриста, прикинули, что этот молодец, во всеуслышание заявляющий, что он коммунист, и желающий стать советским гражданином, вряд ли перспективен для использования в разработках интересующих контрразведку иностранцев, да и объектов из числа советских людей. Что у него на самом деле за душой и как он поведет себя в дальнейшем, трудно сказать, но все равно его придется держать под наблюдением. Это будет обуза на неопределенное время, требующая физических и материальных затрат без видимой отдачи. Поскольку оперативный интерес к нему явно не просматривается, пусть уж лучше побыстрей отправляется восвояси.
   У меня нет никаких конкретных подтверждений того, что именно так думали тогда в ВГУ, но кое-какое знание механизма принятия решений в КГБ в подобных случаях дает мне основание сделать такое предположение.
   Видимо, запрос из Учетно-архивного отдела КГБ вынудил Первое главное управление, прежде чем отвечать на него, непосредственно «пощупать» претендента на участие в коммунистическом строительстве. Ознакомительная беседа сотрудника разведки с Освальдом состоялась 20 октября. Поскольку предлогом для этой беседы послужило ходатайство о принятии в гражданство, встреча происходила, выражаясь профессиональным языком, «с позиций», то есть под прикрытием, ОВИРа.
   Беседа, продолжавшаяся около полутора часов, касалась биографии Освальда, обстоятельств путешествия из США в СССР, мотивов, по которым он просил политического убежища. Ее результаты отражены в ранее цитировавшемся оперативном документе 15-го отдела Первого главного управления: «20 октября с. г. ОСВАЛЬД в беседе в ОВИРе о причинах, побудивших его подать заявление об отказе вернуться в США и принять советское гражданство, рассказал, что родился в 1939 году в гор. Новом Орлеане, штат Луизиана. Отец был страховым агентом, умер в 1939 году. Мать его вместе с ним переехала в гор. Форт-Уэрт, штат Техас, где проживает по настоящее время по адресу: 3124, Вест, Пятая улица.
   В октябре 1956 года он поступил на военную службу и был зачислен рядовым в морскую пехоту («Юнайтед стейтс марин корпс»). Во время военной службы с 18 марта по 5 мая 1957 года в гор. Джексонвилл в штате Флорида прошел курсы по электронике в «Нейвл эйр текникл трейнинг Сентер» и с 4 мая по 19 июня 1957 г. – курсы радарных операторов в «Кинслер эйр форс бейс»».
   О мотивах, побудивших его подать заявление в Верховный Совет СССР, он повторил то же самое, что ранее говорил переводчице, то есть что по убеждениям своим он коммунист, что компартия в США преследуется, что она деморализована и фактически не существует, что никакой перспективы для своей жизни и деятельности в Америке он не видит и поэтому не хочет и не может вернуться туда, что он твердо и серьезно решил остаться в Советском Союзе, принять советское гражданство и быть полезным строительству нового коммунистического общества.
   О своем решении в США он никому, даже матери, не говорил. Мать, как он полагает, была бы против этого.
   11 сентября 1959 года в Санта-Ане (Калифорния) он уволился с военной службы и запросил заграничный паспорт для поездки в Европу. По получении паспорта на накопленные за время военной службы деньги выехал через Новый Орлеан в Европу. В Хельсинки получил визу на турпоездку в СССР сроком на пять дней и, таким образом, приехал в Москву, откуда он уже никуда не уедет.
   В ОВИРе ему было сказано, что на следующий день, то есть 21-го числа, его вызовут и поставят в известность о принятом по его заявлению решении и что, учитывая изложенные им мотивы, вряд ли его просьба в настоящее время может быть удовлетворена и, по всей видимости, ему придется вернуться в Соединенные Штаты.
   Беседу с Освальдом проводил Абрам Шахназаров, ветеран органов госбезопасности, работавший в них с 1920-х годов и знавший не один иностранный язык. В начале моей служебной карьеры он был заместителем начальника того отдела Московского управления КГБ, в котором я познавал азы секретной службы. Примерно в это же время он вернулся в Первое главное управление и стал работать по иностранным туристам в 15-м отделе. Именно он автор упоминаемой справки о пребывании Освальда в Москве осенью 1959 года.
   Судя по изложенному содержанию беседы с Освальдом, о нем не сложилось впечатление как о возможном источнике ценной разведывательной информации. Получение им советского гражданства и постоянное проживание в СССР вообще не сулили разведке каких-либо выгод. Использовать его в активных пропагандистских мероприятиях в условиях потепления советско-американских отношений едва ли целесообразно. Со своим мнением Первое главное управление тоже не задержалось:
   «Совершенно секретно
   Заместителю начальника УАО КГБ
   Первое главное управление не заинтересовано в том, чтобы американского гражданина Ли Харви Освальда принимать в советское гражданство и предоставлять ему право убежища в Советском Союзе.
   Заместитель начальника ЛГУ (подпись)
   20 октября 1959 г.».
   Не исключено, что оба главка согласовали свои позиции в отношении американского туриста-просителя до направления отрицательных ответов на запрос Учетно-архивного отдела. На основании ответов разведки и контрразведки Учетно-архивный отдел подготовил на имя секретаря Президиума Верховного Совета СССР М.П. Георгадзе ответ КГБ на письмо № 435 от 17 октября 1959 года по поводу заявления Освальда:
   «КГБ при СМ СССР прием в советское гражданство Ли Харви Освальда считает нецелесообразным.
   Приложение: Заявление.
   Заместитель председателя КГБ А. Перепелицын
   22 октября 1959 г.».
   Таким образом, Ли Харви Освальд стал для Комитета государственной безопасности «туристом нон грата».
   Возможно, кто-то другой на его месте смирился бы с судьбой и вернулся в США продолжать осваивать марксизм. Но этот турист оказался крепким орешком.
   Вот как драматические события, последовавшие за отказом, без эмоций, сухим деловым языком были отражены все в том же внутреннем документе КГБ: «21 октября из ОВИРа позвонили в бюро обслуживания гостиницы «Берлин» и попросили передать ОСВАЛЬДУ, чтобы он вместе с переводчиком приехал к 3 часам дня в ОВИР. Из ОВИРа поинтересовались, заказаны ли билеты для отъезда ОСВАЛЬДА, и, узнав, что таковые не заказаны, предложили немедленно заказать, так как срок его пребывания в стране истек. На вопрос, имеет ли смысл продлить ему тур на 1–2 дня, был получен отрицательный ответ.
   В 12 часов заведующая бюро обслуживания в присутствии переводчицы объявила ОСВАЛЬДУ, что он должен быть в 3 часа дня в ОВИРе и что для отъезда в Хельсинки ему заказаны железнодорожные билеты.
   ОСВАЛЬД сказал, что в 2 часа 45 минут он спустится вниз, и ушел к себе в номер. Когда в установленное время он не появился, переводчица забеспокоилась и пошла к нему в номер. Дверь в комнату оказалась закрытой изнутри, и никто на стук не отзывался. Когда дверь была открыта запасным ключом, то обнаружили ОСВАЛЬДА лежащим в ванной комнате без памяти с перерезанной веной на левой руке.
   Перед тем как вскрыть себе вену, он написал записку следующего содержания:
   «Я проделал такой большой путь, чтобы найти смерть, но я люблю жизнь».
   ОСВАЛЬД был доставлен в Боткинскую больницу, где находится по настоящее время на излечении.
   23 октября с. г. ОСВАЛЬДА перевели в корпус № 7 Боткинской больницы. В беседе с переводчиками Журавлевым и Широковой профессор ТРАТАКОВСКИЙ сказал, что ОСВАЛЬД человек большой силы воли и что если ему опять откажут в удовлетворении его просьбы, то при здоровой психике он все же может повторить попытку самоубийства.
   ОСВАЛЬДА посетил следователь и имел с ним беседу о случившемся. ОСВАЛЬД повторил все то, что говорил ранее, и добавил, что если в США узнают о том, что он хотел остаться в СССР, то его посадят в тюрьму».
   После того как Освальда отправили в Боткинскую больницу, в его гостиничном номере произвели осмотр вещей. Среди личных бумаг Освальда было обнаружено письмо, написанное на английском языке. Адресат письма указан не был.
   «Я, Ли Харви Освальд, обращаюсь с просьбой и подаю заявление о предоставлении гражданства СССР. Эта просьба, написанная мной, была тщательно и серьезно продумана, с полным пониманием ответственности и связанных с этим обязанностей. На период оформления моего гражданства прошу также предоставить мне убежище в Советском Союзе как коммунисту и марксисту» (Дело Освальда. Т. 1. С. 8).
   После случившегося с туристом ЧП первым из государственных советских органов «вздрогнул» «Интурист». Формально отвечающее за его судьбу, как, впрочем, и за судьбы всех иностранных туристов на территории СССР, руководство «Интуриста» решило себя обезопасить и постараться сбагрить возмутителя спокойствия в другие руки. Повод для этого у них имелся прекрасный: все произошло после отказа Освальду перейти из категории иностранных туристов в другую категорию – стать советским гражданином. А это уже заботы других бюрократических структур.
   22 октября председатель «Интуриста» Анкудинов направил в ЦК КПСС, в МИД СССР на имя министра А.А. Громыко и в КГБ на имя председателя А.Н. Шелепина справку экскурсионно-методического отдела «Интуриста», в которой излагались обстоятельства пребывания в Москве американского туриста Ли Харви Освальда. В ней, в частности, говорилось об обращении американца по прибытии в Москву с ходатайством принять его в советское гражданство, о попытке самоубийства после получения отказа, об отсутствии интереса к «объектам показа», то есть к посещению включенных в турпрограмму достопримечательностей столицы (Дело Освальда. Т. 1. С. 21–22).
   В Секретариате КГБ к поступившему из «Интуриста» секретному письму была приложена записка: «Справка доложена тов. Ивашутину (заместителю председателя КГБ. – О.Н.). Резолюция: заместителю начальника ВГУ и заместителю начальника ПГУ. Ивашутин. 28.10.59».
   Упрямый турист превращался в горячую картофелину, которую перебрасывают с одной руки на другую. Понятно, что в КГБ знали о ЧП независимо от «Интуриста» и пристально наблюдали за развитием событий: «24 октября Освальд сильно встревожился. В корпусе № 7 содержится еще один американец, и его часто навещает его друг, сотрудник американского посольства. Последний спрашивал Освальда, регистрировался ли он в американском посольстве и что с ним случилось. Освальд правды ему не сказал. В тот же день звонили из посольства в больницу и спросили, когда его выпишут.
   27 октября врач снял швы на руке Освальда. Состояние здоровья у него хорошее, но он заметно волнуется. Из американского посольства никто им больше не интересовался.
   28 октября Освальда выписали из больницы и поместили в гостиницу «Метрополь», комната № 233. Ему уже вручили железнодорожный билет до Хельсинки и предупредили, что 29 октября его вызывают к 12 часам в ОВИР.
   29 октября Освальд был принят начальником ОВИРа тов. Рязанцевым. Освальд повторил свою просьбу – разрешить ему остаться в СССР.
   Тов. Рязанцев сказал, что вопрос еще не разрешен и что он может задержаться в Москве и ждать окончательного ответа Верховного Совета.
   Освальд ушел из ОВИРа в хорошем настроении. Он сказал, что надеется, что просьба его будет удовлетворена.
   В настоящее время Освальд живет в гостинице «Метрополь», никуда не ходит и целыми днями сидит у себя в номере.
   За номер он должен платить с 28 октября 30 рублей в сутки. Денег у него осталось 800 рублей.
   1 ноября Освальд в беседе с переводчицей сообщил, что если ему откажут, то он не уедет, а вновь обратится в Верховный Совет и таким образом будет настойчиво добиваться удовлетворения своей просьбы. «Я не думаю, – сказал он, – что Верховный Совет был бы настолько жесток ко мне». С Освальдом продолжает работать переводчица Широкова Р.С.
   5 ноября 1959 г. Освальд в беседе с переводчицей Широковой рассказал, что 31 октября он посетил посольство США и там заявил о своем отказе от американского гражданства и сообщил о том, что будет просить Верховный Совет СССР о приеме его в советское гражданство. Принявший его сотрудник посольства «не выразил особой радости и заявил, что это его дело», однако он сообщил об этом журналистам.
   1, 2 и 3 ноября Освальда посетило много журналистов, в том числе Стивенс, но он отказался с ними разговаривать.
   5-го числа один из журналистов прислал ему письмо с билетами в Театр кукол. Освальд сказал, что собирается отослать обратно этот билет».
   4 ноября состоялась новая встреча с Освальдом сотрудника разведки. На этот раз с Освальдом беседовал не сотрудник ОВИРа, а сотрудник «Интуриста», назвавшийся Андреем Николаевичем. Опять говорили о причинах, побудивших Освальда испрашивать советское гражданство, о политических взглядах Освальда, его планах на будущее.
   Андрей Николаевич пообещал Освальду помощь с обустройством в СССР и предложил встретиться после ноябрьских праздников, то есть дней этак через пять. Праздники прошли, а Андрей Николаевич так и не появился.
   Насторожившись, руководители «Интуриста» обратились в 7-й отдел Второго главного управления за разъяснениями, и вскоре контрразведчики выяснили, что с Освальдом встречался представитель ПГУ и беседовал с ним «на предмет возможного использования за рубежом» (Дело Освальда. Т. 1. С. 18).
   По моему мнению, имел место довольно обычный в работе спецслужб случай несогласованности действий между подразделениями. Вероятно, кто-то из Первого главного управления, имевший доступ к спискам иностранных туристов, заинтересовался американским «студентом» и решил организовать знакомство с ним с целью зондажа. Возможно, в процессе знакомства, когда сам Освальд поведал о своих намерениях и посещении американского посольства с заявлением об отказе от гражданства, а может быть, уже после беседы оперработник понял, что «не туда попал», и всякая охота к продолжению контакта у него, естественно, пропала. Подтверждением этому может служить факт, что обещанная вторая встреча с Андреем Николаевичем так и не состоялась.
   Вообще, внешняя разведка КГБ, как только стало известно об обращении Освальда в посольство США в Москве, прекратила накопление материалов о его пребывании в Советском Союзе, о чем свидетельствует заключительный фрагмент справки 15-го отдела ПГУ, приведенный выше. Никаких дальнейших «выходов» своих сотрудников на Освальда за весь период его проживания в СССР разведка больше не предпринимала.
   Знай она о том, что на военно-воздушной базе США в Атсуги вблизи Токио, где служил радарным оператором Освальд, базировался разведывательный американский самолет У-2, вероятнее всего, отношение к нему было бы другим. Но все говорит за то, что разведке не было известно об этом факте, и совершенно очевидно, что Освальд ни в одной из бесед с советскими официальными лицами не сообщил никакой информации по этому поводу, хотя шантажировал этим посольство США во время беседы там 31 октября 1959 года.
   Известие о визите Освальда в американское посольство в сочетании с его попыткой самоубийства еще больше встревожило руководство «Интуриста». Ведь теперь к происшествию подключились зарубежные средства массовой информации, что чревато появлением публикаций разного толка, включая и возможные заявления в печати о том, что в Советском Союзе иностранных туристов доводят до самоубийства. Это может нанести ущерб и имиджу, и коммерческим интересам «Интуриста», поскольку отпугнет потенциальных туристов от поездок в СССР. Поэтому руководство опять начинает бить во все колокола.
   Новое секретное письмо за подписью заместителя председателя «Интуриста» Бойченко и справка все того же ЭМО за подписью и. о. начальника отдела Б-ва направляется 11 ноября прямо заместителю председателя Совета Министров СССР А.И. Микояну. На письме появляется резолюция: «МИД – Семенову КГБ – Шелепину
   Разобраться и свои предложения внести в УК КПСС. Микоян. 12.11.59» (Дело Освальда. Т. 1. С. 23–24). Анастас Иванович Микоян, как первый заместитель премьера, курировал все советские внешнеторговые организации, включая «Интурист», а также по должности мог давать указания министру иностранных дел и председателю КГБ.
   Новое письмо из «Интуриста», поступившее в КГБ по распоряжению Микояна, вновь докладывается заместителю председателя, и следует новая резолюция:
   «Зам. начальника ВГУ тов. Щербаку.
   Зам. начальника ПГУ тов. Крохину.
   Тов. Щербаку.
   Прошу вместе с МИД подготовить предложения.
   Ивашутин. 13.11.59.
   Начальнику 7-го отдела ВГУ тов. Дубасу.
   Исполнить.
   Щербак. 14.11.59».
   Как следует из этих резолюций, теперь вся работа по «проблеме Освальда» (назовем ее так) сосредоточивается в контрразведке КГБ – Втором главном управлении и его «туристическом» 7-м отделе. В разведку письмо написано только для сведения.
   Пока шла вся эта переписка и готовились предложения о дальнейшей судьбе упорного американского туриста, настойчиво стремившегося перейти в «новую веру», в 7-й отдел ВГУ поступала текущая информация о его поведении и контактах. Информации было негусто, учитывая его образ жизни и общение лишь с гидом да редкие контакты с представителями ОВИРа.
   «В своем «Дневнике» Освальд характеризует период времени между 2 и 15 ноября, когда он продолжал жить в уединении, как «дни крайнего одиночества».
   До конца года, не считая нескольких посещений музеев, редко покидал свой номер в гостинице и даже ел в нем. Большую часть времени он посвящал изучению русского языка: «8 часов в день», как записано в его дневнике. Это времяпрепровождение нарушалось только очередным вызовом в паспортный отдел, случайными визитами Риммы Широковой, которая вместе с другими гидами «Интуриста» давала ему уроки русского языка…» (ОКУ. Прил. 13. С. 694–697).
