Назад

Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать

Антидот. Противоядие от несчастливой жизни

   Вы задумывались о том, почему богатство, любовь и семья часто становятся источником стресса, а не счастья? И что делать, если позитивные лозунги и законы притяжения не работают, позитивная визуализация и доска желаний не приближают к цели, а ваша уверенность – только маска, скрывающая страх и тревогу? В этих вопросах вы не одиноки. Ведь растиражированный рецепт – думать о хорошем, отрицая сомнения и неудачи, – подходит далеко не всем. «Антидот» – это книга о счастье для людей, которые ненавидят позитивное мышление.
   Но существует «негативный» путь к счастью, проверенный веками, – утверждает автор этой книги, журналист Оливер Буркеман. «У каждой тучи серебряная изнанка», гласит английская пословица. Точно так же наши страхи, неудачи и разочарования имеют свою обратную сторону – возможности для перемен к лучшему, самосовершенствования и философского взгляда на мир. Поэтому, принимая неприятные стороны жизни, мы парадоксальным образом приходим к счастью, успеху и благополучию.
   Оливер Буркеман нашел противоядие от несчастливой жизни, встречаясь с разными людьми, опираясь на свежие научные исследования и философские идеи прошлого. Задолго до появления науки психологии Будда, Сенека, Декарт и другие мыслители рассказывали о том, как обрести счастье. Эти уроки востребованы до сих пор. Например, фильм «Матрица» во многом является осмыслением идей, высказанных Декартом еще в XVII веке. В отличие от современных гуру самосовершенствования великие философы предлагали радоваться неопределенности, примириться с неуверенностью, поближе познакомиться с провалом и даже научиться ценить смерть.
   Прочитав эту книгу, каждый может стать немного стоиком, или немного буддистом, или чаще практиковать memento mori.


Оливер Буркеман Антидот. Противоядие от несчастливой жизни

   Моим родителям

   Меня всегда завораживал закон обратного усилия. Иногда я называю его «законом наоборот». Если вы отчаянно барахтаетесь, пытаясь удержаться на поверхности воды, то в итоге идете на дно, а когда пытаетесь погрузиться – всплываете. Неуверенность проистекает из попыток обрести уверенность, а спасительное благоразумие состоит в безоговорочном признании того, что мы не в силах полностью обезопасить себя.
Алан Уоттс. Мудрость неуверенности.
   Собрался было купить «Силу позитивного мышления»[1] и вдруг подумал: черт возьми, а ведь это ничем хорошим не кончится!
Ронни Шейкс[2]

Глава 1. Слишком упорные попытки обрести счастье

   Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться.
Ф.М. Достоевский. Зимние заметки о летних впечатлениях, 1863
   Человеку, который собирается поделиться со мной секретом счастья, 83 года, и ровный загар оранжевого оттенка не добавляет ему способности вызывать доверие. Дело происходит около 8 часов вечера на баскетбольном стадионе в пригороде Сан-Антонио, штат Техас, и, по словам оранжевого оратора, мне вот-вот предстоит узнать «одну вещь, которая навсегда изменит мою жизнь». Я настроен скептически, но менее чем обычно: ведь в данный момент я – один из 15 тысяч посетителей Get Motivated! самого популярного американского «бизнес-мотивирующего семинара», а энтузиазм аудитории становится заразительным.
   «Так вы хотите узнать?» – громко вопрошает старикан. Это не кто иной, как доктор Роберт Х. Шуллер, один из заслуженных гуру самосовершенствования, автор более 35 книг о силе позитивного мышления, а по совместительству – отец-настоятель Хрустального собора в Калифорнии, огромного здания, построенного почти полностью из стекла. Толпа утвердительно ревет в ответ. Стеснительные британцы вроде меня обычно стараются воздерживаться от одобрительного рева на мотивационных семинарах стадионного формата в Техасе, но общая атмосфера побеждает мою сдержанность, и я тоже тихо мычу в ответ.
   «Ну, тогда вот что… – объявляет д-р Шуллер, меряя твердым шагом сцену, украшенную двумя огромными транспарантами с надписями «МОТИВИРУЙСЯ!» и «СТАНЬ УСПЕШНЫМ!», семнадцатью американскими флагами и большим количеством цветов в горшках. – Есть единственное, что навсегда изменит вашу жизнь». – Затем он отрывисто рявкает: – Хватит! – и делает драматическую паузу, перед тем как продолжить: – использовать слово «невозможно»! Выбросьте его из своей жизни! Забудьте о нем навеки!
   Аудитория взрывается восторгом, а я отнюдь не впечатлен. Но, собственно, я и не ждал ничего другого от Get Motivated! – мероприятия, на котором позитив заменяет все остальное. «Вы – повелители своих судеб! – продолжает греметь Шуллер. – Думайте и мечтайте о величии! Воскресите былые надежды! Позитивное мышление помогает во всех областях жизни!»
   Смысл шуллеровской философии, которая представляет собой учение о позитивном мышлении в его самом чистом и незамутненном виде, прост для понимания: начни думать только о хорошем – думай об удаче – не допускай тени сомнения и печали – станешь счастлив и успешен.
   Изучив глянцевую программку со списком выступающих на сегодняшнем семинаре, можно слегка усомниться в том, что они олицетворяют этот взгляд на вещи: так, через несколько часов перед нами будет выступать Джордж Буш-младший, президентство которого считают успешным далеко не все. Но если вы скажете об этом д-ру Шуллеру, он, скорее всего, проигнорирует ваше замечание, как пример «негативного мышления». Критиковать силу позитивного мышления – значит показать, что вы так ничего и не поняли. А если бы поняли, не ворчали бы по этому поводу, как и по любому поводу вообще.
   Организаторы Get Motivated! называют мероприятие мотивирующим семинаром, но это словосочетание, вызывающее ассоциации с лекциями малоизвестных персонажей в потрепанных конференц-залах, плохо передает уровень и размах события. Оно проходит раз в месяц в крупных американских городах и входит в высшую лигу мирового бизнеса позитивного мышления. Список приглашенных ораторов Get Motivated! впечатляет: там выступал Билл Клинтон, регулярно участвуют Михаил Горбачев и Руди Джулиани,[3] а также генерал Колин Пауэлл[4] и, несколько неожиданно, Уильям Шатнер.[5] Если вы вдруг соскучитесь по кому-то из былых знаменитостей мировой политики (или по Уильяму Шатнеру), то почти наверняка сможете обнаружить их на Get Motivated! проповедующими Евангелие от оптимизма.
   Постановка вполне соответствует статусу знаменитых участников: ряды мятущихся по залу прожекторов, гремящие из динамиков рок-гимны и недешевая пиротехника: каждый новый оратор появляется на сцене из клубов дыма и отблесков фейерверка. Такие спецэффекты помогают привести аудиторию в состояние полного экстаза, тем более что очень многие в ее рядах рады оказаться на Get Motivated! в рабочее время и за деньги своих работодателей, уверенно списывающих эти затраты по статье «профессиональное обучение». Всецело поддерживает данное начинание и американская армия, в которой словосочетание «профессиональное обучение» должно бы, по идее, подразумевать нечто более конкретное – целые сектора стадиона в Сан-Антонио заняты парнями в форме с местной военной базы.

   На самом деле я проник сюда подпольно… Говорят, что Тамара Лоу, которая называет себя «мотивирующим оратором номер один в мире среди женщин» и вместе со своим мужем руководит компанией-организатором Get Motivated![6], закрыла доступ на мероприятия журналистам – персонажам, известным своей склонностью к негативу. Лоу отрицает подобные обвинения, но из предосторожности я записался как «частный предприниматель», что на фоне общей массы участников вообще-то выглядит еще подозрительнее. Мне можно было не особенно заморачиваться с маскировкой, поскольку я сижу слишком далеко от сцены, и секьюрити не могут увидеть, как я кропаю что-то в своем блокноте. Мое место указано в билете как «премиум», и оказывается, что это еще один пример позитива без границ: на Get Motivated! есть только три класса мест – «премиум», «бизнес» и «VIP». Мое «премиум-место» находится на самой галерке и представляет собой болезненную для сидения пластиковую жердочку. Но я не в претензии: кажется, мне повезло оказаться рядом с одним из редких для этой аудитории циников – здоровым дружелюбным лесником по имени Джим, который время от времени вскакивает на ноги с саркастическим воплем «О, как это меня замотивировало!». Он сказал, что его направила на семинар Федеральная служба национальных парков, а на мой вопрос, зачем бы этой организации понадобилось, чтобы ее лесничие проводили свое рабочее время именно таким образом, последовал ободряющий ответ: «А хер его знает!»
   Тем временем проповедь д-ра Шуллера набирает обороты: «Когда я был маленьким, считалось невозможным, чтобы человек ходил по Луне, было невозможно вынуть сердце из груди одного человека и вставить его другому… слово «невозможно», оказывается, очень глупое слово!» Он не слишком утруждает себя дальнейшими доказательствами своего утверждения о том, что неудачный исход не более чем дело личного предпочтения. Понятно, что автор книг «Двигайтесь вперед, думая о возможном» и «Суровые времена проходят, а сильные люди остаются» в большей степени предпочитает воодушевлять, а не аргументировать. Однако сегодня Шуллер всего лишь на разогреве у основных докладчиков, и через 15 минут живое олицетворение победы позитивного мышления гордо удаляется под грохот фейерверка, победно вскинув сжатые кулаки перед восхищенной аудиторией.
   Несколько месяцев спустя за утренним кофе дома в Нью-Йорке я изучаю заголовки газет и обнаруживаю среди них новость о том, что самая большая стеклянная церковь в Америке обанкротилась. Похоже, д-р Шуллер по недосмотру не выбросил термин «банкротство» из своего словарного запаса.

   Как цивилизация, зацикленная на достижении счастья, мы выглядим не слишком компетентными в решении этой задачи. Одним из самых известных открытий «науки счастья» стало обнаружение удивительного факта: бесчисленные радости современного образа жизни почти никак не влияют на наше коллективное настроение. Неудобная правда состоит в том, что экономический рост вовсе не обязательно делает общество счастливым, точно так же, как повышение личных доходов выше определенного минимального уровня не гарантирует обретения счастья отдельно взятым человеком. Не помогает этому ни лучшее образование, ни постоянно растущий выбор продуктов потребления. Не помогают и еще более уютные и просторные жилища, которые, похоже, лишь обеспечивают возможность предаваться унынию в комфортабельной обстановке.
   Возможно, вас не стоит лишний раз убеждать в том, что книги по самопомощи, этот современный апофеоз всеобщего стремления к счастью, не могут сделать нас счастливыми. Но все же заметим, что их почти полная бесполезность подтверждается и данными исследований. Среди издателей такого рода продукции бытует «правило восемнадцати месяцев»: потенциальный покупатель книги по самопомощи – тот, кто года полтора назад уже купил другую книгу по самопомощи, которая, вероятно, никак не помогла ему решить свои проблемы. Это не удивительно, если абсолютно непредвзято изучить издания, стоящие на соответствующей полке книжного магазина или библиотеки. Наше желание получить четкие и ясные книжные рекомендации по разрешению своих человеческих проблем, конечно, объяснимо, но если посмотреть на содержание этих книг более бесстрастно, можно убедиться, что часто речь в них идет о вполне банальных вещах. Стивен Кови в «Семи привычках высокоэффективных людей» в основном рассказывает о том, как полезно решить, что для вас важнее всего, и заниматься именно этим. Дейл Карнеги в «Как приобрести друзей и оказывать влияние на людей» советует читателю быть любезным, а не грубым в общении и как можно чаще называть окружающих по имени. За последние годы одним из главных бестселлеров среди учебников по менеджменту стала книга Стивена Лундина «Рыбка!», в который автор предлагает поощрять эффективность и дружелюбную атмосферу на рабочем месте путем раздачи маленьких игрушечных рыбок самым трудолюбивым сотрудникам.
   Когда же дело доходит до выдачи конкретных рекомендаций, гуру самосовершенствования утверждают вещи, которые трудно считать итогом сколько-нибудь серьезных исследований: открытое проявление своего гнева совершенно необязательно означает избавление от него, а визуализация целей не делает их более достижимыми. А как прикажете относиться к регулярно публикуемым результатам исследований уровня удовлетворенности жизнью, в которых страны, где продаются самые большие тиражи книг по самопомощи или оказывается самое большое количество психотерапевтических услуг, никогда не входят в число лидеров? Процветающая «индустрия счастья» вовсе не способствует рождению счастливой нации, и вполне разумно предположить, что ее процветание как раз многое и осложняет.
   Однако в действительности убожество современных стратегий счастья составляет лишь незначительную часть проблемы. Есть все основания считать, что
   сама идея «поиска счастья» ущербна по своей сути. В конце концов, ну кто решил, что счастье является некой разумной целью?
   Религии никогда не делали такой акцент как минимум в том, что касается жизни на этом свете, да и философы также были далеки от единодушия в данном вопросе.
   Даже посчитав счастье достойной целью, можно угодить в еще более опасную ловушку: похоже, ему свойственно становиться недостижимым, как только к нему начинают сознательно стремиться. «Спросите себя, счастливы ли вы, и сразу же перестанете чувствовать себя таковым», – замечал философ Джон Стюарт Милль[7]. Можно сказать, что в лучшем случае присутствие счастья едва заметно, но оно почти никогда не предстает перед нами в полный рост. Мы склонны предаваться воспоминаниям о том, как были счастливы когда-то, а не сознавать себя счастливыми прямо сейчас. Кроме того (и это еще хуже), нельзя описать словами, что, собственно, есть счастье, и даже если предположить такую возможность, количество разнообразных описаний будет примерно соответствовать количеству людей на планете. Все вышесказанное приводит к искушению сделать вывод о том, что вопрос «Как стать счастливым?» некорректен по своей сути и что нам следует отказаться от поисков ответа, сосредоточившись на более практически полезных вещах.
   Но, может быть, помимо усердного поиска решений, которые вновь и вновь оказываются несостоятельными, или полной капитуляции, к этому вопросу возможен и другой подход? В течение нескольких лет я исследовал психологию в качестве журналиста, у меня, наконец, начало складываться представление, что такая возможность существует. Я начал понимать, что объединяет всех тех психологов и философов (и даже кое-кого из гуру самосовершенствования), чьи идеи кажутся более или менее убедительными. Поразительный вывод, к которому они приходили самыми различными путями, звучал так:
   именно упорные попытки стать счастливыми вынуждают нас почувствовать себя несчастными, а наши постоянные усилия по избавлению от негатива в виде неуверенности, неопределенности, неудач и огорчений заставляют ощущать собственную уязвимость, беспокойство и тоску.
   Однако все эти люди вовсе не считали такие выводы неутешительными. Напротив, они указывали на наличие другого подхода, некоего «негативного пути» к обретению счастья, влекущего за собой необходимость радикального пересмотра отношения к тому, чего большинство из нас всю жизнь так яростно старалось избегать. Они предлагали начать радоваться неопределенности, примириться с неуверенностью, оставить попытки мыслить исключительно в позитивном смысле, поближе познакомиться с провалом и даже научиться ценить смерть. Короче говоря, все эти ученые и мыслители, похоже, были согласны с тем, что для истинного счастья нам может потребоваться немного больше отрицательных эмоций или как минимум прекращение стараний всеми силами избегать их. В первый момент эта идея способна привести в некоторое замешательство: она подвергает серьезному сомнению не только наши методы достижения счастья, но и предположения относительно того, что на самом деле означает это слово.

   По сравнению с наставлениями о позитивности подобные взгляды обсуждаются сегодня далеко не так широко, хотя они имеют удивительно долгую и славную историю. Вы обнаружите их в трудах древнеримских и древнегреческих философов-стоиков, подчеркивавших пользу постоянного размышления о возможности худшего исхода. Они глубоко укоренены в буддийском мировоззрении, которое предполагает истинное спокойствие в приятии хрупкости нашего бытия. Они же пронизывают средневековую традицию memento mori, воздававшую должное жизнеутверждающему значению постоянного памятования о смерти. Это именно они являются связующим звеном между нью-эйджевскими авторами вроде популярного духовного наставника Экхарта Толле и строгими данными современных исследований в области когнитивной психологии, подтверждающими самообман концепций позитивного мышления. Тот же «негативный» подход к счастью помогает понять, почему многие люди находят пользу в медитативной осознанности; почему новое поколение умов в области бизнеса советует компаниям отбросить свою одержимость постановкой целей и научиться вместо этого использовать неопределенность и почему за последние годы психологи пришли к выводу о том, что пессимизм часто способен быть столь же здоровым и полезным, как и оптимизм.
   В основе всего этого лежит принцип, который философ и деятель контркультуры 1950-х и 1960-х годов Алан Уоттс обозначил, в подражание Олдосу Хаксли[8], как «закон обратного усилия», или «закон наоборот». Идея заключается в том, что в любом возможном контексте, от личной жизни до политики, мы оказываемся неправы именно потому, что постоянно пытаемся сделать все правильно. Как сказал Уоттс, «если вы барахтаетесь, пытаясь удержаться на поверхности воды, то в итоге идете на дно, а когда пытаетесь погрузиться, всплываете» и «чем больше вы стараетесь обезопасить себя, тем большей опасности подвергаетесь». По словам Хаксли, «чем мы упорнее в своем осознанном стремлении достичь чего-либо, тем менее вероятен наш успех».
   «Негативный» путь к счастью не призывает к извращенному стремлению любой ценой идти от противного: вы окажете себе плохую услугу, если пойдете навстречу несущемуся потоку машин вместо того, чтобы постараться не попасть под него. Его не надо воспринимать как намек на то, будто с оптимизмом что-то явно не в порядке. Полезнее считать его необходимым противовесом целой культуре, созданной вокруг идеи о том, что позитивность и оптимизм суть единственные пути к счастью. Наверное, многие из нас и так проявляют здоровый скепсис при упоминании о позитивном мышлении. Но стоит обратить внимание на то, как большинство из тех, кто презрительно отзывается о том, что философ Питер Вернеззе удачно назвал «культом оптимизма», на деле невольно поддерживают его. Они могут считать, что поскольку не готовы подписаться под этой идеологией, их альтернативы – мрачное уныние или злобная ирония. Негативный путь предполагает отказ от этой дихотомии: его сторонники уверены, что счастье можно отыскать в негативных сторонах жизни, не пытаясь игнорировать их в неустанном ликовании. Если фиксация на позитиве отравляет ваше существование, такой подход – противоядие.
   Надо подчеркнуть, что этот негативный путь не представляет собой единую, стройную и красиво упакованную философскую концепцию, а противоядие не стоит рассматривать как панацею. Отчасти проблема с позитивным мышлением и похожими подходами к обретению жизненного счастья как раз и состоит в желании свести серьезные вопросы к универсальным быстродействующим приемам самопомощи и планам из десяти пунктов. Негативный путь не предлагает таких простых решений. Некоторые его сторонники считают, что негативные чувства и мысли надо принять, а другие предлагают проявлять к ним полное безразличие. Кто-то сосредоточивается на совершенно необычных методах достижения счастья, в то время как другие указывают на существование различных представлений об этом состоянии или предлагают вообще прекратить его поиски. Само слово «негативный» часто становится при этом неоднозначным. Иногда оно относится к неприятному жизненному опыту и эмоциям, но
   некоторые учения о счастье лучше всего подходят под определение «негативных», поскольку подразумевают развитие навыков «недеяния», то есть умения отказаться от яростной погони за позитивными чувствами.
   Здесь много парадоксального, и эти парадоксы становятся все более ощутимыми по мере исследования. Например, действительно ли можно считать чувство или ситуацию «негативными», если они в итоге приводят к счастью? Если «быть позитивным» не значит быть счастливым, стоит ли называть это состояние именно «позитивным»? Если в определение счастья входят разного рода негативные вещи, счастье ли это вообще? Ни на один из этих вопросов нельзя ответить безупречно правильно, отчасти потому, что сторонников негативного пути объединяет лишь сходство взглядов на жизнь, а не строгая система верований и знаний. Кроме того, их подходы основаны и на том, что счастье может быть парадоксальным по своей сути, и на том, что, вопреки любым отчаянным попыткам, нам никогда не удастся получить ответы на все наши вопросы.
   Эта книга – отчет о путешествии в мир «закона наоборот» и о людях, живых или ушедших, которые пошли по негативному пути поиска счастья. В своих странствиях я побывал в глухих лесах Массачусетса и провел там неделю в молчаливой медитации; в Мексике, где смерть празднуют, а не шарахаются от нее, в трущобах пригорода Найроби, где неуверенность в завтрашнем дне – неизбежная часть обычного существования. Я встречался с современными стоиками, специалистами по искусству неудачи, профессиональными пессимистами и другими сторонниками силы негативного мышления, многие из которых оказались на редкость веселыми и жизнерадостными людьми. Но для начала я хотел испробовать культ оптимизма в его самой выраженной форме, и поехал в Сан-Антонио. Если уж я решил, что позитивное мышление в варианте д-ра Шуллера есть не более чем гипертрофированная версия наших обычных однобоких представлений о счастье, следовало увидеть это своими глазами и ощутить проблему в ее самой выраженной форме.

   Теперь я неохотно встаю со своего места в темном углу баскетбольного стадиона, потому что радостно возбужденная ведущая Get Motivated! объявила о начале «конкурса танцев», в котором обязаны участвовать все присутствующие. Совершенно неожиданно на головы публики сваливаются огромные надувные мячи, и толпа начинает неловко раскачиваться, пытаясь попасть в такт оглушительному реву Wham![9], несущемуся из динамиков. Главный приз (бесплатная путевка в Disney World) достанется не самому лучшему, а самому мотивированному танцору, но все это выглядит слишком натужно, чтобы хоть как-то заинтересовать меня, и я ограничиваюсь легким покачиванием из стороны в сторону. Приз уходит одному из военных, и я сильно подозреваю, что это решение принято в угоду местному патриотизму, а не для того, чтобы отметить высокомотивированный пляс.
   После конкурса и перед прибытием Джорджа Буша объявляется перерыв. Я выхожу в фойе, за бешеные деньги покупаю себе хот-дог и заговариваю с одной из посетительниц мероприятия, одетой как на парад учительницей-пенсионеркой из Сан-Антонио по имени Хелен. На мой вопрос, что привело ее сюда, женщина объясняет: денег не хватает, она подумывает о том, чтобы вернуться на работу, и надеется, что Get Motivated! ее к этому должным образом мотивирует.
   Мы говорим о выступлениях, которые услышали. «А вам не кажется, – замечает Хелен, – что совсем непросто все время думать о хорошем, как они советуют?» Неожиданно она замирает на долю секунды, а потом, спохватившись, делает самой себе запрещающий учительский жест пальчиком: «Но мы не должны так думать!»

   Один из главных исследователей, связанных с позитивным мышлением проблем, – профессор психологии Дэниел Вегнер[10], руководитель Лаборатории контроля сознания в Гарвардском университете. Несмотря на свое название, это вовсе не контора по изучению научных методов промывки мозгов при ЦРУ. Научная область Вегнера называется «теория иронических процессов» и исследует, почему наши попытки подавить некоторые мысли и способы поведения приводят к тому, что они-то как раз и начинают преобладать. Начало отношений с профессором у меня не сложилось: в своей газетной колонке я случайно назвал его Венгером, он выразил свое раздражение по электронной почте («Потрудитесь писать фамилию правильно!»), и в дальнейшем наши отношения приобрели несколько натянутый характер.
   Проблемы, которыми Вегнер занимается на протяжении большей части своей карьеры, лежат в основе простой и очень навязчивой забавы, известной еще во времена Федора Достоевского – считается, что таким образом он доставал своего брата. Предлагается поспорить: жертву спрашивают, сможет ли она не думать о белом медведе в течение одной минуты? Понятно, что вы поняли подвох, однако попытка может оказаться поучительной. Почему бы вам не попробовать прямо сейчас? Посмотрите на свои часы или любые другие часы с секундной стрелкой и поставьте себе цель провести хотя бы десять секунд, вообще не думая о белых медведях. Время пошло!