   По результатам почти месячного наблюдения 7-й отдел готовит справку, в которой, в частности, сказано, что «для проверки Освальда по США о нем ориентировано ПГУ». На этот запрос разведка ответила, что такими возможностями не располагает.
   Пассивный образ жизни, который вел Освальд, не давал контрразведке возможности сделать выводы о его непричастности к спецслужбам противника, поскольку, в принципе, он мог иметь перед собой долговременную цель. Для окончательных выводов требовалось время.
   Тем временем в МИДе и КГБ трудились над выполнением резолюции А.И. Микояна.
   Результатом этого труда стала направленная в ЦК КПСС совместная записка с грифом «Секретно». В ней в сжатой форме излагалась «проблема Освальда»: говорилось о его просьбе о приеме в советское гражданство, о вскрытии вен, о том, что после излечения он продолжает настаивать на принятии в гражданство и отказывается выехать из СССР. Сообщалось, что 31 октября он посетил посольство США и заявил о желании выйти из американского гражданства, а также вносилось конкретное предложение:
   «Учитывая, что отдельные принятые ранее в советское гражданство иностранцы (Ситринелл, Афшар), прожив некоторое время в СССР, покинули нашу страну, а также принимая во внимание, что Освальд еще недостаточно изучен, целесообразно предоставить ему право временного проживания в СССР в течение года, обеспечив работой и жильем. В том случае вопрос о постоянном жительстве О. в Советском Союзе и о принятии его в советское гражданство можно было бы решить по истечении этого срока.
   Проект постановления прилагается. Просим рассмотреть.
   А. Громыко, А. Шелепин.
   27 ноября 1959 года».
   Нет сомнений, что КГБ не изменил своего отношения к просителю советского гражданства, может быть, развитие событий даже укрепило его в своих взглядах, но, получив четкое указание от заместителя председателя Совета Министров, вынужден был его выполнять.
   Пожалуй, в тогдашних условиях это было соломоновым решением: главное – пригасить сложившуюся острую ситуацию, к тому же получившую международную огласку, убрать ходатая подальше от Москвы, пристально понаблюдать за ним в течение года, чтобы понять, что он вообще собой представляет и насколько годится на роль «строителя коммунизма», на чем так упорно настаивает, ну а там видно будет, как с ним поступать.
   К этой записке был приложен проект постановления ЦК КПСС:
   «ЦК КПСС Секретно ПОСТАНОВЛЕНИЕ по вопросу ходатайства американского гражданина Ли Харви Освальда о приеме в советское гражданство
   1. Согласиться с предложением МИД и КГБ при СМ СССР о том, чтобы предоставить гражданину Соединенных Штатов Ли Харви Освальду, обратившемуся с ходатайством о принятии его в советское гражданство, право временного проживания в Советском Союзе в течение года, а вопрос о его постоянном жительстве в СССР и о принятии его в советское гражданство решить по истечении этого срока.
   2. Обязать Белорусский Совнархоз трудоустроить Освальда по специальности «электротехника», а Минскому городскому Совету депутатов трудящихся выделить отдельную малометражную квартиру.
   3. Поручить Исполкому Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР выделить пять тысяч рублей на оборудование квартиры для Освальда, а также выдавать в течение года пособие – 700 рублей в месяц» (Дело Освальда. Т. 7. С. 31).
   В свою очередь, Центральному комитету КПСС было безразлично, о ком именно шла речь – о Ли Харви Освальде, Джоне Смите или о ком-то другом. Налицо была проблема, которая могла иметь возможные негативные политические последствия и стать раздражающим моментом для высшего руководства государства. Предложения МИДа и КГБ выглядели вполне разумно, и решение по ним было принято положительное.
   1 декабря 1959 года Освальд получил право временного проживания в Советском Союзе сроком на один год.
   Остальное было уже делом техники. Бюрократическая система заработала. Постановление ЦК КПСС было продублировано распоряжением Совета Министров № 3363-рс.
   Этим правительственным документом Белорусскому совету народного хозяйства предписывалось трудоустроить Освальда, а горисполкому Минска – выделить ему отдельную квартиру.
   Интересно, что в последующем аналитики из Комиссии Уоррена практически безошибочно «вычислили», как тогда развивались в Москве события, связанные с ходатайством Освальда о приеме в советское гражданство. Это явствует из следующей цитаты из отчета комиссии: «Данные, относящиеся к совершенной Освальдом попытке самоубийства, указывают на то, что его ходатайство о разрешении остаться в Советском Союзе было, очевидно, отклонено приблизительно через шесть дней по приезде в Москву. Так как первый контакт с перебежчиками – непосредственная функция КГБ, то, вероятно, первоначальное решение отклонить ходатайство Освальда принадлежало КГБ. То, что Освальду по выходе из больницы разрешили остаться в Москве, наводит на предположение, что какое-то другое советское министерство вступилось за него… Самой вероятной причиной такого вмешательства была бы нежелательность огласки того, что был отвергнут искренне обращенный в коммунистическую веру человек» (ОКУ. Гл. 6. С. 263).
   Фактически в этом выводе содержится информация, переданная ЦРУ предателем из КГБ Юрием Носенко (подробный рассказ о нем – далее, в главе 3) по делу Освальда, в том числе и об отношении к его заявлению о приеме в советское гражданство. Поскольку разведка США не решилась передать Носенко в качестве официального свидетеля комиссии, подозревая его как подставу КГБ, можно полагать, что консультанты из ЦРУ все же снабдили ее этой информацией в форме собственных умозаключений, чтобы укрепить свой престиж и показать уровень осведомленности о советской действительности.
   Отвечая на одно из предположений об отношении советских властей к заокеанскому пришельцу, Комиссия Уоррена вновь делает еще один совершенно правильный вывод: «Предложение. Советские власти не доверяли Освальду, что видно из того, что его послали на радиозавод в Минск в качестве неквалифицированного рабочего…
   Заключение комиссии. Советское правительство относилось с подозрением к Освальду, как это могло бы быть по отношению к любому американцу, явившемуся в Москву и заявившему, что он хочет жить в Советском Союзе…» (ОКУ. Прил. 12. С. 654).
   Пока в связи с указанием правительства другие советские учреждения готовились обустраивать новую жизнь Освальду, КГБ скрепя сердце тоже должен был заняться этим, но по своей линии.
   Никаких конкретных оснований подозревать Освальда в принадлежности к американской разведке у КГБ не было. Но поскольку КГБ был вынужден принимать непосредственное участие в решении дальнейшей судьбы Освальда, он должен был обеспечить наилучшие условия для эффективного изучения назойливого американца. Обеспечить такие условия можно было, только если бы работа велась по так называемой высшей категории дел, то есть по делу о шпионаже.
   21 декабря 1959 года все в том же 7-м отделе Второго главного управления КГБ на Освальда заводится дело агентурной разработки. В постановлении о заведении дела сказано: «…Учитывая, что Освальд может быть связан с американской разведкой, постановил: завести дело-формуляр по окраске «Шпионаж американский»» (Дело Освальда. Т. 1. С. 3).
   Окраска – термин, существовавший в советских органах госбезопасности с 1930-х годов, а может быть, даже раньше, и обозначавший признак, причину, на основании которых заводится оперативное дело. Дела по «шпионажу американскому» относились к высшей категории оперативных дел. Такая окраска давала подразделению, в чьем производстве находилось дело, преимущество в использовании необходимой агентуры даже из других отделов, средств наружного наблюдения, специальной техники и т. п.
   Так отважный американский парень, не добившись своей главной цели – перехода в советское гражданство, благодаря завидному упорству достиг промежуточной – загнал себя под колпак советской контрразведки и одновременно американских спецслужб – ФБР, ЦРУ, служб безопасности и разведки Военно-морских сил США, поставленных в известность о шагах Освальда в СССР после посещения им посольства США в Москве.
   В течение двух недель, с 16 по 31 октября, Освальд своим непреодолимым стремлением выйти из одного и перейти в другое гражданство привлек к своей персоне внимание множества людей, и по его проблеме полным ходом заработали государственные бюрократические машины сразу двух великих держав. Своими последующими действиями он так раскрутил маховики этих машин, что и по сей день, спустя более 40 лет после того, как не стало его самого, они все еще продолжают вертеться.
   Но вернемся к последним дням «московского следа» Освальда.
   Наступил новый, 1960 год. 4 января Освальда пригласили в Отдел виз и регистрации (ОВИР) и выдали документ, предоставляющий ему право проживать в Союзе, – вид на жительство в СССР для лиц без гражданства. Поскольку его паспорт был оставлен им в американском посольстве, формально он являлся для советских властей лицом без гражданства. Там же ему объявили, что местом проживания для него избран Минск, столица Белорусской ССР, куда предстоит выехать в ближайшие дни.
   На следующий день в Красном Кресте ему выдали согласно постановлению ЦК КПСС 5000 рублей в качестве единовременного пособия на первоначальное обустройство своей новой жизни.
   5 января «турист нон грата» покинул Москву и 6 января поездом прибыл в Минск в качестве лица без гражданства, а 13 января был зачислен на Минский радиозавод регулировщиком первого (низшего) разряда в экспериментальный цех.
   Заведенное на Освальда контрразведкой в Москве дело-формуляр проследовало за ним в контрразведку Белоруссии – Второе управление КГБ при Совете Министров БССР. С учетом серьезности окраски дела первыми шагами белорусских контрразведчиков стало составление справки по его материалам и плана будущей работы.
   …Лето 1992 года. Из беседы автора с председателем КГБ в 1961–1967 годах Владимиром Семичастным.
   «Вопрос. Были ли у КГБ прямые контакты с Освальдом за время его пребывания в Советском Союзе?
   Ответ. Официально от имени КГБ с Освальдом ни разу не беседовали. Когда его изучали, то встречались с ним только под прикрытием других организаций: МИДа БССР, МВД СССР, ОВИРа. В основном изучалась биография Освальда.
   Вопрос. Был ли КГБ заинтересован в Освальде с точки зрения разведывательных задач?
   Ответ. Из первых встреч с Освальдом можно было понять, что он обладает интересующей нас информацией. Но, как рассказывал мне тогдашний начальник ПГУ Сахаровский, в ходе бесед с Освальдом, особенно тех, что касались его военной службы, стало ясно, что уровень его осведомленности крайне низок, а специальные знания, по словам Сахаровского, «весьма примитивны и не выходят за рамки учебников». Отсюда и отсутствие к нему интереса со стороны разведки.
   Вопрос. Кто и почему принял решение направить Освальда именно в Минск?
   Ответ. Из бесед с ответственными сотрудниками КГБ, которые занимались в то время Освальдом, мне известно, что вопрос о месте жительства в СССР решался одновременно с вопросом о предоставлении ему статуса лица без гражданства. После предварительного согласования выбрали Прибалтику или Минск.
   От Прибалтики Освальд отказался, что насторожило комитет, и с трудом согласился поселиться в Минске. Как только Освальд переехал в Минск, Центр потерял к нему всякий интерес, и им стал заниматься Комитет госбезопасности Белоруссии».
   Пожалуй, теперь можно было бы поставить точку на «московском следе» Ли Харви Освальда в 1959 году. Но противоречивая информация о некоторых обстоятельствах того периода никак не дает мне покоя, поскольку пока не могу найти ей объяснение. Речь идет об одном эпизоде, который условно назову «боткинским инцидентом».
   Напомню: в процитированной выше справке КГБ сказано, что в корпусе № 7 Боткинской больницы, куда Освальда перевели из психосоматического отделения, находился еще один американец, которого «часто навещает его друг, сотрудник американского посольства». Далее говорится, что 24 октября Освальд сильно встревожился из-за того, что этот сотрудник спрашивал его, регистрировался ли он в американском посольстве и что с ним случилось. «Освальд правды ему не сказал. В тот же день звонили из посольства в больницу и спросили, когда его выпишут». Затем в документе отмечается, что после снятия швов здоровье у Освальда хорошее, но он заметно волнуется, а из американского посольства никто им больше не интересовался.
   В Минске в деле Освальда о больном американце дополнительно сказано только, что это коммерсант.
   В отчете комиссии тот же эпизод представлен несколько по-иному, в интерпретации самого Освальда: «Судя по дневнику… его единственная жалоба (в новой палате. – О.Н.) заключалась в том, что один из пациентов, «пожилой американец», недоверчиво относился к нему, потому что он не зарегистрировался в американском посольстве и вследствие его уклончивых ответов о причинах пребывания в Москве и в больнице» (ОКУ. Прил. 13. С. 617).
   В самом дневнике Освальда, в записи от 26 октября, где приводится этот факт, ни слова не сказано о посещениях «пожилого американца» сотрудником посольства США.
   Но самую интересную, на мой взгляд, информацию по эпизоду удалось обнаружить в книге Эдварда Эпштейна «Легенда. Секретный мир Ли Харви Освальда». Фрагмент заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Чтобы определить, был ли Освальд действительно в больнице, ЦРУ предложило ФБР разыскать пожилого американца, которого Освальд в своем дневнике назвал как соседа по больничной палате. После интенсивного поиска ФБР установило Вольдемара Бориса Кара-Патницкого, семидесятипятилетнего нью-йоркского бизнесмена русского происхождения, который был госпитализирован по поводу заболевания предстательной железы во время деловой поездки в Советский Союз. Г-н Кара-Патницкий, однако, настаивал, что он никогда не видел и не встречал Освальда или какого-либо другого американца во время пребывания в больнице».
   Каждый кусочек информации в отдельности освещает один и тот же факт, а сложенные вместе, они порождают нонсенс или какой-то прямо-таки мистический лабиринт, выбраться из которого в одностороннем порядке мне представляется практически невозможным.
   Мои попытки собрать дополнительные данные на «нью-йоркского бизнесмена» пока окончились неудачей. Проверка господина Кара-Патницкого по учетам КГБ положительных результатов не дала. Безуспешно завершился поиск и в Боткинской больнице, где все архивные сведения о пациентах за 1950-е годы уничтожены. Кто-то может спросить, а в чем, собственно, таинственность инцидента и почему он так интересен автору книги? Кого теперь может волновать, беседовал ли бизнесмен с Освальдом в больнице или не беседовал, врал тот ему или нет?
   Этот эпизод привлек мое внимание главным образом из-за одной детали, которую мне хотелось бы прояснить: было ли причастно к нему посольство США в Москве? Почему это, на мой взгляд, имеет значение, поясню ниже. Очень мало оснований сомневаться в достоверности поступавшей в КГБ информации об обстановке вокруг Освальда в больнице. Он оказался там в результате чрезвычайного происшествия, и медперсонал, безусловно, получил инструкции проявлять особое внимание ко всему происходящему с ним и вокруг него. Надо еще учесть, что Освальда перевели в так называемый дипломатический корпус Боткинской больницы, где проходили лечение иностранцы, и понятно, что КГБ имел там прочные позиции. Естественно, факт общения Освальда с другим пациентом, американским «бизнесменом», и его «другом», визитером из посольства США, был зафиксирован, и сигнал об этом поступил по назначению – в органы госбезопасности. То же можно сказать и о телефонном звонке из американского посольства. Из известной справки следует, что возможность новых звонков была поставлена под контроль, поскольку в ней сказано, что «из американского посольства никто им больше не интересовался». Это, по-моему, лишний раз подтверждает, что ранее оттуда в больницу уже звонили.
   Таким образом, получается, что кто-то в посольстве уже знал о пребывании Освальда в Москве по крайней мере за неделю до того, как он явился туда сам 31 октября. Но вот что говорится по этому поводу в отчете Комиссии Уоррена: «Освальд явился в американское посольство в Москве 31 октября 1959 года, через три дня после того, как выписался из Боткинской больницы. В своих разговорах с сотрудниками посольства он ни словом не упомянул о том, что ему недавно была оказана медицинская помощь. Американское правительство впервые узнало о том, что Освальд находится в России, при этом его посещении, так как он не уведомил посольство о своем приезде, как это делали в то время большинство американских туристов» (ОКУ. Гл. 6. С. 256).
   Возможно, американское правительство действительно узнало об Освальде и его похождениях в России после 31 октября, ну а посольство в Москве? Поскольку из документа КГБ очевидно, что кто-то в посольстве знал о его пребывании в больнице, не исключено, что стала известна и причина, по которой он туда попал. Несмотря на все инструкции, могла произойти утечка информации об этом от медперсонала к другим пациентам палаты, а затем эти сведения могли достичь ушей анонимного сотрудника посольства, навещавшего своего друга-бизнесмена.
   Таким образом, если эти предположения верны, у посольства США в Москве была целая неделя на то, чтобы запросить об Освальде соответствующие американские организации и получить определенную информацию о нем, в частности о недавнем увольнении из ВМС и степени осведомленности о военных секретах, а значит, в посольстве были подготовлены к возможному визиту непослушного туриста. Тогда становятся вполне объяснимыми терпение и выдержка, проявленные консулом господином Ричардом Снайдером во время беседы с Освальдом в посольстве 31 октября (см.: Эпштейн Э. Легенда. Секретный мир Ли Харви Освальда. С. 94–96, а также описание этой беседы в других источниках). Хотя посетитель держался крайне вызывающе и даже агрессивно, грозил передачей советской стороне сведений, представляющих особый интерес для советской разведки, явно шантажируя сотрудников посольства, Снайдер был с ним исключительно вежлив и даже обходителен. Умело брошенные им семена сомнений в правильности намерений Освальда, на мой взгляд, расцвели через полтора года, когда тот вновь появился в посольстве, но с прямо противоположными намерениями.
   Так были в посольстве США в Москве готовы к визиту Освальда или он действительно оказался для них неожиданным?