   Сочувствую вашей неудаче.
   В своих ранних исследованиях теории иронических процессов Вегнер, как правило, просто предлагал такой же спор американским студентам и просил их высказывать вслух все, что будет приходить в голову во время попытки. Это довольно топорный способ изучения мыслительного процесса, но фрагмент одной типичной записи убедительно демонстрирует тщетность всех усилий:
   «Ну вот, теперь я только и буду о белом медведе думать… Не думай о белом медведе. Хммм, о чем я до этого думала? А, я о цветочках часто думаю… Ну хорошо, а ногти-то у меня и впрямь запущены… Как только я действительно хочу… типа… ммм… поговорить, типадумать, нет, не думать о белом медведе, я снова начинаю о нем думать…»
   На этом трогательном моменте вы можете начать возмущаться тем, что некоторым социальным психологам позволено тратить чужие деньги в попытках доказать очевидное. Задачка с белым медведем действительно неразрешима. Но для Вегнера это было только началом. Чем больше он углублялся в эту область, тем больше ему казалось, что внутренние механизмы, ответственные за провал наших усилий подавить мысли о белом медведе, могут отвечать за целые области умственной деятельности и внешнего поведения. Случай с белым медведем представляется не более чем удачной метафорой многого из того, что происходит «не так» в нашей жизни: слишком часто то, чего мы пытаемся избегать, притягивает нас как магнит. Вегнер называет это явление «строгой контринтуитивной ошибкой». По его словам, она случается, «когда мы умудряемся совершить худшее из возможного – ошибку, вопиющую настолько, что мы заранее думаем об этом и преисполнены решимости ее не допустить. Мы видим выбоину на дороге и направляем свой велосипед прямо в нее. Мы отмечаем про себя болезненную тему, которую лучше не затрагивать в разговоре, и содрогаемся от ужаса, заговорив именно об этом.
   Мы осторожно несем стакан через комнату, приговаривая про себя «не пролей», чтобы выронить его из рук прямо на ковер перед изумленным взглядом хозяина дома.
   Ироническая ошибка – вовсе не случайное отклонение от нашего безупречного умения владеть собой: похоже, она глубоко укоренена в душе и является нашей характерной чертой. Эдгар Аллан По называет ее «бесом противоречия» в своем одноименном рассказе: это, например, возникающее периодически безымянное, но отчетливое желание прыгнуть вниз во время прогулки по горам или на смотровой площадке небоскреба. Не потому, что есть какие-то мотивы для самоубийства, а именно потому, что такое действие заранее представляется абсолютно пагубной ошибкой. Бес противоречия активно проявляет себя и в социальных связях – все, кто хоть раз одобрительно смеялся над эпизодом «Curb Your Enthusiasm»[11], отлично это знают.
   Вегнер считает, что это происходит из-за сбоя в работе метакогнитивного процесса (метапознания), то есть мышления о мышлении, исключительно человеческой способности. «При метакогнитивном процессе объектом мышления является сама мысль», – поясняет Вегнер. В целом это исключительно полезная вещь: благодаря ей мы можем осознать, что неправы, расстроены или чем-то обеспокоены, и предпринять что-то по этому поводу. Но, используя метакогнитивное мышление для попытки контроля над обычным, «предметным» мышлением (например, чтобы не вспоминать о белых медведях или сменить унылые думы счастливыми мыслями), мы получаем проблему. «Метамысли – инструкции, которые мы даем сами себе в отношении нашего объективного мышления, и иногда просто не в состоянии следовать таким инструкциям», – говорит Вегнер.
   Пытаясь не думать о белом медведе, вы можете какое-то время занимать себя мыслями о чем-то еще. Однако параллельно запускается процесс метакогнитивного наблюдения, которое проверяет, насколько успешно сознание справляется с поставленной задачей. Вот здесь вас и может поджидать опасность: если вы стараетесь слишком сильно или, как свидетельствуют исследования Вегнера, устали, раздражены, пытаетесь заниматься несколькими делами одновременно или испытываете другие «умственные нагрузки», метапознание начинает вести себя неправильно. Процесс наблюдения излишне активно проявляет себя в общем когнитивном процессе, выступает на авансцену сознания, и неожиданно вы обнаруживаете, что можете думать только о белых медведях и о том, как плохо, что у вас не получается не думать о них.
   Может быть, теория иронических процессов пояснит нам, что не так с нашими усилиями достичь счастья и почему попытки быть позитивными столь часто приводят к обратному результату? Результаты исследований Вегнера и других ученых, начиная с самых ранних опытов с белым медведем, позволяют ответить на этот вопрос утвердительно. Пример: участники эксперимента, которым сообщили неприятную новость и просили не огорчаться по этому поводу, чувствовали себя намного хуже, чем другие люди, получившие такое же известие, но без подобных инструкций относительно своей реакции на него. В другом опыте сердечный ритм у пациентов, склонных к приступам паники, был выше в том случае, когда они слушали специальные «успокаивающие» аудиозаписи, а не аудиокниги обычного содержания. Опыты показывают, что люди, потерявшие близких и стремящиеся всеми силами избегать ощущения скорби, дольше других страдают от чувства утраты. Наши попытки подавления мыслей не удаются и в области секса: по данным об электропроводимости кожи,
   люди, получавшие задание не думать о сексе, возбуждались легче, чем те, которым не ставили подобных ограничений.
   С этой точки зрения все методы, предлагаемые индустрией самопомощи для обретения жизненного успеха и счастья, от позитивного мышления и визуализации целей до «самомотивирования», обнаруживают один очень существенный изъян. Решив, что теперь он будет «мыслить позитивно», человек должен постоянно мониторить наличие в своей голове негативных мыслей, иначе он не сможет определить, насколько успешен в своем начинании. Но такое постоянное сканирование привлечет внимание именно к негативу (хуже, если негативные мысли начнут преобладать: неудача в попытке мыслить позитивно вызовет приток самоупреков в неумении быть достаточно позитивным и так далее по порочному кругу). Представьте, что решили последовать совету д-ра Шуллера и пытаетесь исключить слово «невозможно» из своего словарного запаса, или вообще сосредоточиваетесь только на том, что хорошо получается, и не желаете думать о неудачных результатах. Вы убедитесь, что при таком подходе возникает множество проблем, но главное – риск потерпеть неудачу просто потому, что вам захочется наблюдать за своими успехами.
   Проблема такого рода срывов в результате самонаблюдения – не единственный фактор риска в позитивном мышлении. Еще один неожиданный поворот обнаружился в 2009 году, когда психолог из Канады Джоанна Вуд решила проверить эффективность «позитивных суждений» – бодрых самопохвал, призванных поднимать настроение при постоянном их повторении. Истоки «позитивных суждений» находятся в работах французского фармаколога XIX века Эмиля Куэ[12], который сформулировал самую знаменитую из них: «С каждым днем я становлюсь все лучше и лучше во всех отношениях».
   Большинство этих «позитивных суждений» звучат банально, и можно предположить, что толку от них мало. Но и вреда ведь от них никакого, правда? Вуд не была настолько в этом уверена. Ее рассуждения, логика которых не противоречит вегнеровской, основываются на другом течении в психологии, известном как «теория самосравнения». Она предполагает, что, как бы нам ни нравились позитивные сигналы окружающих в свой адрес, в еще большей степени требуется внутреннее ощущение цельности и непротиворечивости. Информация, противоречащая самовосприятию, раздражает людей, и мы часто отклоняем ее, даже в тех случаях, когда она позитивна и исходит от нас самих. Идея Вуд заключалась в том, что к «позитивным суждениям», как правило, обращаются люди с низким уровнем самоуважения, и именно по этой причине они отрицательно реагируют на суждения, противоречащие их восприятию себя. Лозунг «С каждым днем я становлюсь все лучше и лучше во всех отношениях» не соответствует их невысокому мнению о себе и будет отвергнут, чтобы не ставить под угрозу цельность самовосприятия.
   В борьбе с внешними сигналами, вступающими в конфликт с собственным представлением о себе, самооценка может упасть еще ниже.
   В процессе исследований Вуд в этом убедилась. В одном из опытов участвовали группы людей с высоким и низким уровнями самоуважения, которым предложили записывать свои ощущения: при каждом звонке колокольчика они должны были повторять про себя фразу «Я – приятный человек». С помощью хитроумных способов оценки настроения выяснилось, что в результате повторения этих слов люди с низким уровнем самоуважения стали ощущать себя существенно более несчастными по сравнению с началом опыта. Они не сознавали себя особенно приятными людьми и до начала эксперимента, а попытки убедить себя в обратном лишь укрепили их уверенность в этом. «Позитивное мышление» ухудшило их настроение.

   Прибытие на сцену в Сан-Антонио Джорджа Буша предварило неожиданное появление группы его охраны из секретной службы[13]. В своих темных костюмах и с наушниками эти парни были бы заметны где угодно, но в обстановке Get Motivated! их хмуро-сосредоточенный вид особенно бросался в глаза. Судя по всему, работа по защите экс-президентов от потенциальных убийц явно не предполагает оптимистического взгляда на жизнь и убежденности, что ничего плохого случиться не может.
   Сам Буш, напротив, выскочил на сцену с радостной ухмылкой. «Ну, на пенсии совсем неплохо, особенно если ты при этом живешь в Техасе», – начал он и перешел к речи, которую явно произносил далеко не в первый раз. Сначала он рассказал простецкий анекдот про то, как, уйдя из президентов, убирает дерьмо за своей собакой («Восемь лет я откашивал по этому делу, а теперь огребаю по полной!»). Затем в течение какого-то времени складывалось странное ощущение, что главной темой его речи будет история о том, как он выбирал ковер для Овального кабинета («И я подумал: а ведь президенту постоянно приходится принимать решения!»). Но вскоре выяснилось, что тема его выступления – оптимизм. «Я не верю, что можно быть главой семьи, школы, города, штата или страны, не глядя с оптимизмом в светлое будущее, – сказал он. – Знайте, даже в самые суровые дни своего президентства я, как оптимист, верил в то, что будущее будет лучше, чем прошлое, как для наших граждан, так и для всего мира».

   Нет необходимости судить о политической деятельности 43-го президента США, чтобы уловить в его словах своеобразные черты, свойственные «культу оптимизма». Можно было ожидать, что в речи перед благожелательно настроенной аудиторией мотивационного семинара, которая наверняка воздержится от неудобных вопросов, он предпочтет не упоминать о многочисленных противоречиях, сопровождавших его администрацию. Но Буш предпочел представить эти сомнительные ситуации в качестве аргумента в поддержку собственного оптимизма. Он сообщил, что успехи его президентского правления подтверждали пользу оптимистического взгляда на вещи наравне с неудачами и откровенными провалами. Если дела пошли из рук вон плохо, значит, вам требуется еще больше оптимизма. В общем, приняв идеологию позитивного мышления, вы станете рассматривать практически любые события как подтверждение своих позитивных мыслей, не тратя времени на обдумывание возможных неприятных последствий своих действий.
   Способна ли эта неподдельно искренняя идеология позитивности любой ценой, невзирая на возможные результаты, приводить к опасным последствиям? Оппоненты внешнеполитической деятельности администрации Буша именно так и считают. Эта возможность рассматривается, например, в книге Барбары Эринрайк[14] «Улыбайся или умирай: как позитивное мышление обмануло Америку и весь остальной мир». По ее мнению,
   одной из недооцененных причин глобального финансового кризиса конца 2000-х была американская деловая культура, в которой не принято даже задумываться о возможности неудачи, не говоря уже о том, чтоб обсуждать подобные вещи публично.
   Банкиры, чье самолюбование подогревалось культурой больших амбиций, потеряли способность видеть различия между собственными эгоистичными представлениями и конкретными результатами. Одновременно с этим ипотечные заемщики решили: можно получить все, что угодно, если только как следует захотеть (интересно, сколько из них читали книги типа «Тайны»[15], где это утверждается) и ринулись за кредитами, которые не были в состоянии вернуть. Финансовый сектор захлестнула волна безотчетного оптимизма, а профессиональные поставщики такого оптимизма – гуру самосовершенствования, мотивирующие ораторы и организаторы семинаров – были рады всячески поощрять его. Эринрайк пишет: «Ровно в той мере, в которой позитивное мышление стало областью бизнеса, его главным клиентом всегда оставался именно бизнес, охотно воспринимавший хорошие новости о том, что при помощи умственного усилия возможно все. Это считалось полезным для работников, от которых на рубеже XXI века стали требовать работать больше за меньшие деньги и в менее комфортных условиях. Но и для руководителей высшего звена это оказалось удобной системой взглядов: какой смысл корпеть над финансовой отчетностью и заниматься тщательным анализом рисков, зачем волноваться по поводу головокружительных уровней задолженности и угрозы дефолта, если тех, кто с достаточным оптимизмом смотрит вперед, и так ожидает блестящее будущее?»
   Эринрайк обнаруживает истоки этого мировоззрения в Америке XIX столетия, в квазирелигиозном движении под названием «Новая Мысль». Оно зародилось как реакция на угрюмый посыл аскетического протестантизма (кальвинизма), доминировавшего в Америке: неустанная упорная работа – долг каждого христианина, а предопределенность судьбы означает, что вам, может быть, суждено провести вечность в аду, несмотря на ваши прижизненные труды. В противовес этому «Новая Мысль» предполагала, что, опираясь на силу разума, можно достичь счастья и жизненного успеха. Согласно выросшему на той же почве и тогда же религиозному учению Христианской Науки, сила мысли способна даже лечить физические недуги. Но, как поясняет Эринрайк, заменив кальвинистский упорный труд на позитивное мышление, «Новая Мысль» стремилась навязывать собственные субъективные рамки. Негативное мышление яростно отвергалось – примерно так же, как «порицание греха в старой религии», и к этому добавлялось «настойчивое требование постоянной внутренней самокритики». Ссылаясь на социолога Микки Макги, Эринрайк указывает, что в этой новой господствующей установке на оптимизм «продолжительная и бесконечная работа над собой предлагалась не только как путь к процветанию, но и как нечто вроде мирского аналога спасения души».

   Получается, что, провозглашая важность оптимизма в любых обстоятельствах, Джордж Буш опирался на освященную веками традицию. Но его речь на Get Motivated! закончилась, практически не успев начаться. Щепотка религии, невнятный короткий рассказ о террористических актах 11 сентября 2001 года, несколько хвалебных фраз в адрес армии, и вот он уже простился с аудиторией («Спасибо, Техас, дома всегда так хорошо!») и уходит в окружении плотного кольца телохранителей. Среди восторженных воплей я слышу на соседнем сиденье вздох облегчения лесника Джима. Ни к кому особенно не обращаясь, он ворчит: «Ну вот, теперь я точно мотивировался. Не пора ли по пивку?»