   Вокруг этого главного вопроса по «боткинскому инциденту» собирается и целый букет других.
   Почему именно ЦРУ, а не Комиссия Уоррена просило ФБР установить личность «пожилого бизнесмена»?
   Располагало ли ЦРУ сведениями о «пожилом бизнесмене» через свою резидентуру в Москве?
   Был ли «пожилой американец», личность которого установило ФБР, именно тем человеком, о котором Освальд упоминал в своем дневнике?
   Сохранились ли материалы опроса господина Кара-Патницкого?
   Почему г-н Кара-Патницкий не был включен в число свидетелей Комиссии Уоррена? Ведь его показания опровергают дневниковые записи Освальда и тем самым ставят под сомнение его дневник как источник информации, заслуживающий доверия. Комиссия широко использовала этот источник в своей работе.
   Показания самого г-на Кара-Патницкого расходятся с данными КГБ и Освальда о «боткинском эпизоде»: если он был тем самым «бизнесменом» и «пожилым американцем», почему он отрицает факт знакомства с Освальдом?
   В отчете комиссии сказано: «Все же самые надежные сведения о пребывании Освальда в конце 1962 года исходят из архивов американского посольства в Москве, из показаний служащих посольства…» (ОКУ. Гл. 6. С. 254). Возможно ли сейчас из названных источников получить какие-либо сведения об участниках «боткинского инцидента» (например, о «бизнесмене», его «друге» из сотрудников посольства, звонке в больницу и др.)?
   Может быть, после всего изложенного читатели со мной согласятся, что «боткинский инцидент» носит довольно запутанный характер и тем самым напоминает лабиринт.
   Прожив в Москве чуть более двух с половиной месяцев, американский гражданин Ли Харви Освальд получил новый статус – статус лица без гражданства – и остался в Советском Союзе.
   Вряд ли кому тогда могло прийти в голову, что почти день в день спустя четыре года после того, как в 1959 году Освальду было разрешено остаться в Союзе, вновь возникнет вопрос о его приеме в советское гражданство, но уже в силу других обстоятельств и без его участия, по инициативе руководителей администрации США. Об этом будет рассказано далее.

ВТОРОЙ РАУНД

   Если прибегнуть к спортивной терминологии и назвать период пребывания Освальда в Москве первым раундом в его взаимоотношениях с КГБ, то, по-моему, бывший американский морской пехотинец его выиграл, хотя и с минимальным преимуществом. Действуя с завидным упорством, даже посягнув на собственную жизнь, он поставил высшие советские государственные органы в затруднительное положение и за полтора месяца вынудил их принять решение, разрешающее ему проживание в СССР. Это было компромиссное решение, поскольку ему было дано согласие на проживание в Советском Союзе в течение года, но без предоставления политического убежища и советского гражданства, к чему с первого дня появления на московской земле стремился Ли Харви Освальд.
   В январе 1960 года пошла первая минута второго раунда, продлившаяся год. За это время КГБ предстояло решить: шпион – не шпион, нужен – не нужен, оставлять – не оставлять – и доложить свои соображения в ЦК КПСС для принятия нового решения о дальнейшей судьбе назойливого американца.
   Судя по всему, на этом отрезке второго раунда соперники – Освальд и КГБ – не очень беспокоили друг друга. Из беседы автора с бывшим председателем КГБ В.Е. Семичастным:
   «Вопрос. Какой контроль осуществлялся за Освальдом в Минске?
   Ответ. Обычный, рутинный, с использованием агентуры, средств оперативной техники, наружного наблюдения…
   Вопрос. Осуществлялся ли контроль за Освальдом особым образом, отличным от наблюдения задругами перебежчиками?
   Ответ. Да, отличался тем, что к нему даже не подпускали серьезную агентуру, чтобы в будущем не поставить ее под угрозу расшифровки. А в остальном, как я уже сказал, это было обычное наблюдение с применением всех оперативных средств».
   Первые месяцы своего пребывания в Минске Освальд ведет себя замкнуто. Много и со свойственной ему настойчивостью в достижении поставленной цели занимается русским языком. Но постепенно благодаря доброжелательному отношению окружающих обрастает знакомыми, в основном по месту работы. С некоторыми из своих знакомых по заводу и из студенческой среды, которых Освальд приобрел, посещая различные вечера, он сближается. Отношения становятся дружескими и продолжаются даже после его отъезда в США.
   «Освальд пишет в дневнике, что первые месяцы он наслаждался жизнью в Минске. Работа на заводе была легкой, а его товарищи по работе относились к нему дружелюбно и интересовались жизнью в Соединенных Штатах. Он отказался от приглашения выступить на общем собрании рабочих» (ОКУ. Прил. 13. С. 698).
   Давайте послушаем комментарии по этому поводу бывшего председателя КГБ:
   «Вопрос. Были ли предприняты меры, чтобы использовать Освальда в пропагандистских целях во время проживания в Минске?
   Ответ. Только краткие сообщения были даны в прессе вскоре после его заявления о желании остаться в Союзе. По мере его изучения пришли к выводу, что использовать Освальда в активных мероприятиях через средства массовой информации нецелесообразно в силу его слабой общей подготовки. Его разговоры по вопросам идеологии и политики были очень примитивны, это был просто лепет. Для такой роли, т. е. для использования в пропагандистских акциях, он не годился. Боялись даже, что попытка его использовать в этом плане может привести к обратному результату и разным осложнениям».
   Изредка в возникавших с отдельными друзьями философских спорах Освальд выражал свои позиции по некоторым проблемам общефилософского порядка. Например, в споре о роли личности в истории он придавал гораздо большее значение личности и с большой страстью и убежденностью отстаивал эту позицию. В другой раз, обсуждая с одним из друзей проблему соотношения результата и метода его достижения, однозначно настаивал на том, что «метод важнее, хороший метод можно применить повторно и достичь в конце концов хорошего результата». В этот период Освальд не проявлял абсолютно никакого стремления к повышению своего общеобразовательного уровня или углублению своих знаний по каким-то отдельным проблемам.
   Состояние эйфории, которое испытывал Освальд в первые месяцы проживания в Минске, постепенно проходит. Очевидно, созданное в его воображении идеализированное коммунистическое общество расходится с реальными картинами советской действительности, с которыми он сталкивался постоянно как на работе, так и при поездках за город на пикники и на охоту с друзьями. Задаю по этому поводу очередной вопрос В.Е. Семичастному:
   «Вопрос. Каково было отношение Освальда к советской действительности, его высказывания и действия на этот счет?
   Ответ. О советской действительности Освальд знал мало. Все, что он увидел, было для него полной неожиданностью. Проживая в Советском Союзе, он не стремился как-то пополнить и углубить свои теоретические знания по марксизму. Он не мог адаптироваться к нашей действительности. Кстати, мы считали, что это тоже было признаком того, что за ним не стоят специальные службы. В Минске Освальд вел себя таким образом, что не давал оснований считать его иностранным агентом. Кроме танцулек, ник чему не стремился».
   Во второй половине лета 1960 года в разговорах Освальда впервые начинает звучать тема возможного возвращения в будущем в США. Как-то в августе, в кругу рабочих экспериментального цеха, он в одной из бесед высказался следующим образом: «Вот вернусь в Америку и напишу книгу о тех добрых советских людях, которые проявляли обо мне заботу» (Дело Освальда. Т. 1. С. 51).
   К этому же времени он уже не высказывает желания поступить в высшее учебное заведение в Союзе, хотя раньше об этом его стремлении было хорошо известно его знакомым. К концу года у Освальда все чаще проскальзывают ностальгические нотки, и это при всей его скрытности и патологической лживости. В ноябре в общении с одним из друзей он уже не может скрывать свои настроения и прямо говорит, что скучает по родине.
   В декабре, перед уходом Освальда в отпуск, некоторые рабочие интересовались, куда он поедет его проводить, на что он в полушутливой форме отвечал: «В Америку!»
   Вообще, знавшие его отмечали, что Освальд не лишен чувства юмора, часто шутит во время разговора. Обычно отшучивался, когда речь заходила о политике и его пытались втянуть в такой разговор, весьма иронически высказывался о деятельности ООН.
   Очевидно, что в нем происходит и внутренняя переоценка социалистических идей. В самом начале 1961 года, участвуя в завязавшемся споре о преимуществах социализма перед капитализмом, Освальд говорил в том духе, что не уверен, что социализм есть более прогрессивное явление, и не видит способа объективной оценки преимуществ социализма перед капитализмом, так как никто не может быть здесь объективен – ведь суждения каждого человека зависят от его воспитания, которое целиком определяет взгляды этого человека. Когда в споре стали сравнивать государственное устройство США и СССР, Освальд сказал, что в Советском Союзе есть такие ограничения, которые ему не нравятся, и, по его мнению, они – отрицательное явление в этой стране. В первую очередь он назвал ограничения выезда из страны. Наверное, таким образом проявилось его внутреннее беспокойство по этому поводу, поскольку он уже серьезно подумывал покинуть СССР.
   Касаясь в то же время негативных сторон жизни в США, Освальд подчеркнул, что ему не нравится «запрещение цветным сидеть на одной скамейке с белыми».
   Вот каким видится Освальд своему окружению на заводе к концу годичного общения с ним: «Среди сослуживцев ни с кем в близкие отношения не вступает, к работе особого интереса не проявляет. О своем прошлом и планах на будущее ничего не рассказывает. Из его поведения по месту работы внешне создается впечатление, что работа на радиозаводе его вполне устраивает и он доволен своим положением. На политические темы в беседы не вступает. Взаимоотношения с коллективом рабочих экспериментального цеха нормальные.
   Когда его спрашивают о работе, обычно ограничивается ответом: «Работа есть работа», – и ничего не рассказывает. Его больше интересуют различные развлечения. Что касается вечеров на заводе, то они ему не нравятся. Он говорит, что они совсем не интересны».
   КГБ, накрыв Освальда своим «колпаком» и изучая как возможного агента американских спецслужб, в то же время, используя свое влияние, оберегал его от разного рода неблагоприятных ситуаций. Однажды во время обеденного перерыва один рабочий, решив подшутить над Освальдом, дал ему пинка. «За данный поступок этот рабочий подвергся осуждению среди коллектива и впоследствии извинился перед Освальдом». Нельзя же шутки ради обижать американского «шпиона» и отвлекать его от серьезных дел!
   Кончается 1960 год. Истекает первая минута второго раунда между Освальдом и КГБ. Освальд переосмысливает свои идеалы, а КГБ анализирует накопленную информацию. Вот как сам Освальд излагает впоследствии впечатления того периода в своем «Историческом дневнике»: «Я начинаю пересматривать свое намерение оставаться здесь. Работа однообразная. Деньги не на что тратить. Нет ни ночных клубов, ни кегельбанов, негде развлечься, за исключением танцев в профсоюзных клубах. Я всем этим сыт по горло» (ОКУ. Прил. 13. С. 701).
   По существу, это его собственное резюме годичного проживания в Минске, дающее наглядное представление о его устремлениях и жизненном кредо в тот период. Строитель нового социалистического общества из него явно не получился. В процессе анализа собранных сведений КГБ необходимо было ответить на два основных вопроса. Первый – выявлены ли были за прошедший год признаки, могущие свидетельствовать о принадлежности Освальда к агентуре спецслужб противника, и второй – по-прежнему ли он настаивает на получении советского гражданства. Что касается первого, то к этому времени ответ на него можно было дать однозначный – нет, не выявлено. По второму же имелись достаточные данные, из которых явствует, что Освальда разочаровали реалии жизни в СССР и в нем с каждым днем нарастает желание возвратиться за океан. Итоги проделанной за год работы по делу Освальда были подведены и сформулированы в письме, которое белорусская контрразведка в первой декаде наступившего 1961 года направила в Центр, в адрес американского отдела Второго главного управления. В нем говорилось: «В процессе разработки Налима (кличка Освальда. – О.Н.) данных, которые давали бы основания подозревать его в шпионской деятельности, не получено. Установлено, что он в августе купил себе ружье и в составе групп сослуживцев несколько раз выезжал на охоту. Фактов выезда Налима на охоту в одиночку не отмечено.
   Попыток со стороны Налима установления контактов с лицами, которые представляли бы интерес для иностранной разведки, не зафиксировано.
   Из образа жизни Налима известно, что он регулярно посещает кино, бывает в театрах и на концертах, увлекается симфонической музыкой. У себя дома имеет радиоприемник и проигрыватель и для прослушивания музыкальных пластинок часто приглашает на квартиру знакомых девушек.
   К работе на радиозаводе Налим относится без интереса и не стремится совершенствовать свои трудовые навыки.
   С 22 декабря по 5 января с. г. Налим находился в очередном отпуске, который он проводил в городе Минске. За этот период подозрительных моментов не выявлено.
   Конкретных своих планов на будущее Налим в беседах с окружающими не высказывает, хотя однажды своему знакомому заявил, что скучает по Америке.
   Как известно, на основании распоряжения Совета министров СССР № 3363-рс от 01.12.59 Налиму предоставлено право временного проживания в Советском Союзе в течение года, после чего должен быть решен вопрос о постоянном жительстве в СССР Налима и принятии его в советское гражданство.
   В связи с тем, что срок действия выданного Налиму вида на жительство окончился 04.01.61, в этот день он посетил паспортный отдел Управления милиции гор. Минска, где интересовался, не прибыл ли из Москвы на его имя советский паспорт. При этом Налим заявил, что все необходимые документы по оформлению его в советское гражданство он заполнил в октябре 1959 года в Москве. Каких-либо намерений возвратиться в США Налим не высказывал. Однако на замечание сотрудника паспортного отдела, думает ли он постоянно проживать в СССР, Налим пояснил, что ему вначале хотелось бы узнать, как решился в Москве вопрос о принятии его в советское гражданство, а потом высказать мнение по данному вопросу.
   Паспортный отдел Управления милиции г. Минска продлил срок действия вида на жительство Налиму на один год и одновременно запросил ОВИР управления милиции г. Москвы в отношении решения вопроса о принятии Налима в советское гражданство».
   В заключение этого документа КГБ Белоруссии, основываясь на оперативных данных о намерении Освальда вступить в переписку с американским посольством в Москве для получения консультаций по поводу его желания вернуться в США, высказал мнение о целесообразности отказа ему в приеме в советское гражданство.
   Таким образом, имевшаяся информация о настроениях Освальда подтверждала правильность высказанного год назад в совместной записке МИДа и КГБ в ЦК КПСС аргумента о необходимости предоставления ему только временного проживания в СССР, поскольку «отдельные принятые ранее в советское гражданство иностранцы, прожив некоторое время в СССР, покинули нашу страну…». Для КГБ становилось очевидным, что Освальд больше не намерен превращать Советский Союз в свою вторую родину. Разрешение проживать в СССР еще год в качестве лица без гражданства давало Освальду запас времени, чтобы прозондировать отношение американских властей к его намерениям возвратиться в США и выяснить, какие правовые санкции могут его ожидать за переезд в Советский Союз. Свой первый шаг Освальд делает в начале февраля, направив в американское посольство в Москве письмо, полученное там 18 февраля: «В нем он просил о возвращении ему паспорта и заявлял о своем желании вернуться в Соединенные Штаты, если возможно будет «достигнуть какого-либо соглашения (с американским правительством) о том, чтобы против него не возбуждалось судебное преследование». Он сообщал, что не получил советского гражданства и живет в СССР по «временному удостоверению личности для иностранцев», а также что он лично не являлся в посольство потому, что не может выехать из Минска без разрешения. В заключение Освальд писал: «Я надеюсь, что, вспоминая о моих обязанностях по отношению к Америке, вы вспомните о ваших и поможете мне во всем, поскольку я американский гражданин»» (ОКУ. Прил. 13. С. 701–703).
   В наступившем новом году оба участника поединка – Освальд и КГБ – начали отсчет следующей минуты второго раунда. И опять, как и в московском раунде, инициатива принадлежала американскому «марксисту». КГБ был вынужден строить свою тактику на контратаках. С учетом новых моментов в поведении Освальда нужно было соответствующим образом проинструктировать агентуру, работающую по делу, сопоставлять ее сообщения о высказываниях Освальда среди окружения по поводу своих дальнейших планов с содержанием его переписки с американским посольством.
   «В дневнике за этот период Освальд писал, что «он все время ожидает возможности вернуться назад в США», и добавлял, что один из его приятелей одобрил этот план, но предостерегал его ни с кем не обсуждать свои намерения. (Нет никакого сомнения в том, что советские власти перехватывали и читали переписку Освальда с посольством и, таким образом, знали о его намерениях.
   Вскоре после начала переписки Красный Крест перестал выплачивать ему ежемесячное пособие.)» (ОКУ. Прил. 13. С. 702).
   Безусловно, не могло быть никаких сомнений в том, что переписка Освальда с посольством контролировалась – ведь на него велось дело по подозрению в шпионаже. Но даже если бы его письмо проскочило сквозь фильтры в Минске, оно неминуемо было бы перехвачено в Москве. В те годы посольства двух главных противников по холодной войне считались оплотом подрывной деятельности на территории друг друга и являлись объектами пристального внимания со стороны контрразведок обеих сторон, а контроль переписки, проходящей через канал национальной почты, был рутинным элементом такого внимания. Материалы такого контроля поступали и накапливались в том подразделении контрразведки, объектом разработки которого являлось посольство. «Контрразведывательное обеспечение» посольства США в Москве осуществлял 1-й отдел Второго главного управления КГБ. Контроль переписки помогал отслеживать связи посольства с различными советскими организациями и отдельными лицами, а также выявлять граждан, стремившихся установить контакты с посольством. Почтовые отправления анализировались на присутствие в их содержании возможных условностей и проверялись на наличие скрытого текста, нанесенного тайнописными средствами.