   Один из персонажей рассказа Эдит Уортон[16] говорит: «Есть куча способов быть несчастным, но только один – быть в полном порядке: это значит перестать гоняться за счастьем». Язвительное замечание хорошо выражает проблему «культа оптимизма» – нелепой, обреченной на провал битвы, в которой в результате яростных усилий гибнет позитивность. Но в нем есть и намек на возможность более обнадеживающей альтернативы, подходов к обретению счастья какими-то совершенно иными способами. Первый этап – научиться не гоняться за позитивом. Многие из адептов «негативного пути» идут еще дальше, утверждая парадоксальным, но убедительным образом:
   предпосылкой к обретению истинного счастья может быть намеренное погружение в то, что мы привычно считаем негативным.
   Наверное, одна из самых сильных метафор этих странных взглядов на мир – небольшая игрушка под названием «китайские наручники» (хотя нет никаких подтверждений именно китайского ее происхождения). Психолог Стивен Хейс[17], откровенный критик нецелесообразности позитивного мышления, держит на рабочем столе своего кабинета в университете штата Невада целую коробку этих штучек, чтобы с их помощью иллюстрировать свои доводы. «Наручники» – плетеный цилиндр из бамбука с отверстиями с каждой стороны диаметром примерно в человеческий палец. Ничего не подозревающей жертве предлагают просунуть указательные пальцы обеих рук в отверстия, и человек оказывается в ловушке: при попытке вытащить пальцы отверстия сужаются. Чем сильнее он тянет пальцы наружу, тем сильнее сжимаются края цилиндра и ловушка делается крепче. Освободиться можно, только прекратив усилия и засунув пальцы глубже в цилиндр: тогда его концы ослабевают и он просто спадает с рук.
   Хейс замечает, что в случае с китайскими наручниками «делать, казалось бы, совершенно разумную вещь оказывается нецелесообразным». Идти к счастью по негативному пути и означает делать другие – казалось бы, совершенно неразумные – вещи.

Глава 2. А что сделал бы Сенека?
Стоическое искусство противостоять худшему

   Пессимизм, когда к нему привыкаешь, столь же приятен, как и оптимизм.
Арнольд Беннетт[18]. Вещи, которые меня интересовали
   Обычное весеннее утро на центральной линии лондонского метро: поезда ходят с «легкими перебоями», а от толпы сгрудившихся пассажиров исходит тяжелое чувство отчаяния. Необычно то, что через пару минут я собираюсь добровольно совершить нечто, заранее представляющееся мне одним из самых ужасающих переживаний моей жизни. При подходе поезда к станции Чэнсери-Лэйн я собираюсь во весь голос объявить «Чэнсери-Лэйн!» – до того, как это сделает автоматический голос из динамиков в вагоне. А дальше я буду продолжать объявлять названия станций по мере движения поезда: Холборн, Тотенхэм-Корт-Роуд, Оксфорд-Серкус и так далее.
   Я понимаю, что это – подвиг не самой выдающейся смелости. Читатели, которые пережили похищение пиратами, погребение заживо или хотя бы побывали в зоне особо высокой турбулентности во время авиаперелета, наверняка сочтут, что в данном случае я излишне драматизирую ситуацию, и их можно понять. Тем не менее мои ладони вспотели, а сердце бьется учащенно. Я всегда с трудом преодолевал собственное смущение и теперь проклинаю себя за то, что счел толковой идеей вызвать его специально.

   Я выполняю ритуал намеренного самоуничижения по методу американского психолога Альберта Эллиса, умершего в 2007 году. Он создал его в качестве наглядной демонстрации принципов древней философии стоиков, которые были одними из первых, кто предположил, что счастье может зависеть от отношения к негативным сторонам жизни. Эллис рекомендовал «упражнение со станциями метро» (впервые предписанное им пациентам, проходящим у него курс психотерапии в Нью-Йорке) в качестве примера того, насколько неразумно мы воспринимаем даже самые легкие неприятности и сколько полезного можно в этом обнаружить, если заставить себя присмотреться внимательнее.
   Стоицизм, зародившийся в Греции и расцветший в Риме, не следует смешивать с расхожим понятием унылого безропотного смирения, которое скорее подходит для описания состояния моих нынешних попутчиков в вагоне лондонского метро. Истинный стоицизм требует намного большей трезвости ума и умения проявлять могучее спокойствие в трудных обстоятельствах.
   Как раз в этом и состоит цель изнурительного упражнения Эллиса – дать мне возможность встретиться лицом к лицу с собственными невысказанными представлениями о смущении, неловкости и о том, что обо мне могут подумать.
   Оно заставит меня испытать неприятные ощущения, которых я боюсь, и сделать из этой ситуации интересный психологический вывод: мои представления о том, насколько все это будет ужасно, при ближайшем рассмотрении окажутся совершенно несоответствующими действительности.
   Если только вы не относитесь к редким людям, никогда не испытывающим смущения, вам легко будет посочувствовать моим страхам. Однако испытывать какие-либо отрицательные эмоции по данному поводу было бы достаточно странно. В конце концов, в этом вагоне я никого не знаю лично, и если кто-то решит, что я сумасшедший, мне не должно быть до этого никакого дела. Далее, я ездил в метро и знаю, что, если кто-то вдруг начинает вслух разговаривать сам с собой, все остальные пассажиры, включая меня, просто не обращают на это внимания. Вероятно, это и есть самое худшее, что может со мной случиться. Кроме того, эти разговорчивые товарищи обычно несут какую-то околесицу, а я собираюсь объявлять станции, что можно считать полезной общественной работой. По крайней мере, мои слова будут раздражать меньше, чем все эти громко жужжащие наушники айподов вокруг.
   И все же почему, когда поезд едва начинает притормаживать в туннеле, приближаясь к станции Чэнсери-Лэйн, я чувствую себя так, будто меня вот-вот стошнит?

   Большинство популярных взглядов на счастье основаны на простой философии, которая предлагает сосредоточиться на том, что хорошо. В мире самосовершенствования самое прямое свидетельство такого подхода называется методом «позитивной визуализации»: идея в том, что, если вы мысленно представите, как все будет замечательно, с большой долей вероятности так оно и произойдет. Модная нью-эйджевская концепция «закона притяжения» идет дальше, предполагая, что визуализация может быть единственным, что вам потребуется для богатства, насыщенной личной жизни и крепкого здоровья. В своей речи перед руководством инвестиционного банка Merrill Lynch в середине 1980-х автор «Силы позитивного мышления» Норман Винсент Пил[19] говорил: «Вы становитесь тем, кем себя представляете, и это глубинное свойство человеческой природы. Если вы видите себя напряженным, нервным и расстроенным… вы совершенно точно будете таким. Если вы увидели себя ущербным в каком-либо качестве и это зрелище откладывается в вашем сознании, оно сразу просочится в подсознание посредством интеллектуального осмоса, и вы станете именно таким, каким визуализировали себя. Напротив, если вы видите себя организованным, собранным, прилежным, мыслителем, тружеником, верящим в свои способности, талант и в себя самого, вы и будете таким!» Merrill Lynch рухнул в разгар финансового кризиса 2008 года и был присоединен к Bank of America. Читатели могут делать собственные выводы.
   Однако даже большинству из тех, кто глумится над пиловскими проповедями, трудно оспаривать мировоззрение, лежащее в их основе: в принципе, лучше оптимистически смотреть в будущее, которым вы в состоянии управлять. Фокус на том, что, по вашему мнению, будет происходить, а не на том, что нежелательно, кажется разумным способом самомотивации и максимизации возможностей успеха. Направляясь на собеседование при приеме на работу, вы склонны рассчитывать на собственный триумф. Когда вы собираетесь попросить кого-то о свидании, лучше исходить из того, что вам ответят согласием. Понятно, что тенденция к ожиданию лучшего тесно переплетена с выживанием человека как вида и наша эволюция допустила перекос именно в эту сторону. Нейрофизиолог Тали Шарот в своей книге «Оптимистическое искажение» (2011) собрала множество подтверждений тому, что нормально функционирующий мозг может быть устроен так, чтобы оценивать шансы на благополучный исход чего-либо выше, чем они есть на самом деле. Исследования показывают, что здоровые и счастливые люди обычно проявляют менее адекватное, слишком оптимистичное понимание своей способности реально влиять на происходящее в отличие от тех, кто подвержен депрессивным состояниям.
   Кроме разочарований в случаях неудач, с таким мировоззрением связаны и другие проблемы, которые особенно остро проявляются в случае позитивной визуализации. В течение нескольких последних лет психолог немецкого происхождения Габриелла Эттинген и ее коллеги провели серию экспериментов для выявления истинной ситуации с «позитивными фантазиями по поводу будущего». Результаты поражают: оказалось, что
   время и силы, затраченные на размышления о том, как все будет хорошо, на самом деле снижают мотивацию к действию у большинства людей.
   Например, участники экспериментов, которых инструктировали продумать и детально описать, как именно они достигнут блестящих результатов в своей работе на предстоящей неделе, достигали меньшего по сравнению с теми, кого просили просто обдумать следующую рабочую неделю без каких-либо специальных уточнений.
   В одном остроумном эксперименте Эттинген заставляла нескольких участников испытать легкую жажду. Затем они делали упражнение – визуализировали, как пьют прохладную освежающую воду из стакана, остальные же участники выполняли другую задачу. В полном противоречии с доктриной мотивации с помощью визуализации обезвоженные визуализаторы воды продемонстрировали снижение уровня энергии – это показало измерение кровяного давления. Вместо того чтобы сильнее замотивироваться на утоление жажды, их организмы расслабились, как будто уже получили воду. В каждом из серии экспериментов реакцией на позитивную визуализацию было расслабление – казалось, что участники принимали плоды своего воображения за реальные достижения.
   Из сказанного выше никак не следует, что лучше переключиться на негативную визуализацию, представляя себе все варианты неблагоприятного развития событий. Однако именно к этому выводу пришли стоики – сторонники философского учения, зародившегося в Афинах через несколько лет после смерти Аристотеля и преобладавшего в западном представлении о счастье на протяжении почти пяти столетий.
   Насколько известно, первым стоиком можно считать Зенона Китийского (он же Зенон-стоик), родившегося на юге Кипра в Китие (ныне – Ларнака) около 344 года до н. э. В своем труде «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», главном источнике сведений о ранних стоиках, античный историк философии Диоген Лаэрций пишет о Зеноне: «У него была кривая шея, а сам он, по свидетельству Аполлония Тирского, был худой, довольно высокий, со смуглой кожей, с толстыми ногами, нескладный и слабосильный… говорят, ему доставляло удовольствие есть зеленые фиги и загорать на солнце». По легенде, Зенон был купцом, прибывшим в Афины в возрасте около тридцати лет, возможно, после пережитого кораблекрушения. Там он начал обучаться у Кратета, представителя сократического философского учения киников.
   Для лучшего понимания того, почему стоики обращали столь пристальное внимание на нематериальные умственные представления как источник эмоционального страдания, можно упомянуть описанный Лаэрцием опыт, который Кратет проделал с Зеноном в начале его обучения. Чтобы излечить Зенона от излишней, по меркам кинической философии, застенчивости, он поручил ему пронести через Афины горшок чечевичной похлебки, а увидев, что Зенон смущается и старается нести ее незаметно, разбил горшок в его руках своим посохом. «Похлебка потекла у него по ногам, – рассказывает Лаэрций, – и он бросился бежать, а Кратет крикнул: «Что ж ты бежишь, финикийчик? Ведь ничего страшного с тобой не случилось!», высмеивая таким образом представления Зенона о стыдном. Став учителем, Зенон преподавал философию своим ученикам в stoa poikile – расписном портике в северной части древнеафинской агоры, откуда и появилось название «стоики». Впоследствии влияние его учения распространилось на Рим, и именно труды представителей поздней стои (римского стоицизма), прежде всего Эпитекта, Сенеки-младшего и Марка Аврелия, дошли до наших дней.
   С момента зарождения учения в стоицизме подчеркивалось фундаментальное значение разума. Стоики полагали, что, поскольку природа наделила способностью мыслить только людей, «благая», то есть достойная и приличествующая человеку, жизнь означает существование в соответствии со здравым смыслом. Римские стоики добавили к этому психологический нюанс: по их мнению, такая жизнь в согласии со здравым смыслом вела к внутреннему покою, «душевному состоянию, которому свойственно отсутствие отрицательных эмоций – горя, гнева и тревоги, и присутствие позитивных эмоций – радости и т. д.», – пишет исследователь стоицизма Уильям Ирвайн. Именно в этом состоит основное сущностное различие между стоицизмом и современным «культом оптимизма». Для стоиков идеальным душевным состоянием был покой, а не радостное возбуждение, которое мудрецы от позитивного мышления обычно имеют в виду, употребляя слово «счастье». А спокойствие должно было достигаться не в усердном поиске приятных переживаний, но воспитанием в себе некоего спокойного безразличия к собственным обстоятельствам. Для этого,
   по мнению стоиков, следовало обратиться к негативным чувствам и переживаниям – не сторониться их, но подвергать пристальному изучению.
   Если подобное внимание стоиков к негативным сторонам бытия может показаться странным, стоит вспомнить о подробностях жизни некоторых из них. Эпитект родился рабом на территории нынешней Турции; отпущенный впоследствии на свободу, до конца своих дней он страдал от увечий, нанесенных ему хозяином. По контрасту с ним Сенека был аристократом и сделал блестящую карьеру, став личным воспитателем римского императора. Все это внезапно оборвалось, когда его работодатель, которым, к несчастью, был невменяемый Нерон, обвинил его в заговоре и приказал ему покончить жизнь самоубийством. Сенека повиновался и вскрыл себе вены, однако кровь вытекала слишком медленно, и он не умирал. Тогда он попросил яду, который не оказал желаемого действия, и, наконец, скончался только после того, как вошел в ванну с обжигающе горячей водой. Неудивительно, что философия, выросшая в обстоятельствах жизненного пути Эпитекта и в условиях, когда даже членов благородных сословий мог ждать удел Сенеки, была не склонна к позитивному мышлению. Зачем убеждать себя в том, что все будет хорошо, если в окружающей жизни оказывалось так много свидетельств обратному?
   Однако стоит обратить внимание на то, что подход стоиков к счастью через отрицание забавным образом берет начало с наблюдения, которое одобрил бы и Норман Винсент Пил: когда речь идет о хорошем или плохом настроении, главное – наше собственное восприятие. Стоики указывали, что большинство из нас живут, заблуждаясь в том, что грустными, беспокойными или рассерженными нас делают определенные люди, ситуации или события. Когда коллега по работе раздражает вас своей бесконечной болтовней, вы полагаете, что источник вашего раздражения именно в этом сослуживце; если вам сообщают о болезни близкого родственника и вы огорчаетесь по этому поводу, разумно было бы считать, что ваше огорчение вызвала именно эта болезнь. Но присмотритесь повнимательнее, предлагают стоики, и вам придется убедиться в том, что сами по себе эти внешние явления нельзя считать «негативными», ведь ни одно явление вне вашего сознания не может быть названо позитивным или негативным по своей сути. Страдание обусловлено вашим отношением к этим вещам. Коллега не раздражает вас сам по себе – вы раздражаетесь, так как вам важно спокойно закончить работу. Даже болезнь родственника представляется бедой только потому, что вы полагаете, что близким вам людям лучше не болеть. (В конце концов, в мире ежедневно заболевают миллионы людей, и поскольку мы не думаем о большинстве из них, то и не огорчаемся по этому поводу.) По выражению римского императора и философа-стоика Марка Аврелия, «вещи души не касаются… а досаждает только внутреннее признание». Мы привыкли считать огорчение однофазным процессом: нечто, происходящее во внешнем мире, вызывает такую реакцию в нашем внутреннем мире. На деле оказывается, что это двухфазный процесс: между внешним явлением и внутренним чувством существует наше убеждение. Если вы не считаете, что болезнь родственника – это плохо, расстроитесь ли вы, узнав о ней? Конечно, нет. Шекспир вложил в уста Гамлета фразу, достойную стоиков: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым».
   Здесь не предполагается, будто отрицательные эмоции не существуют, или не имеют значения, или что их легко отбросить силой воли. Стоики не утверждают ничего подобного, а скорее анализируют механику возникновения всякого страдания, и речь идет о любых его видах. С такой точки зрения потеря дома, работы или любимого человека не является по своей сути печальным событием – это всего лишь событие. Вы вправе возразить: но если это действительно очень плохо? Без работы и дома можно погибнуть от голода и холода, и это ведь совершенно точно будет плохо, не так ли? Продолжим следовать той же неумолимой логике: что именно в первую очередь делает голод или холод бедствием? Ваше нежелание смерти. Такое же понимание эмоциональных механизмов, как сказал мне ведущий исследователь стоицизма А.А. Лонг[20], лежит и в основе современной когнитивно-поведенческой терапии: «Там [в трудах стоиков] есть все. Особенно идея о том, что мы властны над своими суждениями, что наши эмоции определяются ими и что мы всегда можем остановиться и спросить себя: «Окружающие ли раздражают меня или это мое суждение о них?» По словам Лонга, он использовал такой же способ мышления для того, чтобы справляться с повседневными стрессами – например, с поведением других водителей на дороге. Действительно ли они вели себя «неправильно»? Или причиной возмущения становилось его представление о том, что они должны были поступать по-другому?
   Это важная особенность. Как мы видим, и стоики, и адепты позитивного мышления считают, что именно наши взгляды становятся причиной наших страданий. Но далее наступают сущностные различия, которые особенно ярко проявляются в том, как каждая из этих школ мысли смотрит на будущее. Миссионеры оптимизма считают, что следует связывать со своим будущим максимум позитивных ожиданий, но это не такая уж хорошая идея, как кажется на первый взгляд. Вспомним хотя бы, что, как показали опыты Габриэллы Эттинген, концентрация на ожидаемом результате может подорвать ваши усилия по его достижению. В более общем смысле, как счел бы стоик, это не особенно удачный метод поддержания хорошего настроения.
   Безграничный оптимизм по поводу будущего способствует лишь тому, что удар в случае неблагоприятного течения событий окажется гораздо сильнее.
   Борясь с собой за исключительно позитивный взгляд на будущее, человек становится беззащитнее и в значительно большей степени подвержен страданию в случаях, когда дела начинают идти плохо (а это непременно будет случаться!). Видеть в окружающем только положительное – установка, которая требует постоянных усилий и нуждается в постоянной подпитке и поддержке, и если этого окажется недостаточно для того, чтобы противостоять неожиданному удару, последует неминуемый возврат к состоянию еще большего уныния и подавленности.
   Вооруженные своей строгой рациональностью, стоики предлагают более элегантный, надежный и спокойный способ противостоять неприятностям: вместо того чтобы гнать прочь любые мысли о возможности худшего, они советуют активно работать с ними и изучать их самым подробным образом. А это подводит нас к важнейшему этапу негативного пути к счастью: психологическому маневру, который Уильям Ирвайн считает «главным приемом в арсенале стоиков». Он называет его «негативной визуализацией». Стоики несколько резче называли его «провидением недоброго».
   Первая польза внимания к тому, насколько плохо могут пойти дела, очевидна. Психологи давно установили, что один из главных врагов человеческого счастья – эффект «гедонистической адаптации». Другими словами, неприятный и обыденный феномен того, как любой новый источник радости, от самых мелких вроде нового гаджета до таких крупных, как женитьба, постепенно становится привычным фоном нашей жизни. Мы привыкаем к нему, и он больше не приносит нам столько же удовольствия. Регулярно напоминая себе о том, что в любой момент есть риск лишиться какой-то из окружающих приятных вещей (а в конечном счете и всего этого – в момент смерти) можно отменить эффект адаптации. Мысль о возможности потери ценности снова возвращает ее в центр внимания и делает источником прежнего удовольствия. Эпитект сказал: «Испытывая привязанность к чему-то, относитесь к этому не как к неотъемлемой данности, а как к хрустальному сосуду или глиняному кувшину… когда целуете ребенка, брата или друга… вспоминайте о том, что любите смертного, который не принадлежит вам. Это дано вам сейчас, не навеки и не безраздельно, но подобно грозди винограда во время урожая». Целуя на ночь своего ребенка, продолжает он, думайте о том, что завтра он может умереть. Такой совет кажется циничным, но Эпитект неумолим: это заставит вас любить ребенка еще больше и вместе с тем смягчит для вас удар в случае, если нечто подобное случится.
   Есть и другой, значительно более тонкий и, возможно, более сильный аргумент в пользу провидения недоброго – оно противодействует тревожности. Обычно мы пытаемся умерить свою озабоченность будущим, подбадривая и утешая себя уговорами и убеждая, что все будет хорошо. Но ободрять и утешать – палка о двух концах. Это может быть замечательно в течение короткого промежутка времени, но, как и любая форма оптимизма, требует постоянного подкрепления: если вы подбодрили друга, который сильно о чем-то беспокоится, наверняка он обратиться к вам за этим же спустя несколько дней. Однако успокоенность способна даже увеличить тревожность: убеждая своего друга в том, что худшее не должно произойти, вы невольно укрепляете его во мнении, что наступление плохого сценария – настоящая катастрофа. Вы затягиваете, а не ослабляете петлю тревожности, поскольку нередко вещи складываются далеко не лучшим образом. Но верно и то, что даже в последнем случае все наверняка окажется не настолько плохо, как вы опасались. Потеря работы не приговаривает к неминуемой голодной смерти, а потеря возлюбленной – к пожизненному страданию. Подобные иррациональные опасения обычно возникают в случае, если соответствующая тема не обдумана в деталях. Вы что-то услышали о сокращениях в вашей компании и тут же представили себе собственное разорение, ваша подруга холодно поговорила с вами, и вы вообразили остаток жизни, проведенный в одиночестве. Провидение недоброго – способ заместить эти туманные представления более рациональными мыслями: детально продумывая, что может произойти в реальности, вы, как правило, убеждаетесь в том, что ваши страхи преувеличены.
   Потеряв работу, вы сможете предпринять конкретные шаги, чтобы найти новую; при разрыве отношений вы непременно найдете положительные стороны в одиночестве.
   Подробное изучение худшего из возможных сценариев событий в большой степени лишает его способности вызывать тревожность. Спокойствие, достигнутое через позитивное мышление, может быть хрупким и мимолетным, негативная визуализация создаст значительно более надежный внутренний покой.
   Сенека доводит эти идеи до логического завершения. Если визуализация худшего может быть источником покоя, вероятно, стоит попробовать испытать это худшее? В одном из своих писем он предлагает опыт, являющийся прямым предшественником моих упражнений с застенчивостью в лондонском метро, хотя и существенно более бескомпромиссный. Он говорит о том, что, если вы больше всего боитесь потерять свои материальные богатства, не стоит убеждать себя в невозможности такого исхода (то есть вести себя в соответствии с предложением д-ра Роберта Х. Шуллера – не рассматривать возможность неудачи). Вместо этого попробуйте поступать так, как будто вы их уже утратили. Сенека предлагает: «Выбери несколько дней, в течение которых будешь довольствоваться малостью, самой грубой пищей, носить рубище, и спрашивай себя: «То ли это, чего я так боялся?» Вряд ли это доставит вам большое удовольствие, но подобный опыт предоставит понимание различия между ужасными опасениями по поводу такого развития событий, и реальностью, которая куда менее катастрофична и позволяет убедиться в возможности выживания даже при реализации самого худшего сценария.
   Все это звучало для меня убедительно в интеллектуальном плане, и я захотел узнать, существуют ли в наше время люди, живущие в соответствии с данными принципами. Я слышал о некоем сообществе современных стоиков, рассеянных по земному шару, и поиск быстро привел меня на интернет-форум под названием International Stoic Forum, насчитывающий около 800 участников. Дальнейшие розыски познакомили меня, среди прочих, с чикагским полицейским, который утверждал, что использует принципы стоицизма, чтобы сохранять спокойствие в столкновениях с уличными бандами, и школьным учителем из Флориды, который рассказывал об учредительном собрании Международного общества Стои, состоявшемся на Кипре в 1998 году. В процессе поисков я постоянно встречал одно и то же имя – этот человек вел собрание на Кипре, обучал стоицизму чикагского копа и был автором многочисленных постов о преимуществах данного учения на форуме. Я решил разыскать этого современного Сенеку. В моем представлении, подобно Сенеке в старости, он должен был отринуть общество и жить одиноким селянином у подножья какого-нибудь средиземноморского вулкана, предаваясь философским размышлениям и попивая рецину на закате дня. На самом деле человек, с которым я познакомился, никак не соответствовал этому описанию. Его звали Кит, он жил в Уотфорде, к северо-западу от центра Лондона, и до него было легко добраться на метро или пригородном поезде.