   Естественно, установление Освальдом контакта, пока письменного, с посольством привело к необходимости согласования мер между минскими и московскими чекистами на случай дальнейшего сближения его с американским официальным представительством.
   Между тем изучение Освальда в Минске продолжалось, собирались сведения о его прошлом, перепроверялись данные о его военной службе для сопоставления и анализа. Так, в самом начале 1961 года друзья поинтересовались, какие причины побудили его приехать в Советский Союз. Освальд сначала попытался отшутиться, а затем сказал, что он «человек одинокий и ему все равно, где жить», ни словом не упомянув при этом об уже сложившемся стремлении уехать назад в США. Спустя несколько дней один из знакомых проявил интерес к его воинской службе и даже попросил показать элементы строевой подготовки в армии США. Освальд охотно рассказал, что служил с 24 октября 1956 года по 11 сентября 1959 года, был рядовым, несколько месяцев проходил подготовку, связанную с радиоэлектроникой и радиолокацией, продемонстрировал документы, подтверждающие прохождение такой подготовки, и документ об увольнении из армии с оценкой «Honorable». Показывал, сопровождая свой рассказ о службе, солдатский билет, схему какого-то японского города, пропуск в бар, где он проводил свободное время. Затем почти в течение часа с увлечением демонстрировал технику строевой подготовки.
   В марте, когда Освальд уже поддерживал переписку с американским посольством, он все еще скрывал от своего окружения созревшее намерение вернуться в США. Однажды во время вечеринки в кругу приятелей произошел забавный эпизод. За чаем возник спор о сладостях – конфетах, печенье, халве. Освальд тоже принял участие в этом разговоре.
   «Я очень люблю халву, – заявил он. – У нас в Америке есть всякие конфеты, а халвы нет. И вы знаете, что я сделаю? Когда я вернусь в Америку, я открою лавку, буду делать и продавать халву…». «И тебя ждет огромный успех, у тебя не будет конкурентов», – заметил один из присутствующих. «Да, у меня не будет конкурентов, – ответил Освальд, но, видно, спохватившись, быстро продолжил – Я не поеду в Амер…». Тут он, оборвав фразу на полуслове, чтобы перевести разговор и отвлечь внимание, поспешил задать вопрос: «А вы не знаете рецепт изготовления халвы?» Он все еще пытался утаить от приятелей свои планы возвращения в США.
   В феврале Освальд вдруг решает заняться изучением немецкого языка и приобретает два словаря и учебник. В этот же период он проявляет повышенный интерес к прибывающим в Минск иностранцам, в первую очередь американцам и немцам. Однако немцы из ГДР у него эмоций не вызывают.
   В середине марта в Минск с гастролями прибывает Мичиганский симфонический оркестр. Освальд не в состоянии сдерживать свои ностальгические чувства и прямо-таки рвется к контактам с приехавшими американцами. Наверное, все же ностальгия вызывает сильные переживания не только у русских эмигрантов, о чем много говорится и пишется, но и у представителей других народов, даже такого прагматичного и рационального, как американский.
   «На второй неделе марта, когда г-жа Кэтрин Мэллори приехала на гастроли в Минск с симфоническим оркестром Мичиганского университета, ее окружили любопытствующие жители Минска. В это время какой-то молодой человек выступил из толпы, назвал себя техасцем и бывшим солдатом морской пехоты и спросил, не нужен ли ей переводчик. В течение следующих 15 или 20 минут он действительно переводил для г-жи Мэллори. Потом он сказал, что презирает США и надеется остаться в Минске до конца своей жизни. Г-жа Мэллори не может ручаться, что ее переводчиком был Освальд, но лично она в этом убеждена» (ОКУ. Прил. 13. С. 708).
   Но автор готов поручиться, что переводчиком г-жи Мэллори был Освальд и что ее убежденность правильна. Мне позволяет это сделать достоверная информация из оперативного дела Налима.
   В период гастролей университетского оркестра Освальд общался со многими из приехавших американцев. Первые контакты произошли в городе – в магазинах и на улице. Он не только беседовал с земляками, но и помогал им делать покупки. С двумя девушками он познакомился на улице, затем долго разговаривал, показывал город, помог покупать конфеты. Вдень первого концерта он отправился в гостиницу «Минск», где, по его собственным словам, «было много американцев в холле и с ними можно было легко поговорить». Где-то среди этих американцев и находилась, очевидно, г-жа Мэллори. Освальд присутствовал на концерте оркестра. После концерта, когда часть публики уже разошлась, на сцену вышли несколько американцев. Оставшиеся в зале подошли к ним, и завязалась оживленная беседа. Вместе с друзьями там находился и Освальд. Он разговорился с высоким американцем в очках, который хорошо говорил по-русски, и в процессе беседы выяснилось, что тот более десяти лет изучал русский язык. Освальд высоко оценил игру оркестра, а собеседнику заявил, что разговаривает с ним как с человеком с другой планеты. Пока происходило это общение публики и оркестрантов, Освальд передал американцам несколько программ от желающих получить автографы, то есть выполнял роль переводчика. В разговоре с американскими студентами – участниками оркестра Освальд заметил, что «хотел бы попасть на родину».
   Как видно, это его признание расходится с фразой, которую запомнила г-жа Мэллори. Не исключено, что Освальд, все еще не афишировавший свое намерение уехать, посчитал целесообразным в первом случае заявить одно, а в приведенной беседе со студентами – другое, выразив при этом свои подлинные чувства. В своих дневниковых записях, касающихся того периода, Освальд отмечал, что он «все время ожидает возможности вернуться назад в США» (ОКУ. Прил. 13. С. 702). Но он не только вынашивает мечты о возвращении, но и действует, продолжая начатые в феврале хлопоты: к моменту приезда Мичиганского оркестра им уже было направлено в посольство в Москве очередное письмо.
   Между тем образ жизни Освальда, несмотря на стремление возвратиться в США и предпринимаемые для этого шаги, не претерпевает серьезных изменений. Он по-прежнему проявляет безразличие к работе на заводе, приглашает знакомых к себе на квартиру, посещает вечера отдыха в различных домах культуры и институтах, завязывает там новые знакомства с девушками.
   Понятно, что все устойчивые контакты Освальда были известны контрразведке, а новые связи подвергались проверке с разной степенью глубины, в зависимости от развития и характера отношений. Нельзя забывать, что Освальд – это объект Налим дела агентурной разработки по окраске «Шпионаж американский»!
   17 марта во Дворце профсоюзов во время танцев на вечере Медицинского института Освальд знакомится с девушкой. Он «влюбился в нее без памяти» (ОКУ. Прил. 13. С. 703). Эта девушка, по имени Марина, после непродолжительных ухаживаний становится его женой.
   Марине Прусаковой к моменту знакомства с Освальдом не исполнилось еще и двадцати лет. Биография ее была короткой, и для КГБ проверка ее жизненного пути не составила особого труда и не заняла много времени. Были направлены запросы по местам ее прошлого проживания и учебы, собраны сведения о родственниках, получена информация о политических взглядах и образе жизни. Носителем секретов, кроме интимных, она не являлась, компрометирующих материалов, в понимании спецслужб, на нее тоже никаких не имелось, поэтому чинить препятствия их браку оснований не было. Но бдительность есть бдительность. Когда Освальд подал в Ленинский районный ЗАГС г. Минска заявление с просьбой оформить брак с Прусаковой, оттуда последовало обращение в ОВИР с вопросом, не будет ли с их стороны возражений в отношении регистрации брака. Возражений не поступило, и 30 апреля они сочетались законным браком. Естественно, что теперь уже контроль осуществлялся не только за Освальдом, но и за его семьей, то есть Марина автоматически попала под «колпак» КГБ и стала объектом наблюдения и изучения. На обложке «дела спецпроверки» появилось и ее имя.
   Несмотря на то что у Освальда ко времени знакомства с Мариной уже было твердое намерение возвратиться в США и он вел переговоры с посольством, он не заикнулся об этом ей ни в период ухаживаний, ни после свадьбы в течение всего медового месяца.
   «Как-то через месяц или два после свадьбы Освальд сказал своей жене, что ему хочется вернуться в Соединенные Штаты. В дневнике указано, что этот разговор происходил «в последние дни» июня и что Марина была «слегка удивлена», но советовала ему поступать как он пожелает. По воспоминаниям Марины, она узнала об этом его плане между маем и июлем. Освальд известил посольство о своем браке и о том, что его жена намерена сопровождать его в Соединенные Штаты, в письме, полученном посольством 25 мая. Приблизительно в то же время Освальды начали хлопотать в советских учреждениях о выездных визах» (ОКУ. Прил. 13. С. 705).
   Освальд опять ставит новую задачу перед КГБ, и, уже хорошо зная, какое упорство он способен проявить для достижения поставленных целей, можно ожидать, что он не отступится, пока не добьется своего. Когда стало известно о его желании вернуться в США, это вряд ли кого-то удивило, а может быть, даже и обрадовало: баба с возу, кобыле легче. К этому времени бесперспективность его разработки как предполагаемого шпиона и как объекта возможного оперативного использования была очевидна для всех, кто имел отношение к его делу. Но теперь возникала новая ситуация: он был женат на советской гражданке, и речь шла уже о выезде семьи, причем к середине лета стало известно, что Марина ждет ребенка. Нужно было вырабатывать новую тактику, определяться, как строить дальнейшую работу по делу.
   Поступающая по различным каналам в КГБ информация свидетельствовала, что первые два месяца семейной жизни протекали нормально, практически все свободное время молодые проводили вместе, но не избегали и вечеринок, организуемых их знакомыми. Освальд без проблем вошел в семью дяди Марины, он был тепло принят, без проявления каких-либо предубеждений против него как иностранца и тем более американца. Со своими близкими Марина делилась, что они живут дружно, но в то же время рассказывала, что муж очень упрям, стремится, чтобы в доме все делалось так, как хочет он.
   С места работы какой-либо негативной информации также не поступало. Сообщалось, что он держится ровно со своими сослуживцами, подчеркивалось, что умеет вести себя в компании, не увлекается спиртными напитками. Но однажды с ним произошел случай, связанный с его выездами с друзьями на охоту. После возвращения из одной из таких поездок Освальд принял предложение отметить охоту и вместе с одним из участников, своим сослуживцем, посетил ресторан. Там они поужинали и крепко выпили, после чего Освальд был в «нетрезвом состоянии», иными словами просто пьян. Вновь сработала опекающая Освальда система: на заводе случай «стал известен», и по линии партийной организации его другу было сделано соответствующее внушение.
   В начале июля поступил сигнал, что Освальд интересовался стоимостью авиационного билета до Лондона и обратно. Пока эта информация анализировалась, стало известно, что Освальд посетил американское посольство в Москве. Мало того, к нему прилетала жена, также заходившая в здание посольства. Причем среди своего окружения Освальд скрыл факт посещения посольства, а объяснил поездку в Москву желанием побывать на проходившем в этот период кинофестивале. С целью получения дополнительной информации о визите Освальда в посольство белорусские контрразведчики взаимодействовали с 1-м отделом Второго главного управления, который был уже в курсе переписки Освальда по поводу его возвращения в США.
   Когда Освальд в середине года, или второго раунда, нанес два прямых удара – посетил посольство и подал официальное заявление о возвращении в США с женой, – КГБ ответил контратакующей серией.
   В качестве первых шагов были предприняты попытки воздействовать на Марину, чтобы склонить ее к отказу от переезда на жительство в Соединенные Штаты. Как отмечали знакомые Марины, после брака, особенно после посещения американского посольства, в ее поведении произошли заметные изменения, она стала нервозной, замкнутой. Когда ей в осторожной форме намекали на нецелесообразность отъезда, она выражала удовлетворение замужеством и возможностью выехать в Америку. На работе ей высказывали предположения, что после переезда в США она будет клеветать на нашу страну, нашу действительность, на что Марина реагировала следующим образом: «Я люблю мужа, жду ребенка и не могу не ехать с ним. Но никогда не случится того, чего вы боитесь, я никогда не позволю себе заниматься клеветой на нашу действительность». В июле Марину исключили из комсомола. Очевидно, что исполнители восприняли рекомендации по оказанию влияния слишком прямолинейно, действовали негибко, совершая ошибочные ходы, без учета психологического состояния Марины, ее характера, обостренного чувства протеста, воздействия на нее самого Освальда. Все это сработало с точностью до наоборот, вызвав негативную реакцию и озлобленность их обоих, что видно из следующих выдержек из отчета Комиссии Уоррена: «За это время (после подачи заявления о выезде. – О.Н.) Марина на месте своей работы должна была выдержать критику на четырех собраниях под председательством ее начальника, который действовал, очевидно, «по чьим-то инструкциям», полученным по телефону. Комсомольская организация также вызвала ее и продержала полтора часа. Цель этого вызова заключалась в том, чтобы отговорить ее от поездки в Соединенные Штаты. Окончательный результат: она с еще большим упрямством хочет ехать.
   Марина в своих показаниях говорит о том, что, когда сведения о ее поездке в июле в американское посольство достигли Минска, она была исключена из комсомола. Созывались «собрания», на которых «члены различных организаций» пытались отсоветовать ей уезжать из Советского Союза» (ОКУ. Прил. 13. С. 708).
   Согласно отчету комиссии, Марина впоследствии называла этот период жизни в Минске «совершенно ужасным временем» (там же). Освальд обо всем этом информировал американское посольство в своих письмах и даже просил правительство США вмешаться, чтобы «облегчить получение выездных виз для него и его жены» (там же). Он сообщал туда о систематических и организованных попытках запугать Марину «с целью заставить ее взять назад прошение о визе» (там же).
   Когда Освальд завершил сбор всех требовавшихся для оформления выездных виз документов и сдал их в ОВИР 19 августа, стало очевидным, что дальнейшие попытки отговорить Марину от принятого решения бесполезны и могут привести к негативным последствиям. Нужно было менять тактику ведения боя. Уже через три дня появляется план агентурно-оперативных мероприятий, составленный «с учетом официального обращения Налима в июле с. г. в паспортный отдел Управления милиции г. Минска о выдаче виз ему и жене на выезд в США». В плане содержались выводы, основанные на анализе сложившейся в последнее время ситуации. В нем говорилось: «…Возбуждая ходатайство о принятии его в советское гражданство, Налим указывал, что он по своим убеждениям является марксистом и поэтому не может оставаться в капиталистической Америке, а желает строить новое коммунистическое общество.
   Эти доводы Налима малоубедительны, т. к., проживая в Минске, он интереса к марксистско-ленинской теории не проявлял, к работе на заводе относился безразлично…
   …Не исключено, что Налим до прибытия в СССР не был связан с американской разведкой и причиной его невозвращения в США явились симпатии к Советскому Союзу, но при посещении американского посольства в июле с. г. он мог получить там задание по сбору шпионских сведений или проведению другой враждебной деятельности с условием предоставления ему возможности возвратиться в США».
   До июльского визита в посольство не зафиксировано каких-либо шпионских «зигзагов», совершенных Налимом, но с учетом последнего вывода предусматриваются меры повышенного внимания к его возможному стремлению теперь «собирать сведения военного и экономического характера». Но на этой «минуте» второго раунда оперативная обстановка диктует и новые приоритеты, поэтому ставится задача: «наряду с изучением и проверкой Налима – усиление влияния на него и жену, чтобы они не были использованы в антисоветской деятельности после выезда в США». Партийной организации радиозавода рекомендовалось окружить Освальда заботой и вниманием.
   О настроениях и поведении самого Освальда в этот период с завода поступала следующая информация: «После поездки в Москву стал относиться к работе совершенно безразлично, не только не выполняет норму, но иногда совершенно бездельничает. Такое поведение Освальда вызывает возмущение рабочих, которые недовольны его бездельничаньем. В связи с этим мастер цеха предъявил к Освальду претензии и потребовал, чтобы он трудился, как все другие рабочие. Это не понравилось Освальду, и он высказывал обиду на мастера, который якобы несправедливо к нему относится. По линии партийной организации Освальду вежливо разъяснили, что он нарушает трудовую дисциплину, ведь зарплату он получает за свой труд» (Дело Освальда. Т. 1. С. 3).
   Пожалуй, те, кому было поручено опекать Освальда на заводе, вели себя грамотнее, чем начальство и сослуживцы Марины. К нему, несмотря на то что он откровенно манкировал своими обязанностями, старались не предъявлять излишней требовательности, не допускать в беседах с ним каких-либо грубостей или оскорбительных выражений, проявляли внимание и в целом создавали и поддерживали вокруг него нормальную обстановку.
   Как только стало известно о визите Марины с мужем в американское посольство и о планах их отъезда, ее дядя и тетя не пожелали больше видеть Освальда в своем доме, и общение между семьями прекратилось. По словам Марины, дядя и тетя с ней не разговаривали долгое время (ОКУ. Прил. 13. С. 702). Чтобы смягчить обстановку и не накалять страсти, с дядей Марины проводились беседы с целью убедить его, что Освальд уже не отступится от своего намерения и лучше, чтобы он и Марина, уехав, без озлобления вспоминали период проживания в Минске и в целом в Советском Союзе.
   Когда общение с родственниками Марины возобновилось, Освальд на задаваемые вопросы о неожиданном решении уехать в США отвечал, что мысль о возвращении у него созрела давно и он по этому поводу писал письма в американское посольство. Свое намерение вернуться в ближайшее время в США объяснял тем, что по истечении более длительного срока советские власти не разрешат ему возвратиться в Америку, так как в Советском Союзе якобы существует такой закон. Он рассказал о содержании своих бесед в посольстве, подчеркнул, что там ему обещали выдать необходимую сумму денег для оплаты расходов на путь следования из СССР в Америку. С несвойственной ему откровенностью Освальд сказал, что в случае трудностей с устройством на работу в США он намерен пожить у дяди. Что касается ареста (за бегство в СССР), то он не думает, что сотрудники посольства могут его обмануть. Тем не менее Освальд обещал родственникам Марины еще раз взвесить и обдумать все обстоятельства, связанные с возвращением в Америку. Тогда же, осенью, и Марина стала колебаться, уезжать или нет, но в то же время в родственном кругу она высказывала особое беспокойство тем, как она сможет устроить свою дальнейшую личную жизнь в Союзе, имея от Освальда ребенка.
   Продолжая активную переписку с посольством, Освальд тем не менее не только не рекламирует свое стремление уехать в США, но даже на прямые вопросы своих знакомых заявляет: «Нет, не собираюсь!» На заводе он окончательно отбился от рук. К концу года Освальд совершенно утратил интерес к работе (если он у него был!), в рабочие часы читает книги или вовсе уходит со своего рабочего места. На вопрос мастера, почему он уклоняется от работы, отвечает грубостью, заявляя: «Что хочу, то и делаю». Разъяснительная беседа с ним администрации тоже не возымела действия. Однако со стороны дирекции к нему проявляется исключительная терпимость: независимо от количества и качества сделанной Освальдом продукции ему постоянно начисляется 70–80 рублей в месяц. Но однажды терпение все же иссякло. 25 ноября группа рабочих радиозавода на автобусе выезжала на экскурсию в Москву. Освальд тоже записался в числе желающих, намереваясь выехать с этой группой, но по рекомендации секретаря парткома цеха не был включен в ее состав под предлогом, что плохо относится к работе. Реакция Освальда была резко негативной.
   Вообще, к концу осени – началу зимы у Освальда заметно сильное раздражение в связи с молчанием советских официальных властей на его просьбу о выдаче выездных виз. Выражается это в вызывающем поведении на работе, содержании писем в американское посольство и родственникам в США, попытках встретиться с руководством ОВИРа. Когда самому это не удается, он все же добивается такой встречи для Марины, однако ей предложили ожидать своей очереди.
   30 ноября в минском ОВИРе принимают его собственноручное заявление, которое гласит:
   «В МВД БССР
   от гр. Ли Харви Освальда,
   прож. в гор. Минске, ул. Калинина, д. 4, кв. 24

   ЗАЯВЛЕНИЕ
   Я, Ли Харви Освальд, гражданин США, очень прошу Вашей помощи в деле получения визы на выезд из СССР для меня и моей жены (Освальд Марины Николаевны, урож. Прусаковой).
   Мое заявление было подано в ОВИР 20 июля 1961 года, а документы жены – 19 августа 1961 года. Но до сих пор никакого результата я не дождался. Еще раз прошу Вас помочь мне.
   С уважением Л. X. Освальд»
   (Дело Освальда. Т. 5. С. 26).
   С середины 1961 года Освальд добивался от властей двух стран осуществления своего намерения выехать в США с женой с той же напористостью, с какой осенью и зимой 1959 года рвался получить разрешение на проживание в СССР. Он уже не удовлетворяется перепиской только с американским посольством в Москве и в конце декабря напрямую пишет одному из сенаторов, которого просит «поднять вопрос о задержании советским правительством гражданина США вопреки его воле и выраженному им желанию» (ОКУ. Прил. 13. С. 708).
   В этот период Освальд в меньшей степени скрывает свои ностальгически патриотические чувства. Получаемые от родственников из США некоторые рекламные проспекты он дарит знакомым девушкам, подчеркивая: «Это из Америки, американское…».
   В беседах обсуждает жизнь в Америке, правда, если раньше в таких разговорах он осуждал дискриминационные законы США, то теперь заявляет, что «он южанин и не любит негров».
   К концу года в КГБ Белоруссии уже имелось достаточно информации, чтобы сделать выводы, которые могли бы, в принципе, лечь в основу предложений для принятия решения об отъезде семьи Освальд из СССР: «В результате изучения Освальда данных, свидетельствующих о проведении им шпионской или другой враждебной деятельности, получено не было. Вначале он был лояльно настроен к нашей стране, но после посещения американского посольства начал допускать отдельные отрицательные суждения о советской действительности, увязывая это с задержкой в решении вопроса о выдаче ему визы на выезд в США» (Дело Освальда. Т. 3. Ч. 4. С. 49).
   Логическое завершение сказанного совершенно очевидно – дать ему визу, и пусть катится на все четыре стороны. 21 ноября 1961 года КГБ при Совмине БССР выносит заключение о разрешении на выезд Прусаковой (Освальд) в США. Однако в нем сказано, что «окончательное решение вопроса о выезде необходимо согласовать со Вторым главным управлением КГБ при СМ СССР» (Дело Освальда. Т. 6. С. 20). Значит, оно должно быть рассмотрено в КГБ в Москве и, если возражений не последует, будет передано в Верховный Совет для вынесения постановления.
   Сколько времени займет эта процедура в Центре, никто сказать не может. Но в начале января истекает срок разрешения на проживание Освальда в Союзе в качестве лица без гражданства, и нужно быть готовыми к очередному продлению этого срока. В Минске начинают сбор необходимых для этого документов.
   По линии МВД следует запрос на завод, где работает Освальд, о представлении на него характеристики – одного из документов, входящих в пакет материалов, требуемых при оформлении продления. Вот какой образ Освальда сложился на заводе, судя по этой характеристике:
   «ХАРАКТЕРИСТИКА
   на регулировщика экспериментального цеха
   Минского радиозавода

   Принят на работу 13 января 1960 года. За время своей работы регулировщиком квалификацию освоил недостаточно. Инициативы к повышению квалификации регулировщика не проявляет.
   На замечания мастеров гр-н Освальд реагирует болезненно, к работе относится небрежно. В общественной жизни цеха участия гр-н Освальд не принимает и ведет себя замкнуто.
   Характеристика выдана для представления в городское Управление милиции города Минска.
   Директор завода. Начальник отдела кадров.
   Печать».
   Марксистские идеалы Освальда явно не подкреплялись его практической трудовой деятельностью в первом социалистическом государстве.
   В это же самое время в руководстве КГБ Союза произошли изменения – на смену ушедшему А.И. Шелепину был назначен председателем В.Е. Семичастный. Спустя 30 лет обращаюсь к нему по интересующему меня вопросу:
   «Вопрос. Владимир Ефимович, когда вам впервые доложили материалы на Освальда? Кто докладывал и в связи с чем? Какие предложения давались и какие были приняты решения?
   Ответ. Это произошло буквально в первые дни после моего назначения в КГБ. В конце 1961 года возник вопрос о намерениях Освальда возвратиться в США. Из Минска пришло заключение о разрешении Марине Прусаковой, жене Освальда, выезда в Америку. Для принятия окончательного решения об их отъезде или оставлении нужно было учесть мнение ПГУ и ВГУ. Начальник ПГУ сразу сказал мне, что Освальд для разведки никакого интереса не представляет. Через неделю такое же мнение высказал и начальник Второго главка Грибанов. Во время доклада на мой вопрос о том, как поступать, он ответил: «На кой черт он (Освальд) нам нужен». Оба (Сахаровский и Грибанов) порознь рассказали мне историю Ли Харви Освальда начиная с 1959 года, то есть с момента его появления в Союзе и попадания в поле зрения КГБ.
   За все время наблюдения за ним в период проживания в Союзе было установлено, что он никоим образом не пригоден для оперативного использования. Сложилось впечатление о нем как о серой, посредственной личности, не представляющей какой-либо ценности для наших служб.
   К Марине мы также не имели никакого отношения. Освальд сам подцепил ее, он любил посещать танцы и там познакомился с ней. Но нам было непонятно, почему он женился на ней, и это надо было выяснять, что и делалось в рамках общего наблюдения за ним в Минске. По материалам изучения сложилось мнение, что она тоже не представляла для нас интереса. Поэтому решили с нашей (КГБ) стороны не чинить им никаких задержек и сразу выпускать обоих.
   К этому же моменту мы пришли к выводу о том, что такой человек не может быть агентом спецслужб (США). Мы считали, что его поступки – смесь самостоятельных решений с, возможно, влиянием какой-то организации, но не спецслужб. Как мне говорили, когда Освальд появился в Москве, некоторые оперработники, занимавшиеся им, даже обижались: «Неужели противник считает нас за дураков, если подставляет его нам, или сам настолько опустился, что работает с таким дерьмом?»
   Выслушав доклады и обменявшись мнениями, я доложил в Верховный Совет, где находились документы с просьбой о выезде Марины из СССР, запиской, что со стороны КГБ никаких препятствий к отъезду семьи Освальд в США нет».
   «25 декабря Марину вызвали в минский паспортный отдел и сообщили, что ей и ее мужу разрешено выдать визы. Это был сюрприз, так как она сомневалась, что ей когда бы то ни было будет позволено покинуть СССР» (ОКУ. Прил. 13. С. 710).
   В это же время за океаном Марину проверяли ЦРУ и ФБР.
   Казалось бы, декабрь 1961 года стал кульминацией второго раунда – соперники разошлись по углам ринга перед последней минутой. Полугодовые атаки Освальда принесли свой результат – получено разрешение на выезд из СССР их обоих.
   КГБ тоже ответил на поставленные вопросы: бывший американский морской пехотинец-марксист не шпион, для оперативных целей не нужен, значит, остается одно – не держать, то есть дать разрешение на выезд.
   Если рождественское известие (объявили 25 декабря) о разрешении на выезд было воспринято в семье Освальд как радостный сувенир, то подарок, который Налим в свою очередь преподнес белорусскому КГБ к Новому году, отнюдь не был праздничным. Последнюю минуту второго раунда Освальд начал ударом ниже пояса.
   Буквально накануне нового, 1963 года по оперативным каналам поступил сигнал о новом «хобби», которым Налим думает заниматься на досуге, – он решил изготовлять… гранаты! О том, что это не фантазия, свидетельствовал тот факт, что он уже смастерил из миллиметровой жести два корпуса гранат, один – коробчатой, а другой – цилиндрической формы.
   В каждом имелось по два отделения: одно заполненное дробью, второе – для взрывчатки. Налим изготовил и запалы – клееные бумажные трубочки длиной 4–5 см и диаметром 2 мм, которые должны были заполняться охотничьим бездымным порохом. Время горения запалов составляло около двух секунд. От жены Налим скрывал свою новую «забаву», хотя и хранил изготовленные «игрушки» дома.
   Только в ноябре был сделан вывод, что «данных, свидетельствующих о проведении им шпионской или другой враждебной деятельности, получено не было», и на тебе – такое веселенькое «хобби»! В КГБ это увлечение было расценено как довольно странное. Высказывалось предположение, не связано ли оно с подготовкой им какого-либо враждебного акта перед отъездом за границу. Предусматривалось усилить наблюдение за Налимом всеми оперативными средствами на период проведения в Минске «спецмероприятий» (празднеств, митингов, съездов, визитов на высоком уровне и т. д.). Проведенная на заводе проверка показала, что там не было отмечено каких-либо подозрительных манипуляций Налима на своем рабочем месте: поскольку последние пару месяцев он вообще практически бездельничал, то его работа над корпусами гранат обязательно привлекла бы к себе внимание.
   Третьего января наступившего года наружное наблюдение зафиксировало посещение Налимом во второй половине дня магазина охотничье-рыболовных товаров на улице Кирова. Пробыв там некоторое время, он направился городским транспортом домой, но вскоре вышел из дома со свертком в руках и вновь вернулся на троллейбусе к указанному магазину. В комиссионном отделе магазина он сдал свое одноствольное охотничье ружье (№ 64621) за 18 рублей. Если раньше это ружье висело у него в квартире на стене на видном месте, то в последнее время перед продажей он держал его в чулане. Вообще же его друзьям было известно, что к концу 1961 года он охладел к выездам на охоту и говорил, что собирается переключиться на рыбную ловлю.
   Спустя некоторое время была получена информация, что Налим, не найдя взрывчатки, выбросил корпусы своих «самоделок», и «хобби» его на этом закончилось. Это было воспринято с облегчением в стенах КГБ, но вовсе не означало, что «возмутитель спокойствия» перед отъездом за океан не выкинет очередной фортель.
   Освальд, получив в декабре 1961 года согласие советской стороны на выезд, фактически сменил «противника» и все взоры теперь обратил на американскую сторону.
   Главной и повседневной его заботой становится выколачивание у властей США разрешения на въезд в страну для жены. Одновременно он старается обеспечить финансовую сторону заокеанского вояжа путем получения субсидий уже от американского Красного Креста, какой-либо международной организации помощи иммигрантам (хотя таковым не является) или, на худой конец, займа у посольства США. Все это выражается в интенсивной переписке с родственниками в США, в первую очередь с матерью, и с американским посольством в Москве.
   В этот период вновь проявляется характерная черта его личности: он как бы выступает на арене одновременно в двух лицах – как тореро и как бык. Размахивая перед собой какой-то своей целью, как красным плащом, он сам же неудержимо рвется к ней, мобилизовав все силы, не останавливаясь ни перед чем.
   В феврале в семье Освальда появляется пополнение: 15-го числа Марина родила дочку, которую назвали Джун. Теперь Освальд не так рьяно торопится с отъездом. Он даже пишет брату Роберту, что, раз зима прошла, он «на самом деле… не хотел бы уехать до начала осени, потому что весна и лето… (в России) так хороши» (ОКУ. Прил. 13. С. 713). Но активную переписку с посольством в Москве по вопросу оплаты его транспортных расходов при возвращении в США он продолжает вплоть до отъезда.
   В апреле Освальд уходит в очередной отпуск. Перед этим он высказывал намерение куда-нибудь съездить, в частности говорил о Вильнюсе, поскольку «это недалеко и недорого», но так никуда и не поехал. Несмотря на изменившееся семейное положение и появление ребенка, он не меняет своих привычек и образа жизни. Время проводит на вечерах в Мединституте, Институте народного хозяйства, университете, куда ходит без жены, посещает своих знакомых в общежитии Иняза, приносит туда американские журналы и оставляет их для чтения. Продолжает устанавливать новые знакомства с девушками, в основном студентками. Из США от родственников в этот период он получает литературу, в основном художественную фантастику.
   Что касается семейной жизни, то уже спустя несколько месяцев после женитьбы у Освальда стали проявляться черты крайнего эгоизма в отношениях с женой. Например, как-то, будучи беременной, Марина попросила Освальда открыть окно, сказав, что ей душно. В ответ тот возразил, что ему холодно, и, как его жена ни упрашивала, настоял на своем. Он был очень придирчив к приготовляемой пище и требовал, чтобы готовились только те блюда, которые нравились ему. Не дай бог если Марина задерживалась со стиркой белья – немедленно следовал выговор. Все чаще в семье происходили ссоры. Так продолжалось до самого отъезда в США.
   Еще в марте Освальд весьма заинтересовался заметкой в «Известиях» о допросе Пауэрса после его возвращения в Америку. Он внимательно прочитал ее, а затем интересовался у своих друзей, не было ли в газете «Известия» еще каких-либо сообщений о дальнейшей судьбе Пауэрса, и собирался следить за этим по передачам «Голоса Америки». Очевидно, он как-то увязывал свою судьбу с историей пилота Пауэрса и беспокоился о последствиях в США, ведь он, как известно, должен был знать что-то о полетах У-2.
   В марте наконец из США пришло письмо о выдаче Марине въездной визы.
   «10 мая посольство написало, что все уже в порядке, и рекомендовало Освальду явиться с семьей, чтобы подписать последние бумаги. По его просьбе он был уволен с завода примерно 18 мая» (ОКУ. Прил. 13. С. 713).
   Истекала последняя минута второго раунда. Соперников устраивало количество набранных очков, никто не хотел рисковать и идти на обострение концовки. Но все же, зная о непредсказуемости противника, КГБ не хотелось пропустить последний удар.
   18 мая утверждается план агентурно-оперативных мероприятий по делу агентурной разработки Налима – этому плану суждено стать последним. В его преамбуле сказано: «Поскольку решено не препятствовать выезду Налима и его жены с ребенком за границу, последние заканчивают оформление необходимых документов и в мае – июне с. г. намереваются выехать в США.
   Не исключено, что Налим и его жена по прибытии в США могут быть активно использованы в антисоветской пропаганде и в других враждебных нам актах. С целью выявления и пресечения возможных враждебных действий со стороны Налима перед отъездом в США, а также определенного положительного воздействия на него и его жену и создания условий для принятия необходимых контрмер на случай, если они будут выступать в США с клеветой на Советский Союз, по делу осуществить следующие мероприятия…».
   Далее перечислялись пункты с конкретными мерами, где наряду с продолжением «изучения», непременным и беспрерывным атрибутом оперативных дел, тем более с окраской «шпионаж», делался акцент на «положительном воздействии». Предусматривалось «формирование правильного представления о советской действительности» с помощью агентуры, родственных связей и других оперативных возможностей. Особое внимание уделялось тому, «чтобы последние недели на заводе не были омрачены какими-либо необдуманными действиями со стороны рабочих или администрации». К сожалению, утверждение плана совпало с уходом Налима с работы в связи с близким отъездом.