   Несмотря на место своего жительства, д-р Кит Седдон все же был немного не от мира сего. Это стало понятно сразу же при взгляде на его дом. От более ухоженных соседних домов его отделяла высокая живая изгородь, посреди которой было трудно углядеть очень маленькую калитку, и если бы события «Властелина колец» разворачивались в пригородах Лондона, этот домик вполне сошел бы за жилище какого-нибудь толкиенского волшебника. Вечерело, шел проливной дождь. Сквозь эркерное окно можно было видеть тускло освещенную безлюдную гостиную, заполненную громоздящимися стопками книг и обширным собранием соломенных шляп. Пришлось несколько раз нажать кнопку звонка, прежде чем Седдон открыл дверь, а когда это произошло, мне предстало зрелище, вполне соответствующее общей картине: длинная седая борода, кожаная жилетка и горящий взгляд из-под одной из соломенных шляп коллекции. Он три раза повторил: «Заходите», впустил меня внутрь и провел через холл в маленькую боковую комнату с газовым камином, двумя креслами с высокими спинками и диваном. В одном из кресел сидела его жена Джослин, а остальное пространство снова занимали книги на переполненных до отказа полках, на которых классические философские труды стояли вперемешку с более эзотерическими произведениями вроде «Книги египетских ритуалов», «Введения в эльфийский язык» и «Всемирного справочника перьевых авторучек». Седдон предложил мне сесть на софу и отправился на кухню, чтобы угостить меня диетической колой.
   То, что судьба не особенно благоволила этой паре, было понятно сразу. Джослин страдала рано проявившимся острым ревматическим артритом, который почти полностью лишил ее сил. Женщине было всего немного за пятьдесят, но она с трудом могла даже поднести ко рту стакан с водой – это требовало усилий обеих рук и было, по всей видимости, крайне болезненно. Она полностью зависела от ухода Кита, у которого, в свою очередь, был миалгический энцефаломиелит, или синдром хронической усталости. У обоих были ученые степени, и когда-то они планировали заниматься наукой, но этому помешала болезнь Джослин. Они испытывали большие трудности с деньгами, поскольку у Кита, заочно преподававшего стоицизм студентам американских университетов, становилось все меньше и меньше работы.
   Однако обстановка в чересчур натопленной комнатке была далека от отчаяния. Оказалось, что, в отличие от мужа, Джослин не считала себя стоиком, но придерживалась похожего мировоззрения: отказавшись от советов «бороться» и «мыслить позитивно», она считала, что ее болезнь – «несчастливый дар судьбы», и воспринимала свою зависимость от помощи окружающих как данность. Она казалась невозмутимо-спокойной на фоне прямо-таки искрящегося жизнерадостностью Кита. «Мы, стоики, действительно оказались в неудобном положении! – весело провозгласил он. – На протяжении всей истории человечества люди ошибаются в поисках счастья, а мы стоим с краю – даже за краем! – и кричим издалека: «Вы ошибаетесь! Вы сильно ошибаетесь!»
   Кит считал, что его стоицизм зародился во время странного случая, происшедшего с ним в возрасте двадцати лет, когда он гулял по заросшему парку рядом со своим домом в пригороде Лондона. Он описывал это как мгновенное прозрение, смену привычного взгляда на вещи, то, что часто называют «духовным опытом». «Это длилось совсем недолго, – вспоминал он, – всего минуту или две. Но неожиданно, за эту пару минут… – Он замолчал, подбирая слова. – Я полностью осознал, как все взаимосвязано в пространстве и времени, – продолжил он. – Это было похоже на космический полет, возможность охватить взглядом целую Вселенную и убедиться, что все в ней связано между собой в точном соответствии с первоначальным замыслом. Увидеть нечто законченное и цельное».
   Я молча глотнул диетической колы.
   «Это было похоже на пластиковую модель для сборки, – сказал он, раздраженно мотнув головой, и я решил, что это было не совсем похоже на пластиковую модель для сборки. – У меня возникло впечатление, что все это создано сознательно, неким промышлением. Но не Господа-Вседержителя, дергающего за ниточки, понимаете, а будто вся эта сущность и есть Бог. – Он снова помолчал и продолжил: – Знаете, забавно, но в тот момент все это не показалось мне особенно значительным». После краткого погружения в тайны космического сознания 20-летний Седдон быстро забыл о них, вернулся домой и продолжил свою учебу.

   Но спустя некоторое время воспоминания об этих двух минутах стали напоминать о себе, и он ощутил беспокойство. В поисках ответов юноша обратился к даосизму и прочитал «Дао дэ цзин», изучал буддизм, но в конечном счете его привлек именно стоицизм. «Это выглядело гораздо более основательно и конкретно. Я подумал: «А ведь здесь нет ничего, с чем бы я хотел поспорить», – рассказывал Седдон. Оказалось, его видение в парке совпадало со своеобразными религиозными воззрениями стоиков, считавших, что Вселенная есть Бог и что все происходит в рамках некоего большого плана и в определенном порядке. Стоическая цель осмысленности в действиях означает, что всякое деяние должно соответствовать этому вселенскому порядку. «Помышлять всегда о мире, о едином по естеству и с единой душой, – пишет Марк Аврелий, – и о том, как все, что ни есть в нем… сопричинно тому, что становится, и как здесь все увязано и сметано». Для современного атеистического восприятия именно эта часть стоицизма представляет особую трудность. Называть Вселенную Богом – вполне допустимо, возможно, это всего лишь вопрос стилистики. Но вот предположить, что все движется в определенном направлении в соответствии с планом, намного более проблематично. Как со вздохом сообщил Кит, на International Stoic Forum ему постоянно приходится гасить конфликты между стоиками-атеистами и стоиками-теистами, но, как и положено истинному последователю стоицизма, он не особенно раздражается по этому поводу.

   Необязательно принимать идею стоицизма о существовании «великого плана» для того, чтобы оценить и принять ее обратную сторону, куда более значимую в повседневной жизни:
   вне зависимости от наличия или отсутствия некоего высшего промысла, контролирующего ход вещей, личное влияние каждого из нас на происходящее во Вселенной минимально.
   Это знание непросто далось Киту и Джослин. Они предпочли бы жизнь без артрита Джослин, хронической усталости Кита и в большем достатке. Но их обстоятельства сложились именно так, и им невольно пришлось усвоить главную мысль стоицизма о невозможности контроля и важности понимания собственных границ.
   Как часто замечает Сенека, мы обычно поступаем так, будто наше влияние на мир намного больше, чем в действительности. Даже такие сугубо личные вещи, как собственное здоровье, финансы или репутация, в конечном счете находятся вне нашего контроля; безусловно, мы можем пытаться влиять на них, но дела далеко не всегда складываются в соответствии с нашими желаниями. Для наиболее расхожих представлений о счастье, как о том, что все должно делаться в соответствии с нашими желаниями, это составляет большую проблему. В лучшие времена очень просто не вспоминать о том, как мало зависит от нас: обычно нам удается убедить себя, что нас повысили на работе, мы завязали новые отношения или получили Нобелевскую премию исключительно благодаря своим блестящим способностям и заслугам. Однако в трудные времена приходится взглянуть правде в глаза. С работы увольняют, планы не срабатывают, люди умирают. Если вашей стратегией достижения счастья является приведение жизненных обстоятельств в соответствие с вашими желаниями, вас ждут неприятные новости: лучшее, что вы можете сделать, – молиться, чтобы все не сложилось совсем уж плохо, и попытаться отвлечься от происходящего, когда все именно таким образом и будет складываться. Для стоиков же состояние покоя подразумевает понимание ограниченности возможностей контроля над ситуацией. «Я никогда не доверял Фортуне, даже если она казалась благосклонной ко мне. Я без сожаления расставался с любыми из ее щедрых даров – деньгами, положением, влиянием в обществе, – если она просила их вернуть», – пишет Сенека. Такие вещи не зависят от человека, и если вы связываете с ними свое счастье, то подставляетесь возможности тяжелого удара. По мнению стоиков, единственное, что нам подвластно, – наши суждения, то есть наше понимание происходящего, и в этом нет ничего плохого. Как мы помним, с точки зрения стоицизма именно наши суждения обуславливают наши огорчения, и поэтому вполне достаточно поставить их под контроль, чтобы заменить душевные страдания душевным покоем.

   «Представьте, что кто-нибудь вас оскорбляет, и оскорбляет грубо, – сказал Кит и приготовился развивать тему, склонившись вперед в своем кресле. – Стоик, если он последователен в своем стоицизме, не рассердится, не разозлится, не станет раздражаться или приходить в замешательство по этому поводу. Ему будет ясно, что, в сущности, ничего по-настоящему плохого не случилось. Чтобы рассердиться, ему нужно для начала понять, что другой человек действительно причинил ему вред. Проблема в том, что приходится рассуждать об этом всю жизнь».

   Это довольно незначительный пример: понятно, что словесное оскорбление не обязательно наносит осязаемый личный вред. Но намного сложнее судить подобным образом в случае, скажем, смерти друга. Именно поэтому идея «великого плана» так важна для полного и бескомпромиссного приятия стоицизма: только рассматривая смерть в качестве части этого плана, можно надеяться на возможность спокойного отношения к ней. «Не презирай смерть, а прими как благо – ведь и она нечто такое, чего желает природа», – говорит Марк Аврелий. Но это – по очень высокой мерке. Максимум, чем стоицизм может быть полезен в этом случае для атеиста, это содействием в осознании возможности частично контролировать свои суждения и способности напоминать самому себе о том, что существует выбор между провалом в полное отчаяние и глубоким, но осмысленным переживанием.

   Но от этого стоический подход к менее значительным повседневным огорчениям, с которых Седдон советует начинать своим заочным ученикам, не становится менее полезным. Попробуйте рассуждать стоически, предлагает Седдон, во время обычного похода в супермаркет. Чего-то нет на полках? Слишком большие очереди у касс? Стоик совершенно не обязан мириться с ситуацией и может просто направиться в другой магазин. Но вот раздражение станет, в терминологии стоиков, ошибочным суждением. Гневно реагировать на окружающее бессмысленно: вы не контролируете ситуацию. Более того, ваше раздражение будет совершенно непропорционально ущербу, который могут нанести вам эти неудобства, если вообще можно говорить об ущербе; нет никаких оснований воспринимать все на свой счет. Возможно, это повод для того, чтобы предаться «провидению недоброго», – что будет худшим результатом происходящего? Почти в любом случае ответ на такой вопрос выявит преувеличенный характер вашей оценки ситуации, позволит свести ее к минимуму и сменить раздражение и огорчение на спокойствие.
   Здесь
   важно улавливать разницу между приятием и смирением: использовать силу своего разума для того, чтобы ситуация не выводила вас из равновесия, не означает, что вы не должны пытаться изменить ее.
   Вот вполне очевидный пример: последовательница стоицизма, подвергающаяся жестокому обращению, не обязана с этим мириться и, как правило, должна что-то сделать, чтобы прекратить подобные отношения. Стоицизм требует от нее только осознать то, что в действительности представляет собой ситуация, и предпринять все возможное для ее изменения, а никак не полагаться на волю обстоятельств. «Огурец горький – брось, колючки на дороге – уклонись, и все. Не приговаривай: и зачем только явилось такое на свет?» – советует Марк Аврелий.

   «Рассмотрим пример человека, которого посадили в тюрьму по ложному обвинению, – говорит Кит. – Как стоик, этот человек скажет: «То, что я оказался в тюрьме по несправедливости, в определенном смысле не имеет значения. Важно то, как я вовлекусь в эту ситуацию. Я именно тут, а не где-либо еще, что я могу сделать здесь и сейчас? Наверное, мне надо изучить законы, подать апелляцию и бороться за свое освобождение. Это точно не смирение. Но умом я понимаю и принимаю свое положение, и мне не надо мучиться, думая о том, что так не должно было произойти. Ведь так уже произошло». Киту и Джослин это понятно очень хорошо: «Я действительно не знаю, как бы мы справлялись со всем этим без стоицизма», – тихо добавляет Кит, обводя жестом жену и себя.
   Позднее, возвращаясь из уотфордских сумерек, я почувствовал, что какая-то часть строгого разумного спокойствия Кита передалась и мне. Зайдя в супермаркет, чтобы купить что-нибудь для ужина со своими лондонскими друзьями, я встал в длинную очередь к кассе не с того конца, попал на слишком занятого продавца и сломанные торговые автоматы. Я начал раздражаться, но мне удалось воззвать к стоическому разуму. Ситуация была ровно такой, как была. При желании я мог просто уйти, а самый худший сценарий состоял всего-навсего в том, что мы с друзьями сядем за стол на несколько минут позже. Проблема заключалась в моем неразумном восприятии, а не в очереди. Осознав это, я ощутил совершенно несоразмерную масштабам события гордость собой. Понятно, что в долгой истории стоицизма мой триумф никак не соотносился со сколько-нибудь заметными подвигами и не мог и близко сравниться со спокойствием Сенеки, вскрывающим себе вены по приговору Нерона. Но ведь надо же с чего-то начинать, стоически заметил я себе!

   Итак,
   для стоиков понимание окружающего – единственное, что подвластно нашему контролю, и лишь его необходимо контролировать, чтобы быть счастливым; покой – в умении заменить неразумные суждения разумными.
   А сосредоточение внимания на худшем из возможных исходов, то есть «провидение недоброго», часто является лучшим способом достичь этого – Сенека полагал, что иногда стоит даже намеренно пережить это «недоброе», чтобы усвоить, что оно не столь ужасно, как мы опасаемся.