   22 мая Освальд получил выездную советскую визу, на 23-е число был намечен отъезд супругов в Москву для окончательного оформления документов в американском посольстве и дальнейшего следования в США. Даже близким друзьям Освальд сообщил о дате своего отъезда из Минска за два-три дня. Накануне отъезда он посещал знакомых, прощаясь с ними в связи с возвращением в Америку, а дома устроил вечеринку для наиболее близких друзей. Эти же друзья провожали Освальда и Марину с девочкой на минском вокзале. КГБ тоже скромно присутствовал на вокзале в лице службы наружного наблюдения. Это было, пожалуй, последнее бесконтактное рукопожатие соперников, которые провели на ринге второй раунд продолжительностью почти два с половиной года.
   Однако последнее «прости» было сказано на границе, где уже другие службы провели тщательную проверку багажа отъезжающих. Из оперативных источников было известно, что Освальд делал наброски о своем пребывании в СССР, которые собирался издать по приезде в США в виде книги, и что его рукопись уже насчитывала страниц пятьдесят. Но ничего подобного при досмотре обнаружить не удалось.
   В заключение по оперативному делу Освальда, составленному КГБ после его отъезда, сформулирован следующий вывод: «В процессе разработки Освальда данных, свидетельствующих о его связи с разведывательными органами США, получено не было».
   10 августа 1962 года председатель КГБ при СМ СССР подписал постановление, в котором было сказано: «…Делопроизводство прекратить в связи с выездом и сдать на хранение в Учетноархивный отдел». Прозвучал гонг. Очевидно, и судьи, и участники считали, что завершился не только раунд, но и бой. Однако, как оказалось в дальнейшем, один из соперников, сойдя с ринга, ненадолго снял перчатки…

ПЯТЬДЕСЯТ НА ПЯТЬДЕСЯТ

   27 сентября 1963 года, приблизительно в час дня, мне позвонил Валерий Владимирович Костиков – работник консульского отдела нашего посольства в Мексике, дежуривший в часы приема, и, сообщив, что на прием пришел какой-то американец с просьбой выдать визу в СССР, попросил прийти и разобраться, так как это, как он выразился, «кажется, по твоей части».
   «Американец и по «моей части» – это может быть интересным», – подумал я и стал собирать бумаги.
   В те дни наш консульский отдел состоял из трех человек – заведующего и двух сотрудников с дипломатическим рангом. Вне посольства мы выступали как консул и два вице-консула. Конечно, консульские должности были для нас лишь прикрытием. Все мы являлись сотрудниками внешней разведки КГБ и входили в состав резидентуры в Мексике. Заведующий отделом Павел Яцков и я были сотрудниками одного и того же подразделения – Службы внешней контрразведки, отвечавшей за вопросы безопасности за рубежом. Поэтому на любого посетителя консульства, а особенно на американских граждан, мы смотрели прежде всего сквозь призму наших разведывательных интересов.
   Подходя к домику консульского отдела, я увидел на ступеньках стоявшего, прислонившись к косяку двери, незнакомца лет 25–27, среднего роста, с продолговатым лицом, высоким лбом, переходящим в заметные залысины, и узким подбородком.
   – Этот, что ли, гринго? – спросил я.
   Валерий кивнул:
   – Посмотри его бумаги, может, что-нибудь тебя заинтересует. Ну а я побегу – у меня свидание в городе…
   Валерий открыл дверь в приемную, пригласил посетителя, пропустил его в кабинет, представил меня как вице-консула, не называя фамилии, и удалился.
   Усадив посетителя за приставной столик, я начал с ним беседовать. Вначале мне показалось, что он находился в какой-то прострации, однако потом переключился на наш разговор, стал сосредоточенным, в облике появилась напряженность. Он заявил, что приехал в Мексику из США, чтобы просить выдать ему визу на въезд в СССР, что несколько лет назад проживал там, женился на советской гражданке и привез ее с ребенком в США, где они и находятся. Желание выехать в СССР объяснил тем, что в США подвергается постоянной слежке со стороны ФБР и преследованиям местных властей, что делает жизнь его семьи невыносимой. Он рассказывал с явным раздражением, которое затем перешло в сильное возбуждение, и произвел на меня впечатление взвинченного, неврастеничного человека.
   Чтобы дать ему немного успокоиться, я прервал расспросы и сделал паузу, изучая его документы. Американский паспорт, выданный в этом году на имя Ли Харви Освальда, с фотографией и отпечатком пальца – все как положено. Были и документы, подтверждающие его пребывание в Союзе: наша трудовая книжка за период работы на Минском радиозаводе, еще какие-то документы, сейчас уже трудно припомнить какие. Было еще письмо в советское посольство в Вашингтоне с просьбой о поездке его семьи в Союз и, кажется, ответ из посольства с отказом. Видя, что Освальд немного успокоился, я возобновил беседу. На уточняющий вопрос о слежке со стороны ФБР он ответил, что все началось после его возвращения из СССР, куда он поехал, будучи приверженцем марксистской идеологии, то есть по политическим мотивам. Когда он возвратился с семьей в США, допрашивали его и жену, которую сотрудники ФБР продолжают допрашивать и сейчас, посещая ее в его отсутствие; допросам, по его словам, подвергаются и знакомые. Когда я поинтересовался причиной их возвращения в США, Освальд стушевался и ушел от ответа. Я понял, что он не хочет называть истинную причину, и у меня это, естественно, вызвало настороженность – уж не стоят ли за этим наши, мои коллеги в Союзе? Не было сомнений, что, находясь в СССР, Освальд был под колпаком нашей службы. Но мысль о возможной его связи с ней у меня быстро рассеялась – уж очень он не подходил для оперативного использования.
   Освальд рассказал, что ФБР мешает ему устроиться на хорошую работу и дальше терпеть такое положение он просто не в силах. Я осведомился по поводу его письма в наше посольство в Вашингтоне, и он пояснил, что писал туда, но получил отказ и теперь вообще опасается, что ФБР может арестовать его «за связь с советским посольством». Чтобы не давать «им» (то есть ФБР) лишний повод для этого, он и решил приехать в Мексику и попытаться реализовать свое намерение здесь. Кроме того, он хотел бы в случае своего возвращения в Союз заехать вначале на Кубу, а в Мексике можно получить визы сразу в обе страны.
   Чем дольше я слушал своего собеседника и наблюдал за ним, тем больше таял мой интерес к нему. «Хорош Валера – «это по твоей части», – думал я. – Жил в Союзе, женат на советской гражданке, почему-то вернулся в США, переписывается с нашим посольством в Вашингтоне, находится под наблюдением ФБР, да и с нервишками не все в порядке… При таком раскладе о чем может идти речь? Пожалуй, пора закругляться да заняться более серьезными делами».
   Разъяснив Освальду, что по существующим у нас правилам граждане тех стран, где имеются советские посольства или консульства, все вопросы о поездках в СССР решают через них, я, однако, обещал пойти ему навстречу и в виде исключения принять его заявление и заполненные соответствующим образом анкеты. При этом я предупредил Освальда, что все они будут направлены в Москву, а ответ, который придет месяца через четыре по месту его постоянного жительства, он получит через наше посольство в США.
   Освальд с напряженным вниманием выслушал мое разъяснение, и по всему было видно, что он разочарован и даже испытывает раздражение. Когда я замолчал, он, подавшись вперед и еле сдерживая себя, почти выкрикнул: «Мне это не подходит! Для меня все кончится трагедией!» Я пожал плечами и встал, давая понять, что разговор закончен. Он тоже поднялся, дрожащими руками засовывая в карманы свои документы. Было видно, что он явно неудовлетворен результатами разговора и весьма озабочен.
   Беседа наша велась в основном на русском языке, но Освальд, наверное от волнения, нередко не мог подобрать подходящее русское слово и переходил на английский. У него было плохое произношение, он сильно коверкал грамматические формы, но в целом мог выразить свои мысли на русском языке. Характерно, что с начала и до конца нашей встречи он ни разу не поинтересовался, ни кто я такой, ни как меня зовут. Мне это показалось странным, поскольку посетители из числа американцев, как правило, представившись сами, спрашивали, с кем имеют дело. Я предположил, что Освальд был настолько поглощен своими заботами, что его не волновало, кто именно из советских представителей находится перед ним. Меня это вполне устраивало.
   За время пребывания в Мексике, а прибыл я туда в августе 1961 года, мне пришлось принимать немало американских граждан, посещавших посольство по различным, часто весьма забавным, причинам. Например, однажды пришлось целых четверть часа беседовать о том о сем с пожилым, респектабельного вида американцем, который, по его словам, прибыл в Мексику туристом и, проходя мимо, зашел поболтать, так как никогда не встречался с русскими. В другой раз посетитель, тоже американец, озираясь, вручил мне шесть исписанных мельчайшим неразборчивым почерком тетрадей, пояснив, что это записи его постоянных бесед с Хрущевым, а под конец начал уверять меня, что слышит его прямо в моем кабинете. Можно было бы припомнить и другие курьезные случаи, однако случалось, что приходили люди, представлявшие для нас несомненный интерес, – лица, которые предлагали полезную информацию или долговременное сотрудничество.
   Повышенное внимание к таким гостям характерно не только для бывшей советской разведки – это одна из функций «легальных», то есть прикрытых официальными представительствами (посольствами и другими учреждениями), резидентур многих разведок. У каждой из них выработаны на этот счет свои тактика и приемы, критерии проверки правдивости «доброжелателя» или «заявителя». Результативность работы с такой категорией иностранных посетителей у нас, как, думаю, и у всех разведывательных служб, – пятьдесят на пятьдесят. Это означает, что вероятность получить источник хорошей, а возможно, и ценной информации равна вероятности получить подставу, или, иными словами, приманку спецслужбы противника и тем самым втянуться в игру с трудно предсказуемыми последствиями. Но тут уж приходится идти на риск, без которого наша работа невозможна.
   Освальд явно не принадлежал к той категории, которая чем-то могла бы заинтересовать нашу службу. Ну что ж, на сей раз не повезло.
   Я взглянул на часы. Визит Освальда занял около часа. Уходя на обед, я попросил дежурного коменданта передать Костикову, когда он появится в посольстве, что известному ему посетителю визы я не обещал, объяснив, что в случае оформления документов придется ждать не менее четырех месяцев.
   – Слушай, Олег, – начал Валерий, как только я появился после обеда. – Мне передали твою информацию, и сразу после этого был звонок от кубинцев. Звонила Сильвия Дюран из консульства. Оказывается, этот Освальд от нас пошел к ним и вроде заявил, что мы ему обещали визу, вот она и решила проверить. Я объяснил ей, что мы ничего ему не обещали. Она поблагодарила, и все… Как ты думаешь, он не шиза?
   – Нет, судя по разговору, нет. Но то, что неврастеник, точно. Ты знаешь, я не думаю, что он так боится слежки, похоже, он чего-то недоговаривает. Как ты думаешь, сообщить нашим в Центр? Раз жил в Союзе, материалы наверняка должны быть во Втором главке.
   – Давай завтра с утра доложим шефу и решим, – предложил Валерий.
   Согласно распорядку, установленному не знаю кем и когда, в рабочей неделе посольства суббота была спортивным днем. Наиболее популярным в те годы был волейбол, в который мы играли буквально до упаду – и это на высоте более 2000 метров!
   В ту субботу, 28 сентября 1963 года, предстояла серьезная встреча между дипломатами и сборной военного атташата и торгпредства. Мы все трое, сотрудники консульского отдела, играли за дипломатов. Наш консульский шеф, Павел Яцков, хотя и был значительно старше нас по возрасту, держал прекрасную спортивную форму, а в волейбол играл на профессиональном уровне.
   Обычно перед игрой мы переодевались в одном из кабинетов консульского отдела. Первым из нас, где-то в начале десятого, в посольство приехал Павел. Обычно игры начинались после десяти. Вскоре в дверь постучал дежурный комендант и сказал, что пришел посетитель, по виду не мексиканец, и хочет поговорить с консулом. Хотя день был нерабочий, Павел дал команду впустить его и провести в кабинет. Вскоре к нему вошел незнакомец.
   Павел так вспоминает эту встречу: «В дверях появился худощавый субъект среднего роста, неприметного вида, лет 25–27. Одет небрежно, кажется, в серую куртку. Бросалась в глаза бледность посетителя и его чрезвычайно взволнованный вид. Я показал ему на стул у приставного столика, а сам сел за свой рабочий стол. Посетитель, не ожидая вопросов, обратился ко мне на английском языке. Мои ограниченные познания в английском все же позволили понять, что мой собеседник американец, коммунист, прокубинец и просит визу на Кубу и в СССР. Я смог уловить также, что его кто-то преследует и он опасается за свою жизнь. На вопрос, говорит ли он по-испански, он ответил отрицательно. Рассказывая, иностранец ерзал на стуле, руки дрожали, и он не знал, куда их деть. Разговор не клеился из-за языковых трудностей. Тут дверь отворилась вновь, и на пороге появился Валерий, улыбающийся в предвкушении предстоящих волейбольных баталий. Я обрадовался, зная, что Валерий говорит по-английски».
   Делится воспоминаниями Валерий: «Я приехал около половины десятого утра и пошел в консульство переодеваться. Распахнул дверь в первый кабинет, смотрю – за столом сидит Павел, а справа, спиной к окну, вчерашний американец. Весь какой-то взъерошенный, помятый, небритый, вид затравленный и еще более нервный, чем накануне. Я поздоровался, он кивнул в ответ. Павел тоже какой-то напряженный, он обратился ко мне: «Слушай, помоги, что-то толком не пойму, чего он хочет». Не вступая в разговор с Освальдом (а это был он), я объяснил Павлу, что посетитель был уже вчера, я дежурил в консульстве и принял его, он просит визу для немедленной поездки в Союз, где уже жил и женился на русской. За это якобы его преследуют власти США, за ним следит ФБР. Поэтому я передал его Олегу, он с ним занимался и все ему объяснил.
   В это время Освальд, обращаясь ко мне по-английски, торопливо начал пересказывать свою историю. Он сообщил, что несколько лет тому назад уволился из армии США, туристом поехал в Союз, где остался по политическим мотивам, некоторое время проживал в Белоруссии, там же женился на русской, затем вернулся в Соединенные Штаты. Делал намеки на то, что выполняет какую-то секретную миссию, но какую и для кого, не сказал. Далее заявил, что является коммунистом и членом американской организации в защиту Кубы. Перебив его монолог, Павел заметил, что раз он был в Советском Союзе, жил там и работал, то, наверное, может объясняться на русском языке, и с неодобрением посмотрел на него. Освальд перешел на ломаный русский язык, на котором и протекала вся дальнейшая беседа за исключением отдельных слов, когда он испытывал затруднения в выражении какой-то мысли по-русски и вставлял английские слова.
   В Союзе, по его словам, он мечтает вернуться к прежнему месту работы, чтобы жить спокойно вместе с семьей. С заметной теплотой при этом отзывался о жене и ребенке. Освальд был сильно возбужден, а при упоминании ФБР вдруг сорвался на истерику, заплакал и стал сквозь слезы причитать: «Я боюсь… меня убьют… пустите меня…». Повторяя вновь и вновь, что его преследуют и даже здесь, в Мексике, за ним следят, он сунул правую руку за левый борт куртки, достал револьвер и со словами: «Вот, я хожу с оружием, чтобы защищаться…», – положил его на столик, за которым мы с ним сидели друг против друга. Я оторопел и взглянул на Павла. Тот слегка побледнел: «Ну-ка дай мне эту железяку…». Я взял револьвер со стола и протянул Павлу. Освальд всхлипывал, вытирая слезы, и на мои действия никак не реагировал. Павел откинул барабан, высыпал в руку патроны и убрал их в ящик стола. После этого протянул револьвер мне, я положил его на прежнее место. Освальд по-прежнему всхлипывал, как-то съежился и безучастно наблюдал за нашими манипуляциями с его оружием. Павел встал, налил стакан воды из графина и протянул Освальду, он отпил немного и поставил стакан перед собой.
   В это время в кабинет буквально влетел Олег со спортивной сумкой и изумленно остановился, оглядывая всю нашу компанию. Я взглянул на часы. Было начало одиннадцатого, на волейбол мы опоздали».
   Касаясь переписки с советским посольством в США, тоже по поводу переезда в Союз, Освальд отозвался о сотрудниках консульства как о равнодушных чиновниках, которые казенно отнеслись к его просьбе и просто не хотят его понять.
   Постепенно он стал успокаиваться, очевидно, смирившись с тем, что не сможет вот так, на скорую руку, получить от нас визу. К предложенным бланкам анкет не притронулся. Состояние сильного возбуждения сменила подавленность. Когда ему дали понять, что тема разговора исчерпана, Освальд поднялся со стула и стал запихивать револьвер то ли под куртку, то ли в карман, то ли за пояс. Обращаясь к Валерию, он опять что-то сказал по поводу слежки. Павел достал из ящика стола патроны, протянул их Освальду, который опустил их в карман куртки. Попрощались, кивнув друг другу.
   Уходя, Освальд все твердил, что боится возвращаться в США, так как там его убьют, и грозился защищаться, если от него не отстанут.
   После ухода Освальда мы втроем остались в консульстве, чтобы обменяться впечатлениями об этом странном посетителе. Его нервозность во время разговоров, сбивчивая, подчас не очень логичная речь, стремление уйти от ответов на конкретные вопросы, переходы от сильного возбуждения к подавленному состоянию давали основание предположить, что у него неустойчивая психика или по крайней мере сильное расстройство нервной системы. Насколько был обоснован его страх за свою жизнь в США, нам трудно было судить, ибо он уклонялся от прямого ответа на вопрос, кто угрожает его убить.
   Но хотя его приезд в Мексику и был расценен нами как некая блажь, мы решили все же доложить в общих чертах в Центр о его посещениях.
   Договорились между собой, что Павел и Валерий тотчас же поставят в известность резидента и предложат проект шифровки в Москву, включив туда информацию о визите Освальда в посольство накануне. В тот же день сообщение должно было пойти в Центр. Какой-либо реакции оттуда не последовало, но мы на это и не рассчитывали, так как сообщали «для сведения».
   Резиденту об Освальде мы доложили, но не до волейбола, как планировали накануне, а вместо него. Команда дипломатов проиграла, возможно, отчасти и из-за нашего отсутствия. Но могли ли мы тогда предполагать, что, пропустив волейбольную игру посольского масштаба, мы стали участниками трагической международной загадки, не разгаданной по сей день.
   Несколько дней после беседы с психованным субботним посетителем мы испытывали чувство вины за поражение нашей волейбольной команды, в игре которой мы не смогли участвовать. Но долго предаваться унынию нам не пришлось: в начале октября в посольство и к нам, в резидентуру, из Москвы поступили сообщения о предстоящем в этом месяце визите в Мексику первого космонавта Юрия Гагарина и первой женщины, летавшей в космос, – Валентины Терешковой. По линии посольства на консульский отдел возлагалась ответственность за встречу космонавтов в аэропорту и доставку их в посольство, и много хлопот предстояло в последующие дни. Ну а указание Центра резидентуре было привычным – обеспечение безопасности делегации.
   После отъезда космонавтов началась подготовка к празднованию очередной годовщины Великой Октябрьской революции, а затем наступила пора подведения итогов года и составления плана работы на следующий.
   За всеми повседневными заботами в течение этих двух месяцев мы абсолютно забыли о нашем странном сентябрьском посетителе, о котором тогда сочли целесообразным информировать Центр. Мы и думать не думали, что наше сообщение о нем, превратившееся потом в наш спасательный круг, не только держится на плаву, но и попало, как говорится, «в струю» и мотается от берега к берегу, то есть от организации к организации. Чтобы узнать подробности, перенесемся, как пишут в романах, из Мехико в Москву.

КАК ПЕРЕДВИГАЛАСЬ «ФИШКА»

   В начале 1960-х годов американское направление внешней контрразведки Первого главного управления КГБ, преобразованной в Службу № 2, занимало несколько кабинетов на седьмом этаже известного здания на Лубянке, до революции принадлежавшего страховому обществу «Россия». В среде чекистов в разговорах между собой это здание обычно называли «Дом 2» в отличие от пристроенного после войны большого корпуса со стороны Мясницкой улицы (тогда улицы Кирова), которое именовали «Дом 1», где в тот период располагался почти весь Первый главк, за исключением, по-моему, внешней контрразведки, информационной и оперативно-технической служб.
   В заботы Службы № 2 входило обеспечение за рубежом безопасности советских учреждений и граждан – как тех, кто находился в длительных командировках, так и тех, кто выезжал в составе разного рода делегаций и немногочисленных в те годы туристских групп.
   В большей или меньшей степени, в зависимости от страны, в поле зрения внешней контрразведки находились и лица, которые посещали другие государства по так называемому каналу частного выезда, то есть по приглашениям родственников или знакомых (последнее было тогда редким явлением). Существовала консульская норма, выработанная не без участия органов госбезопасности, согласно которой каждый советский гражданин, прибывший в другую страну по «частному выезду», был обязан в кратчайший срок отметиться в ближайшем советском консульском учреждении, лично посетив его или в крайнем случае позвонив по телефону. Уклонение от выполнения такой инструкции, с которой знакомились перед выездом из Союза, рассматривалось как нарушение «норм поведения советских граждан за рубежом». Однако контролировать ее соблюдение было очень трудно, и она чаще нарушалась, чем соблюдалась. В консульствах за рубежом имелись учеты на советских граждан, временно или постоянно проживающих в той или иной стране.
   Через внешнюю контрразведку канализировались из резидентур и материалы о въезжавших туристах-иностранцах и советских и иностранных гражданах той же категории «частного», но уже не выезда, а въезда. Поступали из Консульского управления МИДа заполненные анкеты на туристов, просьбы о посещении родственников или о возвращении в Союз на постоянное жительство лиц, ранее по разным причинам выехавших из СССР.
   Обработка всех этих материалов была рутинной, повседневной работой сотрудников Службы № 2, отнимала много времени, не приносила особого удовлетворения, так как если кто-нибудь из таких лиц и становился объектом разработки того или иного подразделения, то, следуя законам конспирации, спасибо тем, от кого получены были эти материалы, никто не говорил. Естественно, такое отсутствие обратной связи не давало оперработнику ощущения полезности проделываемой работы, что порождало определенную отчужденность и элементы формализма в использовании упомянутых материалов.
   Безусловно, внешняя контрразведка, пропуская через свое сито сведения на иностранцев, не обижала и себя, рассматривая и оценивая полученный товар в первую очередь с точки зрения пригодности для решения собственных задач.
   Другой стороной деятельности сотрудников внешней контрразведки была постоянная работа по проникновению в иностранные спецслужбы. В мире противоборства специальных служб существует неписаный закон – хочешь обеспечить собственную безопасность, имей источники информации во вражеском стане, в подобных себе организациях. Проникновение в спецслужбы той страны, где в составе «легальной» резидентуры действуют сотрудники внешней контрразведки, позволяет ей решать многие задачи. Располагая информацией о деятельности местной контрразведки, резидентура может, во-первых, с максимальной эффективностью строить свою разведывательную деятельность, во-вторых, предотвратить возможные вербовочные и иные акции спецслужб как против разведчиков, так и против «чистых», то есть не принадлежащих к разведке, сотрудников советских учреждений.
   Кроме того, источники в местных органах безопасности нередко предоставляют весьма ценную политическую информацию, сведения о внутри– и внешнеполитических намерениях властей разведываемой страны.
   Естественно, что это направление разведывательной работы архисложно, поскольку речь идет о столкновении с профессионалами из той же сферы деятельности плюс хозяевами положения на территории своей страны, которые прекрасно владеют тактикой и технологическими приемами вербовочной работы и работы с уже имеющейся агентурой. Но зато, разрабатывая ту или иную комбинацию по установлению контакта с интересующим лицом или вырабатывая условия связи с ценным источником в жесткой контрразведывательной обстановке, оперативник испытывает величайшее удовлетворение, хотя каждый шажок, малейшее продвижение к намеченной цели – проникновению в иностранную службу, не говоря уже о конкретном результате – вербовке агента в спецслужбе противника, подчас поглощает месяцы и даже годы.
   Весь этот пространный рассказ о деятельности внешней контрразведки в начале 1960-х годов понадобился для того, чтобы читателю было легче понять ту конкретную ситуацию, речь о которой пойдет ниже.
   В одном из кабинетов на седьмом этаже «Дома 2» на Лубянке в 1963 году трудился один из молодых, недавно пришедших во внешнюю контрразведку сотрудников – Юрий Павлович Мостинский. Хорошее знание английского языка обусловило его назначение в американское направление внешней контрразведки. Как было принято в те времена, молодым с первых шагов поручались дела по оперативным разработкам. Для новичков это являлось серьезной проверкой, поскольку нужно было следить за развитием разработки, анализировать поступающие из резидентур материалы и давать по ним рекомендации – короче говоря, выполнять ту направляющую роль разведывательного Центра, которая совместно с действиями «периферии» (резидентуры) должна довести объект разработки до конечной Цели – привлечения к сотрудничеству. Начальство исходило из того, что начинающий работник при ведении таких дел быстро приобретает навык оперативного анализа, развивает творческое мышление, видит правильные шаги и промахи сотрудника резидентуры, которого ему, вероятно, придется сменить после окончания командировки последнего. Чаще всего молодые сотрудники вели оперативные разработки под присмотром, в хорошем смысле, более опытных старших товарищей, обычно тех, в чьем производстве ранее находились эти дела. Таким образом, не нарушая конспирацию, с ними можно было посоветоваться, как лучше составить ответ на запрос резидентуры, сформулировать рекомендации, чтобы не обидеть сотрудника загранточки, отредактировать проект письма для подписи у руководства. Как правило, старшие относились доброжелательно и выражали готовность помочь, если молодой с самого начала не проявлял заносчивости.
   Но наряду с живыми делами такого рода молодым поручался обычно и участок рутинной работы, не требующей особых размышлений, но дающей полезные знания о взаимодействии подразделений разведки и контрразведки, различных гражданских ведомств с органами госбезопасности, КГБ, МВД и т. д. Как раз таким участком для Юрия Мостинского и было ведение переписки по запросам о въезде и выезде советских граждан в США (куда впоследствии его должны были послать в длительную командировку), а также рассмотрение и рассылка по заинтересованным адресатам поступающих из консульского управления МИДа анкет иностранных туристов.
   Не без подсказки умудренных опытом сослуживцев Юрий уже успел отработать определенную методику: если при беглом просмотре названных материалов, которые поступали не каждый день, было видно, что особой срочности в исполнении не было, он складывал их в одну папку, а потом, выбрав время, чохом приступал к реализации. Это позволяло больше времени тратить на оперативные дела и не создавало рваного ритма в работе.
   В один из сентябрьских дней 1963 года Юрия вызвал к себе в кабинет его начальник, Павел Александрович К., попросив принести с собой запрос из консульского управления о Прусаковой-Освальд.
   – Послушай, здесь случай особый, – сказал он. – Речь идет о возвращении Прусаковой к своим родственникам в Ленинград. Но муж у нее американец, она вышла за него замуж в Минске, а год назад они вместе уехали в США. Он приехал сюда как турист, потом стал невозвращенцем. Бывший морской пехотинец. Год или больше назад, помню, спрашивали наше мнение в связи с оформлением их выезда, мы ответили, что он для нас интереса не представляет. Кажется, это ее вторая просьба о приезде. Будь добр, выясни, что там, в Ленинграде, как смотрят на приезд. Когда все соберешь, подготовь заключение и доложи. Давай действуй.
   Вернувшись к себе, Юрий внимательно прочитал запрос, из которого следовало, что у Марины Прусаковой-Освальд в Ленинграде проживают отчим и другие родственники. Она со своим мужем, Ли Харви Освальдом, американским гражданином, просила разрешения приехать в Ленинград на постоянное жительство. Поездка намечалась на ноябрь – декабрь 1963 года.
   Весна 1992 года. Мы с Юрием Павловичем, для меня Юрой, полковником в отставке, сидим в его уютной московской квартире и пьем чай. Нам легко вести разговор – за плечами более четверти века совместной работы. Разведывательной деятельностью мы занимались в разных странах, но, оказываясь в Центре в промежутках между командировками, трудились в одном подразделении – во внешней контрразведке Первого главного управления. Ну а последние пять лет мы вместе «заряжали» действующих разведчиков новыми знаниями на факультете повышения квалификации Института имени Андропова. В свойственной ему неторопливой манере Юрий излагает события тех далеких дней: «Вернувшись от П. А., я еще раз перечитал документ и наметил план действий. Прежде всего надо поднять выездное Дело на Прусакову и после ознакомления с ним решить, кому и куда направить запросы. Я поднял дело из архива. Дело на Прусакову, как практически все дела спецпроверки, или «выездные», было тощим.
   В деле содержались обычные материалы спецпроверки. Но, как мне помнится, оно было заведено вначале на ее мужа Ли Харви Освальда, а затем туда же были подшиты бумаги на Прусакову (ставшую Освальд) в связи с их оформлением на выезд в США. Следующим моим шагом был запрос в Управление КГБ Ленинградской области с просьбой через местный ОВИР выяснить готовность родственников Прусаковой принять ее с мужем в указанные сроки и предоставить им необходимые условия проживания. Выяснение таких вопросов являлось обязательным, когда возникал вопрос о частном въезде из-за рубежа. Поскольку в сведениях о муже заявительницы было сказано, что он до возвращения в США проживал в Минске, я проинформировал КГБ Белоруссии о поступившей просьбе жены Освальда. Сейчас не помню, сколько времени прошло до получения из Ленинграда ответа на мой запрос. В письме говорилось, что, как удалось выяснить, проживающий в Ленинграде отчим Прусаковой не имеет никакого желания принимать в этом году у себя падчерицу с зятем. Отношения между отчимом и Мариной были весьма напряженными. Он характеризовал ее как женщину легкого поведения. С его слов, ее главным стремлением было выйти замуж за иностранца и выехать с ним за границу, что она и осуществила, находясь в Минске.
   Какой-либо оперативной переписки в нашем подразделении по Освальду и его жене я не обнаружил, что свидетельствовало об отсутствии интереса к ним, ибо в противном случае такие материалы обязательно прошли бы через нас, коль скоро речь шла о Соединенных Штатах. Все это вместе взятое дало мне основание подготовить проект заключения о нецелесообразности приезда четы Освальд в Союз по частному въезду в текущем году. Я отнес его П. А., который слегка подправил его редакционно и довольно быстро подписал у руководства. Мне осталось только отправить документ в Консульское управление, что я незамедлительно и сделал.
   Вскоре после этого к нам в Службу № 2 в качестве ответа на мой запрос поступило письмо от председателя КГБ Белорусской ССР.
   Не помню, были ли в нем приведены веские оперативные аргументы, подкрепляющие просьбу, но, кажется, мы даже не готовили ответа. Возможно, руководство сообщило в Минск по ВЧ о нашем негативном заключении. Поезд, как говорится, ушел. А приди это письмо чуть раньше, оно могло бы и повлиять на принятие решения. Тогда, по молодости, мне подумалось: «Странно, почему, когда Центр не проявляет заинтересованности в этих лицах, республиканский комитет суетится, зачем ему лишняя головная боль?»
   Когда после покушения на президента Кеннеди из американских газет я узнал, что ФБР обнаружило на квартире Освальда среди его документов официальный ответ с отказом на просьбу о въезде в Союз, я задумался. А какова была бы реакция, если бы вместо него оказался документ, разрешающий въезд в сроки, совпадающие с покушением на жизнь американского президента? Вот оно, косвенное «доказательство» причастности Советов к действиям предполагаемого убийцы, собиравшегося скрыться в СССР после совершения теракта. Уж лучший подарок для определенных кругов в тот момент трудно было себе представить.
   Но все это рассуждения постфактум. А тогда, отправив заключение на просьбу Прусаковой, я занялся своими повседневными заботами, на время вообще забыв об этом эпизоде. Я уже приступил к подготовке предстоящей длительной командировки в США, но это не освобождало меня от текущей работы, а поскольку людей в направлении недоставало, то каждый трудился, как говорится, и за того парня».
   Документальное подтверждение воспоминаний Юрия Павловича Мостинского я обнаружил в одном из томов оперативного дела на Налима в октябре 1992 года в Минске. Служба № 2 Первого главного управления тогда действительно запросила мнение КГБ Белоруссии о целесообразности выдачи разрешения на въезд в Союз семьи Освальд в связи с их обращением в посольства в Вашингтоне и Мехико. Исполнителем этого документа значится Юрий Павлович.
   8 октября 1963 года из КГБ за подписью заместителя начальника Учетно-архивного отдела Аряхлова в МИД СССР было направлено письмо, в котором в связи с поступлением спецсообщения № 550 из Мехико от 3 октября 1963 года просили выслать ходатайство о въезде в СССР семьи Освальд на постоянное жительство для рассмотрения в установленном порядке. Письмо было адресовано на имя начальника Консульского управления МИДа Власова.
   На обороте этого письма, хранящегося в названном деле, имеется справка, что Прусакова М.Н. ходатайствовала одна, без мужа, о возвращении в Советский Союз к родственникам, проживающим в Ленинграде. Далее в ней сказано, что МИДом СССР по согласованию с местными органами Ленинградской области 7 октября 1963 года Прусаковой отказано во въезде в Союз. Ходатайство ее мужа о возвращении в Советский Союз в МИД еще не поступало. Справка датирована 16 ноября 1963 года.
   25 октября 1963 года в МИД СССР из КГБ было направлено письмо следующего содержания:
   «Заместителю министра иностранных дел
   тов. Кузнецову В.В.
   По сообщению тов. Базарова, в советское посольство в Мексике обратился гражданин США Освальд Ли с просьбой выдать ему визу на въезд в СССР на постоянное жительство…».
   Далее в письме изложены обстоятельства его обращения в 1959 году с заявлением о принятии в советское гражданство, о попытке самоубийства, о предоставлении временного проживания, об условиях жизни в Минске.
   «…С января 1961 года Освальд, вопреки своему заявлению о невозможности его проживания в США, стал настойчиво добиваться разрешения на выезд из СССР, в связи с чем установил переписку с посольством США, а в июле 1961 года с этой целью вместе с женой посетил американское посольство.
   В 1962 году Освальду и его жене был разрешен выезд в США, в июне месяце они выбыли из Советского Союза. По нашему мнению, разрешать Освальду въезд в Советский Союз нецелесообразно.
   Заместитель председателя КГБ С. Банников».
   Вот какие воспоминания сохранились о том периоде у В.Е. Семичастного:
   «Вопрос. Было ли вам известно о попытках Освальда и его жены вернуться в Советский Союз? Что делалось в связи с этим КГБ?
   Ответ. Да, помню, один раз докладывали. Но с нашей стороны однозначно было сказано – ни в коем случае. Мы были против возвращения даже не столько по каким-то политическим мотивам, но по соображениям материального характера: зачем впустую выбрасывать деньги на его изучение, содержание, не получая взамен никакой отдачи. Он для нас был абсолютно неинтересен. Но в копеечку за время проживания в Союзе Освальд влетел нам в приличную, да еще и головную боль своими метаниями создавал не раз.
   Вопрос. Было ли вам известно о поездке Освальда в Мексику в сентябре 1963 года?