   Именно этот последний метод показался особенно привлекательным эксцентричному психотерапевту по имени Альберт Эллис, который больше, чем кто-либо еще, способствовал возвращению стоицизма на передний край современной психологии. Я встретился с ним в 2006 году, в последние месяцы его жизни, в тесной квартирке на Верхнем Манхэттене, располагавшейся прямо над учреждением, которое он с характерным пренебрежением к излишней скромности назвал Институтом Альберта Эллиса. Ему было 93 года, он давал интервью, не вставая с постели, а чтобы помочь справиться с сильной глухотой, на голове у него были массивные наушники, и по этой же причине меня попросили говорить в микрофон.
   «Будда еще две с половиной тысячи лет назад сказал, – произнес он, потрясая пальцем, – что мы все на хрен звезданулись головой! Такими и остаемся». Честно говоря, если бы он не начал выражаться подобным образом с самого начала беседы, я чувствовал бы себя обделенным – Эллис был мастер сквернословить. Но я знал, что помимо этого, в нем есть много действительно незаурядного. Пару десятилетий назад американские психологи признали его вторым по влиятельности психотерапевтом после создателя гуманистической психологии Карла Роджерса[21], и что удивительно, перед Зигмундом Фрейдом, который оказался на третьем месте. Это выглядело особенно благородно со стороны американских психологов в свете мнения Эллиса о большей части современной психологической науки: он считал ее «говном собачьим».
   Когда в 1950-х годах Эллис начинал выдвигать свои собственные взгляды на психологию, проникнутые оттенком стоицизма, они выглядели крайне спорно, расходясь и с позитивным мышлением адептов самопомощи, и с фрейдизмом, который доминировал в профессии. Несколько раз его освистывали на научных конференциях. Но сейчас, после изданных им пятидесяти книг (один типичный бестселлер назывался «Как упорно отказываться становиться несчастным по любым – именно по любым! – причинам»), он излучал удовлетворение своей интеллектуальной победой.
   За несколько дней до этого я наблюдал, как Эллис проводит одну из своих знаменитых «Пятничных мастерских», на которых вытаскивает на сцену добровольцев из зала, чтобы публично отчитать несчастных для их же собственной пользы перед аудиторией психотерапевтов-стажеров и другой интересующейся публики. Первой из увиденных мной была участница, охваченная беспокойством: она никак не могла решиться бросить работу и переехать на другой конец страны к давнему ухажеру. Девушка была вовсе не в восторге от своей работы и хотела выйти замуж, но что, если он окажется неподходящей парой? «Может, он и окажется козлом, тогда разведешься! – кричал ей Эллис, с одной стороны, из-за своей глухоты, но, как я подозревал, еще и потому, что ему просто нравилось прикрикнуть. – Будет очень неприятно! Тебе наверняка будет грустно! Но никакого ужаса не будет, и ничего действительно страшного не произойдет».

   Это различие между по-настоящему ужасным и просто неприятным развитием событий может показаться не более чем поверхностным упражнением в красноречии. Чтобы понять, почему это не так и почему это различие – сердцевина эллисовского понимания достоинств негативного мышления, следует обратиться к его молодости, проведенной в Питтсбурге в первой трети ХХ столетия. Мыслить, подобно стоику, юному Эллиса было жизненно необходимо. Он запомнил свою мать эгоцентричной и склонной к мелодраме, отец-коммивояжер редко появлялся в доме. В возрасте пяти лет у Эллиса обнаружились серьезные проблемы с почками, и большую часть своего детства он провел в больницах, очень редко навещаемый родителями. Будучи предоставлен самому себе, он погрузился в философские теории о смысле жизни и со временем прочитал «Письма стоика» Сенеки. Мысль стоиков о важности личного восприятия задела его за живое, и он понял, что может выковать настоящую стоическую мудрость из несчастливых обстоятельств собственной жизни. В итоге к 1932 году этот неуклюжий 18-летний юноша, раздираемый ужасом при одной мысли о разговоре с женщиной, уже неплохо разбирался в философии и психологии, чтобы попытаться решить свою проблему с застенчивостью с помощью практического стоицистского эксперимента. Одним прекрасным летним днем – тем летом Амелия Эрхарт[22] совершила одиночный перелет через Атлантику, а Уолт Дисней выпустил свой первый цветной мультфильм – Эллис зашел в Ботанический сад в Бронксе, неподалеку от своего дома в Нью-Йорке, чтобы начать воплощать в жизнь свою идею.
   Эллис решил, что в течение месяца он неукоснительно будет выполнять следующее: сидеть на лавочке в парке и заводить невинные разговоры с каждой женщиной, которая сядет рядом. Это и был весь план. Целый месяц он сидел на одной лавочке и пытался заговорить со 130 женщинами. «Тридцать из них сразу же вставали и уходили, – вспоминал он годы спустя. – Но оставалась еще сотня экземпляров, чего вполне хватало для целей эксперимента. Впервые в жизни я заговаривал с ними – с каждой из них». Только в одном случае разговор соседей по скамейке зашел так далеко, что юноша и его собеседница решили встретиться еще раз – «но она так и не пришла». Стороннему наблюдателю результаты эксперимента могли показаться полным провалом, но Эллис, вероятно, расценил бы подобный вердикт как «говно собачье»: с его точки зрения, это был триумфальный успех.
   То, что Эллис уловил в своих невысказанных представлениях относительно разговоров с женщинами и впоследствии перенес на предположения, которые лежат в основе всех случаев беспокойства и тревожности, носило абсолютистский характер. Другими словами, он не просто хотел быть менее застенчивым и хотел уметь разговаривать с женщинами. Скорее, он был абсолютно убежден, что нуждается в их одобрении. Позднее он придумает название для этой умственной привычки – «должнанизм»[23]. Мы возносим то, что хотели бы иметь, до уровня вещей, которые, как нам кажется, должны у нас быть. Мы считаем, что в определенных обстоятельствах должны выступить удачно или что другие люди должны относиться к нам хорошо. Поскольку нам кажется, что так и должно быть, происходит полная катастрофа, если случается иначе. Неудивительно, что мы так беспокоимся: ведь мы решили, что, если не достигнем поставленной цели, это будет не просто плохо, а очень плохо – абсолютно ужасно.
   Короткие встречи в Ботаническом саду Бронкса продемонстрировали Эллису, что худший сценарий – отказ – вовсе не был полной катастрофой, как он себе представлял. «Никто не отхватил мне яйца перышком, никто не сблевал, не пустился наутек и не вызвал легавых», – вспоминал он. С точки зрения стоицизма было даже хорошо, что ни один из разговоров не закончился бурным романом: если бы ему удалось достичь такого впечатляющего результата, это могло бы незаметно укрепить иррациональное верование Эллиса в то, что не достичь его было бы ужасно. Это «стыдоборческое упражнение», как он впоследствии стал называть подобные мероприятия, было настоящим непосредственным «провидением недоброго».
   Эллис любил повторять, что самое плохое в любом событии – как правило, преувеличенное представление о его ужасности. Чтобы изменить это представление, его следует сопоставить с действительностью,
   и в реальности отказ женщин поддержать разговор был не более чем просто неприятен, но никак не ужасен. Позднее, в качестве практикующего психотерапевта, Эллис придумал другие «стыдоборческие» упражнения. Он отправлял своих клиентов на улицы Манхэттена с заданием подходить к прохожим с вопросом: «Извините, я только что из сумасшедшего дома – вы не подскажете, какой сейчас год?» Клиенты убеждались, что, если их принимают за психов, это не смертельно. Другое упражнение состояло в том, чтобы громким голосом объявлять названия станций во время поездки в нью-йоркском метро. Когда он рассказал мне об этом, я заметил, что на таком упражнении меня хватила бы кондрашка от смущения. Эллис ответил, что именно поэтому мне и надо его сделать.
   Объяснять различие между ужасным и не самым желательным исходом событий стало главной задачей трудов Эллиса. Он дошел до утверждения о том, что, в сущности, ничто не может быть абсолютно ужасным, поскольку «если вы уверены, что нежелательное событие – ужасное или страшное, то в глубине души подразумеваете: оно плохо ровно настолько, насколько это вообще возможно». Однако, по его мнению, ничто не является стопроцентно плохим, поскольку всегда можно предположить вероятность худшего исхода. Даже если кого-то убили – «это очень плохо, но не на все сто процентов», ведь та же участь могла бы постичь и ваших близких, «а это было бы еще хуже. Если вас медленно запытывают до смерти, всегда есть возможность пытать вас еще медленнее». Эллис скрепя сердце согласился с тем, что все-таки одно событие может обоснованно считаться стопроцентно плохим: полная гибель абсолютно всего на планете. Но с оговоркой, что это «маловероятно в обозримом будущем».
   Рассуждения, отталкивающиеся от убийств и пыток, могут показаться крайне равнодушными, а построение искусных гипотетических сценариев с целью выяснения, что может быть хуже этого, представляется неуместным. Но Эллис настаивал, что стратегия рассмотрения худшего исхода событий и различения очень плохих и совершенно ужасных последствий становится действенной именно в контексте категорически неприемлемых сценариев. Он вспоминал одну из своих клиенток, утратившую способность к любовным приключениям из ужаса перед возможностью заразиться СПИДом через поцелуй или даже рукопожатие. Если бы нечто подобное случилось с кем-то из ваших друзей, то первой реакцией была бы попытка успокоить, убедить человека в том, что такой сценарий маловероятен. Эллис тоже сначала отреагировал именно так. Но как мы выяснили, в успокаивании кроется подвох: заверения в том, что то, чего она боится, вряд ли может произойти, никак не пошатнули ее убежденности в том, как это будет ужасно, если все-таки случится. Тогда Эллис переключился на негативную визуализацию. Он сказал: «Предположим, ты подцепила СПИД. Это совсем не здорово! Но очевидно, что и не самый полный кошмар и стопроцентный ужас, ведь легко вообразить вещи и похуже. Кстати, нетрудно представить и возможности находить источники радости в жизни со СПИДом».
   Различие в оценках «очень плохо» и «катастрофически ужасно» – важнейшая вещь в этом мире. Только на катастрофы мы реагируем с бесконечным немым ужасом, все другие страхи конечны, и поэтому с ними можно справляться.
   Поняв это, клиентка Эллиса смогла избавиться от ощущения неминуемой страшной беды и вернуться к нормальной жизни, с использованием обычных мер предосторожности против маловероятного, но крайне нежелательного сценария. Кроме того, она усвоила стоическое понимание того, что не в ее силах исключить все возможности наступления участи, которой так боялась. «Если вы принимаете неподконтрольность Вселенной, вам становится гораздо легче жить», – сказал мне Эллис.
   Стоические взгляды очень помогли Эллису в следующие несколько месяцев после нашей встречи. На склоне дней на него обрушились не только проблемы с пищеварением и пневмония, но и судебный спор с другими директорами Института, носящего его имя. Они изгнали его из Совета директоров, отменили пятничные мастерские и перестали оплачивать жилье, заставив переехать. Он подал в суд, выиграл дело и умер, вернувшись в свою квартиру. Верный своим принципам, он не считал эти contretemps[24] поводом для огорчений – все это случилось весьма некстати, но было бы глупостью требовать от Вселенной полного соответствия своим желаниям. Как он заметил одному из репортеров, изгонявшие его члены Совета были «такие же подверженные ошибкам мудаки, как и все остальные».

   «Чэнсери-Лэйн!»
   Я пытаюсь говорить громко, но не уверен, что все слышат мой нервный сдавленный хрип. Оглядывая вагон, я не вижу, чтобы кто-нибудь обратил на меня внимание. Потом пожилой мужчина напротив с мимолетным интересом поднимает глаза от газеты. Я на секунду встречаюсь с ним взглядом и отворачиваюсь. Ничего не происходит. Поезд останавливается. Некоторые выходят. Неожиданно до меня доходит, что я ждал какой-то гадости – как минимум меня поднимут на смех, но поскольку этого не происходит, чувствую себя сбитым с толку.
   На подходе к Холборну я сообщаю «Холборн!» – на сей раз громче и без такой явной дрожи в голосе. Пожилой мужчина снова поднимает взгляд. Младенец через два сиденья пялится на меня во все глаза с открытым ртом, но, наверное, он делал бы это в любом случае.
   Я преодолеваю некий психологический барьер перед «Тоттенхэм-Корт-Роуд». Адреналин спадает, паника рассеивается, и я начинаю осознавать именно то, что стоический «стыдоборческий» эксперимент Альберта Эллиса и должен был вколотить в мои мозги: все это вовсе не настолько плохо, как я ожидал. На собственном опыте я убедился, что мой страх перед неловкостью был основан на глубоко иррациональной уверенности в том, как будет ужасно, если люди подумают обо мне плохо. Оказалось, они вовсе не проявляют враждебности и не смеются надо мной открыто, в основном, конечно, потому, что слишком заняты собственными мыслями. На «Тоттенхэм-Корт-Роуд» еще несколько человек оборачиваются на мой голос. Но теперь мне все равно, я чувствую себя неуязвимым.
   Спустя еще три станции, на «Марбл-Арч», я поднимаюсь и выхожу из поезда, светясь изнутри и преисполненный стоической невозмутимости. Правда, и это никого из пассажиров не заинтересовало.

Глава 3. Буря перед затишьем
Буддийский способ не мыслить позитивно

   Ты хочешь, чтобы это было так. А это наоборот…
Марло Стэнфилд в «Прослушке»[25]
   В начале 1960-х годов американский учитель дзен-буддизма Роберт Эйткен начал замечать необычные и тревожные явления. Эйткен был одним из первых, кто стал учить буддизму духовно оскудевших представителей западной цивилизации. Вместе со своей женой Энн он открыл у себя дома в Гонолулу дзендо, то есть центр медитации. Основными его посетителями стали хиппи, количество которых на Гавайях постоянно росло, и в поведении многих из этих новичков что-то настораживало. Они приходили к назначенному времени, рассаживались на подстилки и как будто предавались медитации в полном покое и тишине. По звонку колокольчика, извещавшему об окончании медитации, они вскакивали на ноги только для того, чтобы вновь обессиленно рухнуть на пол. Эйткену понадобилось несколько недель тактичных расспросов, прежде чем он понял, что происходит. Оказалось, гонолульские хиппи считали дзенскую медитацию под ЛСД высшим классом психоделического опыта, экспресс-трипом в страну сногсшибательного головокружительного восторга.
   С появлением среди американцев и европейцев моды на занятия буддийской медитацией идея о том, что она представляет собой кратчайший путь к экстазу, получила широкую популярность. Именно это в 1950-х привлекло к ней Джека Керуака[26], увлекшегося ею с энтузиазмом, который до того он обычно питал только к виски и «волшебным», вызывающим галлюцинации, грибам. Из-за проблем с сосудами ему было мучительно больно долго сидеть в позе лотоса, но он страдал, преисполненный решимости проникнуть в царство нового блаженства. Иногда это у него даже получалось. Описывая свои первые попытки, он писал своему другу Аллену Гинзбергу: «Падаю, сжав кулаки, в мгновенный экстаз как под дозой героина или морфия. Мозг сочится соками радости (Святым Потоком)… исцеляя меня… стирая все…» Но из-за сильной боли в коленях ему все же чаще приходилось, как указывает один из его биографов, «взгромождаться на ноги и массировать их до восстановления кровообращения».
   В наши дни превалирует отношение к медитации как к способу достижения состояния полного покоя, а не экстаза. Иногда кажется, что невозможно открыть газету или журнал без того, чтобы не наткнуться на очередную проповедь о пользе релаксации с помощью медитативного сосредоточения. На стандартной иллюстрации к такой статье изображена женщина в трико, сидящая в позе лотоса на пляже с закрытыми глазами и безвольной улыбкой на устах. (Если в статье говорится о «медитации на каждый день», то вместо нее появляется мужчина или женщина в деловом костюме, но в той же позе и с той же улыбкой.) Австралийский инструктор по медитации Пол Уилсон[27], назначивший сам себя «гуру покоя», немало способствовал укреплению этого стереотипа: в список его бестселлеров входят «Метод покоя», «Покой за секунду», «Малая книга покоя», «Большая книга покоя», «Покой на работе», «Спокойная мама», «Спокойный ребенок», «Книга полного покоя» и «Покой пожизненно».
   Представление о медитации как о способе успокоиться несколько ближе к реальности: спокойствие, в отличие от непрерывного экстаза, действительно может оказаться одним из ее побочных эффектов. Однако такие представления привели к тому, что в современном восприятии медитация стала некой утонченной разновидностью позитивного мышления, а это практически полностью противоречит действительности. На самом деле медитация не имеет отношения к достижению каких-либо состояний сознания – ни экстатических, ни умиротворенных. Одна из стержневых идей буддизма – понятие, наличие которого означает, что буддизм относится к «негативному пути» поисков счастья: это концепция «непривязанности», и она далеко не всегда понимается правильно.
   Вторая из четырех благородных истин буддизма[28], составляющих его суть, устанавливает, что причина любого страдания – привязанность. Желание обладать чем-либо и нежелание или неприязнь к чему-либо лежат в основе практически любого вида человеческой деятельности. Вместо того чтобы наслаждаться хорошим в тот момент, когда оно происходит, и переживать неприятные события по мере их возникновения, мы привыкаем удерживать то, что нам нравится, стараясь сохранить это навсегда, и отталкивать от себя все, что нам не нравится, пытаясь избежать этого любой ценой. Так создаются привязанности. С точки зрения буддизма неизбежна боль, но не страдания, поскольку они обусловлены привязанностями, которые, в свою очередь, являются попыткой отрицать неоспоримую истину о том, что все сущее преходяще. Вы сильно привязаны к своей красивой внешности (а не просто рады, что это так) и будете страдать, когда с возрастом неизбежно начнете увядать; вы привыкаете к роскоши и превращаете свою жизнь в мучительную, пронизанную страхом борьбу за ее сохранение. Если вы слишком сильно привязаны к жизни, то станете еще сильнее бояться смерти. (Возникающие параллели со стоицизмом и эллисовым различием между тем, что нам нужно, и тем, что, как нам кажется, мы должны иметь, неслучайны: философские учения пересекаются между собой в бесчисленных вариантах.) Непривязанность не означает ухода в себя, подавления природных импульсов или наказания самоограничением. Это жизненный подход, лишенный пристрастия и отвращения во всех внутренних и внешних проявлениях.
   Не испытывать привязанностей – это значит жить полной жизнью с желаниями и влечениями, обдумывать идеи, испытывать чувства, совершать поступки, но не попадать в ловушки представлений о том, что «должно» быть, как «должно» быть и почему что-либо «должно» существовать вечно.
   Не испытывающий привязанностей истинный буддист осознанно и непредвзято присутствует в настоящем, и, если говорить откровенно, в обозримом будущем большинству из нас это не удастся. Жить, не желая, чтобы вещи происходили определенным образом, – такая цель многим представляется крайне странной. Как вы можете не испытывать привязанности к тому, чтобы вокруг вас были добрые друзья, чтобы отношения в личной жизни всегда полностью удовлетворяли вас, или к тому, что вы материально благополучны? Сможете ли вы быть счастливы, не будучи привязаны к таким вещам? Конечно, легко согласиться с буддистами, утверждающими, что медитация – путь к избавлению от привязанностей, но это не объясняет человеку, привыкшему к стандартным определениям счастливой жизни, почему, собственно, ему может понадобиться ступить на этот путь.
   Впервые я усомнился в правильности этих общепринятых взглядов, увидев заглавие небольшой книжечки одного американского учителя дзен, который к тому же оказался профессиональным психиатром. Она называлась «Конец поисков счастья», и ее автор по имени Барри Магид утверждал, что идея использовать медитацию, чтобы сделать свою жизнь «лучше» и «счастливее» в любом из обычных значений этих слов, является заблуждением. Ее смысл заключается в другом: научиться останавливаться в своих желаниях, не пытаться контролировать мировосприятие других людей, оставить попытки заменить неприятные мыли и чувства приятными и убедиться в том, что результатом отказа от «поисков счастья» может стать состояние глубокого душевного покоя. Если быть точным, речь в данном случае идет не совсем о смысле, поскольку Магид оспаривал идею того, что в медитации может быть «смысл». Под этим он подразумевал, что наличие смысла или цели превращает этот метод в очередной инструмент достижения счастья, способ удовлетворить наше желание продлить одни душевные состояния и избавиться от других. Все это выглядело крайне запутанно. Какой смысл может быть в бессмысленном занятии? Почему нужно прекращать поиски счастья, не обретая его, и не означает ли это продолжения тех же поисков более изощренными способами?

   Барри Магид вел свою психиатрическую практику в большом, скудно меблированном помещении на первом этаже жилого дома рядом с Центральным парком в западной части Верхнего Манхэттена. Помещение было освещено только настольной лампой, а два кожаных кресла стояли необычно далеко друг от друга по противоположным стенам, и казалось, что голова Магида выплывает на меня прямо из темноты. Это был высокий, похожий на филина мужчина ближе к шестидесяти, в очках в тонкой металлической оправе. Он с легким интересом во взгляде выслушал мой путаный вопрос о буддизме и непривязанности и заговорил на совершенно другую тему.
   По его словам, прежде всего мне следовало понять смысл мифа об Эдипе. Знаменитая история древнегреческого царя, который убивает отца, женится на собственной матери, навлекает гнев богов на свою семью и город и в отчаянии выкалывает себе глаза, являлась для Магида прекрасной метафорой поисков счастья. Это почти не имело отношения к «эдиповому комплексу» – теории Фрейда о тайном желании мальчиков совокупиться со своими матерями. Как пояснил Магид, истинное значение мифа состоит в том, что именно усердные попытки изгнания своих бесов делают их сильнее. Это «закон обратного действия» в мифологическом виде: приверженность к определенному пониманию счастья и борьба с любыми возможностями несчастья создают проблему, а не решают ее.
   

notes

Примечания

1

   Основополагающий труд «отца позитивного мышления» Нормана Винсента Пила. – Здесь и далее – все примечания, не обозначенные пометкой Прим. ред., принадлежат переводчику.

2

   Ronnie Shakes (1947–1987) – американский телевизионный комик.

3

   Rudolph «Rudy» Giuliani (р. 1944) – видный деятель Республиканской партии, мэр Нью-Йорка в 1994–2001 годах.

4

   Colin Powell (р.1937) – американский генерал в отставке, государственный секретарь в администрации президента Буша в 2001–2005 годах, получил широкую известность, возглавляя Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ) американской армии во время «Войны в Персидском заливе» в 1990–1991 годах.

5

   William Shatner (р. 1931) – канадский актер, известен главным образом как исполнитель роли капитана Кирка в сериалах и фильмах франшизы Star Trek («Звездный путь»).

6

   Автор описывает ситуацию 2010 года: деятельность этой компании закончилась конфликтом акционеров и последующим банкротством в 2012 году.

7

   John Stuart Mill (1806–1873) – британский философ, один из основоположников либерализма.

8

   Aldous Huxley (1894–1963) – английский писатель и философ, в России известен в первую очередь как автор романа «О дивный новый мир!» (1932).

9

   Британская поп-группа с участием Джорджа Майкла, популярная в середине 1980-х годов.

10

   Daniel R.Wegner (р. 1948) – американский ученый, специалист в области социальной психологии.

11

   «Умерь свой энтузиазм» – американский комедийный телесериал.

12

   Émile Coué (1857–1926) – французский фармаколог, автор методики личностного роста, основанной на самовнушении.

13

   Secret Service, в данном контексте – американский аналог российской ФСО.

14

   Barbara Ehrenrich (р. 1941) – врач-иммунолог, известная феминистка и автор публицистики социалистического толка.

15

   Бестселлер Ронды Берн, на русском языке издан «Эксмо», 2011 год.

16

   Edith Wharton (1862–1937), американская писательница.

17

   Steven C. Hayes (р. 1948) – известный американский психолог и лингвист, автор бестселлера «Get Out of Your Mind and Into Your Life» (2006).

18

   Arnold Bennett (1867–1931) – английский писатель.

19

   Norman Vincent Peale (1898–1993) – американский религиозный и общественный деятель, один из основоположников доктрины позитивного мышления, автор бестселлера «Сила позитивного мышления» (1952).

20

   Anthony Arthur Long (р. 1937) – англо-американский историк и литературовед, член Британской академии, профессор Калифорнийского университета в Беркли.

21

   Carl Ransom Rogers, (1902–1987) – выдающийся американский психолог, один из создателей гуманистической психологии.

22

   Amelia Mary Earhart (1897–1937) – американская летчица, первая женщина, совершившая одиночный перелет через Атлантический океан.

23

   В оригинале – masturbation.

24

   Фр., мн. contretemps – непредвиденное осложнение, препятствие, затруднение. – Прим. ред.

25

   Наркоделец, один из персонажей американского полицейского сериала «The Wire».

26

   Jack Kerouac (1922–1969) – известный американский писатель, один из главных представителей (наряду с Берроузом и Алленом Гинзбергом) литературы поколения битников.

27

   Paul Wilson – популярный специалист по самопомощи, автор множества бестселлеров, создатель одного из первых пособий по медитации для массового рынка.

28

   Четыре благородные истины – основополагающие постулаты буддизма, провозглашенные Буддой в его первой проповеди (Дхармачакра – Правартана сутра) ок. 2500 лет назад. Кратко могут быть сформулированы следующим образом: в мире существует страдание; причина страдания в привязанностях; чтобы прекратить страдание, следует избавиться от привязанностей; избавление от привязанностей возможно.
Купить и читать книгу за 199 руб.

Вы читаете ознакомительный отрывок. Если книга вам понравилась, вы можете купить полную версию и продолжить читать