   Ответ. О приходе Освальда в наше посольство в Мексике я узнал только после покушения на Кеннеди. Спросил об этом Сахаровского, тот подтвердил такой факт и сказал, что из резидентуры тогда была шифротелеграмма».
   При содействии руководства Центрального архива Министерства безопасности Российской Федерации в моем распоряжении оказался документ, свидетельствующий о том, как спасительная для нашей резидентуры информация о визитах Освальда в посольство, превратившись в Москве в «фишку», передвигалась по столам высших государственных деятелей страны.
   Сразу после известия о покушении на президента США в Далласе на имя заместителя председателя Совета Министров СССР была направлена из КГБ записка (документ, в других странах именуемый обычно меморандумом), которая начиналась следующим образом: «Совершенно секретно Экз. 2 Товарищу МИКОЯНУ А.И. 23 ноября 1963 г. В связи с сообщениями зарубежных агентств об аресте американскими властями Ли Освальда, причастного якобы к убийству президента США, сообщаю следующие известные данные».
   Далее следовал хорошо знакомый перечень сведений об обстоятельствах приезда Освальда в Союз, его желании стать советским гражданином, попытке самоубийства в связи с отказом в этом, женитьбе на советской гражданке и последующем отъезде в США, о предпринимаемых попытках вернуться в СССР. Но для меня, по понятным причинам, самым важным был следующий абзац записки: «В октябре 1963 г. Освальд посетил советское посольство в Мексике и снова обратился с просьбой предоставить ему политическое убежище в СССР, ссылаясь на то, что его, как секретаря прокубинской организации, преследуют агенты ФБР. Это ходатайство Освальда было рассмотрено МИД СССР и КГБ при СМ СССР и отклонено по тем же мотивам, по которым были отклонены его предыдущие просьбы».
   Цитируемый документ подписан председателем КГБ Владимиром Семичастным.
   Так, только в процессе работы над книгой, почти 30 лет спустя, сам я увидел, где «плавал» и какую роль играл тогда наш «спасательный круг» – информация, отправленная в Москву о приходе Освальда в посольство в Мехико. Правда, сами эти сообщения мне пока разыскать не удалось, но я намерен продолжить поиски.
   Рассказывает бывший сотрудник резидентуры КГБ в Вашингтоне полковник в отставке В.А. Герасимов: «В период 1963–1964 годов я входил в состав резидентуры КГБ в Вашингтоне, являлся сотрудником внешней контрразведки и был работником группы «КР», отвечавшей за безопасность советских учреждений и граждан в американской столице. По прикрытию выполнял консульские функции. Моим участком работы были советские граждане, постоянно проживающие в Соединенных Штатах.
   Как я припоминаю, поступившее летом 1963 года письмо от Марины Прусаковой (Освальд) в посольство с просьбой о возвращении на Родину консул Резниченко расписал мне на исполнение с учетом моих функций по прикрытию. Ознакомившись с письмом, я начал переписку с заявительницей. Хотя на консульском ответе с объяснением всей процедуры оформления ее просьбы стояла фамилия консула, но подписывал за него я. Через некоторое время от Прусаковой поступили все необходимые для начала оформления документы, и я уже намеревался все направить в Москву, в Консульское управление, но Резниченко остановил меня и предложил запросить Прусакову о причинах желания поехать в Союз. Это потребовалось для принятия сначала решения в посольстве, а потом и подготовки аргументированного запроса в Консульское управление МИДа. Такие случаи в нашей практике встречались, когда не все было ясно, мы запрашивали дополнительные данные. Насколько помню, ответа на это наше письмо от Прусаковой не последовало, и сейчас я затрудняюсь сказать, послали ли мы ее заявление с уже имевшимися документами в Москву или нет. Входе этой переписки с Прусаковой на ее мужа мы вообще внимания не обращали. Что же касается резидентуры, то какими-либо оперативными или иными сведениями об Освальде до покушения мы не располагали. Если бы такие материалы поступили из Центра, то с учетом полученных нашими внутренними органами данных на него и жену они обязательно бы попали именно в группу контрразведки, а там, скорее всего, ко мне, учитывая мое прикрытие. Возвращаясь к заявлению Прусаковой, хочу сказать, что у нас вызвало удивление ее стремление вернуться назад после совсем недавнего приезда в США. Вообще такой категории, как она, в тот период в США проживало всего несколько человек».
   Однако оба мои коллеги (Ю.П. и В.А.) заблуждаются. Один не знал, что заявление Марины Николаевны, минуя его, все же попало в Центр из Вашингтона, а второй, не обнаружив материалов по данному вопросу в своих делах, решил, что до него никто этим не занимался. В бюрократическом делопроизводстве элементарно могло случиться, что кто-то, возможно, в отсутствие В.А. Герасимова все же отправил просьбу жены Освальда в МИД СССР, оттуда она автоматически попала в Службу № 2 ПГУ на рассмотрение, а исполненные по ней документы «осели» затем в одном из многочисленных дел оперативной переписки, вне поля зрения Ю.П.
   9 апреля 1963 года в адрес председателя КГБ БССР из Службы № 2 ПГУ был направлен запрос, в котором говорилось: «По полученным нами сведениям, проживающая в настоящее время в США Освальд Марина Николаевна (девичья фамилия Прусакова) изъявляет желание вернуться в Советский Союз». Далее излагались уже известные нам данные о ней и упоминалось, что в 1961 году в Минске проживал дядя Прусаковой – Илья Васильевич, служащий Министерства охраны общественного порядка. Запрос заканчивался словами: «Просим дать указание проверить и сообщить, что известно об Освальд М.Н. и ее муже».
   Содержание этого запроса свидетельствует, что исполнявший его оперработник понятия не имел о наличии архивного дела спецпроверки на Освальда и его жену и, очевидно, не удосужился проверить их по оперативным учетам. В письме в Минск он запрашивал данные, которые давно имелись в указанном деле. Тем не менее 16 апреля из Белоруссии на имя начальника Службы № 2 ПГУ поступил ответ. В нем излагались материалы на Освальда, данные о Марине и ее родственниках, говорилось, что в июне 1962 года Освальды выехали в США и после отъезда переписывались со своими «связями». В одном из писем Освальд сообщал, что по возвращении на родину он преследованиям не подвергался, но однажды к нему приходили двое сотрудников ФБР и «задавали много глупых вопросов»! Письма Прусаковой были сдержанными. Выражая удовлетворение прибытием в Америку, она «восхвалений так называемого «американского образа жизни» не допускала». В документе было также отмечено, что «в Минске Освальд и Прусакова жили недружно, часто ссорились между собой, по характеру оба вспыльчивы». Далее было сказано: «Данными о поведении супругов Освальд в Америке не располагаем». Ответ заканчивался следующей фразой: «Со своей стороны считал бы целесообразным не препятствовать возвращению Прусаковой на Родину». Письмо подписано председателем КГБ при СМ БССР.
   Следующее письмо из Белоруссии поступило в Службу № 2 ПГУ 21 октября (в ответ на запрос от 8 октября). В нем говорилось, что «приезд семьи Освальд, после их непродолжительного проживания в США, можно было бы использовать в пропагандистском плане, в выгодном для нашей страны свете». Как сообщалось, вопрос этот был согласован с ЦК КПБ. Письмо вновь подписал председатель КГБ при СМ БССР.
   Однако, поскольку в Центре уже было принято решение о нежелательности возвращения семьи Освальд в СССР, в Минск был отослан ответ следующего содержания:
   «Решением МИД СССР от 7.10.1963 г. Освальд (Прусаковой) М.Н. было отказано в возвращении в Советский Союз. Основанием этого решения явился отказ ее отчима, проживающего в Ленинграде, принять ее у себя. Муж Прусаковой, Ли Харви Освальд не подавал заявление о въезде в СССР.
   Ваше письмо направлено в УАО КГБ при СМ СССР для использования в случае повторного решения вопроса о возвращении Освальд в Советский Союз.
   Начальник Службы № 2 ПГУ
   22 ноября 1963 г.».
   Обратите внимание на дату подписания письма!!!

ХРОНИКА РОКОВЫХ ДНЕЙ

   МЕХИКО. РЕЗИДЕНТУ РА КГБ
   «Le mataron! Mataron al Presidente de los Estados Unidos! Mataron a Kennedy!»[1].
   Эти слова донеслись до моего слуха с улицы, через открытое окно кабинета консульского отдела. Выскочив в посольский двор, я увидел мексиканку средних лет, которая, судорожно схватившись за металлические прутья наших ворот, рыдая, непрерывно выкрикивала, что убит президент Кеннеди. Я бросился обратно и включил стоявший в консульстве приемник. По радио шли сообщения, что в Далласе в госпитале скончался президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди. Он погиб в результате покушения во время проезда по городу в открытой автомашине.
   Должен признаться, что не помню, чтобы такая весть сразу задела меня за живое в чисто эмоциональном плане – слишком абстрактным человеческим существом был для меня президент Соединенных Штатов. Но я считал его сильным политиком и испытывал к нему уважение как к уверенному в себе и разумному противнику. Наши пути, если можно так выразиться, до этого пересекались уже дважды, конечно, не напрямую.
   Летом, по-моему в июне, 1962 года меня неожиданно вызвали из Мексики в Центр, где в течение недели я интенсивно готовился к приему на связь агента, который должен был прибыть на несколько дней в Мексику из США. Мне предстояло основательно с ним поработать, в частности обучить комплексу шпионской технологии – секретному фотографированию документов, тайнописи, чтению микроточек, снабдить необходимым оборудованием и после соответствующего инструктажа отправить обратно. И надо же такому случиться, что его приезд совпал с официальным визитом президента Кеннеди в Мексику. Понятно, что при таких мероприятиях оперативная обстановка резко осложняется, ужесточается контрразведывательный режим, усиливается контроль над приезжающими, в данном случае как раз из США. Из-за случайности наш человек может попасть в поле зрения спецслужб и подвергнуться дальнейшей проверке. Вернувшись из Москвы задолго до обусловленной встречи и ознакомившись с обстановкой, я испытывал определенный дискомфорт, чтобы не сказать больше.
   После установления контакта с агентом по «железным условиям связи», то есть по паролю в определенном месте, я должен был продолжить работу с ним на конспиративной квартире. Квартира эта, к сожалению, была расположена всего в нескольких кварталах от нашего посольства, что тоже не очень меня радовало. Пришлось уезжать в другие районы города, чтобы проверяться на предмет обнаружения слежки, а затем «подкрадываться» к месту работы. Слава богу, все обошлось благополучно, агент вернулся в США, мы отрапортовали в Центр о выполнении задания. Но этот визит Кеннеди в Мексику мне запомнился надолго.
   Второй раз мы «встретились» с Кеннеди во время так называемого Карибского кризиса – он стал одной из главных фигур, если не центральной, в тот драматический момент. Нашей резидентуре в Мехико тогда досталось основательно. Ведь мы оказались в критической зоне, как бы в треугольнике: Москва – Вашингтон – Гавана. Центр требовал – информация, информация, информация… У меня был источник, располагавший хорошими связями с антикастровской эмиграцией в Мексике и США. Естественно, пришлось его эксплуатировать с полной нагрузкой, где-то даже в ущерб канонам безопасности. Но ведь мир стоял на грани взрыва. Встречи с моим источником приходилось проводить не то что каждый день, но подчас и по два раза за день. Вообще все в резидентуре крутились в те дни как белки в колесе.
   В тот момент, когда услышал по радио, что Кеннеди убит в результате покушения, я не мог себе еще представить, что наши пути снова пересеклись…
   Слово «покушение» направило ход моих мыслей в определенное русло – как, кто, зачем? Одновременно возникла мысль о международных последствиях, сразу подумал о нашей безопасности здесь; в общем, мысли в голове неслись, перепрыгивая с одного на другое. Решил подняться в резидентуру, поговорить с резидентом о возможных дополнительных мерах безопасности в посольстве. Не помню уже, застал ли его на месте, но помню, что заходил в разные кабинеты, слушал радио. Передали сообщение, что прямо в самолете принял присягу в качестве нового президента Линдон Джонсон. Кто-то из дипломатов сказал, что арестовали убийцу, но не мог вспомнить имя. Потом я вернулся в консульство и занялся какими-то бумагами.
   Вдруг спустя какое-то время в кабинет буквально влетел Валерий. Глаза у него были квадратные.
   – Олег, сейчас по ТВ показали задержанного по подозрению в убийстве Кеннеди! Это Ли Освальд, тот, который был у нас в сентябре! Я узнал его! – на одном дыхании выпалил он.
   – Он?!
   Наверное, мои глаза стали такими же квадратными.
   Вихрем вылетев из консульства, мы стремглав помчались в здание посольства, где у телевизора в гостиной на первом этаже собрались, пожалуй, все, кто в это время находился в посольстве. Мы не очень вежливо отодвинули кого-то и почти вплотную прильнули к экрану. Там проплывали документальные кадры, на которых в окружении полицейских шел предполагаемый убийца. Мы с Валерием посмотрели друг на друга.
   Да, без сомнения, это он, тот Ли Харви Освальд, который был у нас в сентябре, а сегодня, 22 ноября 1963 года, задержан по подозрению в убийстве президента Соединенных Штатов Америки Джона Кеннеди. Мы не могли оторвать глаз от телевизора. Естественно, в холле мы не комментировали свое открытие, но когда вышли на улицу, переглянулись и, не сговариваясь, в один голос произнесли фразу, которую едва ли удалось бы выразить на любом другом языке, кроме русского. Мы находились в состоянии шока.
   Вспоминает Валерий: «22 ноября, днем, я ехал по городу в автомашине, слушая радиоприемник. Вдруг передача прервалась, и передали экстренное сообщение, что в Далласе убит президент Кеннеди. Я ехал по делу в какое-то учреждение, даже не припомню какое, помню только, что там царил переполох, никто не работал, все слушали радио и бурно обсуждали случившееся. Возвращаясь в посольство, я, конечно, снова слушал радио и узнал, что задержан предполагаемый убийца. Когда назвали его имя – Ли, – оно сразу резануло мне слух и показалось знакомым. Но я отвлекся, вникая в другую информацию, однако потом все же вспомнил, что нашего посетителя звали так же странно. Вернувшись в посольство, я встретил во дворе Павла и поделился с ним своими подозрениями – не является ли задержанный тем нашим гостем.
   В это время кто-то сказал, что по ТВ идет трансляция из Далласа. Я на ходу бросил Павлу:
   – Пойду взгляну, что передают, и потом поднимусь к нам (в резидентуру. – О.Н.).
   В холле собрались посольские, наблюдая за происходящим в Техасе. Найдя удобное местечко, я устремил взгляд на экран, где как раз показывали задержанного полицией предполагаемого убийцу президента. Сначала я даже не поверил своим глазам, но потом остолбенел. В кольце полицейских, в наручниках, с подбитым глазом, шел тот гринго, тот Ли Харви Освальд, который два месяца назад испытывал наши нервы и испортил нам спортивную субботу. Все еще не желая верить увиденному, я выскочил из холла и бросился в консульство, чтобы скорее найти Олега или догнать Павла. Увидев в кабинете Олега и сообщив ему, кого я узнал по ТВ, я вместе с ним бегом вернулся в холл. Поскольку в ходе прямой трансляции разные куски хроники из Далласа повторяли, я уже смотрел больше на Олега, на его реакцию на появление подозреваемого на экране. Когда Освальд появился в кадре, я увидел, как Олег вздрогнул, дернулся ближе к телевизору, готовый, по-моему, влезть в него. Через несколько мгновений он повернулся ко мне и молча утвердительно кивнул. Сомнений не было – он тоже узнал сентябрьского визитера. Мы встали, вышли на улицу и, посмотрев друг на друга, в один голос крепко выругались.
   – Ты знаешь, я еще в городе, в машине заподозрил неладное, когда услышал это «Ли». Когда вернулся, встретил Павла и высказал свои подозрения. Теперь все ясно, это он. Слушай, я побегу к шефу, ведь он еще ничего не знает.
   – Давай, – ответил Олег, – а я пойду проинструктирую дежурного коменданта, а то сейчас трудно предположить, что может начаться. Ведь там известно, что он жил в Союзе, поднимут шумиху… А если вдобавок узнают, что он был здесь… Вот ведь попали… Потом я тоже поднимусь».
   Вот что сохранилось в памяти Павла Яцкова о подробностях того дня: «Где-то в середине дня, в пятницу, 22 ноября, я забрал жену и дочь, гулявших в саду посольства, и повез их к детскому врачу то ли на прививки, то ли еще зачем-то. Пока они были в кабинете у доктора, я, расположившись в его приемной, просматривал свежие иллюстрированные журналы. Вдруг из кабинета выбежал бледный доктор и, обращаясь ко мне, почти выкрикнул: «Убили президента Кеннеди!» Оказалось, что ему позвонила родственница из Далласа и сообщила, что там в результате покушения убит президент США Кеннеди. Забрав своих и попрощавшись с доктором, я завез их домой и немедленно направился в посольство. Первым, кого я встретил там из наших, был Валерий. Он сразу подошел ко мне и негромко сказал: «По радио передавали, что задержан предполагаемый убийца Кеннеди, и назвали его – Ли Освальд. Слушай, не тот ли это псих, что был у нас в сентябре? Нужно срочно доложить резиденту. Я пока зайду в гостиную, говорят, там по ТВ идет трансляция из Далласа, а в случае чего разыщу тебя».
   

notes

Примечания

1

   Убили! Убили президента Соединенных Штатов! Убили Кеннеди! (исп.).
Купить и читать книгу за 129 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать